авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 19 |

«Мы благодарим Ирину Пронину за рекомендацию этой книги! Издатели Эту книгу хорошо дополняют: Лидеры, которые изменили мир ...»

-- [ Страница 14 ] --

На самом деле это было сделано для того, чтобы убрать его с дороги, как объяснил сам Скотт в письме к Джозефу Кинзи, своему новозеландскому агенту. Он писал, что Эванс не совсем подходил для роли «первого заместителя», как я по глупости его назвал. Теперь я собираюсь предпринять определенные шаги в этом от ношении, чтобы не оставлять его здесь в качестве руководителя на тот случай, если мое возвращение будет задерживаться.

Скотт намеренно брал с собой своего антагониста, предпочитая держать источник конфликта в поле зрения.

После того как ушли мотосани, основной партии пришлось ждать неде лю и только потом выдвигаться за ними.

Скотт посвятил это время написанию прощальных писем, которые в полной мере отображают присущие ему противоречия, путаницу, разрыв с реальностью, самообман — все его недостатки как руководителя. В пись мах он даже не пытался скрывать или сдерживать свои чувства по отноше нию к Амундсену: «Конечно, я не понял, что нужно спешить или что мне следовало взять больше собак, как это сделал Амундсен, — писал он сэру Эдгару Спейеру, казначею экспедиции, — хотя я не особенно верю в собак как эффективный вид транспорта, за определенными исключениями».

Такой же моток спутанной пряжи напоминают и другие письма Скотта.

В письме, адресованном Кэтлин, он признавал, что Амундсен, вероятно, Часть вторая побьет его в гонке к полюсу, поскольку «может передвигаться быстро и со вершенно определенно стартует рано».

Но дальше следовала такая фраза:

Поэтому я уже давно решил действовать так, как если бы его вовсе не существовало. Любая попытка устраивать гонку, скорее всего, просто погубит мой план. К тому же я не вижу никакой особой цели, к которой так уж стоит стремиться.

Все это показывает отсутствие воли к победе, столь необходимой любо му лидеру. Однако сказанное в предыдущем письме было не совсем прав дой, поскольку адмиралу Эгертону Скотт написал, что «от предстоящего путешествия, конечно же, зависит все».

В действительности Скотт готовился к битве за полюс. Но когда ему было удобно, по-джентльменски притворялся, что это не так.

Возможно, пытаясь убедить самого себя, Скотт в письме к Кэтлин опи сал, как рассеиваются сгустившиеся над ним тучи:

Я сейчас довольно сильно занят. Чувствую себя и физически, и морально готовым к работе. Вижу, что другие это знают и полностью мне дове ряют. Однако и в Лондоне, и даже до того, как мы разбили лагерь здесь, все было совсем не так. Проблема коренилась в том, что я не был уверен в себе… теперь во мне произошли значительные перемены: я не позволяю себе тревожиться, если считаю, что действую правильно.

Неизвестно, обманул ли Скотт свою жену, написав, что его спутники полностью ему доверяют, но себя он обманул точно.

Оутс, один из наиболее проницательных и критически настроенных членов экспедиции, в одном из писем, написанном еще до начала зимовки, почувствовал себя обязанным разубедить мать: «Не подумай из-за чего-то в моем письме, будто Скотт способен намеренно кому-то навредить. Может, наоборот, это я злословлю на него». Но он не мог простить Скотту потерю животных во время путешествия по закладке промежуточных складов, считая, что всякий, кто безрассудно разбрасывается лошадьми, способен так же разбрасываться и людьми. К концу зимы он по-прежнему оставался необычно подавленным.

Зима здесь была никудышная [писал Оутс, ожидая начала путешествия на юг], хотя мы друг с другом очень хорошо ладим… Мне очень не нравит ся Скотт, поэтому я давно бросил бы все это, не будь мы британской Глава 27. Караван Скотта экспедицией и не стремись мы побить норвежцев. Скотт всегда со мной очень вежлив, и внешне у нас хорошие отношения. Но правда заключа ется в том, что он неискренен. Он считает себя центром мироздания, а остальные люди для него — пустое место. Получив от тебя все, на что ты способен, он тут же отворачивается в сторону.

К такому же выводу пришли Армитаж, Скелтон и другие люди, хорошо знавшие Скотта.

Оутс много размышлял о соревновании с норвежцами:

Думаю, что они уже вышли к полюсу и имеют все шансы добраться до него, если у них хорошие собаки и они умеют правильно с ними обра щаться. Из того, что я вижу, мне кажется, что при наличии подходящих средств передвижения попасть на полюс несложно, но с тем хламом, что есть у нас, это чертовски трудно. У нас будет много тяжелой работы.

Как раз к этому моменту он узнал, что в начале путешествия к полюсу ему придется ночевать в одной палатке со Скоттом.

Не знаю, означает ли это, что я окажусь в финальной партии, но похоже, у меня есть приличные шансы. Конечно, если мы со Скоттом не разой демся, будет довольно тяжело выдерживать его целых четыре месяца, он ужасно суетливый… Скотт хочет, чтобы я остался здесь еще на год, но я покончу с этим, если успею вернуться вовремя и попасть на корабль, на что очень надеюсь… Скотт сейчас притворяется, что собирается остаться, но я могу спорить на пятерку, что он сбежит, если, конечно, дойдет до полюса… Был бы Скотт славным малым, я бы попросил его объ яснить, что он намерен делать.

На самом деле Оутс был так подавлен, что не имел ни малейшего жела ния писать домой. Он сделал это только по настоятельному требованию Фрэнка Дебенхема, который практически заставил его сесть и взять ручку.

И в то время, когда Скотт в своем отсеке сочинял прощальные письма, со общая жене, что чувствует себя «компетентным лидером команды», Оутс в другом углу писал матери: «Я ожидаю, что впереди будет много цирковых номеров».

Оутс был недалек от истины. До Хат-Пойнта была проложена телефон ная линия — первая в Антарктике, — и 26-го кто-то позвонил оттуда с до кладом о проблемах с мотосанями. Скотт, который и так сильно нервни чал, немедленно прервал процесс подготовки. Взяв с собой Уилсона и еще Часть вторая шесть человек, он пешком бросился на помощь — в итоге выяснилось, что ничего особенного не произошло. Единственным результатом этой ситуа ции стало то, что Скотт растянул ахиллесово сухожилие и потерял два дня, которые, как отметил Уилсон, как раз были очень нужны, чтобы мы могли написать все письма и за кончить последние приготовления, а не заниматься прогулками. Мно жество вещей было оставлено на последний момент, и теперь возникла невероятная спешка.

Это сильно контрастировало с подготовкой норвежцев: они давно все собрали, упаковали и просто ожидали во Фрамхейме подходящей погоды для старта. Амундсен придирчиво проверял снаряжение, до последнего момента пытаясь улучшить его. Между тем Скотт, давно решив, что его снаряжение улучшить просто нельзя, провел последние несколько дней, увлеченно готовя приказы и прощальные письма. Амундсен, насколько из вестно, вообще писем не писал. Но Скотт, казалось, постоянно оглядывал ся на невидимых зрителей, больше заботясь о своей репутации, чем о целе сообразности действий. Амундсен верил, что его дела говорят сами за себя.

Ему были близки и понятны чудесные стоические строки «Речей Высоко го» из «Старшей Эдды», древнескандинавского эпоса, который всегда был частью культурного наследия Норвегии:

Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам;

но смерти не ведает громкая слава деяний достойных* Наконец, в среду, 1 ноября, примерно в одиннадцать утра, Чарльз Райт и старшина Киохэйн на самых медленных пони Джеху и Джимми-Пигге ушли вперед, чтобы затем подождать всех в Хат-Пойнте, главной точке сбо ра южной партии за пределами мыса Эванс. Скотт, по словам Грана, «не много, хотя на самом деле сильно нервничая», запряг свою лошадь не в те сани, затем спешно ее выпрягал и запрягал в нужные. Один за другим все восемь лошадей, запряженных в сани, в сопровождении восьми человек растворились в сером тумане.

* Старшая Эдда. — СПб. : «Наука», 2005. Классический перевод А. И. Корсуна (цитируется по изданию 1963 г.). Прим. ред.

Глава 27. Караван Скотта Несколько часов спустя на мысе Эванс зазвонил телефон. На линии был Скотт. Оказалось, что в суматохе последних минут он оставил пред назначенный для установки на полюсе британский флаг, подаренный ему королевой-матерью Александрой. Он хотел, чтобы кто-то доставил его в Хат-Пойнт. Это было поручено Грану как самому лучшему лыжнику и самому быстрому бегуну. Однако метель задержала его до следующе го дня.

Он вышел утром, обмотавшись шелковым стягом, чтобы не помять его.

Двигаясь максимально быстро, он пробежал пятнадцать миль за три часа, причем навстречу ветру, что само по себе было неплохим результатом*, и застал партию прямо перед отправлением.

«Ирония судьбы…» — произнес с улыбкой Скотт, когда Гран передал ему флаг. Первые несколько миль по направлению к полюсу британский флаг нес норвежец.

Прямо перед тем как возглавить свою кавалькаду, направлявшуюся по замерзшему морю в сторону ожидавшего ее Барьера, Скотт подошел к Грану, которого с общего согласия не взяли на юг, чтобы избавить от необ ходимости конкурировать с соотечественниками, и сказал: «Вы юны, у вас вся жизнь впереди. Берегите себя. Удачи, мой мальчик».

Такими были его напутственные слова. Для впечатлительного норвежца они прозвучали как последние слова человека, обреченного на смерть.

К этому моменту Амундсен опережал их на 200 миль.

Пять дней спустя, сразу после Конер-Кэмпа, партия наткнулась на бро шенные неисправные мотосани — и одни, и вторые были безнадежно сло маны. «Мечта о том, что машины нам сильно помогут, мертва!» — написал Скотт. Оригинальную идею погубило плохое исполнение.

Потратив тысячи фунтов стерлингов на эти сани, они не взяли с собой ни инструментов, ни достаточного количества запасных частей, и потому механикам приходилось экспериментировать с кустарными приспособле ниями. Как сложилась бы судьба экспедиции, окажись в ее составе Скел тон, один из изобретателей мотосаней? Такова цена, которую пришлось заплатить за предательство старого товарища… Одни мотосани к тому времени уже перевезли полторы тонны на расстояние в пятьдесят миль, и, будь британцы предусмотрительнее, они могли бы пройти еще пятьдесят * Для сравнения: современные лыжники проходят тридцатикилометровую гонку («трасса»

Грана равнялась двадцати семи километрам) за полтора часа, то есть со скоростью двадцать километров в час. Скорость Грана равнялась девяти километрам в час, учитывая тяжелую одежду и лыжи общим весом в пятнадцать фунтов, в то время как экипировка современного лыжника не превышает пяти фунтов.

Часть вторая или даже сто миль. Учитывая то, чем закончилась экспедиция, это не так уж и мало.

Безнадежно занесенные снегом, брошенные мотосани стояли как па мятник великому прорыву Скотта к современным технологиям (на сче ту Амундсена — дизельный двигатель «Фрама»). Проблема заключалась в том, что даже после экспедиции «Дискавери» Скотт так и не смог понять специфику выживания в полярных условиях.

Наглядным примером тому стали бедные пони. Совершенно неприспо собленные к погодным условиям, они боролись с метелью на расстоянии две тысячи миль от ближайшего места, где растет их пища, — живое свиде тельство неспособности Скотта осознать последствия холода, штормовых ветров и непредсказуемой поверхности Антарктики. Возможно, ему не хва тало знаний, навыков или даже ума, чтобы успешно использовать техниче ские средства.

Как минимум в течение четырех лет он знал, что вернется в Антарктику.

Можно было съездить в Норвегию или в Альпы, научиться кататься на лы жах и водить собачью упряжку, изучить двигатель внутреннего сгорания (в конце концов, он же был специалистом по торпедам) и даже овладеть аза ми альпинизма. Он не сделал ничего.

Его некомпетентность проявилась и в большинстве элементов снаряже ния. Скотт ничему не учился, оставаясь приверженцем привычных вещей.

Он по-прежнему не признавал ни мехов, ни анораков, используя такое же неэффективное обмундирование с отдельными капюшонами, от которого так настрадалась в свое время экспедиция «Дискавери». Его палатки без пришитого пола набрасывались на несуразный каркас и напоминали ин дейский вигвам, их было трудно устанавливать в штормовой ветер. А что касается способов передвижения, то Скотт не доверял ни пони, ни лыжам, ни собакам, ни мотосаням, по-настоящему веруя только в человеческие усилия.

В эти же дни произошел один из тех случаев, которые весьма нагляд но иллюстрируют всю историю экспедиции. Скотт не смог отправиться 7 ноября в путь из-за южного ветра с метелью, навстречу которому, как он считал, двигаться невозможно. Ближе к полудню как ни в чем не бывало к ним в лагерь примчался на собаках Мирс, легко справившись с этим не победимым ветром.

Мирса оставили на базе с каким-то несущественным заданием и при казом догнать партию позже, поскольку собаки, естественно, были самым быстрым транспортным средством в экспедиции. Ему и группе на мотоса нях приказали присоединиться к Скотту в точке 80° 30', сразу за «Складом Глава 27. Караван Скотта одной тонны». А он оказался таким бесцеремонным, что догнал Скотта раньше срока! Скотт был раздражен, но, конечно же, не фактом неиспол нения его приказа. В своей дневниковой записи он совершенно нелогично отметил, что Мирс «повел себя слишком беспечно, но приятно узнать, что собаки… могут двигаться навстречу такому ветру, как сейчас».

Мирс без видимых проблем продвигался вперед в тех условиях, кото рые останавливали Скотта. Конечно, его поступок был гораздо хуже, чем простое пренебрежение к приказу. Своим прибытием он подверг сомнению выводы и способности командира. Он доказал факт превосходства собак.

Но Скотту не нравились неудобные факты, обычно он их просто игнориро вал. Поэтому понятно, что он был весьма раздражен непрошеным появле нием Мирса.

Зато этому несказанно радовался Оутс: Мирс был практически един ственным человеком, с которым он мог поговорить серьезно.

Мы оба проклинали мотосани. Три автомобиля по тысяче фунтов каж дый, 19 пони по 5 фунтов, 32 собаки по 30 шиллингов. Если Скотт не смо жет дойти до полюса, он, черт возьми, этого заслуживает.

Тем временем в лагере продолжалась сумятица. Скотт явно встревожил ся. По словам Оутса, 18 ноября «он устроил разнос Боуэрсу… из-за груза», обвинив его в намеренной перегрузке своей лошади, якобы из-за того, что Боуэрс хотел поберечь свою. Конечно, Боуэрс отвечал за распределение веса и проверку запасов, но это был явно иррациональный выпад. Оутс тоже в тот день «перекинулся со Скоттом парой слов» и в очередной раз констатировал: «С этим человеком очень трудно иметь дело». Скотт впал в ярость из-за низкой скорости продвижения вперед и долго отказывал ся верить, что лошади оказались таким ненадежным средством, как ему и предрекали. Дневниковая запись Оутса по этому поводу кажется особен но язвительной: «Скотт наконец-то понял, насколько ущербны наши пони, и в результате ходит с лицом, похожим на поношенный башмак».

Однажды вечером в палатке Скотт заговорил о зимнем походе экспеди ции «Дискавери». Как записал в своем дневнике Черри-Гаррард, «Скотт сказал, что они ошибались по поводу собак».

Это стало первым зафиксированным на бумаге признанием Скотта сво ей неправоты и того факта, что неудача могла произойти по его вине, а не по вине животных. Такое запоздалое признание, без сомнения, было свя зано с тем, что он не мог больше игнорировать важность умения управлять собаками. Скотт, по словам Черри-Гаррарда, начал «сильно сомневаться, Часть вторая что пони выполнят свою задачу, и, наверное, думает, что Амундсен с его собаками может справиться со своей гораздо лучше». Вид командира, не только сожалеющего о своих действиях, но и неспособного скрыть это, вряд ли может воодушевить подчиненных.

Самые худшие опасения Скотта подтверждались в этом походе с раз дражающей регулярностью. День за днем, когда он, изможденный, опусто шенный, жалующийся на враждебный снег и плохую погоду, после семи, восьми или даже девяти часов изнурительного пешего перехода наконец то отдавал приказ разбивать лагерь, к ним вызывающе-весело подъезжали на своих упряжках Мирс и Дмитрий, преодолевая то же расстояние в три раза быстрее, и беззаботно докладывали, что у них все хорошо.

Урожай мелких травм показывал, что здоровье участников партии оставляет желать лучшего. Начало сказываться недостаточное и слишком «цивилизованное» питание в течение зимы. Скотт кормил своих людей так, как если бы они находились дома, несмотря на многочисленные опубли кованные свидетельства того, что диета должна быть адаптирована к кли мату — и не только в походных условиях, но и до этого, на базе. К походу на полюс и обратно следовало начинать готовиться за несколько месяцев до выхода. Этот урок и Скотт, и Уилсон могли получить у Шеклтона, поже лай они того. Переход от рациона базы к рациону санного похода оказался слишком резким (этот факт в комплексе с погрешностями диеты говорит о том, что раздражительность Скотта в походе могла быть вызвана и физио логическими причинами).

21 ноября главный караван догнал «Тедди» Эванса и остальных участ ников «мотопартии», которые теперь сами обреченно впряглись в сани.

Когда Скотт услышал, что они ждут здесь уже почти неделю, то покро вительственно сказал: «Мой дорогой Тедди, всегда одно и то же». Эванс, намереваясь доказать Скотту, что он именно тот человек, которым кажет ся — даже лучше, — устроил настоящую гонку и в результате вымотал всю партию. Теперь они убивали время, занимаясь строительством никому не нужной гигантской пирамиды высотой в пятнадцать футов, прозванной «горой Хупера».

Столкновение Скотта и Эванса еще больше наэлектризовало атмосфе ру. Конфликты и подозрения в разделившейся на группы партии только усилились. Мирс и Оутс не видели причин пересматривать свое пре зрительное отношение к Скотту как минимум в том, что касается тран спорта.

Теперь караван стал в высшей степени громоздким, в него входило шест надцать человек и три вида транспорта: люди, пони и собаки. Процесс Глава 27. Караван Скотта движения оказался еще более запутанным, чем раньше. Каждый день на чинался с пяти отдельных стартов, распределенных в течение несколь ких часов, чтобы учесть различия в скорости и добиться более или менее синхронного финиша. Первыми приходили люди, которые тянули сани на себе и двигались медленнее всех, затем к ним присоединялись три груп пы на пони, время прибытия которых зависело от степени дряхлости жи вотных, и, наконец, появлялись Мирс, Дмитрий и собаки, самые быстрые, замыкавшие шествие. Это было неуклюжее представление, даже самому Скотту напоминавшее «какой-то неорганизованный флот». Продемонстри ровав юмор висельников, британцы вскоре прозвали самую медленную группу, двигавшуюся на пони, «Балтийским флотом» в честь немощной русской эскадры под руководством невезучего адмирала Рождественского, которая прошла полмира из Европы на Дальний Восток только для того, чтобы погибнуть под Цусимой.

Устройство ночного лагеря было таким же утомительным, как и дневной переход. Только собаки могли сами о себе позаботиться. Хаски вообще хо рошо приспособлены к холоду, в частности у них потеет лишь язык, а мех остается сухим. Между тем лошадь, наоборот, потеет всем телом, и в хо лодную погоду ее пот превращается в лед. Продолжая стоять и не имея возможности, подобно собакам, зарыться в уютный и теплый снег, пони Скотта отчаянно мерзли;

иногда их бока казались облаченными в кольчугу из твердого льда. Пони не были созданы для таких условий и очень страда ли. Каждый вечер с них приходилось скалывать лед, накрывать попонами и строить из снега стены, защищавшие их от ветра.

План транспортировки, предложенный Скоттом, предусматривал после довательное возвращение партий назад по мере закладки ими своих грузов в промежуточные склады или естественного сокращения этих грузов в ре зультате потребления. Это избавляло от необходимости их дальнейшей перевозки. Первая из таких партий в составе Дея и Хупера повернула назад 24 ноября в точке 81° 15', в 525 милях от полюса.

С ними передали письмо, которое Скотт написал Симпсону, теперь ко мандовавшему на мысе Эванс. В нем содержался новый приказ относи тельно Мирса и его собак.

Хотя Скотт упорно продолжал пестовать свою иррациональную, почти параноидальную неприязнь к собакам, сейчас он фактически доверил им свою жизнь. Он специально сделал недостаточные запасы в промежуточ ных складах для возвращения полярной партии, считая, что собаки вер нутся раньше, и теперь продуктов не хватало. Его план требовал доставки продуктов и топлива на «Склад одной тонны» и дальше по маршруту в срок Часть вторая до 1 марта. От этих грузов зависело безопасное возвращение экспедиции Скотта.

В то же время от Мирса требовалось отправиться с собачьими упряж ками дальше на юг, отвезти туда фураж для пони, а затем спешно вернуть ся на мыс Эванс, чтобы успеть выполнить свою жизненно важную миссию и заодно помочь разгрузить корабль, когда он придет. В любом случае это была сложная и плохо спланированная процедура, вызвавшая неприкры тое презрение самого Мирса.

Эффективность собак и тревожные мысли о возможностях Амундсена заставили Скотта принять внезапное решение: взять упряжки с собой го раздо дальше по маршруту, чем изначально предполагалось. Они могли, как Скотт написал Симпсону, вернуться позднее, оказаться неготовыми к дальнейшей работе или вовсе погибнуть. Поэтому не забудьте, что [запасы] должны быть [до ставлены] в любом случае.

Таким образом, и без того слабая схема возвращения претерпела еще одно безответственное вмешательство. Кроме того, такое решение возла гало несправедливо большую ответственность на Симпсона. Подобные приказы, как он невозмутимо написал месяц спустя, получив это письмо, «предлагали мне решить проблему закладки дополнительных запасов на “Складе одной тонны”».

Дей и Хупер вместе с письмом Симпсону забрали с собой двух бесполез ных собак, в том числе вожака упряжки Мирса с русской кличкой Старик, по непонятной причине объявившего забастовку. В забавном комментарии, который многое говорит о тайных мыслях писавшего, Боуэрс отметил, что старик… отличный вожак и самый умный из всех собак. И вот что я ду маю о его отказе работать. Возможно, он пришел к заключению, что не знает, где именно оказался, а поскольку мы продолжаем удаляться от дома, он решил вернуться обратно.

Есть героизм такого типа, за который не дают медалей, потому что о нем не принято говорить: это те случаи, когда подчиненный мужественно сле дует за лидером, зная, что тот ведет его к гибели. Собаки к таким героям не относятся.

Знакомые ориентиры один за другим таяли за горизонтом, последней исчезла гора Эребус со своим дымным плюмажем, а долгий поход вдоль Барьера все продолжался. Это была печальная сага. Люди и пони тонули Глава 27. Караван Скотта в снегу по колено: первые — потому что шли пешком, хотя их лыжи лежали без толку в санях;

лошади — поскольку природа, создавая их, не предпола гала, что они окажутся в таких условиях, — копыта пони пробивали наст.

Но тяжелее всего был не физический, а моральный груз. Внутреннее со стояние людей, с трудом передвигавшихся по бесконечной ледяной пусты не, в полной мере соответствовало настроению Скотта. Психологическое напряжение было напрямую связано с тем, что люди противопоставляли себя среде, в которой оказались. Даже пейзажи Уилсона, обуреваемого ро мантическим служением в стиле Святого Франциска и при любой возмож ности делавшего зарисовки, казались какими-то холодными и отчужден ными. Но было кое-что еще.

Норвежцев зажигала и вела вперед сила воли их лидера, который хорошо понимал, что человеческая личность — это инструмент, на котором можно сыграть самую красивую мелодию легкими прикосновениями. Скотт ви дел в своих спутниках кукол-марионеток на веревочках. И в результате по лучил депрессивно-пассивную экспедицию, ожидавшую, как бездушный, бессловесный автомат, приказов сверху. Когда дела шли совсем худо, Скотт, по словам Раймонда Пристли, «собирал людей вместе и умасливал их. Они ненадолго воодушевлялись, нагоняли график, после чего снова станови лись ненужными». «Наша работа проста — следовать приказу, — написал Черри-Гаррард, — вставать, когда нас поднимают, и тянуть изо всех сил».

Частью плана Скотта было убить всех пони, когда они закончат свою ра боту. Оутс пристрелил Джеху, первую лошадь, 24 ноября. Черри-Гаррард заметил в своем дневнике, что «Скотт очень переживал из-за этого».

Когда Джеху был убит, Уилсон записал в дневнике, что это «произошло на целых несколько миль дальше к югу, чем широта, на которой Шеклтон застрелил своего первого пони». Уилсон, исполнявший роль Санчо Пансы при Скотте — Дон-Кихоте, присоединился к своему хозяину в его иллю зорной битве с воображаемым противником. Незримый Шеклтон крался за ними по Барьеру, словно враждебный призрак. Его тень в глазах Скотта, а теперь и Уилсона была более осязаемой, чем живой Амундсен из плоти и крови. Давно известно, что в условиях, когда реальность слишком сурова, побег в иллюзорный мир дарует спасительное чувство комфорта.

Шеклтон фактически стал их штурманом. Скотт вез с собой копию дневника Фрэнка Уайлда, описавшего южное путешествие Шеклтона, — эти записи удалось получить с помощью Пристли. Еще у него были с со бой выдержки из книги Шеклтона «Сердце Антарктики», перепечатанные Черри-Гаррардом. Скотт упоминал о них, когда высмеивал Шеклтона или хотел чувствовать себя более уверенно. Оутсу оставалось лишь проявлять Часть вторая великодушие, слушая его излияния. Между тем 4 декабря, когда они при близились к предгорьям плато и «барьерная» стадия путешествия была почти завершена, Оутс написал в своем дневнике:

Видел несколько огромных ледников, спускавшихся между горами, и про пасти, остановившие Шеклтона. Оказавшись здесь, понимаешь, что за удивительное путешествие он проделал, и оцениваешь ту отвагу, которая побудила его пробиться вверх по леднику, вместо того чтобы идти вдоль береговой линии.

Глава Бал дьявола Стартовали в 9 часов. Собаки неслись, словно одержимые. Скольжение хорошее, местность ровная. С 9 утра до 1:30 дня прошли 15,6 миль.

Это цитата из дневника Бьяаланда, запись от 26 октября. В тот день нор вежцы преодолели отметку 80° южной широты, где в 600 милях от полюса был устроен промежуточный склад. Они снова почувствовали дух гонки по Барьеру.

Нельзя сказать, что на их долю не выпало никаких испытаний. Им с лих вой хватило ветров, метелей и туманов. То, что погода была лютым врагом Скотта, а Амундсена благословила исключительным и по определению не заслуженным везением, стало частью легенды Скотта, но совершенно не соответствовало истине. В том, что Скотту многие поверили, Амундсен мог винить только себя самого. В его изложении все казалось слишком про стым и легким. Это прекрасно для интеллектуально развитого поклонника изящных решений, но не годится для мира в целом. К сожалению, Амунд сен забыл афоризм Корнеля «а vaincre sans peril on triomphe sans gloire»*.

За сухими фактами, описанными в его дневниках, видна совсем иная история. В восприятии погоды многое значит субъективная оценка, и на ряду с жалостью к самому себе со стороны Скотта необходимо учитывать привычку Амундсена к холодной недооценке ситуаций. Дело здесь не толь ко в стиле записей: речь о фундаментальной разнице в подходах. Амундсен покорялся природе, принимая диктуемые ею жесткие правила игры. Он знал, что если сегодня идет снег, то завтра будет толстый наст, что после штормового ветра небо чистое, а буран — это время для отдыха.

Скотт, видимо, считал, что стихиями можно руководить в своих инте ресах, и неизменно удивлялся, когда ожидания не оправдывались. В этом проявлялось его фатальное высокомерие.

* Победа без риска — что триумф без славы (фр.). Прим. пер.

Часть вторая Разница между двумя соперниками видна даже в выборе тех моментов, когда они взывали к Богу: Скотт делал это, когда дела шли плохо, а Амунд сен — чтобы поблагодарить за удачу. В любом случае Скотт был агностиком и верил в науку, Амундсен же поклонялся природе, поэтому умел спокой но принимать все ее капризы в виде метели или ветра. Норвежцы вообще были прекрасно настроены на волну окружавшей их природы, не ощущая той экзистенциальной тревоги, которая так мучила Скотта и благодаря ему лишала уверенности всю британскую экспедицию.

Итак, норвежская группа продолжала идти вперед. Через пять дней, включая и тот, когда они пережидали буран, Амундсен добрался до склада в точке 81° южной широты. Он уже прошел 140 миль — все время на лыжах.

В каждых санях было по 400 килограммов (880 фунтов) груза, то есть в два раза больше, чем у Скотта. Средняя скорость движения группы Амундсе на составляла три с половиной мили в час, Скотт за это же время преодо левал от полумили до двух миль. Но за этим скрывалось гораздо большее превосходство позиций Амундсена. Люди и пони Скотта брели по восемь с лишним часов, чтобы пройти десять-тринадцать миль в день. Амундсе ну на ежедневный этап длиной пятнадцать-двадцать миль требовалось пять-шесть часов с большим запасом, а в остальное время не оставалось ничего, кроме как отдыха: надо было хорошо есть и спать — особенно спать.

Бьяаланд «предложил проходить 25 миль в день, но Амундсен ответил, что не стоит так рисковать из-за собак». Люди и собаки знали, что, выполнив определенный объем работы за день, к следующему утру они успеют как следует отдохнуть.

Скотт не мог так хорошо себя контролировать. Он испытывал непреодо лимое желание похвастаться своей силой, которую никто не имел права поставить под сомнение, и довести всех спутников до изнеможения. Он не верил, что дневная работа сделана, пока не замечал физических страда ний людей. Черри-Гаррард вспоминал в своих записях, как после девяти десятичасового перехода Скотт говорил:

«Ладно, думаю, мы сможем пройти еще немного»… Это происходило как минимум за час до того момента, когда мы наконец-то останавливались и разбивали лагерь. В таких условиях и буран сочтешь благом! Скотт не мог ждать… не терпел ни малейшей задержки.

1 ноября, после однодневного отдыха, у склада на отметке 81° Амундсен высунул голову из палатки — снаружи он увидел только густой и липкий туман. Тем временем в двухстах милях позади него Скотт на мысе Эванс собирал свои силы для решающего выступления.

Глава 28. Бал дьявола Амундсен об этом, конечно, не знал. Зато хорошо понимал, что для дви жения в своем темпе (это было единственным доводом в пользу разума) ему нужно поддерживать определенную скорость, равную примерно одно му градусу широты за четыре дня.

Он измерял пройденное расстояние в градусах, а не в милях, чтобы ре зультат их усилий и, соответственно, приближение к цели можно было представить на поверхности глобуса — еще одна маленькая уловка для укрепления морального духа партии*.

Таким образом, график Амундсена предполагал движение со скоростью в четверть градуса в день. Всеми силами он старался соблюдать разрабо танный план. Поэтому, невзирая на туман, решил идти вперед. Видимость была ограничена расстоянием в четыре длины саней.

Амундсен уже был здесь осенью во время третьего путешествия по за кладке промежуточных складов, и тогда они разметили дорогу (до извест ной степени), но на карты эта местность еще нанесена не была.

Поэтому Амундсен не знал, что прямо на его пути лежит особенно слож ный участок. В наши дни его называют расщелинами Стирс-Хед, это часть Барьера, деформированная ледником, сдвинувшимся со стороны Земли Мэри Бэрд на восток. Неудивительно, что норвежцы в тумане сбились с курса и попали прямо в ловушку. Расщелина за расщелиной тянулись бес конечно далеко, сквозь туман невозможно было разглядеть дорогу. Спасало то, что эти расщелины были не очень широкими — около метра — и, похоже, пересекали маршрут движения партии под углом. Это в некоторой степени снижало риск угодить в них. Двенадцать с половиной миль все шло хоро шо. Затем с Хелмером Ханссеном, который по привычке был лидером ка равана, случилось то, что неизбежно происходит при движении на лыжах с собачьей упряжкой. Носок его лыжи запутался в постромках, и он упал.

Причем упал прямо в середине расщелины. Ему хватило самообладания, чтобы остаться на месте. Он понимал, что сейчас снежный мост выдержал вес его вытянутого тела, но в следующую секунду может обрушиться при попытке выбраться. Ему пришлось ждать помощи. Партия шла не в связке, поскольку это противоречило принципам норвежских полярников. Они придерживались другого мнения: лучше рискнуть тем, что тебя не спасут, чем взять на себя еще больший риск сбить темп гонки.

Собаки Ханссена легко проскочили опасный участок и немедленно вос пользовались временной беспомощностью своего хозяина и бога, устроив * Умное использование магии цифр и значимости единиц измерения. Географическая, или морская, миля, равна одной минуте широты, или одной шестидесятой градуса.

Часть вторая на краю пропасти радостную возню с рычанием и лаем. Сани развернулись и при этом едва не свалились в расщелину, снежный мост просел, готовый провалиться в бездну и утащить за собой собак.

Амундсен перебрался через расщелину и кое-как угомонил их. Вистинг спас Ханссена, который, по всей видимости, совершенно не пострадал: он любовался видом пропасти, считая, что чем более грандиозна она, тем луч ше. Затем они втроем оттащили сани в безопасное место. Позже в середине расщелины упал Хассель, тоже едва не улетев на дно.

Эти расщелины поражают воображение, когда лежишь на краю и смо тришь вниз [отметил Амундсен в своем дневнике]. Сверху светло-голубая, она кажется бездонной там, где становится совершенно темной.

Самые опасные образования, которые мы здесь видели, — это огромные дыры, в которые может войти целый «Фрам» и много чего еще. Они по крыты тонким настом, и внизу видно только небольшое отверстие, ко торое не вызывает страха. Но если попадешь в такое замечательное место, то прощайся с жизнью. Одну из таких дыр мы в густейшем «лон донском» тумане сегодня едва миновали.

К счастью, Х[елмер] Х[анссен] заметил ее вовремя. Мало что может укрыться от его острого глаза.

Опасность позади. Как же мы рискуем каждый день, двигаясь по столь неприятным местам! Жизнь постоянно висит на волоске. Но радует то, что ни от кого не слышишь о желании повернуть назад.

Характеру норвежцев присущ ярко выраженный фатализм, их привле кает риск. Кажется, что иногда такое проявление смелости производит впечатление на госпожу Удачу. Вот и теперь они целыми и невредимыми вырвались из полосы расщелин в безопасные места, по-прежнему делая свои «регулярные» пятнадцать миль — одну четверть градуса по широте — в день.

Этот ландшафт был словно создан для лыжников и их собак: старый лед в основании, ровная твердь без каких-то выступов под ним, а сверху снеж ная подстилка — очень похоже на плато Хардангервидда, каким его помнил Амундсен.

Снова двигались целый день в пресловутом густом «лондонском» тумане [записал Амундсен 4 ноября]. Скольжение отличное, лучше и быть не мо жет. Перемены к лучшему по сравнению с предыдущим днем. Вчера снег был липким, как рыбий клей.

Глава 28. Бал дьявола За этими словами безошибочно угадывается философский настрой с ноткой юмора, который практически не отличается от душевного состоя ния человека, отправившегося на зимнюю лыжную прогулку в норвежские горы.

Скотт, находившийся в аналогичных условиях, но с отставанием в не сколько сот миль, казалось, жил совсем в другом мире:

Конечно, я ожидал, что этот поход будет немного трудным, но не предпо лагал, до какой степени все окажется ужасным. Вот и сегодня… Еще один жуткий переход при страшном свете, поверхность ледника отврати тельна… Усталые животные утомляют людей, и теперь, после целого дня, проведенного на ногах, наше состояние может вызвать только жалость.

После шестнадцати миль, пройденных партией Амундсена 4 ноября, компасы и путемеры показали, что они находятся в окрестностях скла да на 82° южной широты, в 480 милях от полюса. Но туман по-прежнему оставался очень густым, и казалось бессмысленным продолжать движение на ощупь во мраке. Дневной переход и так близился к концу, поэтому реши ли, что правильнее будет разбить лагерь и подождать до завтра.

В 4 утра на мгновение выглянуло солнце [написал Амундсен], и мы не медленно выскочили из своих спальных мешков. Склад виднелся пример но в двух милях на восток-северо-восток. Флажки стояли именно так, как мы их оставили, они были отлично видны на белом фоне. Мы засекли азимут склада и вернулись обратно в свои мешки, а позже, после завтра ка, упаковали вещи и двинулись в путь. Снова нас накрыл густой туман, но теперь мы шли по азимуту и через 2,5 мили пути остановились у на шего самого южного склада. Так что все в полном порядке.

Они достигли границы известного им мира. Для собак это была послед няя возможность отдохнуть, и следующие два дня они только и делали, что нежились в теплых лучах солнца, растянувшись на снегу. Это солнце «све тит вначале здесь, а потом в тропиках», — подумал Амундсен.

Меховую одежду вытряхнули и просушили. Люди и собаки хорошо от дохнули. Настроение у всех было отличное, чем не преминул воспользо ваться Амундсен: он убедил своих спутников согласиться с тем планом, который давно созрел в его голове.

Первоначально он намеревался идти с максимально загруженными саня ми до полюса и обратно. Но этот склад, как отметил Амундсен, ока зался Часть вторая нашей победой. Мы доказали, что можно успешно заложить склады в этих бесконечных просторах и отметить их так, чтобы при условии четкой навигации поиск этих точек не составил труда.

Он предложил не везти все с собой, а создавать склады на каждом гра дусе широты. После короткого обсуждения все согласились с этим пред ложением.

Позже Хелмер Ханссен писал, что новая схема существенно облегчила сани — а значит, и судьбу бедных собак, [кото рые] должны будут под ударами хлыста пройти весь этот путь, если путешествие закончится хорошо. Теософы говорят о том, что в разных жизнях мы воскресаем в той или иной форме, и лично я очень надеюсь, что мне не придется родиться в шкуре собаки из полярной экспедиции.

Пеммикан и керосин со склада переложили в сани, и теперь они были нагружены так же, как при выходе из Фрамхейма. Фактически Амундсен сдвинул свою базу на 200 миль вперед, в точку 82°. В дневнике он отме тил, что и люди, и снаряжение, и животные находятся в отличном состоянии. Со баки сейчас чувствуют себя даже лучше, чем в то время, когда мы стар товали. Все пораненные лапы зажили, а чрезмерная полнота исчезла без следа.

По мере продвижения моральный климат в партии улучшался, в отли чие от унылого настроя, царившего в группе Скотта, где люди постепенно все больше падали духом. Вполне вероятно, что одним из объяснений этого факта может быть идеологическая подоплека их действий.

Отправляясь из точки 82° южной широты, Амундсен вез с собой запас провизии на сто дней, ее должно было хватить до 6 февраля 1912 года. В со ответствии с его графиком и с учетом достигнутой к этому моменту про изводительности он планировал вернуться во Фрамхейм к 31 января. Это означало, что даже в случае такой маловероятной ситуации, как неспособ ность найти все заложенные ранее промежуточные склады, он все равно смог бы добраться до полюса, вернуться во Фрамхейм, повернуть назад и проехать еще сто миль к югу, прежде чем закончатся продукты. Керосина вообще было в два-три раза больше, чем нужно. Кроме того, каждый чет вертый день он закладывал на полноценный отдых и плохую погоду, гото вя людей даже к тому, что на обратном пути им, возможно, придется самим Глава 28. Бал дьявола тащить сани, начиная с 86° южной широты. Запас прочности у группы, судя по всему, был велик.

По сравнению с ним у Скотта не было нужного запаса продуктов и то плива, к тому же он совсем не учитывал вероятность плохой погоды. Про стые цифры — явное тому свидетельство. У Амундсена на момент старта хранилось три тонны запасов на промежуточных складах, у Скотта — лишь одна. В партии Амундсена было пять человек, что означает 1300 фунтов провизии на каждого;

Скотт вышел с партией, состоявшей из семнадцати человек, то есть имел по 124 фунта на каждого. У Амундсена было в десять раз больше продуктов и топлива на одного человека, чем у Скотта. Поэтому потеря Скоттом своего единственного склада имела бы фатальные послед ствия.

Пожалуй, это прекрасно объясняет, почему в британской группе тепли лась надежда на победу в почти безнадежном предприятии, а в команде норвежцев ощущалась спокойная уверенность в себе.

Утром 7 ноября Амундсен дал команду покинуть последнюю знакомую им отметку 82° южной широты. Но началось все с того, что оплошали со баки. Пес Хасселя, Бьёрн, попал под сани, и они перевернулись. В последо вавшей за этим кутерьме, как отметил в дневнике Бьяаланд, Шип воспользовался возможностью и «обслужил» Люси, которая вслед ствие этого получила пулю в лоб и пополнила собой запасы на складе.

Существовало суровое правило: течка у суки во время движения при равнивалась к катастрофе, поскольку вызывала неразбериху в стае;

соба ки бежали плохо, что грозило бедой. Любая провокация в таких услови ях каралась как тяжелейшее преступление. Точно так же — в виде запаса на складе — окончила свои дни всеми любимая Джала, которая забереме нела и больше не могла тянуть упряжку в полную силу. Урануса застре лили за лень, pour encourager les autres*. Все они на обратном пути должны были стать пищей для своих товарищей.

Наконец хлысты разорвали тишину, собаки потянули, сани тронулись — и норвежцы взяли курс на неизвестность. «Вот теперь, — написал Амунд сен, — начинается настоящее путешествие». В два часа дня он не забыл отметить: «Пересекли самую южную точку по широте, достигнутую ра нее экспедицией “Дискавери”, — 82° 17'». Лагерь для ночевки разбили, как и планировали, на отметке 82° 20'.

* В назидание другим (фр.). Прим. пер.

Часть вторая Итак, Амундсен пересек границу мира, известного человечеству. На про тяжении следующих 500 миль он был первопроходцем на каждом дюйме этого пути. При каждом своем шаге он становился исследователем — и гон щиком одновременно. Он принял двойной вызов: неизвестность плюс со перничество. И потому должен был не просто найти путь на полюс, а сде лать это быстро. Счет мог идти на дни, на часы. На нем лежала двойная ответственность — первопроходца и бегуна на длинную дистанцию. В исто рии исследований эта задача была действительно уникальной.

Амундсен давным-давно решил идти кратчайшим маршрутом и дви гаться по меридиану, преодолевая все препятствия, которые встретятся на его пути. Ни самого Амундсена, ни его спутников такая перспектива не пугала.

Они видели в своей экспедиции скорее спортивный кросс, чем научное исследование. Атмосфера гонки в одиночестве, на время, без присутствия соперников в поле зрения не сильно отличалась от спортивного лыжно го кросса по пересеченной местности с его смещенным стартом и тяжелой работой в одиночку, когда мир сжимается до размера лыжни. По крайней мере Бьяаланд относился к происходящему именно так, только эта гон ка была более длинной, чем все ранее известные ему. Да, он воспринимал ситуацию в целом как лыжную гонку. А его спутников явно радовал тот факт, что возле них, на соседней лыжне, — один из лучших лыжных гон щиков мира.

В начале старта Амундсен был награжден идеальной погодой и отлич ным скольжением.

У них было четверо саней. Первым шел Хелмер Ханссен, потому что был лучшим возницей. Он еще ни разу за все время пути не воспользовался хлыстом, да и кричать на собак не приходилось. Ханссен обладал даром управлять собаками с помощью слова и жеста: явный талант прирожден ного возницы собачьей упряжки. Кроме того, он лучше всех разбирался в навигации, в его специальных антимагнитных санях на универсальных шарнирах был установлен большой компас в защитном корпусе, как на бор ту корабля.

За Ханссеном следовал Хассель, потом Вистинг, и последним шел Бьяа ланд, лучший из лыжников, но самый плохой возница, который управлял своей упряжкой с уморительным бешенством. У Амундсена своих саней не было, он постоянно перемещался на лыжах вдоль колонны — то в начало, то в конец, — в зависимости от того, где требовалось его присутствие как командира, а иногда уходил вперед в качестве лидера гонки. До сих пор они бежали на лыжах.

Глава 28. Бал дьявола Каждую пройденную треть мили они отмечали пирамидами, сложен ными из девяти больших снежных блоков определенного размера, ростом с человека. Их делали с таким расчетом, чтобы от одной пирамиды была видна вторая. В каждую помещали записку с координатами, расстоянием до ближайшего склада и азимутом предыдущей пирамиды.

К этому моменту у них осталось сорок пять собак, и каждая тянула вес примерно в восемьдесят фунтов. Сани скользили легко, собаки — час за ча сом — резво бежали рысью, хвосты вверх. Их движение сопровождалось звуками учащенного дыхания, топотом лап, тихим скрипом саней и шел ковым шелестом лыж по мягкому снегу.

Амундсен намеренно выбрал такие интервалы между пирамидами, пре доставляя собакам возможность отдыхать каждый час. Чтобы сохранить выносливость, им нужен частый отдых, чередуемый со спринтерскими за бегами. В таком же ритме эффективнее всего работают и их возницы, осо бенно если у них норвежский темперамент. Так что животные и люди в экс педиции Амундсена действовали синхронно.

Для экономии усилий они соблюдали одну и ту же процедуру. Останав ливаясь на ночлег, в первую очередь выгружали палатку. Амундсен заби рался внутрь и поднимал ее с помощью единственного шеста. Пока осталь ные разбирались с упряжками и устраивали своих подопечных снаружи, он разжигал примус и начинал готовить ужин. Чтобы достать продукты, до статочно было открыть крышку отдельно расположенного контейнера для провизии, который был сделан наподобие банки из-под чая;

в санях всегда был необходимый запас пищи*. Собак распрягали, давали им по полкило пеммикана, спускали с привязи и позволяли свободно бегать до следую щего утра, когда на них снова надевали упряжь, — так им было комфортнее всего. Бьяаланд отстегивал лыжные крепления и заносил их на ночь в па латку, чтобы они не исчезли в собачьих желудках — ведь хаски всеядны.

Вокруг палатки возводили невысокую стену из снега, не позволявшую со бакам мочиться на ткань. За час успевали разбить лагерь, накормить собак и поужинать.

В группе Амундсена каждый возница отвечал за свой груз и вел точ ный учет в объединенном навигационном и продовольственном журнале.

В британской экспедиции такого дотошного контроля не было, что привело к роковым результатам.

* Скотт использовал для перевозки грузов контейнеры традиционной конструкции, с боль шими крышками. Их невозможно было открыть, не развязав ремни. Каждый раз во время привала из-за этого сани полностью разгружали, а потом снова загружали, что означало при мерно полчаса дополнительной работы.

Часть вторая По вечерам в палатке норвежцев царила тишина, но не потому, что они были угрюмы, а скорее из-за особенностей национального темперамен та. Ужин проходил в молчании, изредка прерываемом отдельными фра зами.

«Мы мчимся, как гончие, по бесконечной плоской, снежной равнине», — записал Амундсен 8 ноября. И чем дольше на нашем пути будет такой ландшафт, тем лучше. Но в тот же день над юго-западным горизонтом по казалось тяжелое облако. На следующее утро оно все еще было там и имело те же самые очертания. Амундсен изучил его с помощью подзорной тру бы — и облако оказалось землей. Он понял, что это были те самые горы, которые издалека наблюдал Шеклтон на юго-востоке в 1908 году. Гораздо больше его обрадовал тот факт, что «прямо по нашему курсу — на юге — мы не видим следов земли, и это обещает удачу». Амундсен, несмотря ни на что, надеялся, что полюс лежит не на плато, а на Барьере — ведь ничего нельзя было сказать наверняка.

Они достигли 83-й параллели и остановились для того, чтобы построить очередной склад, уже ставший стандартным сооружением: куб высотой два метра, построенный из блоков прочного, утрамбованного ветром снежного наста, с черным флажком наверху.

На следующий день, 10 ноября, они отдыхали, но ночная буря заставила Амундсена, живущего в вечном поиске совершенства, вернуться к преды дущей пирамиде и посмотреть, что с нею стало. Пирамида устояла, но на кренилась в подветренную сторону. «Отныне нужно придавать им другую форму», — заметил Амундсен.

К несчастью, три хаски — Карениус, Шип и Шварц — побежали вслед за Амундсеном и бесследно исчезли в северном направлении. «Все они были любовниками Люси, — написал он в дневнике. — Боюсь, они напра вились к тому месту, где мы ее застрелили». Это были лучшие собаки Бьяа ланда, и они ушли навсегда.

У них теперь осталось сорок две хаски, но, поскольку Амундсен изна чально взял больше собак, чем требовалось, они работали не в полную силу, и такая потеря не имела катастрофических последствий, хотя Бьяа ланду с ослабленной упряжкой теперь было труднее успевать за осталь ными. Однако это не повлияло на его настрой. «Солнце и лето, — написал Бьяаланд примерно в эти дни в своем дневнике, словно обобщая ощущения всех остальных, — скольжение просто отличное».

До 82° Амундсен тратил по четыре дня на один градус широты, но теперь сократил это время до трех. По его собственным словам, с ежедневным эта пом в двадцать миль Глава 28. Бал дьявола мы справляемся… за пять часов. Со строительством пирамид это зани мает всего 6,5 часов. Поэтому ночевка получается долгой. Собаки не ка жутся утомленными. Они чуть похудели, но сейчас находятся в самой лучшей форме.


11 ноября блистающая льдом гряда снова возникла перед ними на гори зонте: вершины высоких гор серебристым миражом висели на юге — так казалось смотревшим на них людям. Это было первое несомненное от крытие Амундсена. Позднее он назвал эти горы «грядой королевы Мод»

в честь норвежской королевы. Сейчас гряда известна как горы королевы Мод. Однако в тот момент Амундсен чувствовал все что угодно, но только не радость. Пики, силуэты которых он набросал в блокноте, были скупо по мечены буквами (A, B, C, D, E…) — символами отнюдь не романтического достижения, а скорее препятствий на его пути. «Восхождения явно не из бежать», — сухо заметил он.

Именно в этой точке Бьяаланд услышал «неприятный далекий грохот во льдах… который начался в 4 часа, но уже к восьми ничего не было слыш но. Может, это был прилив?»

Только спустя шестьдесят с лишним лет после этого ученые доказали, что Барьер все-таки находится на плаву, и на него влияют все приливы и отливы*.

Сенсационность своего открытия Амундсен осознал не сразу. А когда осознал, был просто ошеломлен.

Сверкающе-белые, сияюще-синие, по-вороньи черные… это совершенно сказочная земля [написал он 13-го]. Башня за башней, пик за пиком — по крытая расщелинами, дикая, как никакая другая земля на планете, она лежит здесь, никем не виданная, нехоженая. Волшебное чувство — идти по ней.

То, что он увидел, было не просто продолжением гор Шеклтона в юго западном направлении, а совершенно неизвестной горной цепью, которая тянулась на восток и ограничивала с юго-востока Ледяной барьер Росса.

Все так, но где же путь наверх?

Амундсену нужно было найти проход сквозь эту высокую блестящую сте ну нетронутого льда, преграждавшую им путь. И найти быстро. Он решил * В итоге эту работу провели антарктическим летом 1977–1978 годов, когда в рамках Аме риканской программы антарктических исследований ученые пробурили скважину и дошли до обнаруженной под Барьером морской воды.

Часть вторая двигаться на юг вдоль своего меридиана, преодолевая возникающие пре пятствия. Времени катастрофически не хватало — и не только из-за сопер ничества со Скоттом: крайне важно было сохранить собственный график.

Амундсен мог кормить всех собак еще на протяжении десяти дней. За это время ему нужно было попасть на Полярное плато, иначе он рисковал ли шиться транспорта при возвращении во Фрамхейм. Призрак норвежца, впряженного в сани в качестве тягловой силы, был достаточно эффектив ным стимулом для стремления к успеху.

13 ноября Амундсен совершил «чудесное открытие», обнаружив боль шой залив, тянувшийся в сторону юга, прямо по курсу их движения, в том месте, где, по его расчетам, экспедиции придется подниматься наверх. Поя вилась вероятность, что они не наткнутся на землю раньше 87°, и уж точно до 85°. Принимая решение двигаться по незнакомому маршруту, он встре тился с сушей как минимум на один градус по широте южнее, чем Скотт, и в результате прошел по плато на 120 миль меньше.

То есть на две недели меньше норвежская группа находилась в разре женной атмосфере высокогорья, хотя и к этим условиям они были подго товлены лучше британцев.

После целого дня движения вслепую сквозь туман они неожиданно рано наткнулись на горы. Но простого пути наверх видно не было. Амундсен устремился дальше.

Барьер стал неровным, на нем появились высокие ледяные волны. При ближался переход к земле. После книг Шеклтона и Скотта Амундсен ожи дал встретить здесь адскую мешанину горных хребтов, расщелин, сера ков*, а в довершение всего — гигантский бергшрунд. Реальность оказалась более гуманной к людям, обошлось без суеты и драм — как обычно. Утром 17 ноября норвежцы покрутились по ледяному серпантину, волнообразно поднимавшемуся на берег, и благополучно миновали несколько небольших расщелин. Потом, как на соревнованиях по тройным прыжкам, синхронно покинули Барьер и оказались у подножия гор.

Находясь в предгорье, человек ощущает, что перспектива обманчива и искривлена, истинные размеры объектов определить трудно. С этой осо бенностью столкнулся и Амундсен. Высота гор оказалась просто гигант ской. По сравнению с ними все, что он видел раньше, казалось небольшим, и теперь не оставалось никаких иллюзий по поводу реальных масштабов предстоящей задачи.

* Вертикально стоящие ледовые образования (столбы, зубы), часто образующиеся на перед ней кромке ледника. Высота сераков может достигать нескольких сотен метров. Прим. ред.

Глава 28. Бал дьявола Они оказались у Трансантарктических гор, которые непрерывной чере дой тянулись на две тысячи миль через весь континент, от мыса Адэр на вос токе до гор Пенсакола на западе, поднимаясь над уровнем моря вверх сразу на двенадцать-пятнадцать тысяч футов — такого больше нигде не увидишь.

Но поразителен не только их размер. Крупнейшие горные массивы на дру гих континентах — Альпы, Анды, Кавказ, Гималаи — разделяют участки земли. А эти подпирают ледяную шапку. Они напоминают огромную дам бу, сдерживающую грозную мощь притаившейся за ней стихии.

Перед Амундсеном стояла особая задача: он собирался стать первопро ходцем. Ведь Скотт сейчас следовал дорогой, обнаруженной Шеклтоном, и это должно было стать его вторым переходом через Трансантарктические горы. В первый раз он перешел их во время своего западного путешествия в 1903 году и тоже по дороге, проторенной другими, — тогда первопроход цем оказался Армитаж. Человека, идущего первым, и всех его последовате лей разделяет бездна. Ведь всегда чувствуешь себя гораздо спокойнее, де лая что-то проверенное и признанное возможным. Первопроходец лишен такой уверенности. Между верой и знанием — бездонная пропасть. Амунд сен должен был верить.

Армитаж и Шеклтон разведали два известных на тот момент перехода через горы. Но они находились в сотнях миль от маршрута Амундсена, ко торому нужно было найти кратчайшую дорогу через колоссальную горную гряду, преграждавшую путь. Возможно, в поисках ответа на мучивший его вопрос Амундсену стоило пристальнее приглядеться к массиву ледников, стекавших хрустальной лавой с огромной высоты. Но у него не было вре мени ни на изыскания, ни на вторую попытку. Из-за Скотта и ограничений, продиктованных его собственным способом передвижения, он видел врага не в особенностях ландшафта, а в скоротечности времени.

У Амундсена оставалась примерно неделя на то, чтобы найти дорогу через горы, при том что Армитажу на поиски потребовались три недели, а Шеклтону — две. Амундсен давно обдумывал эту проблему и решил, что его единственным направлением будет юг, без каких-либо отклонений вле во или вправо. Он стал пленником своей решительности, оказавшись в не типичном для себя положении, и вынужден был бороться с препятствием, вместо того чтобы обойти его.

Теперь он находился у подножия горного массива, который видел уже много дней*. С этой новой для него точки залив, к которому он направлял ся, потерял свою привлекательность. Более легкий маршрут обнаружился * Сейчас этот массив известен как гряда Герберта.

Часть вторая в направлении к пику, который Амундсен назвал «пик Улей»*. Поскольку предполагалось лишь небольшое отклонение от курса, Амундсен свернул к нему без дальнейших колебаний.

Для подъема планировали использовать всех собак. После этого пред полагалось убить двадцать четыре хаски, поскольку в них больше не было нужды, с помощью оставшихся восемнадцати дойти до полюса, где убить еще шесть собак, чтобы остальные смогли вернуться к Барьеру.

Амундсен решил заложить еще один склад прямо здесь, у подножия гор, хотя это была всего лишь широта 85° 5'. Предыдущий склад находился все го в пяти милях позади, а следующий предполагалось разместить на от метке 86°. Но Амундсен, как обычно, обсудил это предложение со своими спутниками и получил их одобрение.

Расстояние до полюса и обратно по прямой составляло 600 миль. При движении по плато со скоростью пятнадцать миль в день группе пред стояло еще сорок дней в пути. Амундсен решил взять с собой продуктов на шестьдесят дней, а остальное — запас примерно на тридцать дней — оста вить на складе вместе с одеждой из тюленьей кожи. С собой взяли только вещи из оленьего меха и непромокаемой ткани.

После ужина, оставив Хасселя присматривать за собаками, Амундсен, Вистинг, Бьяаланд и Хелмер Ханссен разведали путь в начале подъема, пройдя восемь миль к югу и поднявшись на две тысячи футов вверх.

Нам чрезвычайно повезло [пишет Амундсен]. Все расщелины заполнены снегом. Скольжение в горах отличное. Снег достаточно рыхлый для со бачьих лап, а угол подъема небольшой — они справятся, во всяком случае, в первый день.

Затем все стремительно съехали в лагерь, получив от такого спуска огромное удовольствие. Последний склон перед Барьером был настолько крутым, что в стороны летели фонтаны снега. Бьяаланд и Амундсен реши ли отклониться к каменистому бугру, чтобы после четырнадцати месяцев, проведенных на море и на льду, ступить на твердую землю. Амундсен так описал эту сцену: Бьяаланд приготовился к элегантному повороту «телемарк» и отлично его испол нил. К чему готовился я сам, до сих пор не знаю, но блестяще исполнил по лет вверх тормашками… Удивительно быстро встав на ноги, я заскользил * Впоследствии он был назван горой Рут Гейд в честь жены Хермана Гейда, друга Амундсена.

Глава 28. Бал дьявола к Бьяаланду. Понятия не имею, видел ли он мое падение. Однако я собрал ся с силами после своего неудачного выступления, [и] он, несомненно, по верил, что я справился с «телемарком» (ну, или был настолько такти чен, что сделал вид, будто поверил).

Под конец они взобрались на камень, который Амундсен немедленно назвал «скалой Бетти» в честь своей старой няни и домоправительницы, ожидавшей его возвращения в Бунден-фьорде.

Экскурсия оказалась довольно утомительной: собаки тянули людей поч ти всю дорогу от Фрамхейма, и потому лыжники немного потеряли форму.


В тот вечер в палатке вспомнили хорошо известное норвежское стихо творение:

Желал бы я знать, что увижу однажды с вершины далеких гор… Кто-то продолжил: «Повсюду лишь снег, сколько видит взор».

«Получилось очень складно и буднично, — вспоминал Амундсен, — и вы звало настоящий взрыв смеха».

На следующий день, 18-го, Бьяаланд лаконично написал, что «наконец начался этот ужасный подъем». Вместе с тем он вынужден был признать, что «покрытый снегом склон, по которому мы двигались, — весьма глад кий и ровный». И еще крутой. На самых сложных участках в сани впрягали по две упряжки сразу, то есть в два раза больше собак, и Амундсен благо дарно отмечал в дневнике, что «хаски сегодня превзошли все мои ожида ния». Они перевезли полуторатонный груз на расстояние в десять миль, поднявшись на 1500 футов вверх. Погода оставалась, по словам Амундсена, «просто летней», и этим вечером у них было «самое красивое в мире место для лагеря» с видом на Барьер, казавшийся огненным щитом в лучах захо дящего солнца и эффектно окруженный амфитеатром обледеневших гор.

К сожалению, этот горный амфитеатр закрывал от них дальнейшую до рогу. Поэтому пока Амундсен с Хасселем кормили собак и готовили ужин, остальные на лыжах отправились проводить рекогносцировку. Скоро они вернулись — Бьяаланд беспечно, словно с давно знакомого трамплина, сле тел вниз — и сообщили, что нашли проход, по которому можно беспрепят ственно выйти к вершине.

При условии [глубокомысленно заметил Бьяаланд], что за этими гора ми [мы не увидим] никаких досадных препятствий вроде параллельной горной гряды!.. [Хелмер] Ханссен сказал, что, по его мнению, мы сможем выйти на плато через три дня. Отлично, если так.

Часть вторая Следующий день начался хорошо, собаки преодолели подъем без объ единения упряжек. С другой стороны начинался спуск длиной примерно в 800 футов, такой крутой, что сани приходилось тормозить, обвязывая по лозья веревками, чтобы контролировать их движение. Потом на их пути оказался небольшой ледник, весь в расщелинах, правда, засыпанных сне гом, потом еще один подъем наверх, в этот раз такой крутой, что, по словам Амундсена, им пришлось поднимать сани по очереди, «впрягая всех [42] собак в сцепленные по двое сани — и то им было очень тяжело».

Распластавшись на снегу, царапая его когтями и тяжело дыша, собаки упорно карабкались вверх. Им не требовался хлыст, хватало и того, что сзади люди помогали им, подталкивая сани, а впереди, опираясь на палки, по склону взбирался Бьяаланд с обманчивой легкостью чемпиона лыжных гонок по пересеченной местности.

Наверху их ждал еще один перевал, спуск с которого, как отметил Бьяа ланд, был «более жестким, так что собаки и сани сталкивались друг с дру гом. Сломана дуга моих саней и задний борт саней Хасселя».

Казалось, что худшее позади, поскольку рельеф местности в поле зре ния был ровным. Теперь они свернули немного к западу, в сторону боль шой горы минимум в 12 тысяч футов высотой, которую Амундсен внача ле назвал «Хааконшаллен» из-за ее сходства с этим норвежским замком, но позднее переименовал в гору Дона Педро Кристоферсена, воздав долж ное своему меценату.

Казалось, что в этом направлении можно легко подняться наверх.

С перевала они спустились на небольшой висячий ледник, но, едва оказавшись на нем, поняли, что картина резко изменилась. К изумлению Амундсена, внизу перед ними предстал «огромный, могучий ледник, как в норвежских фьордах, который тянулся с востока на запад», далее — как замерзший ров пересекал их курс, а потом снова вклинивался между ними и горой Дона Педро Кристоферсена. Очертания, расстояние, оптический обман в оценке горной перспективы сыграли с ними злую шутку. Легкий путь наверх оказался иллюзией.

Считается, что ледники являются своего рода трассами в горах, но этот был скорее защитным валом. Предательский поток льда в несколько миль шириной спускался с края Полярного плато вниз к Барьеру. Перепад высо ты составлял около восьми тысяч футов на участке в двадцать миль, причем двенадцать из них представляли собой практически плоскую поверхность.

Амундсен оцепенел от страха, но лишь на секунду. Он сумел быстро справиться со своими эмоциями, признав сверкающее белое гигантское творение, лежащее у его ног, неоспоримым фактом и единственной дорогой Глава 28. Бал дьявола на плато. Этот путь потрясал воображение даже на расстоянии. Пытаться пройти по леднику было опасно. Но еще опаснее становился отказ от его преодоления, который означал отказ от главной цели. Теперь Амундсен ощущал только холодную ярость. Самым критичным фактором станови лась скорость: скорость использования собак, которые пока еще были в их распоряжении;

скорость, чтобы избежать перетаскивания саней людьми;

скорость для победы в гонке со Скоттом. Оставался единственный выход:

держаться взятого курса и преодолеть препятствие, которое природа воз двигла на его пути. Он решил взять бастион натиском.

Вначале нужно было найти путь вниз к этому ледяному монстру, который Амундсен наспех назвал «Фолгефонни» в честь ледника, расположенного на западном побережье Норвегии. Позднее он переименовал его в ледник Акселя Хейберга, финансировавшего экспедиции на «Йоа» и «Фраме», — такое название он имеет и сегодня.

В соответствии с английской легендой о Южном полюсе было принято считать, что Амундсен нашел легкий путь наверх и тем самым по опреде лению получил несправедливое преимущество над Скоттом. Но ни один разумный человек не назовет это преимуществом. Даже сегодня самолеты регулярно и уверенно летают вдоль длинного, с постоянным углом подъема ледника Бирдмора, оказавшегося на пути англичан и впервые пройденно го Шеклтоном, но при этом находится мало желающих преодолеть ледник Акселя Хейберга, потому что для этого самолету приходится использовать максимальный угол подъема. Кто-то, впервые увидев его ледяные осыпи с воздуха, назвал их «пенистая феерия расщелин».

У северного края ледника был виден сравнительно простой, хотя и кру той маршрут, но ледяные блоки и зловещие снежные колонны напомина ли о лавинах, постоянно обрушивавшихся с гор. Этот путь наверх являлся смертельной ловушкой. Ледяные осыпи оставались единственной разу мной альтернативой. Вначале Амундсену нужно было спуститься на лы жах к леднику, примерно на две тысячи футов вниз за несколько миль пути.

Везде лежал глубокий, блестящий, рассыпчатый снег, достаточно стабиль ный благодаря холоду: несмотря на лето, температура воздуха держалась на уровне минус 20 °С. Тем не менее даже по современным альпийским стандартам это был серьезный маршрут. Склон напоминал современные трассы для скоростного спуска, и норвежцы двигались по нему не на со временных чудесах инженерной техники, а на длинных, узких, жестких деревянных лыжах, которыми было трудно управлять. Лыжи не имели ме таллических кромок и обладали неплотными креплениями, не фиксиро вавшими пятку. К тому же людям, передвигавшимся на них, приходилось Часть вторая управлять санями, каждые из которых весили почти полтонны, и контро лировать ораву бегущих во весь опор собак.

Затем последовал долгий изматывающий переход через ледник. Но все же в тот день они прошли девять миль, компенсировав тем самым вынуж денный спуск, и разбили лагерь на высоте 4000 футов над уровнем моря, то есть на 1600 футов выше, чем накануне ночью. В результате они оказались прямо под нижними ледяными осыпями. Амундсен собирался пройти че рез лабиринт расщелин, ям, трещин и сераков, потому что это был самый прямой путь.

В тот вечер среди расщелин было очень трудно найти место для лаге ря. Когда обнаружился достаточно большой подходящий участок, снег там оказался настолько рыхлым, что его пришлось утаптывать, прежде чем они смогли установить палатку. Но вид у подножия Хааконшаллена был чудес ным, «могучая вершина тянулась своими пятнадцатью тысячами футов к Богу», написал потрясенный Бьяаланд.

Мало где на земле мощь природы так обнажена и очевидна. Масштаб внушает ужас, враждебная безмерность поражает воображение, словно это пейзаж какой-то другой планеты. Антарктика — земля жестких край ностей, но вместе с тем, как ни парадоксально, это одно из немногих мест на планете, где человек ближе всего оказывается к возможности управлять своей судьбой.

Опасности здесь обезличены. Вдали от побережья нет жизни и, следо вательно, нет бактерий. Здесь нет инфекций, хищников, паразитов, толп, человеческих конфликтов. Это стерильное пространство, где человек вы живает только за счет собственного ума и проницательности. Ему то и дело приходится создавать условия, необходимые для того, чтобы сохранить свою жизнь. Это можно сравнить только с попыткой выживания в океан ских глубинах или в космосе.

В некотором смысле Антарктика может показаться дружелюбной или как минимум доброжелательной. В конце концов, снег — это верный союзник. Он обеспечивает крышу над головой и укрытие от холода. Снег — это вода, стро ительный материал и дорожное покрытие. Но Антарктика — враждебная сре да. Она похожа на спящего гиганта, который может встряхнуться и внезапно нанести удар. Нужно постоянно быть начеку и ничего не принимать на веру.

Выживание — это вопрос физического и психического равновесия, напоми нающего ходьбу по канату или балансирование на гребне горы, где один шаг в ту или другую сторону способен привести к непоправимому несчастью.

Оказавшись на леднике, Амундсен ясно увидел, какую глупость совер шил. Он понял, что Фолгефонни плавно спускается к Ледяному барьеру, Глава 28. Бал дьявола Часть вторая в тот самый залив, в сторону которого они шли и от которого в последний момент свернули. Собаки, кстати, тогда совершенно определенно пыта лись двигаться в прежнем направлении, их приходилось силой возвращать на выбранный курс, который все-таки оказался ошибочным (возможно, это еще одно проявление удивительной интуиции, присущей животным).

В любом случае, как с сожалением признал Амундсен, если бы он послу шался собак, то мог бы пройти по этому леднику прямо к месту лагеря, где мы сидим этим вече ром. Ну конечно, так мы тоже дошли бы до этого места, но не раньше, чем через два дня. [Что ж], на обратном пути, при спуске с плато мы точно выберем именно эту дорогу.

Все усилия предыдущего дня оказались напрасными. Но ошибка Амунд сена почти не вызвала нареканий со стороны его спутников. В этом заклю чалось преимущество его стиля руководства — все прекрасно помнили, что приняли коллективное решение о выборе такого маршрута.

Теперь Амундсен предложил просто атаковать ледяную осыпь. Даже на тренированный альпинист с легким рюкзаком хорошо подумал бы, прежде чем пробираться через этот неизученный лабиринт расщелин и сераков.

Между тем Амундсен хотел провести по нему сорок две собаки и пере править полторы тонны груза. В тот момент он лишь в общих чертах пред ставлял дальнейший путь и даже не был уверен в том, что там есть хоть какая-то дорога. Он знал только одно: ледяная осыпь преградила ему путь, она вызывает тревогу, поэтому необходимо как можно быстрее избавиться от этой тревоги. Новозеландский исследователь Уолтер Герберт, прошед ший по следам Амундсена спустя пятьдесят лет, чтобы своими глазами увидеть его путь, писал, что для него это наиболее впечатляющий пример решительности Амундсена перед лицом препятствия, которое заставило бы свернуть с выбранного пути любого человека меньшего калибра.

Вистинг как-то сказал об Амундсене такую фразу:

Я никогда не слышал от него слов «здесь мы повернем назад». Но при этом он никогда без нужды не рисковал там, где ничего нельзя было сделать.

Именно это и удерживало рядом с Амундсеном его людей: в партии не было патологической изоляции, которая для полярных экспедиций Глава 28. Бал дьявола представляла реальную опасность. Вистинг, Хелмер Ханссен и Бьяаланд хорошо ладили друг с другом. Но Хассель их несколько сторонился, буду чи единственным человеком, который втайне весьма критически относил ся к Амундсену. Сам Амундсен это чувствовал и прилагал большие усилия к тому, чтобы вместе с ним заниматься различными рутинными делами в лагере, не давая ему ни единого шанса культивировать свою обиду. Имен но здесь, на леднике, в случае плохого руководства их партия могла рас колоться так, как это фактически произошло в группе Скотта во время его южного путешествия в 1902 году.

Когда лагерь был разбит, Амундсен отправил Бьяаланда и Хелмера Ханссена изучить осыпь и в поисках дороги подняться наверх как мож но выше. В воздухе витало сомнение. Понимая это, Амундсен намерен но остался в тени, чтобы использовать в принятии решения престиж лыжника-чемпиона и тем самым избежать опасного, пусть и молчаливого, упрека в том, что они безрассудно пустились в рискованное предприятие.

На следующий день, 20 ноября, началось восхождение. Стояла ясная погода. В вышине нежный плюмаж поземки, сметаемой с плато, искрился на фоне безоблачного неба, напоминая развевающийся на ветру тончай ший белый шифон. А внизу, на леднике, было «тихо, абсолютно тихо… и об жигающе жарко», грело солнце, как в летний полдень в Альпах. Но вместо мокрого снега и лыжной трассы путешественников ждал рассыпчатый снег высотой примерно в один фут, а под ним — твердый наст. Это обеспечивало отличное сцепление с лыжами и управляемость;

скольжение было хоро шим и по-зимнему сухим — одно из тайных удовольствий в этих высоких широтах.

Хелмер Ханссен и Бьяаланд [писал Амундсен, как обычно, обманчиво упрощая ситуацию] нашли отличный маршрут вверх по леднику. Расще лин и трещин хватало, но хорошие [снежные] мосты были везде. Ледник… во многих местах довольно крутой, поэтому приходилось поднимать сани поочередно силами удвоенных упряжек. Мы сделали хорошую фото графию одного из таких подъемов, когда приходилось «цепляться ког тями».

Бьяаланд снова выступал в качестве лидера, здесь лыжный чемпион был в своей стихии. Как известно, искусство лыжника заключается не только в спуске вниз, но и в подъеме наверх. Поскольку вощение лыж в то вре мя было крайне примитивным, успех Бьяаланда зависел исключительно от техники. Он был художником скольжения, мастером равновесия, поэтом Часть вторая силы и гибкости. С изяществом опытного спортсмена, специализирующе гося на гонках по пересеченной местности, он взбирался в гору достаточно быстро для того, чтобы держаться впереди собак. Имея перед собой движу щуюся цель, хаски с радостью следовали за ним.

Своим примером Бьяаланд вдохновлял не только собак. Люди тоже чув ствовали себя увереннее, зная, что впереди идет чемпион по лыжам, кото рому нет равных в лагере соперника.

Уже в самом конце восхождения они оказались на практически пло ской средней террасе ледника между верхней и нижней зонами ледяных осыпей. Только что им удалось преодолеть нижнюю зону, но верхняя вы глядела устрашающе, и, поскольку именно в районе этой террасы заканчи вался маршрут, изученный накануне Бьяаландом и Хелмером Ханссеном, Амундсен решил обойти препятствие, а не преодолевать его.

Партия начинала восхождение прямо по центру ледника, теперь же они свернули влево, в сторону горы Дона Педро Кристоферсена. Там их встре тил еще более крутой участок. И снова они поднимали сани удвоенными упряжками, по очереди. Снова крики, толкание саней, колоссальное на пряжение, когти из последних сил скребут по льду… Собаки карабкались вверх исключительно за счет силы воли находившихся рядом людей, что изматывало всю партию и физически, и психологически. Но больше всего они страдали от неопределенности: никто не знал, будет ли впереди долго жданный проход.

Вдали, с другой стороны ледника, виднелась самая высокая гора из всех, находившихся в пределах видимости. Она казалась норвежцам вторым стражем, двойником Дона Педро. Ее Амундсен символично назвал в честь Фритьофа Нансена. Со склонов этого обледенелого пика регулярно до носилась канонада обвалов, подстегивая собак и людей. По крайней мере Бьяаланд был очень встревожен, улавливая в недовольном ворчании, про носившемся над долиной, предвестие далекого грома.

В два часа дня, поднявшись примерно на полторы тысячи футов, они оказались на уступе весьма непривлекательного вида. Но это была самая крайняя точка, которой можно было достичь без дополнительной развед ки, поскольку верхняя ледяная осыпь по-прежнему преграждала им путь.

Они разбили в этом месте лагерь, и Амундсен немедленно отправился ис кать проход через ужасные расщелины, хаотически окружавшие нас. Огромные глыбы льда, глубокие пропасти и широкие трещины перекрывали движение во всех направлениях.

Глава 28. Бал дьявола Амундсен взял с собой Бьяаланда и Хелмера Ханссена. Вначале они по пытались подняться прямо наверх, но столкнулись с непреодолимым пре пятствием. Они вернулись к палатке и попробовали идти другим маршру том, держась ближе к горе Дона Педро, в направлении края ледника. Там тоже были расщелины, но в этот раз среди них удавалось найти дорогу.

Они достигли верхней террасы, расположенной выше осыпей, и там, к свое му удивлению, увидели, по словам Амундсена, вполне сносный путь к вершине этого ледника… примерно восемь тысяч футов высотой… Условия, похоже, приемлемые. Ни расщелин, ни неров ностей не видно.

Бьяаланд, в свою очередь, лаконично заметил: «Мы шли вверх восемь миль, и какой же это был трудный переход». Но теперь они знали дорогу на плато. Сомнение вызывал лишь перевал, закрытый горой, названной в честь офицера Оле Энгельстада, который в нынешней экспедиции дол жен был стать первым заместителем Амундсена. За исключением этого мо мента самое трудное осталось позади, и на следующий день партия имела все шансы оказаться на плато — все были почти на сто процентов уверены в этом. Вернувшись в лагерь, они с удовольствием поделились хороши ми новостями с Хасселем и Вистингом. На обратном пути им было легко и комфортно спускаться вниз по своим следам, на некоторых участках они даже получали удовольствие от прекрасной прогулки по мягкому снегу.

Более того, эти люди еще находили в себе силы любоваться пейзажем, как обычные туристы.

Открылся прекрасный и впечатляющий вид на нашу палатку [писал Амундсен]… далеко внизу, окруженную со всех сторон глубокими расщели нами и зияющими пропастями… Суровость этого ландшафта с высоты просто неописуема. Яма на яме, расщелина на расщелине, повсюду раз бросаны огромные ледяные глыбы. Здесь становится понятно, насколько могущественна природа… Не без удовлетворения мы наслаждались этим зрелищем. Крошечная темная точка внизу — наша палатка — посреди этого фантастического хаоса давала нам ощущение силы и власти.

Было понятно, что их труд не пропал даром.

Но сейчас они заслужили отдых. И люди, и собаки проголодались. Соба ки рыскали по лагерю и по-волчьи грызли все, что попадалось им на глаза.

Светило солнце, и в палатке было обжигающе жарко, хотя воздух оставал ся прохладным. Все отдыхали, готовясь к последнему рывку.

Часть вторая Вот как описал Бьяаланд следующий день, 21 ноября 1911 года:

Вышли из области расщелин глубиной в тысячи метров, где находился наш лагерь. Восторг был неописуем, когда обошли [гору Оле Энгельста да], не зная, есть ли дальше снег и можно ли там пройти, и получили при ятный сюрприз. Мы поднялись наверх, не соединяя упряжек. Конечно, было тяжело, но мы справились. Это был самый трудный день.

Одолев наиболее сложный склон, мы оказались в [месте] с волнистым ре льефом и весьма скверными застругами, твердыми, как камень. Но уже [через 12 часов] мы достигли вершины… поставили палатку… а потом, можете не сомневаться, пеммикан с шоколадом — и по спальным меш кам;

хей-хо, нелегка полярная жизнь!

Из такой беззаботной записи трудно понять, что Амундсен и его товари щи незадолго до этого совершили один из самых впечатляющих подвигов в истории полярных исследований.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.