авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |

«Мы благодарим Ирину Пронину за рекомендацию этой книги! Издатели Эту книгу хорошо дополняют: Лидеры, которые изменили мир ...»

-- [ Страница 15 ] --

Им понадобилось всего четыре дня, чтобы найти путь с Барьера на По лярное плато. Они прошли сорок четыре мили и поднялись на высоту в 10 тысяч футов* с целой тонной груза. Это было бы прекрасным результа том даже при передвижении по уже нанесенной на карту местности, даже по современным стандартам, то есть при использовании механических средств передвижения. Но они имели дело с абсолютно незнакомыми гора ми. Это все равно что идти по неизвестному маршруту в Скалистых горах или через один из тибетских перевалов. Амундсен добился потрясающего результата.

Не исключено, наконец, что ему просто повезло. Он пересек Трансантар ктические горы в самом узком месте. Отклонись группа на несколько миль в любую сторону — и переход был бы значительно длиннее.

Как мы теперь знаем, Амундсен совершил одну серьезную ошибку. Он вы брал самый трудный маршрут. К востоку от этого места он нашел бы более простой путь вверх по леднику, который сейчас носит его имя. Но масштаб местности делал ее разведку почти нереальной. Даже на собаках от одного ледника до другого нужно было бы добираться несколько дней. Рельеф гор здесь настолько изломан, что с того места, где находился Амундсен, все на правления казались одинаково непроходимыми. Он не мог себе позволить сдвинуться с прямого пути ни влево, ни вправо. Гарантии, что существует иной маршрут, не было. Единственной реальной альтернативой оставалось движение вперед.

* За те же четыре дня Скотт прошел пятьдесят две мили по равнине.

Глава 28. Бал дьявола Норвежскому характеру чужды защита и выжидание. Этим людям нуж но или атаковать, или убираться с дороги. Амундсен сознательно рисковал, поднимаясь на ледник Акселя Хейберга. Но еще рискованнее было отка заться от этого плана, тем самым деморализовав своих спутников. К тому же этот ледник, для преодоления которого потребовалось непродолжитель ное по времени, но колоссальное по степени концентрации усилие, идеаль но соответствовал норвежскому темпераменту. Амундсен принял правиль ное решение — и превосходно справился с главным препятствием. Именно такой стиль и способ принятия решений делал его лучшим руководителем.

Без сомнения, он понимал, кому обязан всем этим. «Собаки сегодня… творили чудеса, — записал он в дневнике вечером 21 ноября, сидя в своей палатке на краю плато, — 17 миль с подъемом на 5000 футов. Скажите те перь, что собак здесь нельзя использовать».

Но, поднявшись наверх, они вынуждены были убить часть животных.

Каждый застрелил своих собак — такова была договоренность. Амундсе на от этого избавили, поскольку у него не было своей упряжки. Чтобы не слышать выстрелов, он, как всегда, первым забрался в палатку и попытался приготовить ужин.

Но в этот вечер получилось быстрее, чем обычно, разжечь примус и на качать его до высокого давления. Я надеялся, что таким образом создам вокруг себя как можно больше шума и не услышу множество выстрелов, которые вот-вот прозвучат… Это было трудно, но необходимо сделать. Мы договорились не останав ливаться ни перед чем для достижения нашей цели… Раздался первый вы стрел. Я не нервный человек, но, признаюсь, начал ужасно переживать.

Теперь выстрел следовал за выстрелом — в тишине эти звуки были на стоящим кошмаром. С каждым новым выстрелом погибал верный слуга и спутник… Праздничное настроение, которое должно было бы царить в палатке этим вечером — первым нашим вечером на плато, — так и не возникло. В воздухе висело ощущение подавленности, несчастья. Мы все искренне любили наших собак. Это место мы прозвали «Лавкой мяс ника».

Амундсен даже в такой ситуации оставался собой: он не занимался само обманом, не опускался до сентиментального тона и называл вещи своими именами. Он признавал, что за его собственные амбиции вынуждены были расплачиваться другие существа. Но вместе с тем он мог с уверенностью сказать, что с момента прибытия из Гренландии в Кристиансанд восем надцать месяцев назад его «верные слуги» жили хорошо. Они ели, пили, спали, дружили, любили столько, сколько их душе было угодно. К тому же Часть вторая во время похода их не заставляли работать больше, чем они могли, и в кон це концов пуля быстро и безболезненно прервала жизнь каждой из них.

Прошел месяц с момента выхода из Фрамхейма. За это время Амундсен, его люди и собаки прошли 430 миль по Барьеру и поднялись в горы, сохра нив хорошую физическую форму, хотя было похоже, что Вистинг перена пряг свое сердце во время восхождения.

Впервые в истории Антарктики животные оказались на Полярном пла то, что стало выдающимся достижением экспедиции Амундсена.

Капризная погода напоминала им огромные декорации, меняющие ся после определенной реплики актера. Во время подъема она, по словам Бьяаланда, была «солнечной и летней», но испортилась сразу же, как толь ко они достигли вершины. Впрочем, Амундсен в любом случае решил за держаться в «Лавке мясника», чтобы вся компания отъелась и отдохнула перед последним рывком к полюсу.

После трудного восхождения восемнадцать выживших собак были еще более голодными, чем раньше, и заметно похудели. Амундсен изначально планировал на этом этапе похода откормить их мясом убитых животных.

Он был убежден, что свежее мясо и изменение питания хорошо повлияют на физическое состояние собак, поскольку ежедневного фунта пеммикана им было явно недостаточно.

Собак не пришлось уговаривать. Как только с туш сняли шкуру, они по волчьи набросились на своих погибших друзей, которые таким образом со служили последнюю службу экспедиции.

Кроме того, Амундсен считал — и оказался прав, — что свежая собачати на поможет предотвратить цингу, и потому убедил людей есть мясо своих старых товарищей. Как бы то ни было, голод оказался выше отвращения.

«Благодаря нашим добрым собакам, мы наслаждались чудесным ужи ном, — написал Бьяаланд, — и, должен сказать, вкус у них просто отмен ный!» Однообразие диеты ужасно, особенно когда она основана на концен тратах и люди совсем лишены свежей пищи.

Здесь, в «Лавке мясника», на расстоянии 274 миль от полюса, Хассель оставил свои сани. Из восемнадцати оставшихся собак составили три упряжки, которыми управляли Бьяаланд, Хелмер Ханссен и Вистинг.

«Лавка мясника» — довольно неприятное место — располагалась на от крытом отроге горы Дона Педро, где твердый, как кремень, снег был плотно утрамбован ветром. Везде людей подстерегали предательские за струги, вырезанные постоянными бурями. Амундсен собирался остать ся там на два дня, но буран задержал их на четыре. Фраза «не было бы счастья, да несчастье помогло» в данном случае оказалась справедлива Глава 28. Бал дьявола как минимум в отношении животных. Хаски отчаянно нуждались в от дыхе. Два лишних дня покоя, свежее мясо, возможность расслабленно поваляться на снегу, не обращая внимания на ветер, позволили им как следует отдохнуть после тяжелого восхождения. Хорошо это или плохо, но собака быстро приспосабливается к любой ситуации — это начальный курс управления ею. Для людей вынужденная задержка стала ниспос ланной небом возможностью акклиматизироваться на высоте, хотя они этого сами не понимали в полной мере. «Черт бы побрал это ничегоне делание!» — восклицал Бьяаланд после четырех дней заточения в спаль ном мешке и безуспешных попыток спать по восемнадцать часов в сутки, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Расслабиться мешала необходимость дышать разреженным воздухом на высоте 10 тысяч футов над уровнем моря, пока в стены палатки барабанит ветер и скребется снег… На пятый день, 26 ноября, буран по-прежнему свирепствовал и не сдавал позиций.

Но теперь, разозленные и, возможно, подгоняемые мыслями о Скотте, все с готовностью поддержали Амундсена, который решил отправиться в путь немедленно, во что бы то ни стало.

Это был тяжелый день. Северо-восточный штормовой ветер сбивал с ног. Собаки вообще не хотели двигаться, потому что, по словам Амундсе на, «объелись своими товарищами».

Они находились в том районе, где ледяная шапка начинает разбиваться на ледники, «вытекающие» из нее. Это был массив «потревоженного» льда, мрачное место, полное ловушек: поля, испещренные скрытыми расщелина ми. Даже при наличии карты и хорошей погоды здесь требовалась предель ная осторожность. Однако в тот момент это место не просто отсутствовало на картах — оно скрывалось от путешественников в пелене бесконечной метели.

Амундсен признал в своем дневнике, что тот день был далеко не идеаль ным для начала похода в неизвестность:

Сразу все пошло не так. Нам приходилось преодолевать огромные за струги, [но они] постепенно уменьшались в размерах, пока местность не стала совсем гладкой. Скольжение, однако, было отвратительным:

снег налипал, как клей. Собакам приходилось очень тяжело. Шел снег, ко торый в сочетании с сильной поземкой делал почти невидимой упряжку, бегущую перед санями.

Это явление называется «белая мгла». Амундсен даже не мог определить, спускаются они или движутся в гору. На самом деле за первые несколько Часть вторая часов они пересекли местность, расположенную между двумя отрогами горы Дона Педро, и сейчас почти наверняка медленно поднимались. При мерно в час дня снегопад начал стихать. Амундсен не знал, оказался он на плато или возвращается на Барьер, движется вглубь территории или на правляется к обрыву. Тем временем явно начался спуск, и собаки перешли на галоп, выйдя почти полностью из-под контроля. «Продолжать эту гон ку в полной темноте, — записал Амундсен в дневнике, — было безумием».

Он решил остановиться. Пришлось перекрикивать ветер, чтобы его приказ услышали остальные. Хелмер Ханссен, двигавшийся первым, был вынуж ден опрокинуть свои сани на бок, чтобы остановить их. На него наткнулись две другие упряжки, шедшие сзади. Они разбили лагерь прямо там, посре дине этого неудобного склона, и отправились спать в надежде на затишье.

Несмотря ни на что в тот день они прошли десять миль.

Буря стихла лишь в три часа утра. Передышка была короткой, но они спали очень чутко и потому вовремя выскочили из своих спальных меш ков, чтобы измерить азимуты, дрожа в своем нижнем белье на ледяном ве тру. В том направлении, куда они двигались, склон оказался неприветливо крутым, но, повернув на восток, можно было съехать на ровное, не вызы вающее опасений снежное поле, явно ведущее в сторону плато.

В восемь утра они снова тронулись в путь — и снова попали в цепкие объятия бурана, налетевшего с востока. Снег, по словам Амундсена, был «липким, как рыбий клей», и, чтобы собаки как следует тянули сани, ему пришлось пойти впереди на лыжах. Но скоро они спустились на несколько сот футов вниз, на безопасный участок земли, повернули на юг и прошли еще пятнадцать миль, оказавшись на отметке 86° южной широты.

Дорога к полюсу была трудной, все время их сопровождала густая об лачность. На протяжении следующих десяти дней погода, за редкими про яснениями, оставалась ужасной: казалось, что они платили сполна за иде альные условия, сопровождавшие их при восхождении.

Туман, туман и снова туман [гласит типичная запись в дневнике Амунд сена], и, кроме того, кристаллизованный снег. Сани абсолютно не сколь зят. Бедные животные с трудом тянут их вперед.

Люди шли на лыжах, как по песку. Метель и туман скрывали ландшафт.

Во мгле виднелись лишь неясные силуэты, словно очертания фигур свире пых троллей. Все, что видел Амундсен, — это «могучие горы» на востоке, как он их назвал. В облаках 28 ноября появился короткий просвет — и Амундсен мельком заметил в нем какую-то темную массу к востоку-северо-востоку.

Так было открыто плато, которое сегодня носит имя Нильсена.

Глава 28. Бал дьявола Амундсен испытал огромное облегчение после того, как нашел путь на плато, то есть преодолел главное препятствие на пути к полюсу. Увиден ное представляло собой невероятное зрелище и внушало благоговейный страх. Горы были похоронены подо льдом толщиной более чем в милю, из под которого виднелись только их вершины. Они поднимались к облакам на пять- шесть тысяч футов, словно суровые альпийские пики. Их форма свидетельствовала о сильной эрозии. Это была беспорядочная и вместе с тем грандиозная масса скал и льда, масштабы которой просто ошелом ляли.

В тот же день, после того как Амундсен открыл плато Нильсена, он увидел на западе то, что в письме Бьёрну Хелланду-Хансену назвал «ве личественной и прекрасной горой», добавив, что «на самом деле это две горы — удивительно красивое место недалеко от полюса, которое я дарю вам». Но оказалось, что в том квадрате был только лед, правда, до такой сте пени деформированный, что благодаря игре света его можно было принять за настоящую горную гряду. К сожалению, Амундсен стал жертвой обыч ного миража. Вся земля, как мы теперь знаем, лежит к востоку от этого ме ста, в противоположном направлении. Но горы Хелланда-Хансена были нанесены на карту и исчезли с нее только после полной топографической съемки, проведенной сорок лет спустя.

Надо сказать, что Амундсен демонстрировал чрезвычайную небреж ность к деталям топографии. Для этого у него не было ни времени, ни жела ния. Он был предвестником, его главной задачей являлся полюс — и толь ко полюс. Топографические пробелы мог заполнить тот, кто пойдет вслед за ним. Сам он оставил своим последователям весьма скромные докумен тальные сведения об этой неизученной земле: несколько небрежных рисун ков, одна- две фотографии и эскизные компасные азимуты, взятые в про светах тумана и снега. Шедшие следом за ним путешественники с трудом идентифицировали некоторые объекты, указанные Амундсеном на своей схематической карте, которая в итоге была опубликована, но мало чем мог ла помочь. Некоторые неясности остаются до сих пор.

Но в тех случаях, когда точность была важна, Амундсен оказался весь ма дотошным. Нет никаких сомнений в идентификации им всех главных ориентиров, таких как ледник Акселя Хейберга, гора Фритьофа Нансена, гора Дона Педро Кристоферсена, «Лавка мясника», плато Нильсена. Ког да весь этот район был окончательно нанесен на карту, рассчитанные им координаты «Лавки мясника» оказались точными вплоть до мили, а меж ду тем они были отмечены и нанесены на карту на основании измерения широты и азимута горы Фритьофа Нансена. Тот факт, что после выхода Часть вторая из Фрамхейма — то есть уже 400 миль — Амундсен при расчете широты зависел только от показаний компаса и путемера, — это, по любым стандар там, потрясающая точность. Однако в то время, не имея карты или хотя бы чужих следов, по которым можно было идти, он этого не знал.

В данном вопросе Амундсен демонстрировал потрясающую веру в себя, двигаясь на юг по компасу и слепо доверяя своим инструментам, в то вре мя как незнакомый ландшафт вокруг него обволакивала пелена тумана.

Но в определенный момент что-то начало влиять на стрелку компаса — и он отклонился к востоку.

Увиденное 29 ноября в просвете тумана и метели удивило Амундсена:

вначале открылась отдельная группа горных пиков вокруг Северного лед ника, а затем, еще дальше, внезапно появилось то, что он назвал «колос сальной горой». На самом деле в поле его зрения снова показалось плато Нильсена, но уже под другим углом — и поэтому неузнанное. Но «величай шим и самым неприятным сюрпризом, — написано в его дневнике, — стал мощный ледник… прямо по курсу». Тем не менее называть его ледником было неправильно. Скорее, это была область напряжения и возмущения ледяной шапки — что-то вроде порогов на горной реке. Здесь, на отметке 86° 21' южной широты, всего в 200 милях от полюса, он заложил еще один склад, облегчив таким образом каждые сани до веса в двадцать пять кило граммов. Они взяли азимут гор, чтобы зафиксировать свою позицию, а за тем продолжили движение. Амундсен решил следовать компасу и пойти прямо через лежавшее на их пути препятствие. Вскоре он пожалел о сде ланном выборе.

Лед нельзя назвать неподвижной твердой субстанцией. Он медленно движется, как чрезвычайно вязкая жидкость, но его незаметное человече скому глазу движение ощущается постоянно, что придает Антарктике еще больше тайной жизни и мощи. Ледяная шапка находится в постоянном движении, и Амундсен оказался как раз в той точке, где она начинает свои ми ледяными лавами переливаться через край и переходить в Барьер, на ходящийся внизу. Этот ледяной поток считается одним из наиболее мощ ных в Трансантарктических горах. Амундсен, конечно же, этого не знал, но довольно скоро понял, что попал в какое-то необычное и очень опасное место. Он запутался в паутине расщелин и, кроме того, был задержан ту маном. С огромным трудом удалось найти нетронутый участок льда для того, чтобы поставить палатку и разместить собак, после чего Амундсен с Хелмером Ханссеном пошли вперед для поиска дороги.

Им преграждала путь опасная и трудная помеха. Но Амундсен никог да не опускался до жалости к себе. В его дневнике не встретишь нытья Глава 28. Бал дьявола и отчаяния — одно лишь трезвое признание, что, кроме себя, ему винить некого, и сожаление о том, что был невероятным ослом. В такие моменты этот документ читать очень забавно.

Связанные друг с другом веревкой Амундсен и Хелмер Ханссен вслепую пробирались между трещинами и сераками. Туман приподнялся и открыл их взорам зловещий хаос разрушенного и растрескавшегося льда, наведя Амундсена на мысль о том, что это последствия какого-то древнего ката клизма. «Я рад, — шутливо заметил он, — что не оказался здесь, когда это произошло».

Снова опустился туман, но они попробовали двигаться в другом на правлении — и наткнулись на гигантскую гряду торосов, где лед, казалось, сложился вдвое. Там они нашли проход, который назвали «Вратами ада».

После него идти было немного легче, и этот путь, возможно, вел на юг. Тог да они повернули назад и среди расщелин с трудом нашли дорогу к своей палатке.

Впустив с собой в палатку клубы густого тумана, Амундсен, сверкая глазами, провозгласил: «Отныне да будет известно это место как “Чертов ледник”». Его предложение встретили бурной радостью. «Черт», или по норвежски «Фанден», считается нецензурным словом. Как «Чертов лед ник» он и поныне остается на картах. Четыре дня норвежцы провели в этой ловушке, и, по словам Амундсена, она оказалась достойной своего названия. Приходится пройти две мили, чтобы продвинуться на одну. Расщелина за расщелиной… приходится обходить… Собаки мучаются, и возницы не меньше них. Мы вдвоем шли впереди, и это очень утомительно.

Бьяаланд, однако, отказывался впадать в уныние или гневаться на богов:

Было очень красиво [написано в его дневнике], а когда туман снова под нялся, то горы и ледник заиграли своими чудесными красками. Никакой художник не смог бы добиться такого волшебства: невероятные сине зеленые отражения в тумане.

Когда Бьяаланд писал это, его жизнь ежеминутно висела на волоске.

Трещины и расщелины открывались на каждом шагу — слева и справа, впереди и сзади. Никто не был уверен в том, что в следующий момент снег не расступится под ногами и не поглотит их всех — и людей, и собак. Они не проваливались только благодаря виртуозному передвижению на лы жах и тщательному перераспределению веса. Был один катастрофический Часть вторая момент, когда снежный мост обрушился под Вистингом, но Амундсен спас ся благодаря своему хладнокровию. «Кто-то назвал бы это везением», — от метил он. После трех дней выживания в этом снежном аду они, наконец, вышли к участку гладкого отполированного льда, совсем чистого от сне га. К сожалению, сочтя, что худшее позади, шипы для обуви они оставили в «Лавке мясника».

Без них [писал Амундсен] подниматься по голому льду было практически невозможно. Тысячи мыслей пронеслись в моей голове. Неужели пропал наш полюс из-за такого идиотского просчета?

Каким-то образом, поскальзываясь, съезжая вниз, дюйм за дюймом они все же подняли сани наверх. Почему, не имея никакой точки опоры, они не погибли, никто так и не понял. В тот вечер не получилось найти уча сток снега для палатки, и ее пришлось ставить на неудобной поверхности из твердого льда. Зато из такого льда хорошо получается делать воду, что очень важно в определенные моменты. Снег и лед бесконечно многообраз ны, поэтому лучше избегать тех видов, которые слишком насыщены воз духом, поскольку при нагревании они превращаются в смехотворно малую относительно их первоначального объема порцию воды, а это приводит к пустой трате топлива. Снег или лед нужного качества обычно приходи лось искать. Но на сей раз Хасселю, на которого обычно возлагалась эта обязанность, далеко идти не пришлось.

Прямо у входа в палатку, на расстоянии двух футов от нее лежал от личный ледяной столб, похоже, очень подходящий. Хассель поднял ледо руб и нанес по нему отличный удар. Не встретив сопротивления, ледоруб ушел в лед по рукоятку. Столб оказался пустым. Когда Хассель выдернул ледоруб, столб разрушился, и было слышно, как куски льда посыпались вниз, — таким образом, всего в двух футах от входа мы получили самый удобный источник воды. Хассель явно наслаждался этой ситуацией… Обломки ледяного столба отлично растапливались.

На следующий день, 2 декабря, Амундсен написал, что плато, по которому мы сейчас движемся, напоминает замерзшее море — ледяной купол… здесь отличное скольжение для конькобежца, но, к со жалению, это место не подходит для саней и лыж. Я подтаскиваю себя палками, что совсем нелегко. У возниц нет лыж, они идут рядом с санями, готовые помогать животным.

Глава 28. Бал дьявола Бьяаланд торжественно назвал в своем дневнике этот день «именинами дьявола». Помимо набора стандартных неприятностей, им пришлось идти при семибалльном штормовом ветре и густом снегопаде, так что они не видели ничего дальше кончика своего носа, лица стали белыми и твер дыми, как свечной воск… Челюсть Вистинга выглядит, как коровья мор да. У Хелмера [Ханссена] короста [от обморожения] и кожа грубая, как фольга. Это был чертовски тяжелый день, собаки скользили по льду и останавливались, когда сани упирались в заструги, но мы пробились се годня на 13 миль вперед, двигаясь навстречу… ветру, обжигавшему, как огонь. Ох-ох, что за жизнь.

Оглядываясь назад, Амундсен выбрал день «именин дьявола», чтобы описать типичную картину жизни в палатке:

Субботний вечер… Снаружи воет юго-восточный ветер, [но внутри] до вольно уютно. В глубине палатки половину пространства занимают три спальных мешка. Их владельцы сочли наиболее правильным… отправить ся спать… ближе ко входу… Вистинг и Ханссен на ногах. Ханссен сегодня кок… Вистинг — его верный друг и помощник… Ханссен оказался аккурат ным коком. Он не любит, когда пища подгорает. Он непрерывно помеши вает ложкой содержимое кастрюли… миски наполняются [обжигающе горячим] пеммиканом, [который] исчезает с удивительной скоростью, [а затем] все требуют ледяной воды, и она поглощается в огромных ко личествах… примус ровно гудит все время ужина, и температура в па латке довольно комфортная.

После еды… полярные путешественники занимаются собой, готовясь к воскресному дню. Каждую субботу вечером с помощью ножниц мы под резаем свои бороды… На них замерзает лед. На мой взгляд, борода в таком путешествии так же непрактична и неудобна, как, например, прогулка в обутых на ноги шляпах-цилиндрах.

Буран следовал за бураном, такие снежные бури не раз заставляли Скот та оставаться в палатке. Но Амундсену мысли об английском сопернике не давали покоя, и он двигался вперед, невзирая на ветер. А между тем этот ветер был штормовой силы, 7–8 баллов, то есть тридцать узлов и более.

В таких условиях иногда казалось, что вокруг — куда ни посмотри — ки пит снег. Передвигаться на лыжах тяжело, на такой высоте каждый шаг да ется с трудом. Практически невозможно нести лыжи на плече, поскольку ветер вырывает их из рук. При такой погоде трудно идти даже по хорошо Часть вторая размеченной трассе в цивилизованном месте. Для большинства людей — в том числе тренированных лыжников — подобные условия становятся тя желым психическим и физическим испытанием.

Амундсена спасал эскимосский покрой одежды с капюшоном, чей мех надежно и плотно окаймлял лицо. И хотя несколько квадратных дюймов открытых ветру щек и подбородка очень страдали, в целом по антаркти ческим стандартам ему было не очень холодно. Температура держалась на уровне минус 20 °С. С момента начала подъема на плато они надевали только одежду из непромокаемой ткани. Вещи из оленьего меха лежали в санях. Чтобы уменьшить вес груза в санях, их оставили в лагере на «Чер товом леднике», но при этом отпороли капюшоны, которые надевали на го лову, чтобы дополнительно защитить лицо от ветра.

Не обращая внимания на множество чрезвычайно опасных ситуаций, Амундсен неудержимо рвался в неизвестность. Его безрассудство вселяло в сердца спутников беспокойство и тревогу, но они безропотно шли вперед, чувствуя, что им сопутствует удача.

Мы могли бы обойти «Чертов ледник» с запада [писал Бьяаланд], но ни кто не мог угадать, как все сложится. То, что мы прошли через него, не потеряв ни людей, ни собак, кажется чудом.

Ассоциации пережитого с картинами ада занимали их умы. Четвертого декабря они миновали то, что Амундсен назвал «дьявольской танцеваль ной площадкой»*: ненадежная, предательская поверхность тонкого льда, а под ним — расщелины. Здесь Вистинг, видимо, ставший для фортуны козлом отпущения, снова чуть не погиб, причем дважды и с небольшим ин тервалом. В первый раз его сани зависли одним из полозьев над бездонной пропастью, и, пока собаки цеплялись когтями за снег, спасая свои жизни, невозмутимый Бьяаланд быстро сделал фотографию и бросился на по мощь. Во второй раз все собаки Вистинга провалились в очередную про пасть и повисли на постромках, но их удалось вытащить назад.

Это был последний из сложных участков. «Только на отметке 87° южной широты мы наконец достигли плато», — записал Амундсен в своем дневни ке с тихим удовлетворением. Через несколько миль он снова в последний раз увидел горы, которые потом сместились на юго-восток и вскоре были окончательно затянуты туманом. Это были самые южные горы, которые ви дел человек, затем снова плато Нильсена — и вот уже впереди не оставалось ничего, кроме нетронутой поверхности антарктической ледяной шапки.

* Позднее переименовано и увековечено на картах как «Бал дьявола».

Глава 28. Бал дьявола Теперь дорога к полюсу была открыта, если не считать небольшого участ ка джунглей из заструг высотой примерно до трех футов. В белой мгле, окончательно накрывшей их, даже лидеры гонки — ими были по очереди Амундсен и Хассель — оказались бесполезны, потому что заструги замеча ли только в тот момент, когда на них натыкались.

Но вскоре исчезли и заструги. Теперь снег был гладким, как море, — рай ские кущи для настоящего лыжника. Хотя погода оставалась отвратитель ной. Густой туман и снегопад продолжались три дня подряд. Амундсен пи сал: «Движемся практически вслепую… тем не менее сделали [ежедневные] 20 миль». Но позже он снизил темп до пятнадцати миль в день, чтобы по беречь собак.

Кульминационный момент настал 7 декабря, когда подул восточный ве тер и разыгрался сильнейший буран, а Бьяаланд в сердцах непочтитель но заявил, что великое Полярное плато нужно было назвать «Гризевид дой», или «Свинским плато». Похоже, боги услышали его. В тот же день в условиях сильнейшего штормового ветра они пересекли 88-ю параллель.

Но Амундсен не стал делать здесь очередной склад, стремясь побить ре корд Шеклтона и как можно быстрее оказаться на расстоянии ста миль от полюса.

На следующий день, 8 декабря, запись в дневнике Амундсена начинается словами о том, что это «один из наших великих дней». Туман рассеялся, ве тер стих: боги стихий продемонстрировали умение чувствовать важность момента. В начале дня двигавшийся впереди Амундсен внезапно услышал громкий радостный крик и обернулся. На легком юж ном ветру отважно развевалось хорошо знакомое нам цветное полотни ще [норвежского флага], закрепленное на передних санях. Мы достигли рекордной отметки [Шеклтона] и оставили ее позади. Вид был отлич ный. Солнце во всем своем великолепии только что пробилось сквозь об лака и чудесно подсвечивало наш флаг… Мои очки запотели, но в данный момент совсем не из-за южного ветра.

В этом не было ревности или торжества над поверженным соперником.

Амундсен безгранично восхищался Шеклтоном.

Поскольку мои собаки были ужасно измучены [писал Бьяаланд], я от стал на милю и добрался до остальных на отметке 88° 23'. Казалось, наступила весна. Я поздравил капитана, он просто сиял, можете быть уверены. Дополнительная порция шоколада в честь события. Завтра — день отдыха. Светит солнце.

Глава В сани впрягаются люди В лагере Скотта, в двухстах пятидесяти милях позади, Уилсон читал In Memoriam Теннисона, осознав [как писал он в своем дневнике], каким эталоном веры и надежды является этот религиозный текст. У меня появилось чувство, что если где-то здесь меня ждет конец… Все будет, как должно быть.

Откровенные слова. In Memoriam — это квинтэссенция викторианской болезненности. В нем есть такие строки: «Ложусь, встаю — одна лишь боль / Уже хочу навек уснуть». Старое стихотворение о границах стремле ния выжить.

5 декабря Скотта остановил буран у подножия ледника Бирдмора. «Не видно соседней палатки, — написал он, — не говоря уже о чем-то еще… Со мневаюсь, что какая-то партия смогла бы идти в такую погоду, и уж точно никто не смог бы идти против этого ветра».

Но погода, остановившая Скотта, была примерно такой же, как та, с ко торой столкнулся Амундсен на «именинах дьявола». Хотя Амундсену было раза в три тяжелее из-за разреженной атмосферы, поскольку он находился на 10 тысяч футов выше, а температура при этом была на 15 градусов ниже.

Сюда можно добавить совершенно незнакомую местность и полное отсут ствие предшественников, по следам которых можно было бы идти. Тем не менее в его дневнике мы читаем: «День был отвратительный — штормовой ветер, метель и обморожения, но мы еще на 13 миль ближе к нашей цели».

Когда Оутс сказал, что у Амундсена «большие шансы… поскольку… у него сплоченная команда», он разглядел слабость собственной партии.

Если призвать на помощь сухие цифры, то у Скотта во время похода к по люсу было шесть дней штормового ветра, и все эти дни он просидел в па латке;

у Амундсена было пятнадцать таких дней, из них восемь он провел в движении к цели.

Глава 29. В сани впрягаются люди Вот уже четыре дня британцы не выходили из палаток из-за бурана.

Скотт жалел себя:

Нам досталось несчастий сверх меры… Насколько важным может быть фактор везения! Никакой прогноз, никакие действия не могли подгото вить нас к такому положению дел. Будь мы даже в десять раз опытнее, стремись мы еще сильнее к своей цели — разве могли бы мы ожидать та кое противодействие?.. Нам и правда очень не повезло.

Какой контраст со стоицизмом Амундсена: «Нам просто нужно сми риться с неизбежным и спать дальше. Отдых всем идет на пользу, даже однообразный».

Но Скотт, в отличие от Амундсена, не имел запаса прочности. Он посто янно говорил: «Мы не можем позволить себе задержку». Готовя четырех месячное путешествие, он не заложил в свои планы возможность плохой погоды даже в течение четырех дней. В худшем случае, как отметил Боуэрс в своем дневнике, «задержка будет означать всего лишь небольшую нехват ку провизии на обратном пути, но это мелочи».

Боуэрс знал о запасах все.

Они уже перешли на высокогорный рацион, который не должны были начинать расходовать до ледника. Запасы исчезали с ощутимым опереже нием графика.

Это снова начинало угрожающе походить на южное путешествие «Дис кавери». Уилсон, как никто другой, мог сравнить эти два похода, ведь он тогда чуть не погиб вместе со Скоттом. Он должен был увидеть, что Скотт ничему не научился и повторяет собственные ошибки. Этим, скорее всего, и объясняются его дурные предчувствия.

Но существовала и другая опасность.

Даже сейчас, в походе, Скотт делал вид, что не думает о соперниках;

так же вели себя почти все его спутники. Но иногда слишком трудно игнориро вать реальность. Например, когда они впервые увидели Трансантарктиче ские горы, тянувшиеся на юго-восток, это вызвало унылое замечание Скот та, что «если бы Амундсен с его везением шел этим путем, то его путь был бы короче на 100 миль». Боуэрс написал в дневнике более грубо: «Амунд сен, вероятно, уже дошел до полюса. Надеюсь, что нет, поскольку считаю его скользким лживым негодяем».

Но, если не считать этих выпадов, Амундсен, казалось, вообще перестал существовать для них и уж точно исчез из мыслей Скотта, который теперь жил в мире фантазий, глядя через плечо на тень Шеклтона: приземистый, Часть вторая энергичный, с горящими глазами, он уверенно мчится по снегу. Вот он дей ствительно воспринимался Скоттом как соперник. «Нам катастрофиче ски не повезло с погодой, — снова жалуется Скотт и продолжает более от кровенно: — Я чувствую горечь, когда сравниваю ее с той, которая выпала на долю наших предшественников».

Здесь Скотт сравнивал свою судьбу с судьбой Шеклтона. Все планы соб ственной экспедиции он создавал, рассчитывая на точное повторение по годных условий Шеклтона, и теперь завидовал удаче своего призрачного соперника.

На самом деле Скотт при желании мог увидеть в своем дневнике, что до этого момента из тридцати четырех дней их передвижения девятнадцать были ясными. Находясь на той же стадии, к 22 ноября Амундсен сказал бы то же самое. Этого, конечно, Скотт не знал, но в своих выписках из «Сердца Антарктики» мог прочитать, что у Шеклтона к 4 декабря 1908 года из пер вых тридцати четырех дней только семнадцать были погожими. Скотту, та ким образом, везло не меньше, чем его соперникам, и даже чуть больше, чем Шеклтону. У него вряд ли были основания жаловаться.

Шел четвертый день бурана, не позволявшего выйти из палатки и вы нуждавшего бездействовать. Боуэрс «во всем находил хорошие приметы, чтобы порадовать капитана Скотта, который, естественно, чувствовал себя несколько подавленным своим невезением». В своей другой записи Боуэрс радуется тому, что со Скоттом «в палатке живет доктор Уилсон;

Билл мо жет поддержать его и найти что-то хорошее даже в неприятностях».

Для подобной задержки у Скотта были все основания. Его люди не вла дели лыжами настолько, чтобы справиться с рыхлым снегом, который ле жал сейчас у них на пути. Одежда участников экспедиции не подходила для такой плохой погоды. Пони были бесполезны, потому что их копыта пробивали снег, а на всю группу нашелся лишь один набор снегоступов.

Походы, предпринятые для закладки промежуточных складов, показали, насколько полезными были все эти приспособления. Но им не привезли проверенные модели (которые встречаются во многих странах с холодным климатом) в достаточном количестве, а потому старшине Эвансу приказа ли импровизировать. Плоды его импровизации быстро вышли из строя.

Другой технический недостаток касался сна. Дно палаток не было при шито к стенам, поэтому, по словам старшины Киохэйна, они «вычерпывали воду с пола, а это не слишком-то удобно».

Буран был странным и теплым, что вызывало постоянные стенания Скотта. Но вряд ли ему стоило удивляться такому факту, ведь он уже стал кивался с такими буранами во время южного путешествия «Дискавери»

Глава 29. В сани впрягаются люди 6 января 1903 года. Сейчас, как и тогда, снег падал — и тут же таял. Сколь жение было плохим.

Скотт говорил: «С помощью собак мы, без сомнения, могли бы идти».

Но при этом он не желал двигаться с пони в такую метель из страха при чинить им страдания. Точно так же он противился использованию собак в полной мере.

Между тем Амундсену хватило проницательности понять, что, если он хочет выжить, ему придется обуздать свои эмоции, и у любого намеченного дела есть своя цена. А Скотт этой истины не понял. Ему отчаянно недоста вало решительности и последовательности — тех качеств, которые требо вались от него каждый день для достижения далекой цели.

В любом случае Скотт вел себя иррационально. Пони находились на гра ни гибели, их корм закончился. Они стояли на ветру, голодные, дрожащие от холода, и страдали не меньше, чем если бы двигались вперед.

8 декабря, когда буран начал стихать, в английском лагере состоялся по разительный спектакль. Однажды Боуэрс сказал об Антоне и Дмитрии, двух русских членах экспедиции, что «иностранцы обычно думают, будто британцы немного чокнутые». Сейчас русские вполне могли сделать такие выводы. Четыре человека сидели в санях, а трое других были в эти сани запряжены, чтобы доказать, что последние 400 миль, остававшихся до по люса, такой груз везти можно силами людей, передвигавшихся на лыжах.

Вспоминаются аргументы капитана Мостина Филда, сопротивлявшегося назначению Скотта на пост командира «Дискавери»:

Если назначить неопытного в этих вопросах офицера, придется запла тить временем и средствами, что совершенно недопустимо в антар ктической экспедиции.

Время теперь было самым бесценным активом Скотта, но его оставалось все меньше и меньше. Он почти преодолел Барьер и приближался к нача лу восхождения. Его группа находилась в пути уже 38 дней, пройдя за это время 379 миль со средней скоростью 9,8 миль в день. Амундсен, оказав шись в аналогичной точке, прошел 385 миль всего за 29 дней со скоростью 13,3 мили в день, включая дни отдыха. Скотт проигрывал ему в скорости 3,5 мили в день.

Последний переход пони совершили 9 декабря. Голодные, усталые и за мерзшие, под ударами бичей они тонули в рыхлом снегу по самое брюхо.

За двенадцать с половиной часов лошади прошли всего шесть миль. За две мили до начала ледника — это место Шеклтон назвал «Воротами» — Часть вторая процессия остановилась, и Оутс пристрелил пони. «Благодарю Господа за то, что с лошадьми покончено, — написал Уилсон в своем дневнике, — теперь мы сами взялись за тяжелую работу».

Скотт тоже был рад, что людям вот-вот придется впрячься в сани, и он сможет стать самим собой. Он с облегчением избавился от противных жи вотных и явно предвкушал трудности.

Теперь Скотт должен был решить возложенную им на самого себя за дачу по подъему всех грузов на плато исключительно при помощи людей (перспектива, к которой Амундсен относился с нескрываемым ужасом и которой так стремился избежать). Но эта задача даже у самого Скотта вызывала некоторые сомнения. Предполагалось, что собаки у подножия ледника повернут назад, но он внезапно передумал и приказал им остаться еще на два дня. Это было ошибочным решением. В восхождении к вершине ледника оно помогло мало, зато уменьшило шансы на перевозку провизии для последнего этапа пути и, соответственно, благополучного возвраще ния. К тому же для того, чтобы собрать Мирсу запас провизии на обрат ную дорогу, все остальные отказывались от одного печенья ежедневно, что означало потерю 200 калорий. Это составляло почти пять процентов от того, что в данных обстоятельствах и так являлось рационом на грани выживания. Так к уже имевшимся факторам риска добавились еще два.

Когда Мирс и Дмитрий наконец повернули свои упряжки домой, 11 дека бря, в 360 милях от полюса, Черри-Гаррард заметил, что «они отлично по работали. Похоже, Амундсен сделал правильный ход».

Скотт мягко сказал, что «собаки должны добраться назад достаточно легко, по всей дороге полно еды». И это вся благодарность, которую заслу жил Мирс за свои усилия! Скотт в данной ситуации напоминал офицера, который руководит смертельно опасной военной операцией и восприни мает самопожертвование подчиненных как само собой разумеющееся. Он практически ничего не сделал, чтобы помочь Мирсу в возвращении.

Между ледником и точкой 80° южной широты Скотт заложил ровно два склада;

Амундсен на таком же расстоянии — семь складов, равноудален ных друг от друга на шестьдесят миль. У Скотта «Склад середины Барье ра» и «Склад одной тонны» разделяли целых 120 миль. Они были слишком малы и расположены очень далеко друг от друга — даже по меркам передви жения на собачьих упряжках. А что будет, когда такое расстояние придется пройти усталым людям, возвращающимся с полюса?

Как бы то ни было, Мирса ожидало трудное возвращение. Уйдя дальше, чем планировалось изначально, он был вынужден сократить свой рацион до минимума и двигаться очень быстро. Мирса сердило то, что его жизнью Глава 29. В сани впрягаются люди рисковали понапрасну, и свой гнев он помнил долго. Много лет спустя он сказал, что Скотт был плохим организатором и «не должен был отвечать за такую экспедицию».

Когда уехали Мирс и Дмитрий, в группе Скотта осталось одиннад цать человек: Оутс, Боуэрс, «Тедди» Эванс, Чарльз Райт, Черри-Гаррард, старшина Эванс, Крин, Киохайн, Лэшли и два доктора — Уилсон и Ат кинсон. Предполагалось, что они будут тащить в гору по 200 фунтов на человека, преодолеют расстояние в 120 миль вдоль бесконечного ледника Бирдмора и поднимутся на 10 тысяч футов, непосредственно на плато. Они стартовали в условиях глубокого рыхлого снега. Лыжи, написал Скотт, «это, конечно, здорово, но мои скучные соотечественни ки слишком предвзято относились к ним, чтобы хорошо подготовиться к этому переходу».

Скотт снова перекладывал ответственность на других. Он сам не смог организовать систематическое обучение. Привезя с собой через весь мир Триггве Грана в качестве инструктора по лыжам, он отказался использо вать его знания и навыки. С одной стороны, это было еще одним примером непоследовательности Скотта, а с другой — реакцией на вызов Амундсена, которая приняла странную форму нежелания иметь дело со всем, что так или иначе связано с Норвегией. В результате партия на леднике была плохо подготовлена и растрачивала бесценную энергию из-за недостатка техни ки. Буксировка саней, по словам Боуэрса, была самой изнурительной работой из всего, с чем я когда-либо сталкивал ся… Начало было хуже, чем само передвижение, потому что требовало десяти-пятнадцати отчаянных рывков в упряжи, чтобы хоть как-то сдвинуть сани с места… Я никогда не тащил сани с таким трудом и, ка залось, почти раздавил свои внутренности о позвоночник этим постоян ным дерганьем изо всех сил в парусиновом ремне, который плотно охва тывал мой живот.

Неистовое напряжение — словно каждая миля была последней — вот ка кое героическое наказание сам на себя наложил Скотт. И это было чрез вычайно близко менталитету британской публики, о которой он постоян но помнил. Вместе со стенаниями он принимал и страдания. В этом они с Уилсоном казались близнецами. Уилсон при каждой остановке невозму тимо садился на короба с грузом и делал зарисовки в своей благовоспитан ной, странно обезличенной реалистичной манере. В компании этих стра дающих джентльменов один Оутс казался «белой вороной». Ему был чужд Часть вторая жеманный стоицизм. К тому же он знал, что работать в упряжке должны лошадь и собака, а не человек. Оутсу вся эта затея казалась тихим безуми ем, но он держал свое мнение при себе. Щедро растрачивая собственную жизненную энергию, британцы демонстрировали такой уровень героиче ской борьбы со стихиями и трудностями, который даже не снился Амунд сену во время восхождения на плато.

Норвежский и британский маршруты были совершенно разными по сти лю и атмосфере. Ледник Акселя Хейберга — короткий, крутой, изломан ный, зажатый в узком ущелье между высокими горами — производил та кое же сильное впечатление, как альпийский пейзаж. Ледник Бирдмора в целом казался грандиознее;

горы здесь были почти такими же высокими и более заметными с далекого расстояния. Впечатление он производил об щей панорамой и масштабом, а не формой и головокружительной высотой:

это напоминало скорее Гималаи, чем Альпы.

Ледяные осыпи на леднике Бирдмора были не столь высокими и круты ми, как на леднике Акселя Хейберга, но более длинными. Можно сказать, что опасность здесь была менее интенсивна, но более продолжительна. Од нако британцы имели преимущество перед норвежцами в виде более плав ного восхождения, что позволяло легче привыкнуть к высоте. Ледник Бир дмора — шириной в несколько миль от края до края — плавно изгибался наружу, словно белая замерзшая Амазонка, и оказался более подходящим местом для изнурительного героического похода Скотта.

В то время как Амундсен на каждом дюйме своего пути становился первопроходцем, Скотт шел по следам Шеклтона и мог не затрудняться поиском дороги, хотя при этом отрицал заслуги предшественника. Каж дую ночь в палатке, изучая дневник Фрэнка Уайлда и выдержки из «Серд ца Антарктики», Скотт жадно сравнивал себя с Шеклтоном. «Сегодня мы на шесть дней отстаем от Шеклтона, — уныло написал он 16 декабря, — и все из-за ужасного штормового ветра». Шеклтон, Шеклтон, всю дорогу Шеклтон… Скотт не разделял восхищения результатами своего пред шественника, которое испытывал Амундсен (или Дэйтс). Если Шеклтон и упоминается в дневниках Скотта, то всегда с пренебрежением. «Мы ви дим, что в картах ошибка и погрешность все увеличивается», — радостно написал Скотт, а потом, 17 декабря, триумфально добавил: «Мы его обош ли!» Запись была сделана в тот день, когда они прошли гору Хоуп и оказа лись в верхней части ледника в районе вершин Уайлд, Маршалл и Адамс, названных в честь трех спутников Шеклтона в его южном путешествии.

Сами названия мест напоминали Скотту о сопернике, который оказался здесь раньше него.

Глава 29. В сани впрягаются люди Поскольку они приближались к вершине ледника, наступило время по вернуть назад еще одной вспомогательной партии. «Необходимость делать этот выбор меня пугает, — жалуется Скотт в своем дневнике, — нет ничего тяжелее».

Среди тех, кто должен был вернуться, оказались Аткинсон, Райт, Черри Гаррард и старшина Киохэйн. Они ушли 21 декабря.

Накануне вечером Уилсон отозвал Аткинсона в сторону и как врач у врача спросил, кто из матросов, с его точки зрения, по своим физическим и психическим данным больше готов к походу на полюс — Эдгар Эванс, Лэшли или Крин?

Аткинсон ответил: «Лэшли». Уилсон согласился с ним.

Затем Аткинсон добавил, что по физическим данным с Лэшли вполне со поставим Крин. Уилсон на сей счет имел другое мнение. Но относительно кандидатуры Лэшли их мнения совпадали.

Этот разговор был связан с желанием Скотта как офицера военно морского флота иметь одного из представителей нижней палубы рядом с собой в момент триумфа, на что он очень надеялся. Такая честь выпала старшине Эвансу. Уилсона эта перспектива не радовала. Он заметил, что Эванс со времен «Дискавери» сильно сдал. Кроме того, физические и пси хические недостатки этого человека грозили реальной опасностью в усло виях стресса. Одного пьянства Эванса было достаточно, чтобы вызвать сомнения относительно его кандидатуры. Уилсон считал, что если с ними и должен пойти матрос, то правильнее выбрать Лэшли или Крина.

Лэшли был тихим и здравомыслящим человеком. Он не пил, не курил и соответствовал клише «твердый, как кремень» и «настоящий спортсмен».

Товарищи считали его физически и психически очень крепким.

В отличие от Лэшли, уроженца юго-западной Англии, Крин был ирланд цем. По словам Триггве Грана, этот «человек не поморщился бы, приди он на полюс и встреть там хоть Бога Всемогущего, хоть самого черта. Он на зывал себя “дикарем с Борнео”… И был им!»

Оба были умны и находчивы. Каждый из них подходил лучше, чем Эванс, для финальной части похода. Уилсон использовал профессиональное мне ние Аткинсона, чтобы подкрепить собственные аргументы в разговоре со Скоттом. Но тот стоял на своем. Ведь Эванс был огромным и мускули стым, и Скотт, судивший о человеке по внешнему виду, настаивал на том, что габариты важнее выносливости. Неспособность судить о характере челове ка делала его слепым к недостаткам, которые были очевидны другим. Он вы брал своего старого фаворита и игнорировал совет Уилсона. Из сентимен тальности Скотт все-таки настоял на том, чтобы взять Эванса на полюс.

Часть вторая Однажды, еще в 1903 году, во время западного путешествия экспедиции «Дискавери» Эванс вместе со Скоттом провалился в расщелину, и именно Лэшли, благодаря везению, силе и благоразумию, устоял на ногах, выта щив их обоих. Но Скотт предпочел человека, который упал вместе к ним, тому, кто остался наверху и спас ему жизнь.

Скотт не боялся физических трудностей, он обладал поистине феноме нальной стойкостью. И ждал того же от других участников экспедиции, не делая различий между людьми — что было еще одним показателем его сла бости как руководителя.

Кроме того, ему все время нужно было с кем-то соревноваться: с сопер ником, с другом, наконец, с самим собой. Казалось, что он хочет еще раз убедиться в своей физической силе. Невротические сомнения, лежавшие в основе его поведения, давали о себе знать, когда он писал жене, что мог «идти только с лучшими из них, чтобы не стыдиться принадлежать тебе».

На марше Скотт демонстрировал иррациональное, почти садистское стремление доводить своих спутников до изнеможения. Но там, где речь идет о выживании, такой человек опасен.

Люди Амундсена знали: пройдя свои положенные пятнадцать или двад цать миль, они остановятся и тут же разобьют лагерь. Ритм, регулярность, дисциплина, определенность, размеренность — этим правилам подчиня лась их жизнь. Несмотря на соперничество со Скоттом, Амундсен сумел обуздать свои эмоции и не стремился довести людей до предела. А Скотт требовал маниакальной спешки и постоянно подгонял своих спутников, невзирая на последствия. Боуэрс в своей дневниковой записи, посвящен ной Рождеству, хорошо передал эту атмосферу:

Скотт [написал он] нервничал, он все продолжал и продолжал идти… у меня изо рта вырывался пар, очки и накидка от ветра стали мокрыми, и вообще все было довольно тягостно. Наконец он остановился. Оказа лось, что мы прошли 14,5 миль*.

Он спросил: «Как насчет пятнадцати миль в честь Рождества?» Мы ра достно пошли вперед — уж лучше что-то определенное, чем вот так бес конечно долго тащиться вперед.

Врачи возражали против этой истеричной гонки, но безрезультатно.

Несясь на парах своих эмоций, Скотт становился все более раздражи тельным, и вот 27 декабря Боуэрс доложил о том, что разбил термометр, * Впрягшись в сани, с трудом двигаясь то пешком, то неумело на лыжах. С такими затратами энергии норвежцы на собаках и лыжах проходили за это же время по тридцать миль.


Глава 29. В сани впрягаются люди входивший в состав гипсометра (прибора для измерения высоты по темпе ратуре кипения воды)*.

Последовала вспышка необычайно сильного гнева, меня унизили. Доволь но грустно, когда в такой ситуации собственный руководитель макает тебя в бочку с отбросами, ведь всякое бывает.

Вряд ли в этом был виноват Боуэрс. Термометр — хрупкий инструмент.

Однако он был единственным, и теперь Скотт лишился точного способа из мерения высоты. (Амундсен на всякий случай взял с собой четыре термо метра для своего гипсометра.) У этой эмоциональной вспышки имелись вполне рациональные причи ны — самообман возможен лишь до определенного предела. Поднявшись на ледник, Скотт в полной мере ощутил фатальную безнадежность и пол ную изоляцию в этой ледяной пустыне. Он с ужасом начал осознавать, в ка ком беспорядке оставлены пути для отступления. Встретят ли его на соба ках? Достаточно ли еды и топлива оставлено в последних складах, чтобы он мог благополучно вернуться назад?

Мирса не было рядом, чтобы ответить на эти вопросы. Во время зи мовки они ссорились, в основном потому, что Скотт пытался учить его править собаками. После этого Мирс сообщил Скотту, что умывает руки и отправляется домой, как только придет корабль. Такой была их горя чая взаимная любовь, и Мирс явно не собирался менять свое мнение. То есть Скотт лишался своего специалиста по собакам как раз в тот момент, когда нуждался в нем больше всего. Дмитрий оставался единственным квалифицированным возницей, но он не мог работать самостоятельно, Скотт давно это понял. Они оказались почти на самом верху Бирдмора, в четырехстах милях от базы, когда Скотт увидел безжалостный свет ре альности и впервые осознал, что происходит. В последний момент перед уходом Аткинсона Скотт в очередной раз проявил талант к сиюминут ной импровизации и неожиданно распорядился, чтобы доктор отпра вился на юг вместо Мирса и привел с собой упряжки на последний этап маршрута. «Идите как можно дальше», — сказал он голосом, который оставил Аткинсона в недоумении: это был приказ или просьба? В любом случае его распоряжение было устным, хотя благоразумие требовало письменного приказа. Инструкции относительно собак менялись уже в третий раз.

* Его действие основано на том, что с повышением высоты над уровнем моря температура кипения воды падает.

Часть вторая Еще одной неприятностью, с которой столкнулся Скотт, стала вспышка снежной слепоты, которой Амундсен избежал из-за солнцезащитных оч ков лучшего качества. Объяснение этому — заблаговременная подготовка.

Скотт заказал для экспедиции обычные солнцезащитные очки с маленьки ми круглыми стеклами, которые легко запотевали и плохо защищали глаза.

Амундсен давно выяснил, что доктор Кук, будучи в Арктике, сконструиро вал совершенно новую модель очков. Они были основаны на эскимосских образцах, которые имели щели для вентиляции сверху и широкий обзор, почти как у современных лыжных очков. Эти очки сильно опережали свое время. Вместо узких щелей, которые делали эскимосы, чтобы уменьшить световой поток, доктор Кук использовал фотофильтры. Кроме того что его очки хорошо защищали глаза и не так быстро запотевали, их конструкция обеспечивала широкий угол обзора — это очень важно, когда ищешь до рогу. Амундсен заказал такие очки для своей партии и приобрел еще одно преимущество по сравнению со Скоттом.

Различные технические неполадки преследовали Скотта во время подъ ема по леднику, испытывая его терпение. Он продолжал беспокоиться о своем невезении по сравнению с Шеклтоном. Особенно Скотта огорчал рыхлый снег, с которым его соперник не сталкивался.

Вообще-то при восхождении ему не на что было жаловаться. Пока он шел по сверкающей белой дороге, ярко светило солнце, погода ни разу не вы нудила его остаться в палатке. Глубокий снег, на который он обижался из за того, что было трудно тащить груз, более надежно накрывал расщелины, предоставляя британцам значительное преимущество в этом смысле. И сно ва обратимся к цифрам. Шеклтон из-за расщелин подвергался постоянной опасности в течение двадцати пяти дней, Амундсен шел по такой местности восемнадцать дней, а Скотт — только три. Но он так и не понял этого. К тому же не в его природе было благодарить судьбу за полученные преимущества.

Он был настолько эгоцентричен, что ожидал от богов управления миром в свою пользу, считая это одним из своих неотъемлемых прав.

Такой ход событий не предвещал ничего хорошего. Но партия была рас колота конфликтом — и это грозило непоправимыми бедами. Враждеб ность между Скоттом и «Тедди» Эвансом усиливалась по мере роста на пряжения при восхождении и отравляла атмосферу похода.

Всю дорогу вверх по леднику, иногда на лыжах, иногда без них, Скотт соревновался с Эвансом. «Тедди» Эванс — сам агрессивный и азартный со перник — отвечал ему напряжением всех физических и душевных сил, ста раясь показать, что он ни в чем не уступает своему капитану. После того как Аткинсон в 300 милях от полюса повернул назад, наступила развязка.

Глава 29. В сани впрягаются люди Теперь к полюсу двигались двое саней. Первые тащили Скотт, Уилсон, старшина Эванс и Оутс, вторые — «Тедди» Эванс, Боуэрс, Лэшли и Крин.

Соперничество было простым и очевидным.

Скотт форсировал гонку. Он проходил тринадцать миль в день, почти сравнивая счет с пятнадцатью милями Амундсена. Но достигалось это це ной неимоверных усилий. Скотт двигался по девять-десять часов и тащил большой вес. Вначале Эванс принял условия игры, но 27 декабря начал сда вать. Скотт был раздражен;

после нескольких испытаний он обнаружил, что сани Эванса плохо управляются, и обвинил его в том, что он слишком сильно затянул ремни, в результате чего деформировались рама и полозья.

Как жестоко резюмировал Скотт, команда Эванса «не справилась, [вымо талась], и я им прямо сказал, что они должны бороться с проблемой и ре шить ее самостоятельно».

Скотт не понимал (или, наоборот, хорошо понимал), что Эванс устал.

К тому моменту он протащил сани уже на 400 миль больше, пройдя с ними почти всю длину Барьера, с тех пор как вышли из строя мотосани. У него на чалась первая стадия цинги. Теперь он постоянно отставал. Когда в канун нового 1912 года они, наконец, дошли до плато, группа Эванса, как заметил Скотт, «была в мрачном настроении, они плохо справлялись». Скотт довел Эванса до предела, да и его людей тоже, хотя это пока было не столь очевид но. Заставлять людей тащить на себе по 200 фунтов груза вверх, на высоту в 10 тысяч футов, было довольно бесчеловечно даже без каких-либо ссор и ускоренных переходов.

Трения между Скоттом и Эвансом беспокоили Уилсона. После визита в палатку Эванса 30 декабря он очень огорчился — «Тедди» Эванс отчаян но стремился к полюсу. Между тем состав финальной партии еще не был оглашен.

Это объявление не могло откладываться надолго. Вечером накануне нового года Скотт приказал команде Эванса снять лыжи и дальше идти пешком. Это было довольно странно, но Скотт не объяснил своих мотивов.

Однако его собственная группа продолжала двигаться на лыжах, и един ственной подсказкой о том, что было у него на уме, может стать запись в его дневнике: «тяжелый переход для людей без лыж и довольно легкий для нас». Он явно решил взять на полюс свою команду и поэтому стремился вывести из строя Эванса для того, чтобы облегчить себе задачу, когда при дется отправить его назад.

После короткого перехода Скотт разбил лагерь для того, чтобы старши на Эванс и Крин смогли разобрать и укоротить сани с двенадцати до десяти футов, сделав их легче и улучшив ход по снегу. Это заняло восемь часов — Часть вторая намного дольше, чем ожидал Скотт. Такая работа не вызвала энтузиазма у его спутников: ее приходилось делать в дороге, на обжигающем холоде, обмораживая пальцы. Но Скотт настаивал. В это же время Эванс сильно повредил руку — с ним часто случались такие инциденты. Еще в ходе экс педиции «Дискавери» Шеклтон заметил, что он «неуклюжий».

Скотт пообещал всем поздний подъем в честь Нового года — в девять тридцать, и все же выгнал всех на улицу, как обычно, в полвосьмого. По ход к полюсу продолжился с ощущением, что 1912 год начинается не очень счастливо.

На следующий день ледник Бирдмора остался позади. Было похоже, что они преодолели все препятствия и достигли плато. Впереди лежала лишь прямая дорога к полюсу, до которого оставалось 150 миль. Сделав свое дело, вспомогательная группа могла возвращаться назад. На следующее утро прямо перед выходом Скотт заглянул в палатку Эванса, чтобы сооб щить новости. Он боялся этого момента и оттягивал его до последнего, по скольку с самого начала вселил в Эванса уверенность, что тот отправится на полюс.

Когда Скотт появился в палатке, она была наполнена табачным дымом, и так вышло, что Крин закашлялся.

— У вас сильная простуда, Крин, — сказал Скотт.

Но Крин раскусил его:

— Я понимаю, о чем вы, сэр.

Скотт улыбнулся и самым небрежным тоном объявил, что на полюс идет его команда. Затем он приказал всем, кроме Эванса, выйти из палатки и, когда они остались одни, спросил, не выделит ли он ему Боуэрса. Для Эванса это означало, что в его партии будет на одного человека меньше.

Но он поспешно согласился: гордость не позволила ему поступить иначе.

Боуэрс нужен был Скотту для полярной партии.

Все это поразительно. Скотт планировал, что к полюсу пойдут четыре чело века. В последний момент он неожиданно добавил пятого, тем самым значи тельно увеличив риск. Теперь еды оставалось на четыре недели, а не на пять, но он лишь легкомысленно заметил: «Проверим себя на прочность». Очеред ная волна эйфории Скотта была вызвана радостным открытием — благодаря сверхчеловеческим усилиям он опережал график Шеклтона. То есть достиг отметки 87° 30' южной широты на несколько дней раньше, чем Шеклтон три года назад, в ходе путешествия длиной в 600 миль, которое длилось два меся ца. Для Скотта это означало победу и достаточный запас прочности.


Скотт подвергал огромному риску свою полярную партию. Мало того, вся его запутанная организация находилась в опасном беспорядке.

Глава 29. В сани впрягаются люди Все было рассчитано на четырех человек: палатки, снаряжение, посу да, топливо и запасы на складах по маршруту движения. Теперь палат ка оказывалась переполненной. Эвансу на обратном пути нужно было вскрывать упакованные порции, брать оттуда три четверти, а четверть оставлять. У него с собой не было ничего, чтобы измерять количество продуктов, не говоря уже о керосине. Скотт отказался что-либо объяс нять. А его спутники к этому моменту настолько привыкли к капризам и непоследовательности своего руководителя, что приняли очередное изменение планов как само собой разумеющееся, не сделав никаких письменных комментариев. Возможно, перспектива разделения партий впервые поставила Скотта перед лицом удручающей реальности, свиде тельствовавшей о необходимости тащить сани вручную еще девятьсот миль. Подтекст его дневниковых записей говорит о постепенном паде нии доверия к собственным расчетам. В момент паники он мог решить, что нуждается в дополнительной тягловой силе, и пять человек в этом случае лучше, чем четыре.

Когда вечером накануне нового года Скотт окончательно решил отпра вить Эванса и его партию обратно, он не подумал, что в этом случае сам останется без штурмана. За неделю до выхода с мыса Эванс Уилсон по тратил несколько часов, изучая правила расчетов широты. «Будет полез но, — отметил он в дневнике, — во время южного санного похода немного знать навигацию». Но этого было недостаточно. Использование теодолита, который выбрал Скотт, предпочтя его секстанту, требует хорошей практи ки — то же самое касается и расчетов. При всем своем желании и благих намерениях Уилсон не умел прокладывать путь, как и остальные — Оутс, старшина Эванс и сам Скотт, давно потерявший этот навык. Правильная астрономическая навигация была жизненно важна на безликом Полярном плато, не говоря уже о необходимости найти цель своего путешествия. Ре зюмируя все вышесказанное, нет штурмана — нет полюса. (Между тем в по лярной партии Амундсена было четыре квалифицированных специалиста по навигации.) Долгий разговор с Боуэрсом занял почти весь вечер Нового года и при вел Скотта в чувство. До этого момента он думал только о том, как изба виться от Эванса. Теперь, наконец, понял, что должен взять на полюс штур мана — и Боуэрс мог ему подойти. Печально, но к этому моменту партия Эванса уже бросила свои лыжи, и Боуэрсу волей-неволей пришлось брести дальше без них.

Боуэрс оказался не просто специалистом в области навигации. По сло вам Скотта, было «большим облегчением видеть, как неутомимый малыш Часть вторая Боуэрс улаживает все мелочи». Он являлся, если можно так сказать, «фи зическим» заместителем Скотта, в то время как Уилсон — духовным. О пу танице, царившей в голове Скотта, красноречиво свидетельствует тот факт, что он приговорил своего главного помощника к неизбежным мучениям похода по снегу без лыж, в то время как его остальные товарищи наслажда лись относительным комфортом. Боуэрс, со своей стороны, был готов идти даже пешком, мечтая оказаться на полюсе почти любой ценой.

Черри-Гаррард вспоминал о том, что в их лагере ощущалась «очень мрач ная атмосфера», которая изводила «как тех, кто шел дальше, так и тех, кто поворачивал назад». В последнем письме Оутса домой тоже чувствуется странный подтекст обреченности:

Плато, 3 января 1912 года.

Я избран для того, чтобы вместе со Скоттом идти к полюсу, как ты узна ешь из газет. Я, конечно, польщен, но сожалею, что не смогу еще целый год попасть домой, поскольку мы опоздаем на корабль — ведь нам нужно попасть на полюс. Сейчас мы в 50 милях от рекордной южной отметки Шеклтона.

Здесь довольно холодно… и работа очень тяжелая, но… я действительно в хорошей форме и медленнее других теряю ее. Надеюсь, что переделки в Гестингторпе закончены. Я имею в виду арку между комнатой Вио летты и моей. Было бы здорово иметь комнату напротив ванной, чтобы по ночам там было светлее, чем в моей старой. Пожалуйста… пришли мне книги, чтобы я мог начать готовиться к экзамену на звание майо ра по дороге домой… Как много мы сможем рассказать друг другу, когда я вернусь — да благословит тебя Господь и да хранит он тебя до моего возвращения.

Аткинсон, который был особенно дружен с Оутсом, говорил Черри Гаррарду, что после их последнего разговора решил, будто Титус не хочет идти, хотя он (Т.) и не говорил этого прямо.

Похоже, Титус знал, что приговорен — это было видно по его лицу и по тому, как он уходил.

Оутсу было намного хуже, чем предполагал Аткинсон.

Меня беспокоят ноги [записал Оутс в своем дневнике]. С момента вы хода из Хат-Пойнта они постоянно мокрые. А во время этого подъема по твердому льду [ледника] им еще больше досталось.

Глава 29. В сани впрягаются люди Оутс действительно не хотел идти. У него болела нога, израненная во время Бурской войны. Пуля раздробила ему берцовую кость, и теперь одна нога была почти на дюйм короче другой. Он был признан годным для строевой армейской службы, что означало по большей части езду в седле.

Но нет никаких подтверждений, что он считался годным для пешего пере хода длиной в 1500 миль. Сейчас он уже ощутимо прихрамывал. К тому же лошади пересекли Барьер — его работа была закончена. Он поднялся на вершину ледника и удовлетворил свои амбиции. Теперь он хотел домой.

Но Скотт, отстранившийся от своих спутников, не способен был это почув ствовать. Сам Оутс руководствовался кодексом чести, который требовал от него скрывать свои слабости. Он невероятно хорошо владел собой. Ат кинсон и Уилсон прекрасно видели это. Но Скотт принимал внешнюю обо лочку за реальность и не обращал внимания на предупреждения Уилсона, игнорируя их так же, как и в случае со старшиной Эвансом.

Скотт дошел до той точки, на которой перестал внимать доводам разума.

Он спокойно мог отправить Оутса назад и поставить на его место Боуэрса, сохранив партию в нужном составе из четырех человек. Аткинсон и Уил сон согласились с тем, что Оутс не может идти дальше, но затем Уилсон, по словам Аткинсона в разговоре с Черри-Гаррардом, объяснил: «Скотт хо чет, чтобы он пошел, ему нужен представитель армии».

Оутса когда-то тоже посещали подобные мысли. Накануне выхода с мыса Эванс он писал матери:

Я подумываю поговорить со Скоттом о том, что должен уйти на кора бле домой, но жаль упустить шанс оказаться в финальной партии, ведь целый полк, а может, и вся армия будут рады, если я окажусь на полюсе.

Однако вскоре Оутс избавился от этого сентиментального заблуждения.

Он знал, что не должен идти дальше, но презрение к Скотту не позволило ему унизиться до признания собственной слабости — это стало бы для него двойным позором. Он был сторонником жесткой дисциплины, расценивая желание командира как приказ, который должен быть выполнен любой ценой. А потому пошел вперед, к полюсу, движимый исключительно чув ством долга, равнодушный и подавленный.

Партии разделились 4 января. До полюса оставалось менее 150 миль.

Прощание было очень эмоциональным. Уилсон «очень жалел “Тедди” Эванса, который потратил два года на подготовку полярного путешествия».

По словам Скотта, «бедный старый Крин плакал, и даже Лэшли расчув ствовался».

Часть вторая Эванс, Крин и Лэшли прошли с полярной партией еще одну или две мили, чтобы проводить ее. Потом остановились, прокричали троекратное приветствие, показавшееся шепотом на сильном ветру, и повернули назад, постоянно оглядываясь, пока Скотт и его спутники не превратились в кро хотные точки на горизонте и не исчезли из виду.

Оутс попрощался с Эвансом в характерном для него стиле:

Боюсь, Тедди, что у тебя немного причин бежать назад, помни толь ко, когда окажешься на Барьере, что старый Кристофер [пони Оутса] жаждет быть съеденным.

Эванс нес с собой письма Скотта. Одно из них было адресовано Кэтлин, в нем Скотт писал, что он руководит этим предприятием — не номинально, а на самом деле — и по могает подняться тем, кому трудно — поэтому никто не может ска зать и не скажет, что я не руководил до конца.

Другое письмо, в котором чувствовалось совсем иное настроение, пред назначалось для прессы: «Я остаюсь в Антарктике еще на одну зиму для того, чтобы продолжить и завершить работу». Это декларировало офици альную позицию Скотта на случай, если он разминется с кораблем.

Кроме того, Эванс нес устное сообщение от Скотта, который в четвер тый раз изменил свой приказ в отношении собак. Теперь Мирс должен был выйти заранее и в середине февраля какое-то время подождать Скотта между отметками 82 и 83°. Явной целью этого распоряжения было как мож но скорее вернуться назад, чтобы успеть на корабль. Скотт не меньше, чем Амундсен, стремился к тому, чтобы первым принести миру новость о своем триумфе. Но в приказе явственно ощущалась тревога. Это была самая юж ная точка, куда Скотт когда-либо планировал отправить собак. В любом случае он снова серьезно изменил планы. И сделал это устно. Сообщение напоминало импровизацию, пришедшую ему в голову в последний момент.

Скотт надеялся, что Эванс доставит его вовремя.

Это было слишком оптимистичное предположение, ведь сам Скотт не сделал ничего, чтобы облегчить Эвансу дорогу домой. На плато было слишком мало пирамид, путь через ледяные осыпи на леднике вообще ни как не отметили. До спуска на Барьер Эванс зависел только от четкости собственных следов, которые постепенно заносило снегом. У него не было путемера, так что идти приходилось в основном наугад. Эванс очень скоро обнаружил, что, согласившись на уменьшение партии, он принес слишком Глава 29. В сани впрягаются люди большую жертву. Три человека — это вопиюще мало для того, чтобы та щить загруженные сани на протяжении сотен миль. К тому же оказалось, что Скотт заложил промежуточные склады слишком далеко друг от друга, не соразмерив расстояния между ними с возможностями пешей партии.

Чтобы справиться со всем этим, требовалась ожесточенная борьба.

Последствия действий Скотта вскоре ударили по нему самому.

Приготовление пищи для пятерых [записал он на следующий день после ухода «Тедди» Эванса] отнимает намного больше времени, чем для чет верых, вероятно, на полчаса в день. Этот момент я не учел при реорга низации.

Еще один момент, который он не продумал, был связан с тем, что Боуэрсу было трудно тащить сани, идя без лыж в одной упряжке с людьми, стояв шими на лыжах. Их ритм настолько различался, что оказалось невероятно трудно синхронизировать усилия. Боуэрс впрягался в центральный по стромок в середине упряжки. Он шел, с трудом переставляя свои короткие ноги и проваливаясь по колено в снег на каждом шагу, но изо всех сил ста рался не отставать от товарищей, которые удерживались на поверхности благодаря лыжам.

Ему предстояло пройти более 300 миль до полюса и обратно, прежде чем он снова найдет свои лыжи.

Невеселая атмосфера в партии не предвещала ничего хорошего. «Пере ход, — гласит типичная запись в дневнике Скотта, — тянется ужасно моно тонно». Час за часом, день за днем они пробивались вперед, каждая миля ощущалась как последняя, каждый думал только о себе, на каждом шагу рывок упряжи, скрип саней — единственный звук в тишине мертвенно белого пространства, бесконечно тянущегося к горизонту.

Призрак Шеклтона по-прежнему преследовал Скотта. «Забавно стоять здесь, — однажды вечером написал он, когда даже за пределами палатки было довольно комфортно и светло, — и вспоминать о постоянных ужасах своего положения, которые описывал Ш.». Вскоре он был наказан за по добную самонадеянность. «Ужасно тяжело», — писал он уже на следующий день, когда снег оказался очень липким.

Теперь они проходили примерно десять миль в день, с трудом соблюдая собственное расписание и жалуясь, что сани плохо скользят. Шестого ян варя, попав в плотные заструги, где трудно идти на лыжах, Скотт во время очередной эмоциональной вспышки решил от них избавиться. На следу ющий день они отправились в путь пешком, убеждая Скотта не бросать Часть вторая лыжи. В итоге он сдался, за лыжами все-таки вернулись, но потеряли пол тора часа из-за этой путаницы и прошли в тот день всего девять миль.

Снова тронувшись в путь [пишет Скотт], я к своему ужасу обнаружил, что мы вообще не в состоянии сдвинуть сани на лыжах;

первый час был кошмарным из-за толстого слоя рыхлого снега, напоминавшего песок. Од нако мы продолжали настойчивые попытки, и ко второй половине этого тяжелого перехода начали делать успехи, но работа все равно ужасно трудна. И после этого я должен любить лыжи?

В пути Скотт не раздумывал над вопросом выбора курса. Вначале — когда они шли по Барьеру или вверх по леднику с его характерной топо графией — определять направление движения было относительно просто.

Но теперь, на плоскости без каких бы то ни было ориентиров это стало на стоящей проблемой. Наручные компасы были ненадежными. Когда могли, ориентировались по солнцу. Но, будучи туго привязанными упряжью к са ням, не имея лидера, на которого можно равняться, отвлекаясь на постоян ные рывки саней, люди обнаружили, что им тяжело сохранять направление движения строго вперед даже в ясную погоду. А в условиях плохой видимо сти определить курс вообще было чрезвычайно трудно.

Именно тогда им впервые пришлось пережидать плохую погоду. Восьмо го января их остановил южный ветер силой в 4–6 баллов (примерно двад цать пять узлов), то есть условия были чуть лучше тех, в которых норвежцы выходили из палатки и проходили тринадцать миль при штормовом ветре и метели с юга.

Имея незначительный запас прочности, Скотт не мог позволить себе эту задержку. Но он не переживал по поводу неудачи, предвкушая вкус победы.

Погода улучшилась 9 января. Он снова смог идти вперед и вечером начал запись в своем дневнике со слова, написанного большими буквами: «РЕ КОРД». Он преодолел отметку, победно названную им «рекордом прогулки Шеклтона». Он имел в виду бросок на юг, предпринятый Шеклтоном, Мар шалом, Уайлдом и Адамсом из их последнего лагеря, очень отважный шаг.

В своем дневнике Шеклтон тогда записал: «Мы остановились и закончили нашу историю в точке 88° 23' южной широты, 162° восточной долготы… Ка ковы бы ни были сожаления, мы сделали все, что смогли».

Это было 9 января 1909 года. Ровно три года назад. Скотт победил своего соперника — наконец-то.

Глава Победа в гонке Атмосфера в партии норвежцев, прошедших рекордно южную отметку Шеклтона ровно на месяц раньше, была совершенно иной. «Сегодня мы дольше спали, — записал Амундсен 9 декабря, — чтобы подготовиться к по следнему рывку».

Здесь, в девяноста пяти милях от полюса, они заложили последний склад.

Примерно на сто фунтов облегчили и сани Вистинга, и сани Бьяаланда. Ге ниальный возница Хелмер Ханссен продолжал везти прежний груз.

Этот склад пометили особенно тщательно. С каждой стороны обычная поперечная линия разметки состояла из тридцати планок. Они были сде ланы из пустых контейнеров для провизии, покрашенных в черный цвет специально для этой цели еще месяц назад во Фрамхейме. Планки воткну ли в снег на расстоянии одной сотни лыжных шагов друг от друга, покрыв разметкой примерно три мили, то есть теперь маршрут пересекала линия шириной в шесть миль.

Амундсен скрупулезно отметил в дневнике, что на каждой планке был черный флажок. На планках, которые уходят на восток, сделаны зазубрины, показывающие направление на склад… Кроме того, мы по ставим несколько снежных блоков с интервалом в милю [на протяжении первых нескольких миль] по направлению к югу.

10 декабря Амундсен распорядился сворачивать лагерь и отправляться в «последнюю атаку», за крайнюю южную точку Шеклтона.

Хелмер Ханссен, Вистинг и я [написал он прозаично] выглядим довольно страшно, поскольку наши лица были обморожены несколько дней назад… во время штормового ветра. Вся левая сторона лица покрыта язвами, ко ростой и сильно болит. Бьяаланд и Хассель шли последними — они не по страдали. Собаки начинают становиться опасными [из-за голода] и долж ны считаться нашими врагами в тот момент, когда мы выходим из саней.

Часть вторая Исчезла одна из собак Вистинга по кличке Майор. «Предположительно, ушла умирать», — отметил Амундсен. Таким образом, всего у них осталось 17 собак, которые, по его словам, «устали и двигались небыстро, но все же мы прошли запланированные 16 миль [за день]».

Вожаком упряжки Вистинга по-прежнему был пес по кличке Полковник.

Он побывал во всех походах и в итоге вернулся вместе с хозяином в Хортен, на берег Христиания-фьорда. Там, по словам Вистинга, он со знанием дела наслаждался заслуженным отдыхом. Он был хорошим другом… говорят, что, когда [дьявол] стареет, он уходит в монастырь.

Так и мой Полковник… Он вступил в Армию спасения! Каждый вечер в лю бую погоду он сидел у входа в их помещение и почтительно слушал пропо веди, пение и музыку.

Потом его жизнь закончилась. Я так скучаю по нему, словно потерял близкого человека.

Характер Полковника исключал любые намеки на монотонность пере движения. Собаки были голодными и усталыми, но все же играючи бежали рысью, словно их подгоняло нетерпение хозяев.

А люди продолжали идти вперед в обманчиво ленивом темпе сканди навских лыжников, за которым скрывается сила и стремление экономить энергию. Лыжи мягко шуршали по кристально чистому снегу. Лыжные палки характерно потрескивали на сильном морозе. Условия, которые за ставляли Скотта жаловаться на невыносимо сложную борьбу со снегом, по которому прекращали скользить сани, Амундсен описывал так:

Минус 28 °С. Ветер южный… Немного холодно идти ему навстречу с та кими израненными лицами, как у нас, но в целом ничего особенного. Мест ность и скольжение, как всегда, первый класс. Довольно гладкая и плоская Видда лежит перед нами. Сани и лыжи скользят легко и приятно.

Вслед за Бьяаландом Амундсен выбрал понятно звучащее слово «Видда»

для обозначения антарктической ледяной шапки. Дословно оно означает «плато» и вызывает у норвежцев знакомые ассоциации. Это было частью мира самого Амундсена: высокие горы, пустошь в конце долины, игровая площадка возле дома. Называя Южное плато Виддой, он в каком-то смыс ле его демифологизировал. Оно могло оставаться опасным, но переставало быть враждебным.

Полюс был уже практически виден, оставалось лишь найти его. Путе шествие по лишенным отличительных черт просторам полярной ледяной Глава 30. Победа в гонке шапки напоминало плавание в открытом море. Однако навигация в высо ких широтах имеет свою специфику: ее главной особенностью является схождение меридианов. А это требует особых знаний.

В ноябре 1909 года Хинкс, преподаватель геодезии и картографии в Уни верситете Кембриджа, проводил в лондонском Королевском географиче ском обществе семинар по определению координат в районе полюсов. Пово дом для его организации стали ожесточенные споры Кука и Пири за право считаться первооткрывателем Северного полюса, а также предстоящая попытка Скотта покорить Южный полюс. Семинар привлек множество опытных штурманов и путешественников. Скотт присутствовал на нем, но особых выводов для себя не сделал. В итоге на Полярном плато он мог использовать лишь обычные процедуры военно-морского флота, которые послушно выполнял заурядный офицер военно-морского флота Боуэрс.



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.