авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |

«Мы благодарим Ирину Пронину за рекомендацию этой книги! Издатели Эту книгу хорошо дополняют: Лидеры, которые изменили мир ...»

-- [ Страница 17 ] --

Скотт проиграл эту игру. Но сказал ему об этом не крест Святого Олафа, а, как и предположил Амундсен, черный флажок, установленный на пути к полюсу.

Странно, что первым темное пятнышко, уничтожившее белизну ландшафта, заметил не Скотт, идущий впереди на лыжах, и не Уилсон, Глава 31. Поражение в гонке находившийся рядом с ним. Его увидел Боуэрс, который едва передвигал ся пешком в центре упряжки и с трудом вытаскивал ноги из снега, как сол дат, медленно отрабатывающий шаг на месте. Было пять часов дня.

Постепенно пятнышко превратилось во что-то движущееся — и они ока зались перед черным флагом разбившихся иллюзий. Собачьи испражне ния и отпечатки лап на снегу говорили сами за себя. Им показалось, что безжалостный ветер стал гораздо холоднее, чем час назад.

«Сегодня мы не очень счастливая партия», — тихо произнес Оутс.

Они долго не могли уснуть после такого открытия.

Скотт [как написал Оутс] воспринял свое поражение намного лучше, чем я ожидал… Амундсен — я должен сказать, что у этого человека точно есть голова на плечах… Норвежцы… похоже, совершили весьма комфорт ную прогулку со своими собачьими упряжками, которая сильно отлича лась от нашего жалкого перетаскивания саней вручную.

Так усталый, голодный, обмороженный Оутс, с аристократической от страненностью стоя на краю земли, сравнивает своего командира, который привел их к неминуемому поражению, с его победившим оппонентом. Он чувствовал какое-то иррациональное удовольствие от того, что увидел победу сильнейшего, дистанцируясь от своего некомпетентного лидера, к которому относился с тихим презрением. Боуэрс по тому же поводу на писал:

Печально, что нас обошли норвежцы, но мы добились своего благодаря старой доброй транспортировке грузов людьми — чему я очень рад. Это величайшее путешествие, когда-либо предпринятое человеком и органи зованное по всем канонам традиционных британских санных походов, началось, когда мы оставили наш транспорт у подножия ледника.

Да, у Боуэрса было очень мало общего с Оутсом, который в этой компа нии держался особняком.

Даже Уилсону недоставало того мужества, с которым Оутс встретил по ражение. Амундсен, как сказал Уилсон, «победил нас потому, что устро ил из этого гонку. Мы все равно сделали то, ради чего пришли, и поэтому наша программа тоже выполнена». Этот аргумент он использовал для того, чтобы успокоить Скотта, которому сейчас как никогда требовались слова утешения.

Для Скотта черный флаг был не поражением, а настоящим провалом.

То, что этого следовало ожидать, то, что винить в этом он мог только себя, Часть вторая не приносило никакого облегчения — скорее, наоборот. Его решение по ступать так, словно Амундсена не существовало, «продолжать — и делать все, что от нас зависит, ради нашей страны без страха и паники», идеально соответствовало духу Балаклавского сражения. Он отлично понимал, что его мог спасти только какой-нибудь несчастный случай, произошедший с Амундсеном. И все же слепо продолжал вести своих людей к тому, что, как он знал, почти неминуемо будет поражением.

Он испытывал терпение богов. Своей жене перед выходом к полюсу он опрометчиво написал:

Есть много обстоятельств, которые заставляют меня сомневаться в способностях [Амундсена] достичь цели. С другой стороны, ему будет трудно признать поражение, и я не могу даже представить, как он со общит об этом.

А теперь на полярном ветру развевался его черный флаг. «Конечно, нор вежцы нашли простой путь наверх». Недостойный и вдобавок ко всему опасный самообман, как полагал Скотт.

На следующее утро британцы свернули лагерь и оставили черный флаг позади, чтобы дотащить свои сани последние несколько миль до полюса, продвигаясь по следам Амундсена со странным ощущением какой-то раз рядки напряжения. В половине седьмого вечера они дошли до места, ко торое считали целью. Была среда, 17 января 1912 года, — прошло ровно тридцать четыре дня после того, как норвежцы примчались сюда на своих собаках. Скотт мрачно записал в своем дневнике:

Полюс. Да, но при совсем других обстоятельствах, нежели ожидалось.

У нас был ужасный день — помимо разочарования дул жесточайший ветер от 4 до 5 и температура минус 22 °С. Спутники мои трудились с обмороженными ногами и руками… Боже правый! Это отвратительное место и особенно ужасное для нас — тех, кому пришлось пробиваться сюда, чтобы проиграть.

Скотту достался от Амундсена единственный оригинальный участок ра боты — определение высоты полюса над уровнем моря. Но сделать это было невозможно, потому что гипсометр был неисправен;

вся экспедиция ока залась бессмысленной. Оставалось лишь проверить координаты, опреде ленные Амундсеном, — совершенно пустая затея после того, как, по словам Уилсона, «все присутствующие согласились с тем, что он может заявить приоритетное право на сам полюс».

Глава 31. Поражение в гонке Эта сцена разительно отличалась от той, что происходила здесь месяц назад. Вместо норвежского квартета, неторопливо проводившего свои кру глосуточные наблюдения, Боуэрсу и Скотту пришлось ограничиться пятью наблюдениями в течение одной ночи, на большее времени не было. Боуэрс возился с теодолитом и определял значения, а Скотт записывал их.

Температура держалась на отметке минус 30 °С, то есть на целых восемь градусов ниже, чем в то время, когда здесь был Амундсен. Закончились дары фортуны в виде безветрия и ясного неба, не видно было собак, рас тянувшихся и гревшихся на солнце. Вместо этого дул резкий ветер и над двумя дрожавшими от холода мужчинами нависали свинцовые снежные тучи. Причем, как написал Скотт, воздух был такой странный, влажный и холодный — обычно при таком в два счета промерзаешь до костей… это мало отличалось от однооб разия последних дней… Ну, что-то здесь все-таки есть, и завтра ветер может стать нашим другом… А теперь домой — нам предстоит отча янная борьба за то, чтобы сообщить эти новости первыми. Интересно, сможем ли мы.

Другими словами, Скотт надеялся хоть на какую-то иллюзию победы.

Он еще не совсем понял, что возвращение станет схваткой со смертью, но четко осознал, что время терять нельзя.

В пять часов утра они снова были на улице. Закончив свои наблюдения и обработав результаты, Боуэрс и Скотт решили, что находятся примерно в трех милях от полюса. Посмотрев в направлении, на которое указыва ли расчеты, Боуэрс заметил палатку Амундсена, стоявшую в двух милях от них. Они впряглись в сани, дошли до нее и обнаружили норвежский флаг с вымпелом «Фрама», развевавшиеся в высоте. Но с шоком, который вызвал первый черный обрывок материи, это сравниться уже не могло.

Скотта восхитил четкий силуэт палатки.

Внутри он обнаружил письмо Амундсена к королю Хаакону VII и к себе самому:

Уважаемый капитан Скотт, поскольку Вы, вероятно, первым после нас окажетесь в этом месте, я про шу Вас, пожалуйста, передайте это письмо королю Хаакону VII. Если Вы сможете использовать что-то из вещей, оставленных в палатке, пожа луйста, не стесняйтесь делать это. Я от души желаю Вам безопасного возвращения.

Искренне Ваш, Руаль Амундсен Часть вторая «Я озадачен этим письмом», — заметил Скотт в своем дневнике. И дан ная запись красноречиво говорит о состоянии его ума. Он даже не понял, что Амундсен на всякий случай принял меры предосторожности. Скорее всего, он подозревал тайную попытку унизить его. И в результате всего одним движением, по словам Раймонда Пристли, Скотт «был разжалован в почтальоны».

Оставленные Амундсеном вещи пришлись кстати: Боуэрс обрадовал ся паре рукавиц из оленьего меха, которые заменили его старые, собачьи, потерянные несколько дней назад. «Было похоже, что норвежская партия ожидала более холодной погоды… и не столкнулась с ней, — отметил Скотт в своем дневнике, изучив предметы меховой одежды, аккуратно сложен ные на полу палатки. — Этого нельзя было понять из утрированного отче та Шеклтона». Увы, но даже здесь Скотт до последнего продолжал борьбу с невидимым соперником.

Оставив записку о том, что они тоже были здесь, участники британской партии застегнули палатку и отправились туда, где, по их предположени ям, находится полюс. Там, по словам Скотта, они «построили пирамиду, укрепили наш бедный маленький “Юнион Джек” и сфотографировались — делать это было довольно холодно».

Во всем этом таится патетическая ирония. Невыспавшиеся, замерзшие, усталые, все еще потрясенные поражением, Скотт и Боуэрс допустили ошибку в расчетах. Они решили, что прошли дальше полюса, а на самом деле не дошли до него. Думая, что двигаются к нему, они удалялись от нуж ной точки. В соответствии с их собственными наблюдениями они вообще не попали на полюс*.

Вера британцев в то, что они достигли математически выверенной точ ки полюса, еще больше укрепилась после обнаружения черного флаж ка Амундсена примерно в полумиле от построенной Скоттом пирамиды.

К этому флажку была прикреплена записка Амундсена, гласившая:

Норвежский Полхейм находится на отметке 89° 58' ю. ш. к в. (комп.) 8 миль. 15 дек. 1911. Руаль Амундсен.

Это было написано на английском. Скотт ошибочно принял флажок за оставленную норвежцами отметку о полюсе, хотя это явно было не так — они обнаружили всего лишь крайний левый знак из тех, которыми Амунд сен «огородил» место полюса.

* Hinks, A. R. The Observation of Amundsen and Scott at the South Pole, Geographical Journal, Volume CHI, p. 160.

Глава 31. Поражение в гонке Часть вторая После очередного раунда наблюдений Скотт перенес «бедный малень кий “Юнион Джек”», как он думал, еще ближе к полюсу, но на самом деле теперь он наоборот отошел от него. После этого британская партия отпра вилась в обратный путь. По словам Скотта, «теперь мы повернулись спиной к объекту наших амбиций с горьким чувством. Нас ждут 800 миль тяжелой дороги — прощайте наши мечты!»

По сравнению с возвращением Амундсена обратная дорога Скотта была гораздо более прямой: ни «Чертова ледника», ни изломов рельефа, ни за гадочных гор — только детально нанесенный на карту и уже пройденный маршрут к широкому входу на ледник Бирдмора. Они стартовали удачно и первое время шли хорошо — с постоянным полярным ветром, дувшим в спину, и закрепленным на санях парусом, с плотным крепким настом и удобным для спуска склоном с вершины плато. За первые три недели они проходили в среднем по четырнадцать миль в день, почти не уступая Амундсену в скорости передвижения.

Несомненно, с точки зрения атмосферы британское путешествие резко контрастировало с норвежским. Амундсен по дороге домой устроил побед ную гонку, торопясь сообщить новости. Возвращение Скотта напомина ло бегство побежденного. Вначале он тешил себя надеждами на спасение от полного поражения с помощью того, что опередит Амундсена у теле графного аппарата и расскажет миру свою историю первым. Он даже на чал составлять текст сообщения, в сохранившемся отрывке которого есть такая фраза: «Вызывает удовлетворение, что вышеуказанные факты дока зывают одно и то же — обе партии были на полюсе». Но самообман был не долгим. Что-то в Скотте сломалось после поражения — и его компаньоны чувствовали это.

Они не смеялись, не чувствовали воодушевления, не бежал впереди них какой-нибудь лихой Бьяаланд — это был упорный, бесконечный, утоми тельный пеший поход. Скотт понял, что у них очень мало продуктов, а до склада еще слишком далеко. Но теперь было уже поздно. Он вынес своим спутникам жестокий приговор — идти или умереть. Вполне нормальная дневная дистанция не давала возможности понять реальное состояние этих людей и увидеть их ужасное истощение. Они вынуждали себя про ходить огромные расстояния, чтобы достичь следующего склада прежде, чем закончатся запасы. И без того минимальный рацион был сокращен настолько, что люди шатались от голода и слабости, получая чуть больше половины необходимого количества пищи. Чтобы пройти нужное рассто яние, им приходилось тащить сани до двенадцати часов в день на высоте 10 тысяч футов — это трудно даже для здоровых людей. Конечно, без пищи Глава 31. Поражение в гонке или отдыха в случае опасности можно выполнять какую-то работу, не при чиняя своему здоровью особого вреда. Но лишать себя и того, и другого — значит требовать от природы слишком многого.

У Скотта и его спутников не было животных, которые составили бы им компанию или развлекли в пути. Каждый был занят своими мыслями, со крушающее однообразие давило на психику. Внезапно они стали сильнее, чем обычно, чувствовать холод.

Поиск каждого склада оборачивался настоящим стрессом, потому что у них не было такой изобретательной системы поперечных линий из флаж ков, как у Амундсена. А единственного имевшегося флага часто было не достаточно. Пирамиды — слишком низкие и плохо построенные — не да вали возможности для эффективной навигации. На обратном пути Скотт полагался на свои следы, которые вели в сторону полюса. Так же посту пил и Амундсен. Но он ехал на собаках, а впереди саней шел Бьяаланд, искавший эти следы на снегу. Если же в сани впряжены люди, это просто невозможно, особенно при условии, что следы плохо различимы. Им при ходилось бросать сани и ходить вокруг, так что поиск маршрута становил ся делом крайне утомительным и возможным только в хорошую погоду.

Дважды в течение первой недели британцы без необходимости останавли вались из-за преследовавшей их метели, потому что считали ориентиро вание невозможным. В любом случае их старые следы, заметенные снегом и ставшие малозаметными, часто было трудно найти, когда солнце светило им в лицо и слепило их. Именно по этой причине Уилсон особенно стра дал из-за «снежной слепоты». Скотт, в отличие от Амундсена, не догадался перейти на ночное передвижение, чтобы солнце оказалось сзади. Установ ка палатки всякий раз требовала бессмысленной траты сил из-за грубой ошибки в ее конструкции. «У нас уходит чертовски много времени на уста новку палатки, — описал Скотт привычное впечатление от работы на ве тру, — все пальцы замерзли».

Боуэрс заметил: «Брести пешком для меня невыносимо. Я буду неверо ятно рад отыскать мои старые любимые лыжи». Он сделал это 31 января, преодолев пешком по снегу в упряжке 360 миль. Двумя днями ранее он оставил в своем дневнике последнюю запись в своем обычном непринуж денном стиле. Начиная с 4 февраля он вовсе перестал вести дневник.

Боуэрс был экстравертом и оптимистом, а такие люди обычно не любят распространяться о неприятностях. Примерно в это время он, наконец, начал понимать, до какой степени некомпетентен Скотт. Первый звонок прозвучал 25 января, когда искали склад на отметке 88° 30': «У нас с со бой еды всего на три дня, и, если мы не найдем склад, нас ждут большие Часть вторая неприятности», — написал он. Боуэрс отвечал за запасы и знал, что Скотт рассчитал все впритык. Но насколько впритык — это он начал понимать только сейчас.

За завтраком 7 февраля случилось то, что Скотт назвал «паникой», а Уилсон «дискуссией», — оказалось, что пропала суточная порция пече нья. Скотт обрушился с гневом на Боуэрса как на офицера, отвечавшего за запасы. Боуэрс, по словам Скотта, был «ужасно расстроен». Уилсон, как обычно, пытался успокоить Скотта и восстановить мир. Между тем Скотт совершенно забыл о присутствии старшины Эванса, единственного рядово го среди них, который был поражен зрелищем беспомощных и ругающихся офицеров. Не время показывать свой нрав, когда подчиненные настолько зависят от руководителя. К сожалению для себя, Эванс во время западного путешествия «Дискавери» уже делил со Скоттом одну палатку и поэтому из личного опыта знал, как капитан мог трактовать те или иные вещи. Что бы мириться с этим, вероятно, требовалась моральная сила Уилсона.

После такого бурного завтрака они начали спуск по леднику Бирдмора, достигнув верхнего склада, заложенного на леднике, в тот же вечер. Теперь они располагали запасом еды ровно на пять дней. До следующего скла да, ждавшего их на середине ледника, оставалось пять дней пути — в со ответствии с графиком движения к полюсу. На леднике с его ледяными осыпями, расщелинами и любыми другими причинами для потенциаль ной задержки Скотт вообще не оставил себе никакого запаса прочности.

На следующий день они оказались с подветренной стороны горы Бакли, где после стольких недель холодных ветров, преследовавших их на плато, наконец-то было солнечно и тихо. Стоило воспользоваться благоприятным моментом и пройти эту дистанцию, обещавшую стать достаточно легкой.

Однако Скотт принял гротескно неверное решение и остановился в этом месте на целый день для сбора геологических образцов, после чего им при шлось тащить в санях тридцать фунтов камней. Геология стоила им шести или семи миль, а также многих драгоценных часов. Время снова было про тив них.

На следующий день Скотт обнаружил, что еда заканчивается.

Сегодня вечером мы оказались в довольно неприятной дыре [отметил Оутс 12 февраля]. Попали в ужасные расщелины и глыбы голубого льда.

Боролись с этим хаосом примерно до 9 вечера, пока не вымотались окон чательно.

Скотт сбился с пути. Он не помечал маршрут, проходя через лаби ринт расщелин по дороге к полюсу, и не сохранил никаких результатов Глава 31. Поражение в гонке наблюдений, которые помогли бы им попасть в безопасное место. Теперь он запоздало жалел об этом. В результате на широком пространстве ледника, где перспектива может оказаться обманом, а ледяные осыпи, как правило, вообще невидимы сверху, он наткнулся на одну из самых опасных осыпей.

Кроме того, Скотт не мог найти свой склад;

в такое же трудное положе ние 2 января на «Чертовом леднике» попал и Амундсен. Но у него с собой был запас продуктов, а у Скотта осталось еды ровно на один раз. Потеря склада могла обернуться катастрофой, думать об этом было слишком тя жело. «Завтра мы должны быть там, — написал он. — Но пока не унываем.

Место трудное».

Они разбили лагерь среди расщелин, и Скотт, имевший все основания для тревоги, долго не мог уснуть. Утром на место их ночевки спустился туман. С сосущим ощущением под ложечкой — то ли от отчаяния, то ли от скудного завтрака — они вслепую двинулись вперед, потому что альтер нативы у них не было. Когда в момент недолгого прояснения Уилсон поч ти случайно заметил флаг над складом, у них оставался небольшой кусок пеммикана и немного чая на всех. Они чудом спаслись. По словам Скотта, это была самая тяжелая ситуация за все время путешествия, возникло страшное ощущение опасности… В будущем продукты нужно рассчиты вать так, чтобы мы не оставались без запаса в случае плохой погоды.

Больше мы в такую «яму» попадать не должны.

Думать об этом было поздно.

Помимо недостаточного запаса надежности в партии Скотта отсутство вала должная система учета. Он сам точно не знал, сколько продуктов у него осталось. Все окончательно убедились в слабости Скотта как руко водителя.

Но теперь к их тяготам добавилась еще одна. По словам Оутса, с Эвансом творится нечто экстраординарное, он совсем пал духом и ве дет себя, как старуха или того хуже. Он довольно сильно ослабел от ра боты. И как он собирается пройти оставшиеся 400 миль, я не знаю.

Одним из важных достижений Амундсена было то, что его люди преодо лели 1400 миль до полюса и обратно без болезней и несчастных случаев.

Один случай зубной боли и затрудненное дыхание во время гонки на вы соте 10 тысяч футов — это жалобы здоровых людей. Британцы же начали болеть практически сразу после ухода с полюса. Оутс отморозил пальцы на ногах, и они почернели. Скотт упал и повредил плечо. Прогрессировала Часть вторая «снежная слепота». После почти двадцатимильного перехода — практиче ски самого длинного за все время путешествия — 29 января Уилсон обна ружил, что перенапряг ноги и несколько дней мог лишь хромать за санями, не в силах их тащить. Он записал, что «идти еще примерно 400 миль до тех пор, пока мы встретим собак и узнаем новости о корабле». Эта тоскливая мысль о помощи извне открывает целую серию дневниковых записей с пес симистическим подтекстом. Еще во время южного путешествия 1902 года он хорошо узнал Скотта и помнил, как с ними тогда едва не случилась беда.

Происходящее все больше и больше напоминало те события. Это повергало людей в состояние депрессии. Примерно с 88° начались проблемы с психи кой, и первым сломался старшина Эванс.

Скотт не замечал слабостей, которые скрывались за звероподобной внешностью Эванса, хотя для всех остальных они были очевидны. То, что Оутс, Уилсон и Боуэрс недолюбливали старшину Эванса, не улучша ло моральный климат в коллективе. Более того, истинный характер его отношений со Скоттом давно вызывал подозрения. Ведь они возникли в результате фаворитизма. В те дни как никогда были важны лояльность и единство, но в лагере нарастал градус враждебности, а в случае с Уилсо ном — и определенная доля упрека. В конце концов, именно его совет был отвергнут.

Старшина Эванс сильно страдал от обморожения, которому, как Уилсон помнил еще со времен «Дискавери», он всегда был подвержен. Скотт заме тил 30 января, что у Эванса «отвалились два ногтя на руках… руки у него действительно в очень плохом состоянии, и, к моему удивлению, есть при знаки, что из-за этого он начинает впадать в уныние — я все больше разо чаровываюсь в нем».

Скотт не испытывал симпатии к инвалидам, более того, он ожидал, что его люди будут переносить несчастья молча. Он не видел, что Эванс имел и физические, и психические недостатки.

В каком-то смысле для Эванса поход к полюсу значил больше, чем для остальных. Он решил — и Скотт его в этом поддержал, — что сразу обретет финансовое благополучие: продвижение по службе, деньги, а затем почет ная отставка и владение маленьким пабом до конца своих дней. Но неудача означала полную катастрофу. Скотт четко дал это понять — он попросил офицеров и ученых подождать с жалованьем за второй сезон, поскольку у экспедиции было недостаточно средств. Когда Эванс увидел развеваю щийся в снегах флаг Амундсена, его мир рухнул. Лидер оказался неудач ником, надежды уничтожены. Он стал неестественно тихим и замкнутым, куда-то пропал обычный экстраверт, эгоист и импульсивный рассказчик.

Глава 31. Поражение в гонке Потом он дал выход своей тоске, что проявилось в бесконечных стенани ях: вернувшись домой, они станут посмешищем, им суждено быть вечно вторыми;

с ними все кончено, нет смысла продолжать… Это выглядело так, будто Скотт встретился с карикатурой на самого себя.

Кому-то из них — возможно, Оутсу — удалось успокоить Эванса и убе дить его продолжать тащить сани. Но тут неожиданно добавились физиче ские проблемы.

Эванс был самым крупным и тяжелым человеком в партии. Тем не менее он получал тот же рацион, что и остальные. Поэтому он страдал от недо едания больше всех. Недостаток калорий ощущался все сильнее, и состоя ние его здоровья пропорционально быстро ухудшалось. Все теряли в весе, но Эванс — больше остальных. Рана на руке, которую он получил, укора чивая сани, не поддавалась лечению, и к концу января он был совершенно неспособен выполнять какие-либо хозяйственные дела в лагере. Мало того что он стал таким беспомощным — из-за физической слабости он чувство вал себя вдвойне проигравшим. Скорее всего, именно это способствова ло тому, что он сломался. Скотт всегда слишком многого от него ожидал и слишком тяжело его нагружал.

В начале февраля Эванс начал быстро деградировать. Были периоды просветления, но в целом он все хуже и хуже соображал, стал медленным и апатичным. Его слабость прогрессировала, и в итоге наступил периоди ческий паралич. Помимо неопределенного замечания Скотта о том, что, судя по словам Уилсона, он, должно быть, «повредился в уме в результате падения», никакого письменного диагноза не сохранилось, и от чего стра дал Эванс в действительности, до сих пор остается тайной. Одним из прав доподобных объяснений может быть гипотермия — слишком низкая тем пература тела. Но пока наиболее убедительный диагноз — это цинга. Он основан на том, что падение всего лишь ускорило резкое ухудшение состо яния здоровья Эванса.

4 февраля, начав спускаться по леднику, Скотт и Эванс по пояс провали лись в расщелину, причем Эванс дважды. В горах такие случаи являются обычным делом, но в тот вечер Скотт записал, что Эванс «становится еще более тупым и ни на что не годным», а на следующий день он уже «вообще ничего не соображал».

Рана, которая не поддавалась лечению, гноившиеся порезы и продол жительные кровотечения из носа также подтверждают, что после ухода с полюса Эванс страдал от нарастающей нехватки витамина С и, возмож но, находился на ранней стадии цинги. Одним из следствий этой болезни является истончение стенок кровеносных сосудов. В таких условиях даже Часть вторая легкого шока от попадания в расщелину, как в случае с Эвансом, могло быть вполне достаточно для повреждения внутричерепных сосудов и мед ленного кровоизлияния в мозг. Этим и могло объясняться все происходив шее с ним.

Пять человек были втиснуты в палатку, предназначенную для четверых.

Жуткое ощущение — жить бок о бок с товарищем, теряющим разум. Они боялись, не станет ли Эванс буйным, однако большую часть времени он, казалось, пребывал в оцепенении, с трудом осознавая, что происходит во круг него. В конце концов, все они были уставшими, голодными, ослабев шими. Все страдали от холода и недоедания. Поэтому никто — и меньше всех Уилсон — не хотел так близко наблюдать психическое помешатель ство в то время, когда сама мысль о том, чтобы заглянуть поглубже в глуби ны собственного разума, была невыносима.

Снова заканчивались продукты. Партия вышла 13 февраля со скла да, расположенного на середине ледника, с запасом еды на три с полови ной дня, но, как сказал Скотт, «мы не знаем, насколько далеко находимся от следующего склада… Мы впрягаемся в сани ради еды… Мы сократили рацион, меньше спим;

чувствуем себя довольно усталыми».

Тягостной неизвестности и горьких свидетельств некомпетентности Скотта при подготовке похода было вполне достаточно для того, чтобы по вергнуть в состояние подавленности даже людей, находившихся в полном уме. Вполне возможно, что у всех членов партии в разной степени началась апатия. У Эванса случился кризис 16 февраля. В полдень он упал от из неможения, совершенно больной, с сильным головокружением. Оутс, как обычно, описал ситуацию без прикрас и эпитетов:

Эвансу… первому пришлось бросить упряжь, сесть в сани, а позже зая вить, что он не может идти дальше. Если он не придет в себя до завтра, одному Богу известно, как мы доставим его домой. Вероятно, мы просто не сможем везти его в санях.

Сам Эванс к этому моменту превратился в жалкую развалину, но его та щили с собой до последнего. На следующий день он, казалось, почувство вал себя лучше, вначале даже впрягся в сани, но потом впервые не смог их тащить. Его спутники пришли в полное отчаяние. Они снова попытались как можно быстрее добраться до следующего склада, поскольку продукты почти закончились и любое промедление грозило бедой. У Эванса что-то случилось с ботинками. Его оставили одного приводить себя в порядок и велели незамедлительно догонять партию.

Глава 31. Поражение в гонке После обеда [пишет Оутс], когда Эванс так и не появился, мы встали на лыжи и пошли его искать. Мы со Скоттом шли впереди и увидели его ползущим по снегу на четвереньках в самом жалком состоянии. Он не мог идти, и тогда двое других отправились за пустыми санями, и мы привез ли его в палатку.

Не скрывалась ли за этим более или менее сознательная попытка бро сить Эванса? Следующая ремарка в дневнике Скотта, пожалуй, только подтверждает такие подозрения:

Использую эту возможность сказать, что мы связаны нашими больны ми товарищами… В случае с Эдгаром Эвансом… безопасность остальных, кажется, требовала, чтобы его оставили, но Провидение сжалилось над ним в последний момент.

Когда Эванса положили в палатку, он впал в кому — и той же ночью умер, не приходя в сознание.

Почти немедленно после этого они двинулись в путь, прошли через торо сы и отыскали свой склад в нижней части ледника. Там Скотт и его спутни ки впервые за целую неделю нормально поели и, как он заметил, «позволи ли себе пять часов сна… после этой ужасной ночи», прежде чем продолжить движение через «Ворота» к Шэмблз-Кэмп, той самой «скотобойне», где были убиты пони.

Там они выкопали туши и вечером наконец-то с огромным удовольстви ем набили животы кониной. Но на этом поводы для оптимизма закончи лись. Когда они вышли из Шэмблз-Кэмп, продолжилась история тяжелой борьбы с теми же условиями, в которых норвежцы легко мчались в сторону дома, как на коньках. Постепенно начинало сказываться общее напряже ние. Скотт бранил Боуэрса за то, что он недостаточно «ловок» в обраще нии с лыжами. Боуэрс справедливо обижался, ибо менее всех заслуживал упреки. Все они были весьма посредственными лыжниками, что означало повышенный расход энергии в движении и потерю последних сил. Когда счет пути шел на дюймы, они, вероятно, теряли сотню ярдов на милю ис ключительно из-за плохой техники, то есть тридцать миль в путешествии от полюса до отметки в 79° 28' 30'', почти у «Склада одной тонны». В конеч ном итоге это сыграло роковую роль в истории британской экспедиции.

Теперь они с трудом проходили ничтожные шесть-семь миль. Скотт на писал 21-го: «С трудом шли весь день, временами возникали мрачнейшие мысли… На 800 миль пути ни одного настолько трудного перехода еще не Часть вторая было, мы больше не сможем идти так, как сейчас». Они дошли до склада на юге Барьера 24-го и обнаружили, что у них осталось мало топлива.

«Хотел бы я, чтобы топлива было больше», «нехватка топлива трево жит по-прежнему», «топлива прискорбно мало». Бесконечные сожаления.

И потом запись 27 февраля: «Даст Бог, у нас больше не будет неудач. Есте ственно, мы все время обсуждаем вероятность встречи с собаками: где, ког да, и так далее». То есть Скотт наконец-то признал, что их единственным спасением должны были стать собаки.

«Положение критическое. Может, на следующем складе мы окажемся в безопасности, но есть ужасные сомнения».

Теперь Скотт понял, что начинается настоящая борьба со смертью.

В тот день Уилсон перестал вести дневник, словно уже не мог переносить собственных мыслей. До базы им оставалось больше 300 миль.

Глава Снова на «Фраме»

26 января в четыре часа утра норвежцы подъехали к Фрамхейму. Они распрягли собак как можно тише, разговаривая шепотом, и, словно шпионы, проскользнули в дом. Его обитатели — Линдстрам, Стубберуд, Преструд и Йохансен — крепко спали. Все шло по задуманному плану — Амундсен намеренно рассчитал последний этап так, чтобы застать их в постели. Он чувствовал, что путешествие к полюсу нужно закончить какой-нибудь проказой.

«Доброе утро, мой дорогой Линдстрам, — сказал Амундсен, оказавшись в доме, — найдется ли у тебя для нас немного кофе?»

По словам Вистинга, «просто невозможно описать физиономии людей, которые, мгновенно вскочив со своих коек, изумленно уставились на нас — это надо было видеть!»

Потрясенный Линдстрам только и смог произнести что-то похожее на «Боже правый, это вы?». Полярную партию ждали здесь минимум через десять дней.

«Вставайте, ребята, — скомандовал он всем остальным, справившись с эмоциями, — это первые вестники весны». Стубберуд вспоминал: «Руаль подошел ко мне и пожал руку, я ни о чем его не спрашивал». Наконец кто-то из них, по воспоминаниям Вистинга, задал самый важный вопрос:

«Вы были там?» — «Да, мы там были», — ответил Руаль Амундсен, и по сле этого в доме поднялся чудовищный гвалт. Наконец-то мы все уселись вокруг стола и смаковали горячие кексы Линдстрама с божественным кофе. Всю прелесть вкуса чашки кофе можно ощутить, только когда жи вешь без него, как мы, очень долго.

Удивительно искренняя запись: действительно, полярная партия девя носто девять дней не пила ничего, кроме шоколада.

Часть вторая Амундсен произнес короткую речь. В этом походе не было ссор и недо молвок, сказал он, только хорошая командная работа. И он бесконечно рад, что все вернулись домой.

«Этот завтрак за столом Фрамхейма в конце нашего путешествия, — на писал Хелмер Ханссен, — стал одним из тех моментов, которые невозможно забыть». Самым счастливым в эти радостные минуты был Амундсен, ко торого окружала небольшая группа избранных, его соратников. Он знал, как вызвать в людях ощущение торжественности момента. В конце они, по словам Бьяаланда, «осушили заздравную чашу… по-настоящему хоро шего шнапса».

Благодаря отваге и чему-то, близкому к гениальности, Амундсен полу чил свой приз из рук судьбы и благополучно привел всех людей домой. Это было одно из самых великих полярных путешествий, а возможно, и самое великое, потому что, помимо многочисленных талантов, Амундсен обла дал везением, как и все величайшие полярные исследователи.

«Мы мало что можем рассказать о лишениях или тяжелой борьбе, — ска зал он за завтраком в то памятное пятничное утро, — в целом, все прошло как во сне».

И действительно, в конечном счете Амундсен скорее хотел слушать окружающих, нежели говорить. В его отсутствие в район Фрамхейма при была японская экспедиция на «Кайнан Мару» («Ключ к югу»). Амундсен написал в своем дневнике по этому поводу: «Не имею ни малейшего поня тия, что они намерены делать. Вряд ли они и сами это знают»*. Преструд, Йохансен и Стубберуд дошли до Земли Эдуарда VII, став первыми людьми, оказавшимися в тех местах**. Но лучше всего было то, что 9 января при шел «Фрам». Потом из-за ветра и льда ему пришлось выйти в открытое море, но он вернулся на следующий же день после появления Амундсена во Фрамхейме.

С борта корабля Нильсен увидел большой флаг норвежского воен но- морского флота с раздвоенным концом — заранее оговоренный знак * Дневник Р. Амундсена, 26 января 1912 года. Не совсем справедливо. Японцы хотели оказать ся на рекордно южной отметке, и именно в это время «ударная группа» под командованием лейтенанта Шираза, руководителя экспедиции, находилась в пути, через два дня поставив свой рекорд на отметке 80° 5'. Там лейтенант Шираз «установил национальный флаг с изо браженным на нем восходящим солнцем и прокричал троекратное «Банзай!» в честь Его Ве личества Императора» (Географический журнал, т. LXXXII, 1933, с. 420). Это была первая японская антарктическая экспедиция.

** Они появились там 29 ноября, а вскоре, 23 января, «Кайнан Мару» высадила партию на па ковый лед, чего, кстати, не смогли сделать ни «Дискавери», ни «Нимрод», ни «Терра Нова».

Это была первая высадка с моря.

Глава 32. Снова на «Фраме»

благополучного возвращения полярной партии. В ответ «Фрам» издал триумфальный гудок, и все обитатели Фрамхейма, за исключением Линд страма, бросились встречать корабль.

Это было великое торжественное воссоединение [по словам Нильсена].

Первым на борт поднялся капитан. Я был так уверен в том, что он до стиг цели, что даже не спросил об этом. И только через час, впервые после того как мы много чего обсудили, я поинтересовался: «И что, Вы правда были на Южном полюсе???»

Амундсен в тот момент как раз получил новости из внешнего мира — пер вые со времени встречи с «Терра Нова» год назад. Он наконец-то услышал о том, как был воспринят его маневр. Услышанное вызвало у него желчное раздражение:

Значит, многие негодуют по поводу наших действий здесь… нарушение «этикета»? Они сумасшедшие? Что, проблему полюса поручено ре шить исключительно Скотту? Мне плевать на этих идиотов! Нансен, как обычно, с его холодным ясным пониманием, отреагировал лучше всех.

О да, как же глупы эти люди!

Из этого же разговора Амундсен узнал, что очень многим обязан Дону Педро Кристоферсену. В своем дневнике он отметил:

Только благодаря содействию этого человека продолжается третья экс педиция «Фрама». На родине отвернулись все — за исключением короля и Фритьофа Нансена. Да не исчезнет их доверие ко мне! Я признателен королю за его гуманизм. [Он] не побоялся внести вклад в финансирова ние экспедиции к Южному полюсу, даже учитывая то, что Парламент хотел, чтобы «Фраму» приказали возвращаться. Скорее всего, об этом мечтало большинство депутатов. Но у вас ничего не вышло, джентль мены. Подождите немного, скоро мы поговорим. Может, в следующий раз вы будете больше рады новостям о «Фраме»… Не могу выразить, в каком большом долгу я перед королем, Нансеном и Кристоферсеном. Когда все повернулись ко мне спиной, они единственные протянули руку помощи.

Да благословит их Господь!

Амундсен в тот момент недолго предавался подобным мыслям. Гонка еще не закончилась. Он должен был первым сообщить свои новости, но пока не знал, что Скотт сошел с дистанции. «Времени мало, — написал он, — и нам обязательно нужно вернуться к цивилизации раньше, чем они».

Часть вторая Тем не менее в воскресенье, после возвращения с полюса, Амундсен на шел время для прощального ужина во Фрамхейме. С искусством фокусни ка, достающего кроликов из шляпы, Линдстрам извлек откуда-то шампан ское.

Он привез его из дома и всю зиму держал бутылку у себя в постели, что бы она не замерзла ночью.

После ужина Амундсен произнес небольшую речь, поблагодарив всех за хорошо проделанную работу. Экспедиция выполнила все поставленные перед ней задачи: покорение Южного полюса, первое попадание на Зем лю Эдуарда VII и первое океанографическое изучение Южной Атлантики между Америкой и Африкой. Но главным достижением, конечно же, был полюс.

Началась срочная погрузка. Взяли только собак и самые ценные предме ты снаряжения. Все остальное оставили во Фрамхейме. Из-за льда «Фрам»

пришвартовался дальше от базы, чем год назад, поэтому погрузка заня ла два трудных дня челночного движения на упряжках. До самого конца именно собаки обеспечивали экспедиции нужную скорость.

Вечером 30 января Амундсен тщательно закрыл за собой дверь их дома и в последний раз подошел к самой кромке льда, где его ждал «Фрам», от носа до кормы украшенный флажками и готовый выйти в море. Амунд сен вспоминал, какой это был трудный момент — расставание с Фрамхеймом. Ни у кого еще не было более приятной и удобной базы для зимовки. Напоследок Линдстрам вы драил его сверху донизу, и теперь он сияет, как новенький. Никто не обви нит нас в неаккуратности или грязи, если вдруг окажется здесь и зайдет посмотреть.

Оставалось только поднять собак на борт. Из всех прибывших на «Фра ме» выжили тридцать девять собак. Наконец-то они возвращались в циви лизацию. Некоторых из них решили отдать австралийской антарктической экспедиции Дугласа Моусона, а нескольких взяли в северный дрейф «Фра ма». По словам Амундсена, странно было видеть, как много этих старых ветеранов немедленно узнали палубу «Фрама». Стойкий Полковник, собака Вистинга, с двумя адъютантами, Здоровяком и Арни, сразу же заняли то место, где про вели столько прекрасных дней во время долгого плавания на юг… Милиус и Круглый — главные любимцы Хелмера Ханссена — начали играть в углу полубака как ни в чем не бывало. Никому из людей, видевших сейчас этих Глава 32. Снова на «Фраме»

шельмецов, не могло даже прийти в голову, что они пробежали во главе целого каравана до полюса и обратно. И был среди них еще один, одинокий и неприступный, безутешный и не находивший себе места. Ему никто не мог заменить погибшего напарника Фритьофа, давно нашедшего свою могилу в желудках товарищей в сотнях миль отсюда, на Барьере.

Как только собаки оказались на борту, «Фрам» снялся с якоря и, как от метил в своем дневнике Бьяаланд, оставил «эти места и Фрамхейм во всем их блеске для тех, кто еще когда-нибудь захочет сюда устремиться».

Со своим безошибочным чутьем к театральным эффектам природа на бросила на сцену покрывало из серебристого тумана. Поэтому горький момент расставания длился недолго. Барьер, мыс «Человеческая голова»

и все остальные знакомые ориентиры совершенно исчезли из вида.

Тенью в тумане «Фрам», словно корабль викингов, возвращающийся из набега, вышел из Китового залива и направился в открытое море. В са мом Амундсене действительно было что-то от викинга. И не только его ге роическое видение, позволившее переключиться с одного полюса на дру гой. Существовала и другая черта, исконно присущая духу викингов: он был человеком, следовавшим своему предназначению;

проницательным реалистом, которому, как заметил один историк, были от рождения даны «народная мудрость, хитрость крестьянина, внимание купца и солдатское нежелание быть захваченным врасплох».

Амундсен сохранил верность своему изначальному решению и в каче стве места высадки выбрал Хобарт на Тасмании. Новозеландский Лит тлтон был ближе, но оставался цитаделью Скотта, поэтому Амундсен не имел особого желания испытывать судьбу вторжением во вражескую кре пость.

«Фрам» пересек Южный полярный круг 9 февраля, два дня спустя они увидели последние айсберги. Но, по словам Бьяаланда, корабль «полз впе ред отвратительно медленно, все время встречный ветер, туман, дождь и высокие волны прямо по курсу». «Фраму» снова представилась масса возможностей продемонстрировать свои знаменитые броски и перекаты вания из стороны в сторону. Сейчас он был намного легче, и его подбрасы вало на волнах, как пробку. В один критический момент, когда корабль на кренился, сломался гафель, в другой раз за борт выбросило молодого пса.

После долгой и трудной работы [пишет Амундсен] мы смогли накинуть на него спасательный трос и вытащить наверх. Он еле дышал. Лейте нант Гьёртсен и Вистинг [во время спасательной операции] находились за бортом и здорово наглотались воды.

Часть вторая Плавание было длинным и трудным.

Амундсену предстояла большая работа. Каждый день он часами сидел в своей каюте под пристальным взглядом Нансена, смотревшего на него с портрета, который, словно икона, висел над столом. Этот же портрет ви сел и на «Йоа» при покорении Северо-Западного прохода.

Незримое присутствие этого выдающегося человека сопровождало Амундсена во всех его делах. Он в один миг проглотил полную годовую подшивку столичной газеты «Тиденс Тегн», присланную, чтобы наверстать отставание от жизни. Подготовил телеграммы. Создал подробную историю покорения полюса для прессы. Написал и отрепетировал лекции, которые ему придется так бесчеловечно часто читать в предстоящие месяцы. Ниль сен, будучи превосходным лингвистом, перевел их на английский.

Амундсен сделал то, что под силу очень немногим — и теперь скрупулез но описывал каждый шаг своей экспедиции, которая прошла именно так, как он и планировал заранее. Даже Нансен не мог похвастаться таким ре зультатом.

Проявляющий удивительное постоянство в преданности и признательно сти, Амундсен оставался непреклонным в своей враждебности к кому-либо.

Полюс не изменил его. Даже одержав победу, он не смог простить Йохансену ту нелепую ссору, которая произошла незадолго до выхода к полюсу.

Йохансен был глубоко несчастен. Исключение из полярной партии, видимо, стало последним унижением, которое переполнило чашу разо чарований, постигших его с момента возвращения из первой экспедиции «Фрама» шестнадцать лет назад. Он написал жене меланхоличное письмо оправдание:

Когда человек находится так далеко и предоставлен сам себе в своем вели ком одиночестве, он начинает много размышлять то об одном, то о другом… Что касается меня, то я все же рад, что не пострадал от ран и по-прежнему силен… Я не попал на полюс. Естественно, хотел бы… Но главное, что… мы хорошо поработали [на Земле Эдуарда VII]. Хотя, ты же сама знаешь, пу блику интересуют только те, кто был на полюсе. Что ж, мне плевать. Тем не менее я тоже помог южной партии попасть на полюс, даже если и не уча ствовал в последнем броске, и знаю, что мне признательны за это те люди, с которыми я работал… Ну, что ни делается — все к лучшему.

Бороться с погодой — выматывающее занятие, и хуже всего, когда при ходится пробиваться навстречу ветру, особенно на корабле вроде «Фрама», который идет носом в подветренную сторону, словно краб. Во второй поло вине февраля команда начала падать духом.

Глава 32. Снова на «Фраме»

Для Амундсена покорение полюса теперь было в прошлом. Это достиже ние уже само по себе стало наградой. Но нападки на его поступок в отноше нии изменения маршрута и реакция соотечественников, которую он счел предательством, до крайности обнажили его нервы.

Сейчас все его мысли занимал предстоящий арктический дрейф. Из-за «отклонения» к Южному полюсу его спутники были освобождены от обя занности соблюдать условия своих контрактов. Поэтому, пока «Фрам» ны рял и переваливался в морской пене, направляясь к Хобарту, он попросил их отправиться с ним в тот самый, изначально запланированный арктиче ский дрейф. Большинство членов команды согласились. Вистинг и Хелмер Ханссен сейчас последовали бы за ним куда угодно. Бьяаланд отказался из-за того, что это было «слишком сразу». «Путешествие будет долгим и трудным, — мрачно доверился он своему дневнику, — насколько я знаю этого старого зануду».

К концу февраля Амундсен снова начал нервничать. Он был в пути уже месяц, а ветер оставался встречным, словно пытался не пустить его на сушу. Он мучился, представляя себе, как Скотт побеждает его в гонке к телеграфному аппарату и выигрывает добрую половину дела. Но, с дру гой стороны, Амундсен получал странное удовольствие от того, что окон чание путешествия откладывалось. Есть что-то уютное в полном бездей ствии корабля, находящегося в открытом море, даже если его, как «Фрам», немилосердно треплет штормовой ветер. На берегу может ждать лишь кру шение иллюзий. Амундсен, как и Колумб, этот архетипический первоот крыватель и странник, был по-настоящему счастлив только в движении, направляясь «отсюда» «туда».

4 марта они наконец достигли берегов Тасмании. Но, по словам Бьяа ланда, потребовалось адски потрудиться, чтобы попасть в Хобарт. Шторм и штиль сменяли друг друга, и когда мы, наконец, увидели нашу цель, Боже правый, нас снесло мимо, и в результате пришлось лечь в дрейф с порван ными парусами и разбитым в щепки гафелем.

Наконец, в четверг 7 марта «Фрам» достиг Хобарта и встал на якорь в ак ватории порта. У воды собралась небольшая кучка зевак. На берег сошел один Амундсен и снял номер в «Хадлиз Ориент Отеле». «Отнеслись как к бродяге, — отметил он в дневнике, — из-за кепки и синего свитера дали неприлично маленькую комнату».

Так закончилось последнее классическое путешествие эпохи Великих географических открытий.

Глава Окончательное поражение Тем временем далеко позади, на Барьере, в районе 82° южной широты, Скотт продолжал бороться за жизнь. На следующем складе, до которого дошли 1 марта, снова обнаружилась катастрофическая нехватка топлива.

Вместо ожидаемого одного галлона Скотт нашел там от силы четверть это го объема.

«Утечка» керосина на сильном холоде хорошо известна полярным ис следователям. Амундсен, столкнувшись с этим явлением в экспедиции к Северо-Западному проходу, предпринял огромные усилия, чтобы не допустить его в Антарктике, на юге. Скотт тоже наблюдал утечку керо сина на «Дискавери», но пренебрег поиском ее причин. Он использовал канистры с откручивающимися крышками, которые были уплотнены ко жаными шайбами. В полярной литературе приводится довольно много свидетельств того, насколько они неэффективны. Амундсен понял это.

Пятьдесят лет спустя одну из его герметично запечатанных канистр обна ружили у скалы Бетти на 85° южной широты, и содержимое осталось це лым*. А у Скотта всего через три месяца после закладки промежуточных складов жизненно важное топливо практически полностью исчезло.

В любом случае Скотт и в этом вопросе не предусмотрел запаса проч ности. Амундсен расположил свои склады на Барьере гораздо ближе друг к другу. Двигаясь между ними в два раза быстрее Скотта, он имел в три раза больше топлива. Скотт расплачивался за свою глупость;

к сожалению, его спутникам тоже приходилось за это платить.

Люди страдали от недоедания и очень мерзли из-за неподходящей одеж ды. Голодали они потому, что их склады были слишком малы, слишком редки и находились слишком далеко друг от друга. Скотт исходил из воз можностей транспортировки грузов на животных, хотя прекрасно знал, что * Она была обнаружена доктором Чарльзом Свитинбанком, участником Антарктической про граммы США.

Глава 33. Окончательное поражение на обратном пути они будут идти пешком. Его душевное смятение от за поздалого понимания правильных решений проявляется в полной мере, когда он пишет, что находится в «двух переходах на пони [sic] и четырех милях от склада», хотя тогда он уже мог использовать только свои ноги.

Слишком поздно он осознал, что «мы не можем проходить такие расстоя ния без пони».

Оутс страдал от сильного обморожения ног, у него начиналась гангрена.

Из-за своих ложных предубеждений относительно отваги и выносливости он скрывал этот факт — и признался только 2 марта, когда не смог поднять ся от боли. Скотт был шокирован при виде его раздувшихся и изменивших цвет конечностей.

Три дня спустя Скотт записал:

бедный Солдат почти готов. Это довольно грустно, потому что мы ни чего не можем для него сделать… Никто из нас не ожидал столь ужасно низких температур.

Хотя весь его опыт говорил, чего именно следует ожидать. «Дискавери»

говорил ему это. Шеклтон говорил ему это. Его собственные подчиненные говорили или могли бы сказать, если бы он соблаговолил их выслушать.

Год назад «Тедди» Эванс столкнулся с низкими температурами и плохим скольжением на Барьере. Тем не менее Скотт запланировал свое возвра щение еще на три или четыре недели позже — в самые сильные морозы.

Офицеров военно-морского флота предавали военно-полевому суду и за меньшую провинность.

В действительности температуры в диапазоне 30–40 градусов мороза по Цельсию нельзя назвать чрезвычайно низкими для этого времени года.


Но никаких защитных мер против холода у Скотта уже не было. К этому моменту, вероятно, все они в той или иной мере страдали от цинги.

В этом вопросе остается полагаться только на дедукцию. Медицинских свидетельств не сохранилось, потому что Уилсон некоторое время назад перестал вести свой дневник. В любом случае он был адресован близким, а потому лишен неприятных тем и клинических подробностей. Например, единственное объяснение коллапса Эванса в дневнике Уилсона звучало так: «Это было связано с тем, что он никогда в жизни не болел и теперь ока зался беспомощным из-за обмороженных рук». На основании данной фра зы можно сделать любые выводы. Однако Уилсон не был практикующим врачом. Он имел очень ограниченный клинический опыт, и нет никаких свидетельств того, что он был способен диагностировать сложное течение Часть вторая цинги, за исключением ее последних стадий. А поскольку он сам к тому моменту страдал от болезни, его желание и способность ставить диагнозы другим сошли на нет.

Записи продолжали появляться только в дневнике Скотта и метеороло гическом журнале Боуэрса. В первом излагалась история трудной букси ровки и плохой поверхности, из последнего видно, что погодные условия не были исключительно плохими — часто в таких же ситуациях Амундсен писал о хорошем скольжении. Однако Скотт и его компаньоны невероят но ослабели: теперь им требовались значительные усилия, чтобы тащить даже ничего не весившие сани. Они брели по девять и более часов в день, чтобы продвинуться на шесть-семь миль.

К этому моменту Скотт уже почти наверняка болел цингой на ранней стадии. Он находился в дороге уже больше четырех месяцев и был прак тически полностью лишен поступления витамина С. Но, кроме того, его положение усугублялось и другой угрозой — как известно, стресс лишает организм витамина С, а как раз стрессов Скотту и его людям хватало. Они были постоянно охвачены страхом и тревогой, в основном из-за недобро совестности Скотта. Например, он не построил достаточного количества пирамид, и теперь, когда каждая минута была на счету, им приходилось терять время на поиск следов. Страх из-за того, что ты потерялся, сильно выматывает, поскольку бьет по базовой потребности человека в безопасно сти — ничто не может вызвать панику так легко. Беспокойства и неопре деленности, помимо общего напряжения внутри партии, было вполне до статочно для быстрой потери жизненно важного витамина. Амундсен и его спутники сумели избежать такого расхода своих ресурсов.

Оутсу, Боуэрсу и Уилсону было невероятно трудно. Только Скотт все еще вел дневник, и в этих записях угадывались намеки на то, через какие трудности вынуждены были проходить его товарищи. «Я не знаю, что бы делал, — написал он 4 марта, — если бы Уилсон и Боуэрс не брались так решительно за все». Как лидер Скотт потерпел поражение, и его место за нял Уилсон.

Для Оутса движение вперед было путем на Голгофу. Он уже не мог та щить сани. Страдая от боли, он хромал рядом с ними и уже почти не мог идти. Каждое утро у него уходило более часа на то, чтобы натянуть замерз шие сапоги на раздувшиеся ноги.

Вследствие цинги открываются старые раны, ведь для того, чтобы не расходились швы, нужен витамин С. Есть подтверждения, что это может произойти даже через двадцать лет после ранения, словно его вообще не лечили. До начала этой стадии происходит перерождение тканей, которое Глава 33. Окончательное поражение вызывает сильную боль. Недостаток витамина С, от которого страдал Оутс, почти наверняка повлиял на его раны, полученные примерно десять лет назад во время войны. Пуля, раздробившая бедро, оставила большой шрам, который начал расходиться из-за цинги. Какие муки приходилось переносить этому человеку, можно только вообразить. Вдобавок к обморо женным ногам это делало его страдания почти непереносимыми. Он стал неестественно печален, весь его былой юмор исчез без следа. В палатке он все время молчал. Как отметил Скотт в своем дневнике, Оутс «превратил ся в ужасную помеху», и к тому же он, должно быть, сам знает, что не выкарабкается. Сегодня утром он спросил Уилсона, есть ли у него шанс, и Билл, конечно, сказал, что не зна ет. В действительности он не жилец. Но даже если он сейчас умрет, я со мневаюсь, что мы сможем прорваться. Погодные условия ужасные, наше снаряжение все сильнее покрывается льдом, с ним трудно управляться.

А тут еще бедный Титус, конечно, самая главная помеха… Бедняга! Бед няга. Так грустно видеть это.

И правда, бедный Оутс. Он сидел там, в палатке, а Скотт пристально смотрел на него — и в глазах его читалось молчаливое ожидание высшей жертвы, которую должен был, по его мнению, принести этот человек.

На мысе Эванс Оутс твердо заявил, что в полярном путешествии никто не должен быть обузой для своих товарищей. Он хотел взять с собой пи столет, потому что «если кто-то сломается, у него должна быть привилегия воспользоваться им».

Возможно, Оутс в те дни вспоминал и другой разговор, который произо шел год назад. Тогда он сказал Скотту, что тот напрасно не воспользовался пони для переноса «Склада одной тонны» дальше на юг и впоследствии по жалеет об этом. Но Скотт ответил: «Я более чем достаточно насмотрелся на эту жестокость по отношению к животным и не собираюсь игнорировать свои чувства ради пятидневного марша». Итак, Скотт сберег свои чувства, но еще не заплатил за это.

Оутс был единственным среди них, кто прошел войну и видел смерть на поле боя. Его не мучили романтические фантазии, он не играл на пу блику, его не вводил в заблуждение показной героизм. Он был мужествен ным человеком. Оказаться вторым — особенно после такой личности, как Амундсен, — было позором, но его в крайнем случае можно было пере жить. Оутс хотел вернуться домой и сдать экзамен на майора. Сравнивая Скотта с Амундсеном, он увидел, как безнадежно подвел всю британскую Часть вторая экспедицию и его самого плохой командир. Он никогда не хотел идти на по люс, но был вынужден подчиниться приказу. И теперь не желал сдаваться ради того, чтобы сделать одолжение Скотту, — по крайней мере пока.

9 марта они достигли места, которое должно было стать их спасением — склада у горы Хувер. По словам Скотта, это оказалось слабым утешением. Запасов недостаточно. Я не знаю, кого винить — но щедрости и разума не хватило.

И снова винить Скотту нужно было только себя. Включив в последний момент в полярную партию пятого человека и не отпуская Мирса дольше, чем изначально планировалось, он разрушил весь принцип организации складов. Партиям, которые возвращались раньше, пришлось вскрывать запасы и перераспределять их вместо того, чтобы брать заранее приготов ленные упаковки. У них не было ни весов, ни мер, и потому было неспра ведливо возлагать такое бремя на усталых и изможденных людей, чья спо собность к здравым суждениям к тому времени ослабела.

Нехватка провизии на складе была плохим знаком. Скотт писал: «Соба ки, которые должны были стать нашим спасением, явно потерпели неудачу.

Думаю, Мирса ожидало трудное возвращение. Печальная путаница».

Скотт сформировал запасы, которых едва хватало для того, чтобы дойти от одного склада до другого. Более того, он оставил склады без резервов на непредвиденный случай. Он сам сделал все, чтобы шансы на благопри ятный исход свелись к нулю. Теперь их спасение зависело от собак.

Но собак не было.

Людям, оставшимся на мысе Эванс, Скотт раздал многочисленные и за путанные указания. Они были настолько строгими, что убивали инициати ву, связывали подчиненных и перекладывали ответственность на других.

Важные моменты были сформулированы неточно и допускали различные толкования.

В отношении собак, от которых так зависел Скотт, инструкции были особенно расплывчаты, неорганизованны и противоречивы. С одной стороны, они должны были как можно быстрее доставить Скотта домой, но с другой стороны, собаками не следовало рисковать, чтобы сберечь их для следующего сезона. В любом случае Скотт ушел, не оставив оконча тельных распоряжений. То, что его нужно встречать на собачьих упряж ках, регламентировалось приказами, отправленными с теми партиями, которые возвращались назад. Если бы с ними что-то случилось, командир на мысе Эванс не знал бы, что ему надлежит делать, поскольку Скотт, все Глава 33. Окончательное поражение еще отказывавшийся довериться своим офицерам, не объяснял им соб ственных намерений. Более того, ответственность за исполнение приказов перекладывалась на другого человека, потому что Симпсон должен был передать командование базой первому офицеру военно-морского флота, вернувшемуся с юга.

В результате бесконечных перемещений всех своих партий Скотт не смог обеспечить на маршруте достаточное количество запасов, чтобы бла гополучно вернуться домой. С самого начала предполагалось, что именно с помощью собачьих упряжек эта проблема будет решена. Но даже вокруг такой жизненно важной операции Скотт создал атмосферу неопределен ности и беспорядка.

Симпсон ожидал прибытия Мирса с собаками к 15 декабря. Но неопре деленность сохранялась до 26-го, когда вернулись Дэй и Хупер с неожидан ным известием о том, что Скотт взял с собой собачьи упряжки дальше, чем предполагалось вначале. Собаки могли, как отметил Скотт в своем новом приказе Симпсону, «вернуться позже, оказавшись не способными к работе, или вовсе не вернуться. Поэтому не забудьте, что [провизия] должна быть доставлена на “Склад одной тонны”… так или иначе». Симпсон немедленно отправил Дэя и Хупера — не сильно жаждавших этого — заниматься при вычной работой и буксировать вручную грузы.

5 января, наконец, прибыл с собаками Мирс. Ему ничего не оставалось, как ждать приказов с юга.

Через три недели вернулся Аткинсон, но без приказа, которому мог бы подчиниться Мирс. Единственной подсказкой относительно намерений Скотта было его расплывчатое наставление «идти как можно быстрее», данное Аткинсону на вершине ледника Бирдмора. И при этом оставалось в силе распоряжение не выходить слишком рано, поскольку собаки, по мне нию Скотта, не могли долго ждать, ведь они страдали из-за того, что им приходилось лежать на снегу. Это, конечно, нонсенс, но таков был приказ.


19 февраля в Хат-Пойнт пришел старшина Крин и сообщил, что «Тедди»

Эванс серьезно болен цингой, а потому остался в Конер-Кэмпе, где за ним ухаживает Лэшли. В этой ситуации важное сообщение (как бы невзначай переданное с Эвансом перед его возвращением на базу) о том, что собаки должны ждать Скотта между 82 и 83°, было попросту забыто.

Аткинсон как доктор теперь сосредоточился на болезни Эванса. При по мощи Дмитрия на собачьей упряжке он привез Эванса в лагерь и спас ему жизнь — в последний момент.

Никто не подумал о том, что если у Эванса цинга, то Скотт или кто то из его спутников тоже могли страдать от нее. Легкие симптомы, Часть вторая наблюдавшиеся у людей в партии самого Аткинсона, уже говорили о та кой возможности. Полярная партия могла оказаться в опасности, и следо вало предпринять немедленную попытку ее спасти. Но если такие мысли и возникали, никто не удосужился действовать, поскольку Скотт оставил категорический приказ, что его не нужно спасать ни при каких обстоятель ствах. Скорее всего, это было бравадой, но оформленной в виде приказа.

Интерпретация приказов, особенно в чрезвычайных условиях и — более того — в полярных регионах, требует здравомыслия. Опасно ограничивать людей строгими инструкциями. Слепое повиновение может привести к не счастью. Лучше всего иметь возможность подстраиваться под обстоятель ства и стремиться выполнять конечные задачи. Вот почему Амундсен, ухо дя с «Фрама», сказал Торвальду Нильсену: «Я предоставляю вам полную свободу действий».

Но база на мысе Эванс функционировала по военно-морским законам.

Аткинсон, теперь командовавший ею, был хоть и врачом, но все же в ранге офицера военно-морского флота. Однако в ситуации, когда требуется здра вый смысл и инициатива, военно-морская дисциплина не работает. Выучка и традиции флота по-прежнему требовали абсолютного, безоговорочного и буквального исполнения приказов. Скотт оставался приверженцем стро гой дисциплины и постоянно следил за ней. В результате его подчиненные чувствовали скованность и не проявляли инициативу.

Скотт не мог полагаться на чью-то личную привязанность к нему, ко торая позволила бы нарушить приказ и преодолеть все трудности, чтобы спасти своего командира. Отношение подчиненных к нему наглядно де монстрирует письмо Гриффина Тэйлора, который отправился домой на ко рабле и написал Фрэнку Дебенхему с удивительной проницательностью:

«Если полюс взят, я верю, что у вас будет приятная зима, а если нет, да по может вам Бог!»

5 февраля пришел корабль. «Терра Нова» привез новости, из-за которых Симпсон решил изменить планы и вернуться домой. Он максимально бы стро передал дела Райту и приготовился к отплытию. Мирс, тоже готовясь к возвращению, забросил работу. Экспедиция к этому моменту ему на столько опротивела, что он хотел как можно быстрее с нею покончить.

Теперь предполагалось, что Аткинсон возьмет собак и поспешит за Скот том, чтобы тот успел на корабль. Но Аткинсон чувствовал, что должен при сматривать за Эвансом. Оставался единственный возница собачьей упряж ки — Дмитрий. С ним должен был поехать либо Черри-Гаррард, либо Райт.

Райт был упрямым, уравновешенным человеком и хорошим специалистом в области навигации. Но, по мнению Симпсона, будучи ученым, Райт был Глава 33. Окончательное поражение более востребован на мысе Эванс, рядом с инструментами. Поэтому он остался, и навстречу Скотту выехал Черри-Гаррард.

Между тем Черри-Гаррард для этой задачи ни в коей мере не годился.

Он никогда раньше не управлял собаками. Он был близорук. Он не умел работать с навигационными приборами. Скотт смеялся над ним, когда он пытался освоить этот предмет. «Конечно, есть чуть больше одного шан са из ста, что ему когда-либо понадобится навигация», — написал Скотт о Черри-Гаррарде незадолго до старта — и вот этот шанс представился.

25 февраля Черри-Гаррард с Дмитрием отправились на упряжках к югу.

Черри-Гаррард считал этот поход простой ознакомительной экскурсией.

Под руководством Дмитрия без труда проходил по двадцать миль в день, несколько смущенный сделанным в последний момент открытием отно сительно того, что могут собаки. На «Складе одной тонны» они оказались 4 марта. Однако там не было никаких признаков полярной партии. Начался буран, который продолжался четыре дня и запер Черри-Гаррарда в палат ке. Опытный возница мог бы продолжать движение, но он был новичком, а Дмитрий не желал ехать в штормовой ветер.

В любом случае запаса собачьей еды, упомянутого Скоттом, на складе не оказалось. Его должен был обеспечить Мирс, но об этом просто забы ли в общей суматохе, вызванной постоянно меняющимися планами Скот та и его неясными приказами. Поэтому собаки не могли идти так далеко, как он ожидал, хотя в санях было достаточно еды для того, чтобы они про должали движение еще день или два, прежде чем повернуть домой. Можно было пройти еще дальше при условии, что придется убивать одних собак для того, чтобы накормить других.

Но приказы Скотта были категоричны: собаками рисковать нельзя.

К тому же Аткинсон объяснил им, что возвращение Скотта никоим об разом не зависит от собак. Однако опасная черта значительно сместилась на юг. Этого Скотт не объяснил, а Аткинсон не понял. Первоначально пред полагалось, что полярная партия сможет дойти до «Склада одной тонны», прежде чем ей потребуются запасы с базы. Но из-за всех предпринятых из менений — особенно из-за того, что Мирс прошел с ними гораздо дальше, чем предполагалось, — ситуация изменилась.

Всего этого, конечно, Черри-Гаррард не знал. Более того, он был несве дущ в навигации — и потому не осмелился идти дальше, чтобы не разми нуться со Скоттом. К тому же в тот момент по плану Скотт еще не должен был прийти на «Склад одной тонны» — а он сам убедил Черри-Гаррарда, что график нарушать нельзя. Ситуация не казалась критичной. Черри Гаррард счел оправданным свое пребывание на «Складе одной тонны», где Часть вторая добросовестно ждал шесть дней. Он повернул назад 10 марта, все еще не подозревая, что полярная партия в опасности.

Когда Черри-Гаррард уехал, Оутс находился почти при смерти. Скотт за ставил Уилсона разделить на всех запас таблеток опиума, чтобы каждый мог распорядиться ими, как захочет.

Теперь Оутса поддерживала только надежда дождаться прибытия собачьих упряжек. К 14–15 марта — они уже потеряли счет дням, — ког да упряжки так и не появились, он потерял последние силы и больше не мог держаться. Боль в обмороженных ногах, гангрена, голод и холод были слишком тяжелы. Оутс дошел до финальной стадии апатии, которая насту пает в таких случаях на сильном морозе. Он попросил, чтобы его оставили в снегу в спальном мешке, но, в конце концов, поддался уговорам пройти еще несколько миль в призрачной надежде, что упряжки вот-вот покажут ся на горизонте. После неизбежного разочарования он сдался.

В ту ночь в палатке Оутс обратился к Уилсону, как всегда делал в случае неприятностей. У него не было желания поверять что-то Скотту, к которо му он давно не испытывал ни капли уважения. Оутс предельно ясно понял, что был предан бездарным руководителем. Надо было говорить, настаи вать — но не молчать. Тогда остался бы шанс избежать этой беды. Тяжело было нести в душе такой груз сожалений.

Оутс уже давно перестал делать записи и сейчас отдал фрагменты своего дневника Уилсону с просьбой передать бумаги его матери. Он признался Уилсону, что это единственная женщина, которую он любил, и теперь горь ко сожалеет, что не может написать ей в данный момент, перед смертью.

Если верить дневнику Скотта, Оутс «спал всю ночь — имеется в виду, что это уже перестало быть нормальным явлением, — в надежде не про снуться». Что это значит? Он мог бы принять таблетки опиума, чтобы бы стро избавиться от несчастий, но не нашел в себе силы перешагнуть через этот моральный барьер. Вероятно, он обратился к Уилсону, и тот сделал ему укол морфия. Похоже, это была не смертельная доза, что подтвержда ется его словами в письме родителям Оутса — «наша совесть чиста». Но он мог дать Оутсу дозу, достаточную для того, чтобы успокоить его боль, воз можно, с тайной мыслью, в которой сам не до конца признавался себе, что в таком состоянии этого будет достаточно для окончательного ухода.

Но легко умереть Оутсу не удалось. Утром он проснулся. Это было, если даты верны, 17 марта, в его тридцать второй день рождения. Стены палатки скрипели, по ткани хлестал ветер. Оутс тихо выбрался из помятого и влаж ного меха своего спального мешка, переполз по ногам своих спутников, пе ресек палатку и, добравшись до выхода, висящего, как пустой мешок, начал Глава 33. Окончательное поражение открывать его. Это был обычный и знакомый ритуал. На него смотрели три пары глаз, кто-то сделал неуверенную попытку остановить его.

Узел ослаб, мешок открылся и превратился в туннель. Как животное, уползающее умирать, Оутс, хромая, выбрался из палатки и скрылся из вида в круговерти метели.

Уилсон написал матери Оутса, что никогда в своей жизни не видел та кого мужества, которое проявил ее сын. «Он умер, — сказал Уилсон, — как мужчина и как солдат, ни одного слова жалобы».

По версии Скотта, изложенной в его дневнике, Оутс, выходя из палатки, сказал: «Я только выйду наружу, может быть, ненадолго». Скотт утверж дал, будто Оутс с гордостью думал о том, что его полк должен восхититься тем, как хра бро он встречает свою смерть… Мы понимали, что бедный Оутс шел на встречу смерти, но… мы знали, что это был поступок храброго человека и истинного английского джентльмена.

Уилсон был уверен — Оутс страдал так сильно, что, лишившись послед ней надежды, нашел только один выход из положения. Скотт «цитировал»

его героические мысли, оставляя без ответа вопрос, откуда ему стало из вестно о них. Он по-прежнему продолжал вести дневник в расчете, что его записи будут рано или поздно опубликованы. Письмо Уилсона госпоже Оутс было очень личным, и, если бы Оутс высказывал хоть какие-то герои ческие намерения, Уилсон обязательно упомянул бы об этом и передал бы матери его предположительно последние слова. На надежность независи мого свидетельства Уилсона можно положиться.

Но Скотт неутомимо готовил себе алиби. Подчиненный, доведенный до предела страданиями, мог быть в высшей степени опасен, поэтому смерть Оутса надлежало сделать пригодной для книги. В любом случае Скотт, всегда судивший о людях по внешним проявлениям, вполне мог ин терпретировать поступок Оутса как правильный жест.

Погода улучшилась, и еще несколько дней Скотт, Уилсон и Боуэрс могли бороться. Когда 21 марта они оказались в одиннадцати милях от «Склада одной тонны», продукты и топливо почти закончились. Они поставили па латку, и тут с юго-запада налетела снежная буря. Правая нога Скотта была обморожена, он едва мог идти. Теперь он сам стал обузой для партии, ока завшись в положении Оутса. Уилсон и Боуэрс были в чуть лучшем состо янии и готовились пойти к складу, чтобы принести продукты и топливо.

Что-то их остановило, что именно — неизвестно. Боуэрс был не из тех, кто сдается, пока у него есть хотя бы призрачный шанс.

Часть вторая Даже когда они были в лучшей форме, их останавливал такой же штормо вой ветер, потому что они не могли ориентироваться на местности в условиях плохой погоды. Из-за небрежной маркировки склада требовалась хорошая видимость, чтобы его найти. Но буря вряд ли была такой яростной или без жалостной, какой изображал ее Скотт, склонный драматизировать события, даже будучи здоровым. Теперь он страдал от холода, голода, болезни, и по тому те или иные ситуации вполне могли казаться ему более тяжелыми, чем на самом деле. Вероятно, сам Скотт удержал Боуэрса и Уилсона на месте.

Даже если бы они дошли до склада, их, скорее всего, это уже не могло бы спасти — до безопасного места все еще оставалось 130 миль, а сезон закан чивался. Обморожение ноги угрожало Скотту гангреной. «Ампутация — это лучшее, на что я могу надеяться сейчас, — написал он, — но не будет ли болезнь распространяться?» Если бы каким-то чудом им удалось выбрать ся, они бы остались без ног на всю жизнь. Все это Уилсон и, конечно, Боуэрс были готовы принять, но Скотт непременно должен был увидеть ужасные слова МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН…* «Ты взвешен на весах и най ден очень легким». Только так.

«Я вознесусь или паду с этой экспедицией», — написал он домой перед выходом в путь. Теперь ему нечего было ждать. Полюс победил его. Скотт провалил все предприятие. Он уходил триумфатором, а вернуться на роди ну и встретиться с публикой пришлось бы в статусе побежденного. В луч шем случае его ожидала жалостливо-презрительная симпатия, которую обычно проявляют к аутсайдерам. Его враги смеялись бы над ним. И дей ствительно, 20 марта Армитаж, все еще рассерженный экспедицией «Дис кавери», направил Нансену свои «сердечнейшие поздравления» с успехом Амундсена:

Это еще раз доказывает ценность практического опыта и логического мышления… Я боюсь, что Скотт, с его нелюбовью — если не сказать боль ше — к лыжам, столкнется с огромными трудностями при достижении своей цели… Зная о намерениях Амундсена пройти Берингов пролив — и дальше на Северный полюс, я искренне надеюсь, что он будет там не менее успешен, чем на юге.

* В переводе с иврита — «мина, мина, шекель и полмины» (меры веса). Эти слова были на чертаны чьей-то рукой на стене во время пира царя Валтасара перед падением Вавилона.

Их смысл был неясен вавилонским мудрецам, и тогда пророк Даниил пришел на помощь:

«мене» — исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

«текел» — ты взвешен на ве сах и найден очень легким;

«перес» — разделено царство твое и дано мидянам и персам (Дан. 5:26–28). В светской культуре эти слова стали условным обозначением предзнамено вания смерти важных персон. Прим. ред.

Глава 33. Окончательное поражение Скотту пришлось бы ответить за всех потерянных людей.

Шеклтон стал бы тем, кто смеется последним.

Этого Скотт вынести не мог. Лучше было принести жертвоприношение в палатке. Так он мог попытаться превратить свое поражение в победу. Он убедил Уилсона и Боуэрса остаться с ним и ждать конца, хотя инстинкт людей, оказавшихся в таком положении, требовал от них продолжать дви жение, даже замерзнуть в снегу — но попытаться спастись. По меньшей мере девять дней они лежали в своих спальных мешках. Потом закончи лись последние продукты и топливо — и они умерли.

Все трое написали перед смертью свои последние письма, веря, что когда нибудь их найдут. Скорее всего, это было тем самым аргументом, который использовал Скотт, чтобы убедить Уилсона и Боуэрса лежать и ждать в па латке. Замерзни они в дороге — их записи и тела будут потеряны навсегда.

В палатке у них оставался шанс быть найденными и спасти свою историю от забвения.

Уилсон и Боуэрс оставили несколько коротких, трагических, очень лич ных записей. Но Скотт подготовил свои прощальные письма заблаговре менно. Самое раннее из них датировано 16 марта и адресовано сэру Эдга ру Спейеру, казначею экспедиции: «Боюсь, мы должны уйти». Скотт уже сдался.

Письмо следовало за письмом: Скотт обращался к публике. Чувствуя приближение смерти, он демонстрировал ликование, которого никогда раньше не проявлял, — истинный путь мученика. Парадокс заключался в том, что Уилсон, столь долгое время вынашивавший идеи стремления к мученической смерти, сейчас чувствовал только сожаление.

Он обещал Оутсу, что увидится с его матерью. У него оставался един ственный способ оправдать оказанное ему доверие — передать госпоже Оутс последнее сообщение сына и описать его конец. Уилсон находился на грани нервного срыва, потому что оказался в том же положении — он так и написал матери Оутса. Он больше не питал надежд увидеться ни с ней, ни со своей женой, ни с собственными родителями. Уилсон понимал, что он — прирожденный неудачник. И что смерть его напрасна. Они оказались всего в десяти милях севернее того места, куда Скотту настоятельно предлагали перенести склад, так трагически далекий сейчас.

Я оставляю тебя одного [писал Скотт своему зятю Уильяму Эллисон Макартни, управлявшему семейными финансами], но не по собственной воле, ты знаешь… Свои деньги, около двух тысяч фунтов, я завещаю ма тери. Должно поступить еще что-то. Встреться со Спейером и погово ри насчет прав Кэтлин. Ты всегда был молодцом.

Часть вторая Затем Скотт подготовил свой уход со сцены.

Я был еще не слишком стар для этой работы [написал он адмиралу сэру Фрэнсису Бриджмену, своему последнему командиру]. Более молодые пошли ко дну раньше. Мы подаем хороший пример нашим соотечествен никам если не тем, что попали в безвыходную ситуацию, так хотя бы тем, что встретили ее как мужчины.

Это была его постоянная тема. В письме Сэру Джеймсу Барри он выра зился так:

Мы показываем, что англичане все еще могут умирать стойко, борясь до самого конца… Я думаю, это станет примером для наших потомков.

Однако сэру Клементсу Маркхэму — человеку, которому Скотт был обя зан полученным шансом, определившим его жизнь, — не было оставлено ни единой строчки. Он писал Кэтлин: «У меня не хватило времени написать сэру Клементсу. Передай ему, что я много о нем думал и никогда не жалел о том, что он поставил меня командовать “Дискавери”».

Но вместе с тем Скотт успел составить сообщение для публики:

Причины несчастья связаны не с ошибками в организации, а с невезени ем во всех направлениях, где пришлось идти на риск… Потеря пони как средства передвижения… Погода… Мягкий снег в нижней части ледни ка… Ведь все остальное — запасы продуктов, одежда и склады… были доведены до совершенства… Я не думаю, что человеческие существа когда-нибудь еще переживали такой месяц, который пришлось выне сти нам… Мы могли бы справиться… но помешала болезнь… капитана Оутса и нехватка топлива в наших складах, за которую я не могу от вечать… Скотт сознательно оправдывался. Но именно он стал причиной всех несчастий, его собственная некомпетентность обернулась бедой, из-за него напрасно погибли его спутники. Он получил возмездие за свои грехи. Но до последней минуты продолжал оправдывать себя, искал отговорки, перекладывал вину на подчиненных. Это признание в по ражении, но из-за литературности его стиля оно выглядит поражением героическим.

Боуэрс, который, по всей вероятности, умер последним, написал своей матери небольшую печальную записку:

Глава 33. Окончательное поражение Я по-прежнему верую в Него, в изобильную милость моего Господа и Спа сителя, в которого ты научила меня верить… Мне так хотелось спра виться с этим всем ради тебя, дорогая… Однако стыдиться не стоит, знай, что я боролся до самого конца… Ох, как же я сочувствую тебе в тот момент, когда ты обо всем услышишь. Но знай, что для меня конец был мирным. Это так просто — уснуть на холоде.

Снаружи ревел ветер. Порой он немного стихал, затем обрушивался с но вой силой — и дул, дул. Снег шуршал о ткань, понемногу заметая неболь шую зеленую палатку. Скоро она окончательно была похоронена в сугробе.

В ста милях от нее готовили первую спасательную операцию — слишком неумело и слишком поздно.

Глава Рождение легенды Когда 7 марта на борт «Фрама», стоявшего на рейде Хобарта, поднял ся лоцман, Амундсен сразу же спросил его о «Терра Нова». И обрадовался, узнав, что о корабле Скотта ничего не было слышно. Но гонка не закончи лась, пока мир не узнал новости. «Терра Нова» вполне мог в данный момент на всех парах мчаться в сторону Литтлтона. Кража телеграммы из Игл Сити шесть лет назад оставалась для Амундсена ярким напоминанием о том, что могло случиться.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.