авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |

«Мы благодарим Ирину Пронину за рекомендацию этой книги! Издатели Эту книгу хорошо дополняют: Лидеры, которые изменили мир ...»

-- [ Страница 6 ] --

С момента высадки в Антарктиде сам Скотт держался поближе к кораблю, отправляя подчиненных в экспериментальные санные походы. Но после воз вращения Ройдса с мыса Круазье он, наконец, и сам предпринял такую попыт ку. Это было путешествие на Барьер с целью создания там склада на будущий сезон. Однако при этом Скотт почему-то оставил на корабле Ройдса, Кёттли ца и Скелтона, хотя они теперь считались самыми опытными полярниками в команде, и предпочел повторить их ошибки. Он и часть команды ушли без лыж, впрягшись в постромки вместе с собаками. Это был «мыс Круазье» но мер два. Собаки отказались работать, люди беспомощно барахтались в снегу.

Глава 11. Зимовка в Антарктике Вдобавок ко всему столбик термометра упал до температуры минус сорок пятьдесят градусов. Дрожа от холода в своем спальном мешке, Скотт узнал, что такое Барьер в конце марта. После трех дней борьбы, не пройдя и десяти миль, он понял, что игра проиграна, приказал бросить груз и повернул назад.

На корабле они появились 3 апреля, отметив окончание сезона маленькой па тетической сагой о неудаче. Так растаяли оптимистичные надежды Скотта на воспитание настоящих полярников за одну-две недели.

К концу марта «Дискавери» вмерз в лед. Двадцать третьего апреля солн це скрылось более чем на сто дней. Скотт приготовился к третьей в истории человечества зимовке в Антарктике. Находясь на 78° южной широты, он был примерно на 500 миль ближе к полюсу, чем Борчгревинк и де Жерлаш во время своих зимовок. Его лагерь располагался южнее, чем все остальные экспедиции, с которыми «Дискавери» делил Антарктику: немцы под руко водством Драгалски засели на «Гауссе» у берегов Земли Вильгельма III, ко торую только что открыли, а шведы во главе с Норденскольдом — на остро ве Сноу-Хилл в море Уэдделла. На долю Скотта пришлась самая длинная полярная ночь, ставшая суровой проверкой его лидерских качеств.

Хотя с технической точки зрения «Дискавери» считался торговым суд ном, Скотт, потакая своей «маленькой прихоти», требовал соблюдения воен но-морской дисциплины с жестким разделением команды на офицеров и ря довой состав. Это разительно отличалось от правил «маленькой республики», провозглашенных Амундсеном на «Йоа», с ее «спонтанной дисциплиной», отсутствием формальной иерархии и официальных званий. Но Амундсен управлял небольшой экспедицией, а Скотт — многочисленной. К тому же каждый из руководителей был порождением своего общества. Учитывая военную дисциплину викторианского флота, а также огромный иерархиче ский разрыв между кают-компанией и общим кубриком, попытка сохранить эти порядки даже в снегах Антарктиды казалась вполне логичной.

Нельзя забывать, что каждая система имеет как хорошие, так и плохие стороны. Другие британские офицеры тоже перенесли привычки, вырабо танные военно-морским флотом, в новые для них условия. Какими бы ни были их неудачи в роли исследователей, они часто становились хорошими лидерами для подчиненных. Сэр Джеймс Кларк Росс с полным на то основа нием мог показать Адмиралтейству «нос»;

спутники Парри, первым отпра вившегося к полюсу, чувствовали себя вполне счастливыми;

Франклина, несмотря на то что он оказался трагическим неумехой, любили и офицеры, и рядовые. Между тем Скотт и сам остро ощущал комплекс собственной неполноценности. Из-за его личных недостатков эта полярная экспедиция стала одной из самых несчастливых.

Часть первая Уилльямсон в сердцах написал своему товарищу:

Представь себе весь экипаж, выстроенный на палубе в такой день только потому, что шкипер хочет проинспектировать общий кубрик (это до вольно долго, ты знаешь). Почему один из нас должен был отморозить себе почти все пальцы, ожидая, пока вышеупомянутая личность про ведет свои проклятые обходы, как они это называют? Такие ситуации и множество других мелочей вызывают большое недовольство команды.

(Снова рутина военно-морского флота.) По словам стюарда с «Дискавери», жизнь на борту была «очень монотон на… многие теряли терпение, падали духом». В общем кубрике начались драки, отчасти вследствие пьянства.

Настроение офицеров более точно в своем дневнике выразил Ройдс:

Уилсон сказал, что быть беде, если [бридж] приводит к брани и вспыль чивости… на самом деле речь шла о поведении капитана прошлой ночью.

А тот вышел к завтраку и объявил всем присутствующим, что слышал каждое слово из их разговора и потому барометр его настроения серьез но упал.

Скелтон в своем дневнике написал о случае с поломкой эксперименталь ного генератора, работавшего от ветра, после чего Скотт «начал в панике вопить и ко всем привязываться».

Такой неуверенный в себе, несчастный, излишне эмоциональный при верженец строгой дисциплины вместе с тем оказывается весьма деликат ным человеком, настаивающим на том, чтобы самому стирать собственные вещи, дабы не слишком обременять личного денщика. Кажется, что между этими двумя людьми нет никакой связи, и поспешит тот, кто будет судить одного Скотта по поведению другого. Он оказался своего рода доктором Джекилом и мистером Хайдом, в его характере вообще было много ирра ционального.

Для любого лидера это существенный недостаток. Но в человеке, кото рый призван бороться с трениями внутри небольшого изолированного со общества, где каждая мелочь вызывает мрачное, злобное, параноидальное негодование, он крайне опасен.

В полярных экспедициях, как и в большинстве других закрытых групп, обычно появляется естественный (психологический) лидер. Он бросает более или менее явный вызов имеющемуся формальному лидеру, и этот конфликт становится похож на борьбу за доминирование в стае волков или Глава 11. Зимовка в Антарктике своре собак. То, как вожак нейтрализует угрозу, нависшую над его авто ритетом, является одной из проверок, которую проходит большинство ко мандиров. От ее результата зависит сплоченность всей группы. Амундсен, благодаря своим моральным качествам и исключительной силе характера, сохранил и психологическое, и формальное лидерство на «Йоа». А Скотта на «Дискавери» считали неполноценным руководителем. Психологиче ским лидером команды стал Шеклтон.

Он имел сильный характер экстраверта, в нем чувствовалась личность.

Этот человек затмил Скотта. Будучи таким же неопытным в полярных во просах, он тем не менее ощущал свое моральное превосходство и в кают компании, и в общем кубрике. Дошло до того, что даже Скотт (к видимому удовольствию Скелтона), кажется, начал уступать Шеклтону. Но это была опасная ситуация, конфликт в любую минуту мог прорваться на поверх ность. Чтобы разрешить его, у Скотта не хватало силы характера. У него отсутствовало, как сказал Армитаж, «то магнетическое качество, которое заставило бы меня пойти за ним в любой ситуации». Становится понятно, зачем Скотту потребовалась строгая иерархия военно-морского флота: он пытался хотя бы таким образом закрепить свою власть.

Но, вероятно, самым прискорбным недостатком Скотта стала его от чужденность. Казалось, что он неспособен чувствовать психологические подводные течения, определяющие поведение человека, понимание и ис пользование которых является непременным свойством лидера. Особенно плохо он чувствовал людей с иным жизненным опытом. Например, одного из моряков, о котором Скотт отозвался как о «недалеком, невежественном и вечно недовольном», Барн, офицер склада, назвал «самым веселым това рищем по кубрику, которого я когда-либо встречал… после его сухих заме чаний я просто-таки бился в конвульсиях от смеха…».

Скотт был настолько слеп, что полагал, будто все члены команды «нахо дятся в отличных отношениях со своими товарищами», тогда как Феррар написал: «Похоже, тут каждый за себя». Например, Уилсон язвительно от зывался о Кёттлице («нет ничего более отвратительного в науке, чем не которые ученые»), Скелтон — о Шеклтоне, а тот испытывал неприкрытую неприязнь к Феррару, доведя его однажды до слез насмешками и обвине ниями в трусости.

Невоспетым героем «Дискавери» был Ройдс: по словам Уилсона, он «с железным терпением [переносил] любое количество оскорблений от вы шестоящих». Ройдс быстро сообразил, что источником проблем на судне является отчужденность Скотта, и пытался своими методами бороться с этим. Если Скотт никогда не общался с матросами, разве что во время Часть первая формальных инспекций, то Ройдс регулярно по-приятельски болтал с ними. Он терпеливо наводил мосты между кают-компанией и нижней па лубой. Как отметил Уилсон, он «невероятно отличался от всей верхушки командования».

Ройдс, при всей своей молодости, хорошо понимал, как можно тактично поддержать слабого и непопулярного капитана, чтобы хоть в какой-то сте пени укрепить командный дух. То, что моральный климат на «Дискавери»

был относительно благоприятным, стало в основном его заслугой. Он сде лал для Скотта намного больше, чем тот смог оценить.

Между тем технические проблемы экспедиции следовало искать в изъ янах самого корабля. Не было сделано никаких попыток учесть недавно полученные уроки и подготовить его к ситуации, в которой, как стало из вестно, он обязательно окажется. Еще на «Фраме», первом современном судне, специально созданном для полярной зимовки, решили все проблемы с теплоизоляцией и вентиляцией в условиях низких температур. Чертежи «Дискавери» разрабатывались через три года после первого дрейфа «Фра ма», и при желании легко можно было найти литературу по этой теме. Од нако создатель «Дискавери» игнорировал ее, потому что отрицательно от носился к иностранным разработкам. Как отметил Скотт, он использовал «хорошо известные английские приемы» и ухитрился сделать удивительно неудобный корабль. Вентиляция оказалась плохой — либо сквозняк, либо духота. Печи дымили. Жилые помещения от неотапливаемого простран ства внизу отделяла хлипкая и тонкая палуба в одну доску. В каютах за мерзала вода. Койки промокали от конденсата. «На задней стенке рундука под моей койкой, — писал Уилсон, — сосульки и ледяные сталагмиты».

Зима тянулась медленно, но Скотт не предпринял ни одной попыт ки устранить хоть какие-то пробелы в подготовке людей, так бесславно вскрывшиеся во время осенних санных переходов. В последний момент он разработал планы тренировочных путешествий, но так и остался в рамках теории, не сделав никаких практических приготовлений. Хождение на лы жах и использование собачьих упряжек на судне по-прежнему игнориро вали, хотя бльшую часть времени ветер и холод были умеренными, а осве щения, которое давали луна, звезды и естественные просветы на горизонте в полдень, вполне хватило бы для тренировки обоих навыков. Вместо обу чения элементам полярной техники, в которых чувствовалось вопиющее отставание, время растрачивалось на любительские спектакли*, научные споры и футбольные матчи, проводимые при свете луны.

* На «Дискавери» имелся профессиональный набор для создания театрального грима.

Глава 11. Зимовка в Антарктике Запись в дневнике Ройдса весьма красноречива: «Спорили на тему “Луч шие способы путешествия в Антарктике”… но в разгар спора вынуждены были прерваться, поскольку я лишился одного или двух собеседников из за репетиций негритянской труппы».

Время впустую уходило на еще одну прихоть просвещенного общества:

на «Дискавери» выходил журнал под названием «Южнополярный Таймс».

Роль автора статей с удовольствием играл сам Скотт, придумавший для очередного выпуска воображаемое газетное интервью, якобы взятое у него после возвращения «Дискавери» в Англию. Как и в большинстве случаев, где люди имеют дело с вымышленной реальностью, в нем нашли прямое отражение взгляды самого автора.

Когда я стал старше, мое сердце начало вести себя странно. Родители встревожились. Доктор осмотрел меня… и заметил, что, похоже, оно бьется в ритме двух коротких слов… Южный полюс! Южный полюс!

В этот момент стало очевидно, что эти два слова предначертаны мне судьбой.

Шутка? Да, но лишь наполовину. Месяцы снежных бурь и холодов под мерцающим светом северного сияния заставили Скотта по-настоящему стремиться к полюсу. Он решил, что главным предприятием лета станет путешествие за новым рекордом. Он сам поведет группу. Его мечты под питывались неясными, оптимистичными надеждами дойти до самого по люса.

Скотт долго таил свои намерения от окружающих, став за эту зиму скрытным и замкнутым. Но 12 июня он вызвал к себе в каюту Уилсона, раскрыл ему свой план и предложил пойти вместе с ним.

Уилсон удивился, и в этом не было ничего странного. В распоряжении Скотта находился целый корабль военных моряков, не говоря уже о трех более или менее опытных полярных путешественниках, а он обратился к гражданскому новичку. Но Скотту требовалась поддержка — и Уилсон с готовностью подставил свое плечо.

Сам он, казалось, был создан жить в тени других. То, что он не принад лежал к военно-морскому флоту, стало его главным достоинством в глазах Скотта, который с подозрением относился к офицерам. Уилсон как граж данское лицо не мог стать конкурентом в профессиональном плане. Ему можно доверять, он не начнет распускать слухи. Кроме того, Скотт уже до статочно привык к Уилсону, чтобы начать прислушиваться к его советам.

Хотя обычно воспринимал советы почти как бунт.

Часть первая Например, Бернацци, заметив, что шлюпки в преддверии зимы спуще ны на воду, предупредил Скотта, что, судя по опыту его зимовки с Борч гревинком, они, скорее всего, вмерзнут в лед. Результатом, по его словам, стала «вспышка гнева, и я не хотел бы вновь столкнуться с таким взрывом эмоций. Мне было сказано вполне определенно — занимайся своими непо средственными обязанностями». А шлюпки действительно оказались по гребены в ледяных курганах.

Уилсон же стал идеальным приложением к Скотту.

Скотт — как и Шеклтон — был масоном, вступив в братство за несколько месяцев до отплытия из Англии. Среди офицеров военно-морского флота многие входили в масонскую ложу, так что это могло помочь его карьерным планам. Религиозный контекст оказался вторичным, поскольку в душе Скотт оставался агностиком. Уилсон же был глубоко религиозным че ловеком. Скотта преследовали бесчисленные тревоги. А в душе Уилсона, воспитанного под зонтиком англиканской церкви на примере Франциска Ассизского, таилась жажда страдания или даже смерти, что представля лось весьма характерным для извращенного викторианского понимания идеалов святого Франциска.

«Стремиться к смерти не грешно, — однажды написал Уилсон, доба вив: — грех — это неспособность подчинить нашу волю Богу, чтобы жить столько, сколько Ему будет угодно».

Если Скотт быстро терял терпение, то Уилсон умел сохранять присут ствие духа и лучше контролировал себя. Он был спокойным, терпеливым, несколько отстраненным и, возможно, даже адекватно воспринимал реаль ность, которой так болезненно избегал Скотт. В итоге Скотт и Уилсон ста ли неразлучны, почти как Дон Кихот и Санчо Панса.

План, которым Скотт поделился с Уилсоном, был нацелен на то, чтобы «сбросить сэра Клементса Маркхэма за борт». Первое же столкновение с реальностью наглядно показало, что героический пафос использования людей в качестве тягловой силы лучше всего оставить для ретроспектив ных размышлений. Теперь Скотт обратился к опыту Нансена. Он предло жил взять всех собак и отправиться как можно дальше на юг.

Его первоначальный замысел состоял в том, чтобы идти лишь с одним компаньоном, Уилсон настоял на двоих. Тогда Скотт выбрал Шеклтона, потому что знал — они особенно дружны с Уилсоном. Еще один наглядный пример сентиментального и неверного суждения, ведь известно, что никог да не стоит брать с собой потенциального соперника.

Уилсон сдружился и с Шеклтоном, и со Скоттом. В одном он признавал психологического, а в другом — формального лидера экспедиции. Как не Глава 11. Зимовка в Антарктике которые врачи или священники, Уилсон наслаждался ощущением своей власти над пациентом или грешником. Его тянуло к лидерам маленького сообщества «Дискавери».

Для Скотта он был стражем. Шеклтону безоговорочно доверял. Шекл тон (или «Шекл») упоминается в дневнике Уилсона чаще, чем кто-либо другой. Уилсону нравилось говорить с ним. Шеклтон в большей сте пени, чем Скотт, проявлял собственные амбиции. Он был живее, имел поэтические наклонности, с интересом относился к людям и тянулся к Уилсону, в котором отсутствовали отрицательные черты характера Шеклтона.

Шеклтон был «вне себя от радости», когда узнал, что отправится на юг.

Он хотел немедленно обратить свою неиссякаемую энергию на этот проект, но Скотт потребовал никому не говорить о предстоящем путешествии, по скольку все планы носили «частный» характер и их требовалось держать в секрете до следующего месяца.

Бльшая часть зимы прошла в праздном времяпрепровождении, и те перь нужно было торопиться, чтобы успеть подготовиться. Ответствен ность за это, без всяких сомнений, лежала на Скотте. Его компаньоны разделяли непоколебимую веру своего капитана в благородство импрови зации. Военно-морской флот, по словам адмирала сэра Герберта Ричмонда, «вскармливал зрелых офицеров». Изучение стратегии и тактики счита лось чуть ли не знаком дурного тона, в основном из-за ошибочного пред ставления о том, что Нельсон стал триумфатором Трафальгара, не имея плана битвы. Большинство офицеров верило в старую добрую идею отваги и натиска, которая поможет прорваться в любой ситуации. И экипаж «Дис кавери» должен был во всех своих действиях следовать данному сценарию, хорошо известному в истории Великобритании.

В последний момент Скотту пришлось прочитать книги о полярных исследованиях, в проблемах которых он три года после того, как вызвал ся коман довать «Дискавери», по его же собственным словам, был «при скорбно невежествен». Целый год во время подготовки к экспедиции он работал на улице, соседствовавшей с Королевским географическим обще ством. Именно там находилась библиотека, не имевшая аналогов по богат ству фондов, в которых находились все последние книги Пири, Нансена и другие первые современные полярные исследования, опубликованные на английском языке. Но Скотт почему-то не нашел времени прочитать эти полезные работы. На борту у него уже не было выбора. Тот, кто форми ровал библиотеку «Дискавери», постарался сделать так, чтобы никого не тревожил новый опыт. Так, здесь имелась книга дремучего шарлатана сэра Часть первая Джона Мандевилля и пылилась история экспедиций Королевского воен но- морского флота пятидесятилетней давности, но не было нансеновского «Крайнего Севера» и других важных современных работ.

Скотт лихорадочно писал указания. Помимо своего путешествия на юг, он запланировал еще с десяток различных походов. Но вместо того чтобы дать каждому руководителю независимость в рамках заданного направле ния, он, в соответствии с принятой на военно-морском флоте модой, разра ботал подробнейшие приказы, почти не предполагавшие индивидуальной инициативы. В силу своей чрезвычайной очевидности они должны были выполняться беспрекословно и обладать статусом неоспоримых запове дей. Такое поведение в итоге ему обошлось слишком дорого.

Впервые об использовании собачьих упряжек задумались в августе. Дра ки и несчастные случаи среди животных сократили стаю из двадцати пяти собак до девятнадцати. Бльшую часть зимы они чахли в своих конурах как никому не нужные домашние животные, их плохо кормили, за ними плохо ухаживали. Теперь Скотт назначил Шеклтона ответственным за со бак, приказав тому научиться управлять упряжкой. Скотт был свято уве рен — и ему с энтузиазмом вторил Шеклтон, — что в мире нет ничего, с чем не может справиться британский моряк, и несколько недель торопливых импровизаций помогут сформировать нужные навыки.

Как правило, для обучения управлению собачьей упряжкой требуются год или два усиленных практических занятий. Опытный возница никогда не доверит дилетанту хорошую упряжку, потому что он почти наверняка с ней не справится. А в данном случае дилетанты были особенно неуравно вешенными.

И Скотт, и Уилсон, и Шеклтон не понимали собак, не доверяли им, не ценили их качеств. Скотт не мог определить, хотят они «хлыста или по ощрения, непонятно, когда пользоваться тем и другим, и что вообще можно сделать с этими тварями». Скотт вообще часто называл собак «тварями», обращаясь к ним исключительно с жалостью или презрением, и это явно говорит о том, насколько чужд ему был мир животных.

Скотта ужасала любовь собак к драке. Увидев, что кормежка вызывает всплеск дружелюбия со стороны собак, он сам себя выставил в негативном свете, заметив, что «довольно удивительно столкнуться даже с таким про явлением чести у этих бессовестных существ». Скотт ожидал, что собаки будут вести себя как люди, вместо того чтобы понять их как животных. Он пытался подогнать окружающее под свои представления, что свидетель ствует о нежелании видеть реальность и неумении учиться на собственном опыте.

Глава 11. Зимовка в Антарктике Амундсен, Пири и другие профессионалы в управлении собачьи ми упряжками овладевали этой техникой в непосредственном контакте с людьми, живущими в полярных условиях, которые в результате много вековой эволюции и успешной адаптации могли дать им бесценные знания.

Но для того чтобы учиться у примитивных народов (а не смотреть на них сверху вниз), требовался особенный склад ума, который был чужд Скотту.

Его воспитали на традиционных убеждениях, что цивилизованный чело век всегда все знает лучше.

Поэтому он верил, что легко справится с сибирской упряжью, которую ему передали, хотя никогда раньше не был в Арктике и не видел собак в дей ствии. Вместо попытки понять, как она работает, он потратил бльшую часть зимы на теоретическую разработку новой конструкции — хитроум ный план предусматривал использование жесткой парусины и стальной проволоки, словно это часть судового такелажа. Такая упряжь «гаранти рованно», по словам Бернацци, «перепутывалась и протирала собакам мех за удивительно короткое время». Характерно, что это была единственная попытка Скотта усовершенствовать имевшееся на корабле снаряжение.

Когда он опробовал свою упряжь на собаках, то потерпел смехотворное по ражение, и ему пришлось обратиться к первоначальному варианту.

22 августа вернулось лето, и Скотт организовал срочное обучение раз личных групп экипажа перед началом исследований. Сам он в последний момент попытался научиться управлять собачьей упряжкой. Безуспешно.

Нетерпеливый и невосприимчивый к уму животных, он обнаружил, что собак очень трудно заставить работать. Скотт видел свою главную задачу в проверке идеи о том, что собаки должны быть разделены на несколько упряжек, чтобы тащить много саней. Но здесь он столкнулся с неприятным открытием: такое деление увеличивало вероятность драк, поскольку каж дая упряжка вела себя как сплоченная стая и немедленно начинала войну с другими. Скотт давно мог бы узнать об этом из книги Аструпа «С Пири к полюсу» или из других книг, которыми пренебрегал в Лондоне.

Но настоящий сюрприз преподнесли не собаки, а люди. Через неделю или две у членов санных партий началась цинга. «История, — как печально констатировал Уилсон, — явно собирается повториться на юге».

Он имел в виду историю катастрофических экспедиций британского военно-морского флота в Арктике, особенно поход под руководством Нар са, предпринятый четверть века назад.

Скотту на «Дискавери», как и Амундсену на «Йоа», мало чем могли по мочь общепринятые представления о принципах питания того времени.

Витамины как таковые будут открыты только через десять лет, а витамин Часть первая С станет признанным средством от цинги через двадцать пять лет. Но по ведение человека перед лицом грозящей опасности может многое сказать о нем. Скотт отнесся к ситуации гораздо менее серьезно, чем Амундсен, хотя имел ясные представления о чужом горьком опыте.

В полярных областях цинга была в основном бедствием Королевского военно-морского флота — такой вот странный постскриптум к просвещен ной эре. Еще в XVIII веке шотландский военно-морской хирург Джеймс Линд провел уникальный клинический эксперимент, в ходе которого прак тически определил цингу как болезнь, связанную с недостатком каких-то веществ. Капитан Джеймс Кук учел это в ходе своих плаваний и стал пер вооткрывателем в использовании свежей пищи как предупредительной меры против цинги, причем проверенным противоцинготным средством в ту пору уже считались цитрусовые. Он получил неслыханный результат:

коварная болезнь не унесла ни одного человека из его команды. К началу XIX века от цинги на флоте почти избавились, и употребление лимонного сока в плавании стало обязательным.

Потом для экономии и удобства Адмиралтейство перешло на консерви рованные и упакованные в банки продукты, что привело к дефициту ви тамина С в диете моряков, ведь его единственным источником оставалась ежедневная порция лимонного сока. Линд и Кук настаивали на использо вании свежих фруктов, но теперь лимонный сок разливался по бутылкам, причем в таких условиях, в которых витамин С быстро разрушался. Также ради экономии Адмиралтейство перешло с европейских лимонов на лаймы из Западной Индии, содержавшие в два раза меньше витамина С. Резуль татом стало возвращение цинги, уроки прошлого века оказались забыты ми. Верная концепция о болезни, связанной с недостатком определенного вещества, была погребена под лавиной заклинаний ортодоксальной меди цины, которая принялась подгонять известные факты под модные теории о сепсисе и асептике, оставив потомкам право чествовать Линда и Кука как провидцев, опередивших свое время.

Скотт придерживался официальной медицинской теории, хотя она была очень далека от истины. Он оказался в «достойной» компании, исключени ем из которой стал лишь Амундсен с его верой в народную медицину (на пример, он признавал антицинготные свойства морошки) и критическим отношением к медицинской моде. Знание чужого опыта могло бы помочь Скотту, как в свое время помогло Амундсену. Участники частных морских экспедиций — как британских, так и иностранных — почти ничего не знали о цинге. В их случае проверенным антицинготным средством оказывалось свежее мясо. В печати об этом было много свидетельств. А Скотт между тем Глава 11. Зимовка в Антарктике имел в составе своей команды одного из наиболее авторитетных в данном вопросе специалистов.

Кёттлиц в свое время сохранил здоровье членов экспедиции Джексона — Хармсворта с помощью свежего мяса и хотел сделать то же самое сейчас.

Во льдах можно было найти сколько угодно тюленей — Кёттлиц предла гал забить их в количестве, достаточном для формирования ежедневного мясного рациона в течение всей зимы. Скотт запретил это делать отчасти потому, что Кёттлиц ему не нравился, а он не умел отделять людей от их идей. В ответ он привел не слишком логичный аргумент о том, что убий ство большого количества тюленей для употребления в пищу, а не несколь ких — исключительно в научных целях, — было бы «жестокостью». Истина заключалась в том, что Скотт отличался брезгливостью и не выносил вида крови. Как начинали понимать его спутники, эмоции у него преобладали над ра зумом.

Кёттлиц явно находился на верном пути, настаивая на свежей пище, но Скотт защищал традиционные взгляды. Кёттлицу трудно давался этот спор, поскольку он не был прирожденным оратором. Выслушав множество аргументов, Скотт неохотно позволил убить нескольких тюленей, но со всем немного — типичный чиновничий компромисс. Наряду с этим он вер нулся к диете военно-морского флота, основанной на консервированной пище и оказавшейся катастрофичной для всех предыдущих экспедиций.

Меры по профилактике цинги свелись к тщательной проверке каждой бан ки на возможную «испорченность» содержимого (на редкость бессмыслен ная процедура).

Все это привело к тому, что к середине зимы возник явный дефицит ви тамина С. У одного из моряков проявились явные симптомы цинги. Со всем скоро доставленные санными партиями пеммикан и патентованные продукты, которые были лишены витамина С, спровоцировали массовое распространение болезни.

Скотту пришлось дважды заплатить за то, что он позволил одержать верх эмоциям. Вместо свежей пищи собакам приходилось питаться гале тами. Такой рацион, помимо прочего, приводил к недостатку витамина В.

Собаки стали нервными и неуправляемыми.

В это время Армитаж, вернувшись из похода с матросом, заболевшим цингой, воспользовался отсутствием Скотта и, будучи старшим помощ ником, взял бразды правления в свои руки. Он запретил употребление в пищу консервированного мяса, приказал забить достаточное количе ство тюленей и готовить их мясо каждый день — благо он имел моральное право навязывать новую диету. Под его началом Бретт — тот самый кок, Часть первая которого всю зиму упрекали в неумении, — внезапно начал готовить вкус ные блюда.

Вернувшись, Скотт был изумлен нововведениями. Армитаж «должно быть… наставил это несчастное существо… на путь истинный». Феррар предположил, что таких перемен удалось достичь «в основном за счет того, что к коку перестали относиться как к животному».

В любом случае Скотт получил доказательство связи между распро странением цинги и отсутствием свежей пищи. Тогда, наконец, он признал диету Кёттлица — Армитажа, после чего весь октябрь посвятили усиленно му питанию и выздоровлению команды.

Путешествие на юг началось утром в воскресенье второго ноября. От правление было пышным и показным. Скотт, Уилсон и Шеклтон сфотогра фировались на фоне саней с развевающимися флагами и личными вымпе лами, разработанными сэром Клементсом Маркхэмом наподобие тех, что использовались средневековыми шевалье.

В десять часов утра Скотт отдал приказ выдвигаться, и, сопровождае мые хором пожеланий, они отправились, как сказал один моряк, в «долгий, трудный путь, во тьму, в неизвестность».

Глава Скотт в самой южной точке Когда Скотт отправился в путь, на другой стороне континента уже за вершалось первое в истории антарктических исследований крупное сан ное путешествие. Отто Норденшельд, руководитель шведской экспедиции, пересек ледяной шельф Ларсена. Но Скотт стал первым, кто атаковал вну треннюю территорию.

В этом историческом путешествии Скотт продемонстрировал множество личных недостатков. Когда направляешься в неизведанные земли (осо бенно если речь идет о коварном полярном мире), нужны оригинальность мышления, восприимчивость, интуитивное умение приспосабливаться.

Всего этого Скотт был лишен. Он оказался нерешительным и недалеким че ловеком. На флоте его научили носить форму, быть дисциплинированным, выполнять рутинные действия и приказы, но полностью задушили свободу его мысли. Он не умел учиться на собственных ошибках. А отсутствие здра вого смысла стало крайне опасной чертой — ведь даже без наличия поляр ного опыта он мог бы понять, что нужно правильно кормить людей.

Несмотря на то что Скотт был последователем устаревшей системы, он все же отчасти воспринял современные идеи, взяв с собой лыжи и со бак. Но при этом не проявил ни проницательности, ни решимости, чтобы подготовиться к походу и научиться профессионально пользоваться лы жами. Оказавшись необученным посреди Антарктики, он ограничился эпизодическими попытками катания, вместо того чтобы терпеливо и по следовательно проводить эксперименты с целью создания собственной, приемлемой для него техники. А это было вполне возможно. Один из мо ряков «Дискавери» по фамилии Делл — такой же продукт строгой флот ской дисциплины, с юности запертый в рамках шаблонов и условностей, тоже ничего не знавший о собачьих упряжках, — по собственной инициа тиве регулярно практиковался и в результате смог стать вполне уверенным Часть первая возницей. Он научился умело управлять упряжкой, а его сани со временем ровно и уверенно заскользили по морскому льду.

Скотт двинулся в неизвестность, подготовившись на удивление пло хо. Помимо смутной надежды достичь полюса, никакого плана кампании у него не было. С высокомерным равнодушием к своей технической непод готовленности он верил, что британский характер поможет ему прорвать ся. Он считал, что снег и льды могут быть побеждены грубой силой. Он не понимал мира, который собирался завоевать. Это был вопрос жизни или смерти. Скотт отправлялся на юг, словно на Балаклаву*.

Всех девятнадцать собак впрягли одну за другой в длинный поезд из гро моздких и перегруженных саней — такой способ разработал и теоретиче ски обосновал Скотт. Однако тяга упряжки при этом была минимальна, а сопротивление поверхности — максимально. Барахтаясь в рыхлом сне гу и скользя на твердом, Скотт, Шеклтон и Уилсон с трудом передвигали ноги, в то время как их лыжи лежали в санях. В своей старомодной военно морской форме они выглядели как герои исторической шарады. Вместо эскимосских анораков, или парок, используемых их иностранными кон курентами, они носили неудобное холщовое обмундирование, зауженное не там, где нужно. В нем совершенно отсутствовала циркуляция воздуха, оно не защищало от холода, а зазоры между одеждой и шапками беспрепят ственно продувались ветром.

Через несколько часов они догнали Барна, который отправился в путь тремя днями ранее, чтобы заранее доставить им провизию. Барн и две надцать человек его команды тащили сами свои сани, еле переставляя ноги по колено в снегу. Встретившись с ними, Скотт приказал им встать на лыжи, которые в последний момент захватил с собой. Хотя все они были в Антарктике уже целый год, а Ройдс, Скелтон и Кёттлиц показали, как это делается, на собственном примере, никто еще не пробовал перемещать груз таким способом. Когда люди впервые надели лыжи и впряглись в сани, их ноги нелепо задвигались на месте, словно колеса трогающегося с места ло комотива, прицепленного к перегруженному составу, — лыжи вхолостую проскальзывали назад. Вскоре все участники похода с презрением сбро сили их и невозмутимо продолжили двигаться вперед на собственных ногах со скоростью не более одной мили в час, взвалив при этом на себя по 200 фунтов груза.

* Имеется в виду участие английской армии в Балаклавском сражении 2 (14) ноября 1854 года в ходе Крымской войны, где героизм войск обернулся трагическим поражением для англий ской армии. Прим. ред.

Глава 12. Скотт в самой южной точке В итоге Скотт сам последовал совету, который дал Барнсу, и попробо вал идти на лыжах. Но обнаружил, что без подготовки выиграть схватку за разгадку тайны Антарктики очень непросто. Он до сих пор игнорировал «снежную науку», и теперь различные формы снежного покрова стали для него настоящим сюрпризом. Например, его поразило то, что трение холод ного наметенного снега «сильно отличается», как он отметил в своем днев нике, «от всего, с чем сталкивались путешественники на Севере». Однако Нансен в своей книге «Первый переход через Гренландию» уже четко опи сал «наметенный поземкой снег, по которому, как известно, и лыжи, и сани скользят плохо… мы убедились, что он грубый, как песок».

Снаряжение, имевшееся у Скотта, тоже оставляло желать лучшего. Хотя лыжный спорт уже вовсю развивался семимильными шагами, Скотт по ста ринке продолжал пользоваться одной палкой. Крепления лыж были чуть сложнее петли, в которую вставлялся носок обуви, а поскольку участники экспедиции носили мягкие, как шлепанцы, саамские сапоги из меха север ного оленя, на которых настоял Нансен, контролировать лыжи, не владея хорошей техникой катания, было трудно. Скотт слишком быстро пришел к ошибочному выводу, что лыжи подходят только для определенного вида мягкого снега. Во всех остальных случаях он снимал их и продолжал дви гаться, утопая в снегу. Часто, пытаясь ускорить шаг на ровном месте, он сталкивался с тем, что лыжи проскальзывали назад. «Нужно придумать другое снаряжение, — провозгласил он, — с каким-то приспособлением, предотвращающим проскальзывание». На самом деле всякий лыжник зна ет, что это уже давно сделано — с доисторических времен известен способ крепления на подошву лыжи кусочков меха, о чем упоминал Нансен в сво ей книге «Первый переход через Гренландию»*.

Скотт никогда не видел, как двигается опытный лыжник, — он опирался лишь на чужие слова и теорию. Не зная, как согласовать движения рук, тор са и ног, что всегда считалось главным в передвижении на лыжах по пересе ченной местности, он мучительно пробивался на юг, с каждым шагом теряя энергию. Тем более что эту неизведанную часть Ледяного барьера Росса вряд ли можно было назвать «трассой для начинающих».

Немногим успешнее Скотт обращался с собаками. Он заметил, что, когда впереди двигался Барн, они охотно бежали за ним, но не мог понять, поче му после того, как 15 ноября Барн повернул назад, они отказались тащить * Этот способ использовался в Альпах для восхождений на лыжах. Но говорят, что в Коро левском военно-морском флоте для запрета подобных инноваций использовали штамп «ИНВА»: «Изобретено не в Англии».

Часть первая сани. В связи с этим Скотт жалобно отметил: «Мы не понимаем, как заста вить их работать лучше». Видимо, он не смог выявить взаимосвязь между идущим впереди Барном и тем, что собакам необходима цель в стерильных и безжизненных снежных просторах. Скотту не пришло в голову послать вперед кого-то другого, чтобы воспроизвести те же условия, поскольку он оказался пленником предубеждения, что тягловое животное управляется исключительно сзади. Месяцем раньше Отто Норденшельд оказался в та кой же ситуации, но в более трудных обстоятельствах Ледяного шельфа Ларсена. Он был так же неопытен в обращении с собаками, как и Скотт, но в отличие от него легко пришел к очевидному умозаключению. «Я по бежал вперед как можно быстрее, и собаки без всякого труда последовали за мной», — написал он.

Скотт не смог понять психологию собак. Уилсон и Шеклтон — тоже. Все трое были плохими возницами, в крайнем случае полагаясь на грубую силу.

Но собакой нельзя управлять, как лошадью или буйволом. Собака служит только тому хозяину, которого уважает. Она не будет работать на драчуна и не потерпит дурака. Все трое взрослых мужчин оказались в плену сенти ментальных английских представлений о собаках как о домашних живот ных, но хладнокровно наблюдали за тем, какие ужасные страдания при чиняет им плохо подогнанная упряжь, не пытаясь что-либо предпринять.

Вожак Нигер решил, что на таких хозяев работать не стоит, и довольно бы стро отказался тянуть груз.

Собаки с самого начала недоедали и содержались в плохих условиях.

Всю зиму они питались галетами, которые больше подходят для домаш них, чем для рабочих животных. Скотт был настолько далек от понимания их потребностей, что ему даже не пришло в голову обеспечить собакам, работающим в упряжке, питание, отличающееся от рациона декоративной собачки, и что их следовало вначале хорошенько откормить. Вместо это го в начале похода собакам внезапно вместо галет дали вяленую рыбу, что означало резкую, а потому вредную перемену в питании. Но и на этот раз они не получили жиров, необходимых животным, которые тратят много энергии в упряжке. Более того, вяленая рыба с момента доставки из Нор вегии хранилась на «Дискавери» без присмотра целых восемнадцать ме сяцев. Она побывала в тропиках, подверглась воздействию тепла и влаги, условия ее хранения были неправильными, а потом ее погрузили в той же упаковке на сани. Неудивительно, что она оказалась гнилой. Вследствие этого собаки ослабели от сильного гастроэнтерита.

Вдобавок ко всем этим бедам Скотт пытался заставить их работать по графику, совпадающему с его собственным суровым ритмом. Он привык Глава 12. Скотт в самой южной точке к самоистязанию. Но собаки работали в «импульсном» режиме и потому нуждались в частых передышках. Они не могли стабильно и безостановоч но бежать час за часом. Скотт не чувствовал животных, вместе с которыми оказался в окружавших его непознанных снежных просторах: у него отсут ствовала симпатия к собакам, не было восприимчивости к их нуждам. Он объявил войну природе, а природа, как станет ему известно позже, всегда побеждает.

Итак, собаки были голодными, усталыми, перегруженными и не желали работать. Под ударами бича они медленно двигались вперед, ярд за ярдом.

В итоге людям пришлось впрячься самим, чтобы помочь животным.

Путешествие превратилось в настоящую мессу, участники которой взывали к небесам, пытаясь бороться с бесконечными неудачами и труд ностями. Тридцать дней они двигались в ритме челнока: отвозили поло вину груза вперед, потом возвращались за второй половиной. Как сказал Скотт, это могло продолжаться «бесконечно». В тот раз они продвинулись к югу на смехотворное расстояние в 109 миль, но прошли при этом целых 327 миль за счет изнурительных путешествий вперед-назад по девять десять часов в день.

Капризная, жалобная интонация записей в дневнике Скотта усиливает ся до крещендо, когда на полозья начинает налипать снег и собаки отказы ваются тащить сани. Кажется, что сама природа настроена против них. Снег был или слишком твердым, или слишком мягким. Солнце либо еле свети ло, либо безжалостно слепило. Хотя в целом Скотту феноменально везло с погодой — никаких буранов, слабый ветер, умеренный мороз и благопри ятный ландшафт (по его же словам, «широкая белая равнина»), который просто идеально предназначен для лыж, саней и собак. Из дневника трудно понять, что Скотт становился первооткрывателем почти на каждом шагу.

Только иногда проскальзывают незначительные подсказки. Так, 25 ноября Скотт написал, что они «наконец пересекли 80-ю параллель и вошли в об ласть, которая на всех известных картах отмечена белым пятном».

10 декабря из-за неправильного питания и истощения умерла первая со бака по кличке Снетчер. Скотт столкнулся с перспективой потерять всех животных. Его реквием по Снетчеру заключался в том, как вспоминали участники экспедиции, что он «лишил нас всякой надежды попасть в более высокие широты, [придется довольствоваться] тем, что мы уже достигли».

Но причина заключалась не только в гибели собаки. Справа появились не известные горы, уходившие на юго-восток и преграждавшие им путь. Для их преодоления почти наверняка пришлось бы совершить восхождение на горную гряду, превосходившую высотой Альпы.

Часть первая Скотт плохо подготовился к тому, чтобы справляться с тяготами по лярного путешествия, не говоря уже о том, что его мучили несбывшиеся надежды. Нервы были расшатаны стрессом, возникшим в результате са моизоляции и пребывания в агрессивной среде, к которой он оказался не готов. Недовольство путешествием, вызванное массой причин — от раздра жающе слепящего снега до ярости из-за невозможности управлять собака ми, — Скотт испытывал с самого начала. Он не смог справиться со своими внутренними конфликтами.

Вскоре после начала похода во время приготовления пищи Шеклтон случайно прожег пол палатки. Скотт взорвался от ярости. Эти два чело века были абсолютно несовместимы, трудности путешествия заставляли эмоции переливаться через край, и любого пустяка оказывалось достаточ но для того, чтобы спровоцировать настоящий взрыв.

Приглашение Шеклтона в этот поход уже само по себе стало большой глупостью. Они со Скоттом не должны были оказаться в одной экспеди ции, не говоря уже о необходимости делить одну палатку. Давний скрытый конфликт рвался наружу.

Однажды утром, когда Уилсон и Шеклтон укладывали вещи в сани, Скотт внезапно в бешенстве закричал:

— Идите сюда, чертовы идиоты!

Они подошли к нему, и Уилсон тихо спросил:

— Вы обратились ко мне?

— Нет, — ответил Скотт.

— Тогда, должно быть, ко мне? — поинтересовался Шеклтон.

Ответа не последовало.

— Так вот, — продолжил Шеклтон, — ты — самый большой чертов идиот из всех, и каждый раз, когда ты посмеешь так говорить со мной, получишь то же самое в ответ!

Это был почти неизбежный мятеж. Если бы все зависело только от Скот та (или Шеклтона), их путешествие закончилось бы уже в тот самый мо мент. Именно Уилсон с общего согласия стал моральным лидером похода, заставил их забыть о противоречиях и убедил двигаться дальше — но вовсе не потому, что так уж хотел этого.

В своем дневнике он написал: «Этот утомительный поход на юг нужен лишь для того, чтобы побить рекорд самой южной точки». Данная запись свидетельствует, что первую вспышку энтузиазма сменило совершенно иное мнение. Однако Уилсон чувствовал, что повернуть назад так рано, да еще и по такой причине будет ужасным позором, от которого пострадает вся экспедиция.

Глава 12. Скотт в самой южной точке Выживание в экстремальных условиях зависит от здравого смысла и ин туиции.

Конфликт, подавленный или нет, вредит и тому и другому. Он становится приглашением к несчастью. Любые опасности полярной экспедиции мерк ли перед напряженными отношениями участников партии и недостатками личности Скотта. Как любил говорить Амундсен, люди — это неизвестная переменная Антарктики.

Исключительно хорошая погода и солнце были на руку Скотту. Он вос принимал это почти как свое право и закономерность. В сумбурных пла нах, которые строились каждый день буквально на ходу, он предполагал, что лучшие из возможных погодные условия будут сохраняться и путь экспедиции останется таким же безопасным. Это говорит о безрассудстве и неумении принимать решения в условиях стресса — качествах, которые когда-то разглядели его флотские командиры. Скотт был слеп ко всему, кроме рекордной южной точки. Жизни всех троих — Скотта, Шеклтона и Уилсона — зависели от его готовности в нужный момент повернуть назад, поэтому требовалось постоянно контролировать упрямого человека, пере ставшего мыслить рационально. Начиная с 80° южной широты это бремя, помимо необходимости сохранять мир между Скоттом и Шеклтоном, так же легло на Уилсона.

Когда умер Снетчер, его в качестве эксперимента скормили другим со бакам и увидели (как в свое время Нансен), что те действительно едят со родичей, и тогда Скотт решил выгрузить часть поклажи, чтобы двигаться дальше на юг с месячным запасом провизии, без еды для со бак, предоставив им питаться друг другом… У меня есть надежда, что на такой диете они будут работать лучше… Скотт сильно изменился со времени своего первого санного похода, со стоявшегося семь месяцев назад, когда он, как иронически заметил Фер рар, считал, что «с собаками нужно обращаться ласково».

От челночной схемы отказались. Убивая собак и хоть как-то придержи ваясь собственного плана, Скотт устремился на юг со скоростью семь миль в день. Это было немного, но по крайней мере одно и то же расстояние те перь не требовалось проходить трижды.

Изначально Скотт намеревался уйти в поход на десять недель. Чтобы иметь в запасе лишнюю неделю для продвижения на юг, он увеличил этот срок до двенадцати недель, сократив дневной рацион продуктов для коман ды. К сожалению, план его был плох, а поведение неосторожно:

Часть первая Весьма беззаботная манера обращения с провизией и керосином, повлек шая за собой необходимость растянуть их в конце похода на лишнюю неделю, привела к резкому сокращению потребления пищи и топлива — и мы оказались в тисках нужды.

Теперь они буквально голодали и постоянно думали о еде. Они ели мень ше, чем любые полярные исследователи со времен первой арктической экс педиции сэра Эдварда Парри в 1820 году. Но даже в этом факте Скотт на ходил странный повод для гордости.

На Рождество Уилсон обнаружил, что у Скотта и Шеклтона началась цинга. У обоих появились классические симптомы — опухшие и воспалив шиеся десны. Они не ели свежей пищи уже два месяца — только пеммикан, бекон и патентованную консервированную пищу, абсолютно лишенную витамина С.

Уилсон видел, что дело зашло слишком далеко. Им нужно было оста новиться гораздо раньше, но убедить в этом Скотта казалось совершенно невозможным. Болезнь стала неопровержимым аргументом. Уилсон на стаивал, чтобы они немедленно повернули назад и как можно скорее верну лись на корабль. Но Скотт пребывал в нервном возбуждении и стремился к рекордной южной отметке любой ценой. Он был глух к любым доводам.

После очередного спора, по его словам, они пришли к следующему соглашению. Двигаться вперед до 28 декабря — именно тогда мы должны оказаться на 82-й параллели. Потом повернуть к бе регу и исследовать, если представится возможность, высокие горы и ин тересные скальные формации, параллельно которым мы сейчас идем… Это был компромисс, с которым Уилсон неохотно согласился. 28 декабря они пересекли 82-ю параллель и на следующий день разбили свой самый южный лагерь на отметке 82° 15'. Гигантский бергшрунд*, где шельфовый ледник взгромоздился на скалы, сводил на нет любые надежды о геологи ческих изысканиях.

Скотт и Уилсон прошли на лыжах еще милю-другую, достигнув отметки 82° 17'. Шеклтона оставили присматривать за собаками. Его даже не при гласили разделить триумф от покорения самой южной точки мира. Такого пренебрежения он никогда не забудет.

* Разрыв, сформировавшийся на внешней границе ледника между его движущимися частями и неподвижной структурой (скалами, твердым снегом и др.). Иногда его глубина может со ставлять более ста метров. Прим. ред.

Глава 12. Скотт в самой южной точке 31 декабря Скотт наконец отдал приказ поворачивать назад.

Нам очень повезло [писал Уилсон], ведь мы ничего не знаем о состоянии снега на поверхности Барьера летом. Оно может сильно отличаться от того, каким было во время нашего похода на юг. Всегда нужно иметь резерв на случай сложных снежных условий, трудной дороги или плохой погоды.

Это «нужно» говорит о многом. У сдержанного Уилсона оно означает су ровое осуждение. Ведь Скотт ради собственных амбиций рисковал жизня ми своих спутников и был готов к еще большему риску, чем тот, в котором признавался. Тайная запись в его навигационном блокноте говорит о том, что он планировал идти вперед еще в течение двух недель, с тем чтобы вер нуться к складу, оставленному по дороге, лишь 14 февраля. Продуктов, растянутых до предела, хватило бы только до этого дня, но не дольше.

Когда они повернули назад, погода переменилась и двигаться стало труд но. Скотт несказанно удивился этому факту. Изменчивость снега, скольз кого сегодня и липкого уже завтра, застала его врасплох, хотя подобных примеров в течение года было много. Снова проявилось удивительное для руководителя экспедиции отсутствие предвидения и абсолютное неуме ние приспосабливаться к ситуации.


Из дневника Скотта видно, как он мечется между безрассудством и угры зениями совести. В день, когда они повернули назад, невозможно было не почувствовать некоторой тревоги по поводу буду щего — невозможно было не признать, что у нас мало провизии.

И два дня спустя:

Смешно вспоминать ту легкость, с которой мы собирались проделать наше обратное путешествие, видя, в какую борьбу за выживание оно превратилось.

Их жизни зависели от того, удастся ли найти склад, оставленный ими в сотне миль к западу, где хранились продукты, необходимые для возвра щения на корабль. Как и все остальное, он тоже был устроен без учета тре бований безопасности. Склад пометили единственным флагом — булавкой в бесконечной пустыне. Скотт зафиксировал это место крестиком на карте открытой ими местности. Он исходил из того, что раз в тот момент види мость была идеальная, то и по возвращении все будет выглядеть так же, Часть первая поэтому удивился и возмутился, когда увидел, что теперь в этом месте все окутано туманом. Кажется поразительным, что после двадцати лет, про веденных на флоте, встречаясь с ветрами и сталкиваясь с различными ка призами погоды, он напрочь забыл о таком элементарном явлении приро ды, как туман.

В самый критический момент туман вдруг слегка рассеялся, и они увиде ли склад — маленькую точку, очень далеко, в неожиданном для них квадра те. Окажись погода чуть хуже, дела их были бы совсем плохи. Они погибли бы в том буране. Резервов не оставалось, продукты почти кончились.

К этому моменту все трое уже сильно страдали от цинги: конечности опухли, суставы болели. Сани они тащили сами, по словам Скотта, «мед ленно, монотонно и выматывающе, но… это все равно бесконечно лучше, чем управлять сворой усталых и голодных собак». Несколько выживших собак давно потеряли остатки уважения к хозяевам и отказались работать.

Им позволили идти рядом в надежде, что позднее все-таки удастся заста вить их тянуть сани.

Но, после того как люди два дня подряд сами тащили еду для собак, Скотт смирился с неизбежностью. Он приказал Уилсону (который обычно выступал в роли мясника;

грязная работа — убивать без ружья) покончить с Нигером и Джимом, последними выжившими собаками.

После обнаружения склада их возвращение превратилось в стремитель ное бегство от неудержимо надвигающейся беды. Все трое — Скотт, Уилсон и Шеклтон — ослабели от цинги и голода. Первый же буран мог оконча тельно погубить их. Это было следствием бессистемного и некомпетент ного планирования Скотта, к которому трудно почувствовать симпатию, но можно искренне сожалеть о судьбе его компаньонов, ставших жертвами бездарной политики своего лидера.

Чтобы уменьшить вес поклажи, Скотт бросил лыжи, которые считал причиной всех своих бед, хотя на самом деле так и не научился ими поль зоваться. «Привыкаешь идти даже по рыхлому снегу, — оправдывался он в своем дневнике 5 января, — и то облегчение, которое мы вначале испыты вали, вставая на лыжи в таких случаях, теперь совсем не ощущается».

18 января, примерно в ста милях от корабля, Шеклтон внезапно упал, почувствовав резкую боль в груди. С момента, когда началась цинга, он оказался самым слабым из всех троих. С каждым днем ему становилось все хуже. Симптомы — головокружение, одышка и кашель с кровью — по казывали, что он болен не только цингой. У него были шумы в сердце: за болевание, которое, как правило, вызывается ревматической лихорадкой, перенесенной в детстве. Обычно это не опасно, но в состоянии стресса Глава 12. Скотт в самой южной точке может обернуться бедой. В другом полярном путешествии у Шеклтона случился инфаркт.

Упал Шеклтон отчасти из-за переутомления. Каждый его мускул, каж дая мышца были истощены до предела. Он тащил сани и не берег себя. Его горячий нрав и демоническая энергия приводили к тому, что он часто взва ливал на себя двойной груз. Кроме того, он испытывал болезненное жела ние доказать Скотту, что на многое способен. И теперь очень переживал из-за своей слабости.

Много позже Шеклтон рассказывал, как, лежа в палатке, услышал слова Уилсона о том, что он не выдержит дороги, и крикнул им, что переживет их обоих.

«Десять лет спустя, — обычно говорил Шеклтон, — в миле от того самого места и Скотт, и Уилсон умерли, а я все еще жив». Независимо от степе ни правдивости его истории, она хорошо отражает суть этой карикатуры на полярное путешествие. Шеклтон принуждал себя держаться исклю чительно за счет силы воли, изредка помогая своим спутникам тянуть сани, но почти всегда шел самостоятельно. Его горячность и напряженные отношения со Скоттом приводили к тому, что он считал приказ послед него избегать перенапряжения и тяжелой работы не проявлением добро ты, продиктованным лучшими побуждениями, а сознательной попыткой унизить его.

Конфликт между ними перешел в фазу неприязни и подспудно враждеб ной жалости. Слишком часто Скотт терял терпение, общаясь с Шеклтоном, и тогда Уилсону приходилось срочно объявлять перемирие. Они вряд ли могли позволить себе роскошь ленивой перебранки. По вине Скотта им грозила очевидная опасность. Был допущен перерасход запасов. Они впол не могли столкнуться с тем, что продукты закончатся раньше, чем удастся дойти до следующего склада. Туман и несколько бурь, которые воспри нимались как предупреждения, сократили их дневные переходы. Они все сильнее сомневались в возможности спасения. Вдобавок ко всем бедам Скотта еще раз застал врасплох неизученный им снег, на этот раз — лом кий наст. После того как они несколько часов прорывались вперед по нему, на каждом шагу испытывая мучительную боль в воспаленных, изъеден ных цингой суставах, Уилсон сухо написал: «Мы сожалеем, что выбросили лыжи». Но ему все-таки удалось убедить Скотта оставить одну пару на слу чай, если кто-то заболеет.

Этим лыжам Шеклтон и обязан своим спасением. Надев их во время пе рехода по насту, он смог держаться на поверхности, не утопая в снегу. В сво ем ослабленном состоянии он ни за что бы не перенес этот путь без лыж.

Часть первая По иронии судьбы следующий склад заметил как раз Шеклтон. Из-за плохой видимости и неудачной отметки на карте они снова едва не про пустили его, подвергаясь смертельной опасности. У них еще оставалась какая-то еда, но моральное и физическое истощение достигало критиче ской точки. Через несколько часов после того, как они нашли склад, на чался первый за все время их похода настоящий буран. По словам Скотта, «случись он день или два назад, обстоятельства сложились бы совсем по другому». Они пришли на удивление своевременно. Это была генеральная репетиция несчастья.

Пока пережидали буран, у Шеклтона случился еще один, более сильный приступ. И снова Уилсон готовился к худшему, но Шеклтон поднялся. Тре тьего февраля, когда они вернулись на корабль, Шеклтон уже передвигал ся самостоятельно, являя собой живое воплощение своего родового девиза Fortitudine Vincimus: «Выносливостью преодолеем».

Глава Возвращение на «Дискавери»

Все это происходило между двумя знаковыми историческими события ми — прокладкой подводного кабеля и изобретением беспроводной связи.

Западный человек приучался к мгновенной связи с любой точкой на Зем ле. Однако вдали от телеграфного аппарата он был, как и встарь, брошен на произвол судьбы в море молчания, но уже с новой для него, нестерпимой жаждой слышать голоса извне без какой-либо надежды на это.

Вернувшись на «Дискавери», Скотт не только оказался в безопасности в наиболее критический момент, но и обнаружил, что их изоляция оконче на. Пришел спасательный корабль.

Это был тот самый «Моргенен», зверобойное судно, на котором десять лет назад Амундсен отправился в свое первое арктическое плавание. Сэр Клементс Маркхэм купил его в Норвегии. «Моргенен» переименовали в «Морнинг» и переоборудовали в Лондоне, а командовать им сэр Клементс поставил Уильяма Коулбека. Там, где сэр Клементс не проявлял одержи мости, он по-прежнему оставался хитрой старой лисой.

Коулбек, который плавал с Борчгревинком на «Саутерн-Кросс», был од ним из немногих людей, знавших море Росса. Родом из Йоркшира, он слу жил в торговом флоте и оказался очень хорошим мореплавателем. Через семь дней после выхода из Новой Зеландии он отыскал «Дискавери» в этом дальнем уголке планеты по еле заметному следу оставленных Скоттом сообщений, обследовав свыше пятисот миль весьма условно нанесенной на карту береговой линии.

Скотт предполагал, что лед отпустит «Дискавери». Но обнаружил, что корабль по-прежнему находится в плену, а между ним и «Морнингом», лег ко покачивающимся на волнах, еще как минимум пять миль толстого льда.

Через десять дней после своего возвращения он понял, что в этом году «Дискавери» может не вырваться на свободу. И не слишком расстроился.

Часть первая Ведь это позволяло ему на совершенно законных основаниях отказаться от выполнения официального приказа о возвращении, привезенного «Мор нингом», и, следуя секретным инструкциям сэра Клементса, оставаться на месте. Скотту требовалось время, чтобы восстановиться.

Результат предпринятого им похода — 82° 17' — никого особенно не впе чатлил. Самым ярким в этом броске на юг стало ощущение плохой орга низации. По словам Ходжсона, итог «довольно посредственный… Похоже, они пережили гораздо более трудные времена, чем признавались вначале».

По сравнению с тем, чего достиг Нансен, этот результат казался еще менее успешным, особенно учитывая то, какой ценой он был получен.

«Похоже, мы ни в чем не достигли особенных успехов», — так сам Скотт писал в письме Скотту Келти, секретарю Королевского географического общества. Однако это было не совсем справедливо. Пока Скотт шел к югу, Армитаж возглавил исследовательскую партию к Западным горам и стал первым человеком, достигшим Антарктической ледовой шапки. Это ста ло настоящим открытием (гораздо более значительным, чем достижение Скотта), которое сразу же оценили по достоинству. Бернацци перечисляет результаты Армитажа в своем дневнике:


Типичный [антарктический] ледник изучен до самого его источника… Пройдена дистанция примерно в 240 миль… с санями через горный, по крытый ледниками район… на 78° южной широты [достигнута] высо та… примерно 14 500 футов… людьми, неопытными в передвижении по ледникам.

Результаты Армитажа впечатляли больше, чем результаты Скотта.

Да и в роли лидера он выглядел намного сильнее и уравновешеннее. Не на деясь на случай, он успешно справился с расселинами и высотной болез нью. Кёттлиц, умевший диагностировать лучше, чем Уилсон, успел преду предить его о начинающейся цинге, и Армитаж при первой же возможности повернул назад, имея в запасе достаточно продуктов, сил и здоровья, хотя на горизонте уже виднелось манившее его плато. Он двигался медленнее, чем мог бы, но благодаря этому уберег своих людей, не допустив несчастных случаев и болезней. Его возвращение на «Дискавери» было спокойным в от личие от сумбурного появления партии Скотта. Конечно, яркой эту историю не назовешь. Но, как любил говорить американский исследователь Вил джалмур Стефанссон, «приключение — это признак некомпетентности».

В начале февраля Скотт начал подготовку ко второй зимовке. Он ре шил отправить бльшую часть торговых моряков домой, поскольку, как Глава 13. Возвращение на «Дискавери»

он признался адмиралу Маркхэму, «попытка смешать людей из торгового и военно-морского флота была ошибкой… они никогда не смогут ужиться вместе».

Среди тех, кто должен был вернуться, оказался «преданный анафеме»

кок, а с ним — еще несколько неугодных Скотту членов экипажа. Но самую горькую чашу он приготовил Шеклтону.

Стремясь оправдать себя, Скотт обвинил в посредственном результате своего похода на юг острую сосудистую недостаточность Шеклтона, за быв, что этот кризис случился уже после того, как они повернули назад.

Скотт вообще испытывал странное презрение к инвалидам и без коле баний списал Шеклтона на берег по состоянию здоровья. Сам Шеклтон, усмотревший в таком решении намек на недостаток мужества, был силь но расстроен. Похоже, он выздоравливал гораздо быстрее Уилсона, но на Большую землю отправляли именно его, а Уилсона оставляли на корабле.

За помощью Шеклтон обратился к Армитажу, второму по старшинству члену команды.

Учитывая, что факт выздоровления Шеклтона — по крайней мере от цинги — подтвердил доктор Кёттлиц, Армитаж обратился с этим вопро сом к Скотту, который после некоторого промедления сказал: «Если он не вернется домой больным, то вернется опозоренным». Скотт явно не хотел говорить это Шеклтону прямо в лицо. Но он не забыл мятежного поведения Шеклтона во время их совместного похода на юг и не хотел больше иметь дело с трудностями, вызванными внутренней силой и личным обаянием этого человека. Со стороны Шеклтона было наивно верить, что Скотт су меет все это простить и забыть. Ни один лидер не потерпит соперника — тот должен быть подчинен или устранен. На «Дискавери» не оказалось места для двоих — Шеклтон должен был уйти.

Время вынужденного возвращения домой наступило. Когда он сошел с «Дискавери», направляясь к «Морнингу», вся команда разразилась на путственными криками. Это выглядело как настоящее низложение Скот та — именно так ситуацию восприняли все офицеры. Шеклтон умел нахо дить общий язык с моряками как военно-морского, так и торгового флота.

Для Скотта, который, по общему мнению, мог общаться только с офицера ми военно-морского флота, это всегда являлось дополнительным раздра жающим фактором, порождавшим в нем чувство неполноценности.

2 марта «Морнинг» поднял паруса. В путь его провожали Скотт с не сколькими спутниками. Один из офицеров «Морнинга», младший лейте нант Эванс, в будущем адмирал лорд Маунтэванс, оставил потомкам опи сание сцены их прощания с кораблем, который уходил в сопровождении Часть первая эскорта китов, выпускавших фонтаны воды, а также круживших над ними в вышине чаек и поморников:

Мы смотрели с кормы на небольшую группу людей, сгрудившихся в пе чальном одиночестве на краю ледяного моря… Мы смотрели на них, пока экипаж Скотта окончательно не исчез из вида, и тогда бедный Шекл тон… потерял самообладание и зарыдал… Когда Скотт, планировавший в следующем сезоне путешествие на за пад, попросил Скелтона, ходившего с Армитажем к Западным горам, пойти с ним в качестве проводника, тот ответил, что «готов пойти и туда, и куда угодно еще. Не то чтобы я особенно этого хочу — но кто-то же должен идти».

Тем временем жизнь команды немного улучшилась. Ослабели ветра.

В общем кубрике прекратились драки и стычки. Цинга победила колеба ния Скотта относительно рациона, поэтому теперь в меню было много све жего мяса и здоровье людей стало крепче.

Но без Шеклтона в кают-компании стало скучно. Заменивший его лей тенант Джордж Малок, офицер военно-морского флота с «Морнинга», не мог заполнить возникшую пустоту.

Читая отчет об экспедиции Свердрупа, доставленный «Морнингом», Уилсон был «поражен количеством санных походов, которые они предпри няли… из отчета становилось понятно, как хорошо иметь много собак, кото рые везут поклажу». Но для Скотта неудача с использованием собак во вре мя путешествия на юг по-прежнему означала не его собственные ошибки, а непригодность этих животных для полярных исследований. У него раз вилась почти истерическая ненависть к собакам за то, что они его так под вели. Дошло до того, что, когда у нескольких сук, остававшихся на корабле, родились щенки, он приказал убить их всех, поскольку ему «осточертело видеть такое количество жалких недоразвитых мелких тварей, готовых перегрызть друг другу глотки на куче навоза».

После списания Шеклтона на берег оставался неразрешенным конфликт между Скоттом и Армитажем. Скотт намекнул Армитажу, что по семей ным обстоятельствам ему следовало бы тоже отправиться домой на «Мор нинге». Об атмосфере на «Дискавери» многое говорит тот факт, что, хотя Скотт действительно имел определенную конфиденциальную информа цию о жене Армитажа, тот воспринял это предложение не как проявление доброты, а как непорядочную попытку избавиться от него. Армитаж счи тал, что истинной причиной была зависть — Скотт боялся, что оставшийся Глава 13. Возвращение на «Дискавери»

на борту соперник отберет у него часть славы. Но Армитаж, по словам Скот та, «не понял» сигнала и настоял на своем. Он считал, что восстанавливает против себя Скотта, препятствуя его планам превратить экспедицию в бе нефис военно-морского флота. Все участники экспедиции, имевшие отно шение к торговому флоту, за исключением двух моряков, были отправлены домой, и Армитаж оказался единственным оставшимся на борту офицером торгового флота.

Ему нельзя было приказать уехать — его защищал от этого контракт. Сам он уезжать не хотел, поскольку справедливо полагал, что отказ от даль нейшего участия в экспедиции воспримут как позорный поступок. Тогда Скотт запретил Армитажу путешествие на юг в следующем году из страха за собственный рекорд, чем очень обидел его.

Армитаж о многом размышлял той зимой. Спустя годы он написал, что обнаружил некоторые черты в характере [Скотта], за которые его можно было любить, но довольно отчетливо понял, что тот крайне по дозрителен и никому не позволит встать у себя на пути… Скотт за просто мог подружиться с человеком, воспользоваться им, а затем пре дать его… При этом он упомянул, что Шеклтон, в отличие от Скотта, «никогда не забывал друзей».

К тому моменту Армитаж уже знал, что Скотт с неохотой позволил ему исследовать Антарктическую ледяную шапку. В сообщении для прессы, отправленном в Англию с «Морнингом», Скотт намеренно принизил его достижение и покровительственно написал своей матери, что Армитаж «отличный парень, но, говоря между нами, староват для такой работы.

[Он] — тот человек, который достал вяленую рыбу для собак».

Так Скотт переложил на другого человека вину за неудачу с собаками и посредственные результаты похода на юг. Действительно, участвуя в под готовке экспедиции, Армитаж с помощью Нансена нашел в норвежском Олесунне рыбу хорошего качества. Вряд ли его можно обвинять в том, что произошло потом, поскольку он не контролировал ее доставку и правиль ность хранения в пути. Но Скотт уже почти инстинктивно пытался укло ниться от ответственности за свои ошибки.

Пришла вторая весна, а с ней и новый сезон санных походов. Скотт за думал главное предприятие, собираясь пройти по стопам Армитажа. А са мому Армитажу, обиженному до глубины души, было приказано остаться и командовать кораблем, пока Скотт будет ставить новые рекорды.

Часть первая Будущее путешествие (как и остальные) предполагало использование людей в качестве тягловой силы. Скотт гордился этим, проявляя нездоро вое стремление к тяжелейшим физическим усилиям, почти на износ. Это напоминало маниакальную реакцию на зимнее безделье — тяга к самоис тязанию, а возможно, и неистовое желание самоутверждения.

Путешествие сразу пошло по печально знакомому шаблону. Вначале случился фальстарт из-за саней, вышедших из строя в результате плохой подготовки и излишней нагрузки. Затем уже в пути, 26 октября, Скотт об наружил, что потерял единственный набор навигационных таблиц, имев шийся в распоряжении экспедиции, но поспешил вперед без них.

Следуя маршрутом, проложенным Армитажем, Скотт поднялся по лед нику Феррара и оказался на плато. В отсутствие сдерживавшего его Уил сона (который ушел на мыс Круазье, где Ройдс обнаружил первую колонию императорских пингвинов) Скотт вел себя очень обособленно и всячески дистанцировался от спутников, одним из которых был Скелтон, грубова тый и несдержанный в своих дневниках.

В нарушение всех канонов поведения в горах Скотт начал двигаться в спешке, словно пытаясь превзойти Армитажа в скорости. Его останав ливали только бури, не позволявшие выйти из палатки. «Шкипер, — писал Скелтон о том, что уже было хорошо знакомо спутникам Скотта, — ста новится очень нетерпеливым, когда возникают такие задержки». Скотт нагрузил себя и товарищей до предела: они тащили вверх по 240 фунтов поклажи каждый, ежедневно выдерживая девять-десять часов нечеловече ских усилий.

20 ноября на высоте примерно 9 тысяч футов над уровнем моря один из моряков по фамилии Хендсли не смог идти дальше из-за высотной бо лезни. Это оказалось неприятным, но, зная нетерпимость Скотта к боль ным, Хендсли боялся признаться капитану. Скотту об этом вынужден был сказать Скелтон, добавив:

Мы не можем и дальше двигаться в таком же темпе… боцман [Томас Физер] тоже болен, но ему не хватает духа признаться в этом. Мы все переутомились. Но он пришел в ярость, [заподозрив] меня в проявлении жалости. А он не из тех, кто поощряет ее.

Еще два дня Скелтон был вынужден мириться с тем, что он назвал «изма тывающим трудом», продвигаясь дальше вместе со Скоттом. Но, когда они поднялись на плато, Скотт вдруг решил, что Скелтон, показав путь наверх, выполнил свои функции, а потому приказал ему возвращаться на корабль Глава 13. Возвращение на «Дискавери»

вместе с Хендсли и Физером. Скелтон осторожно возразил, что довольно печально подняться сюда второй раз и снова не попасть в самую южную точку, — но тот ответил, что это и правда печально. И все. Скелтон вместе со своими спутниками благополучно вернулся на корабль.

С двумя наиболее подготовленными моряками — главным корабельным старшиной Эдгаром Эвансом и старшим кочегаром Уильямом Лэшли — Скотт продолжил движение на запад. Это стало нелепым повторением прежних ошибок. Снова Скотт и его спутники мерзли и страдали от не доедания, поскольку пища была скудная, а одежда — неподходящая. Снова Скотт надеялся на самые благоприятные погодные условия и удивился, когда дела пошли хуже. Снова он проявлял беспечность, когда требовалась осмотрительность, и потому допустил перерасход провизии. Когда 1 де кабря они повернули назад, снова повторилась гонка за выживание: про дукты и топливо подходили к концу, и спастись удалось исключительно благодаря везению. Снова Скотту сопутствовала удача, и все трое верну лись на корабль точно в рождественскую ночь. За два месяца они прошли 600 миль ценой невероятных усилий, впрягаясь в сани по двенадцать часов в день. Так Скотт стал единственным, кто получил двойной приз, достиг нув и самой южной, и самой западной отметки.

Обстоятельства были трудными [писал он Хью Роберту Миллу], я даже не могу привести пример в истории полярных исследований, равный им… Я гор жусь своим путешествием, хотя никогда в жизни больше не хотел бы снова оказаться в горах на Земле Виктории. Там настолько трудные условия, что трое моих людей не смогли их выдержать и были отправлены назад.

Звучит весьма хвастливо, особенно учитывая то, как неоправданно ему везло.

Скотт впоследствии считал этот поход лучшим из своих путешествий.

И уж точно он был самым удачным. Только его он совершил в компании опытных моряков военно-морского флота, воспитанных в близких ему традициях. В рамках знакомой иерархии он чувствовал себя в безопасно сти, его ранг вызывал безоговорочное уважение и автоматически обеспе чивал авторитет.

Когда все воссоединились в проливе Мак-Мёрдо, им оставалось лишь терпеливо ждать, когда льды растают и позволят им уйти.

Но еще до того, как это произошло, один из членов команды по фамилии Уилльямсон записал в своем дневнике 5 января 1904 года: «Заметили два корабля. От радости прыгали, как дикари».

Часть первая Скотт радовался не столь сильно. Спасательные корабли — а это были именно они, «Морнинг» и зверобойное судно «Данди», переименованное в «Терра Нова», — привезли безоговорочные распоряжения Адмиралтей ства:

Если «Дискавери» не сможет отплыть из-за льда, Вам надлежит оста вить его, переведя команду… на спасательные корабли… поскольку руко водство в сложившихся обстоятельствах не может позволить офицерам и матросам Королевского военно-морского флота и далее оставаться в антарктических областях.

Скотт огорчился еще сильнее, когда узнал новости и осознал причину, по которой за ними пришли целых два спасательных корабля, а не один. Он и тот, прямо скажем, не сильно ждал.

Позволив «Дискавери» оказаться затертым во льдах в течение двух сезо нов подряд, он вызвал в Лондоне огромный переполох. Апокалиптические прогнозы сэра Клементса Маркхэма сделали свое дело — он настоял на вто рой спасательной экспедиции. Отчасти такому решению способствовала неудача Норденшельда, потерявшего во льдах свой корабль «Антарктика».

И пока европейские научно-исследовательские круги приходили в себя после потери «Антарктики», Адмиралтейство спешно собирало спасатель ную команду. Но этим дело не ограничилось. Организаторов экспедиции «Дискавери» обвинили в расточительстве и плохом руководстве, враги сэра Клементса (а таких было много) воспользовались случаем и восстали против него. Королевское научное общество полностью самоустранилось, а Королевское географическое общество выпустило резолюцию, осуждав шую сэра Клементса. Майор Леонард Дарвин, почетный секретарь обще ства (и сын Чарльза Дарвина), усиленно интриговал против него.

Положительным моментом во всем происходящем было то, что прави тельство, дважды отказав в помощи, обвинив Королевское научное и Ко ролевское географическое общества в малодушии, все же согласилось отправить спасательную экспедицию к «Дискавери». Обязательным усло вием стал полный контроль операции со стороны правительства, а Адми ралтейство потребовало, чтобы в ее состав включили «Морнинг». Сэр Кле ментс был в ярости. Он отказался отдать «Морнинг», заявляя, что купил его за свои деньги, а потому последнее слово в данном вопросе остается за ним. Чтобы повлиять на строптивого сэра Клементса, Королевское гео графическое общество вынуждено было пригрозить ему судебным пресле дованием.

Глава 13. Возвращение на «Дискавери»

Поскольку в операции участвовали офицеры и матросы военно- морского флота, Адмиралтейство не имело права на ошибку. Оно настояло на отправ ке двух кораблей. «Терра Нова» был куплен и оснащен в спешке, с затратами не считались. Шеклтону, который к тому моменту вернулся домой и выздо ровел, предложили должность старшего помощника на этом судне. Он мог бы таким образом отомстить Скотту, но проявил мудрость и отказался.

Адмиралтейство не радовала сложившаяся ситуация. Оно обвинило Скотта в том, что тот позволил «Дискавери» быть затертым льдами. Недо вольство руководства флота усугублялось тем, что военный крейсер дол жен был тянуть на буксире до самого Персидского залива «Терра Нова», чтобы тот вовремя встретился с «Морнингом» в порту Хобарт на Тасма нии, а это существенно увеличивало издержки.

Восемнадцать миль льда отделяли «Дискавери» от спасательных ко раблей. Мучимый жаждой деятельности, Скотт вынужден был пассивно ждать. Тем временем с Ходжсоном случился апоплексический удар, а Уайт филд, один из кочегаров «Дискавери», тихо сошел с ума.

Игнорируя открытое нежелание Скотта быть спасенным, капитан «Тер ра Нова» Гарри Маккей взял власть в свои руки. Маккей — невозмутимый шкипер-зверобой из Данди — имел огромный опыт мореплавания, за что и был выбран Адмиралтейством для этой миссии. По той же причине ру ководство флота настояло на отправке «Терра Нова»: один «Морнинг» не справился бы с поставленной задачей. Выстрелами из бортовых орудий Маккей начал пробивать проход во льдах, чья толщина составляла пример но восемь футов. Спустя сорок дней, благодаря периодическим приливам и отливам, а также своим умелым действиям, он добился успеха. И «Терра Нова», и «Морнинг» смогли подойти к «Дискавери» 14 февраля. Корабль был освобожден 16 февраля и закачался на волнах после почти двух лет ле дяного плена. Но Антарктика, казалось, не хотела отпускать его: поднялся сильный ветер, и Скотт посадил «Дискавери» на мель так быстро, что его офицеры даже не поверили и рассмеялись, заподозрив его в шутке. Затем стало ясно, что придется потрудиться — и через некоторое время практиче ски без повреждений корабль снова оказался на плаву. И снова проблема.

Не успев как следует начать движение, «Дискавери» столкнулся с плаву чей льдиной и повредил румпель. Вновь возникла течь, засорились насосы.

Скотт, по словам Ройдса, постоянно пребывал «в панике, так же как и рань ше ожидая мгновенного исполнения своих приказов и приходя в ярость, если что-то не удавалось».

Наконец 19 февраля «Дисквери» все-таки вышел из пролива Мак-Мёрдо и в сопровождении двух других кораблей взял курс на Новую Зеландию.

Часть первая Они пересекли Южный полярный круг 5 марта. «Надеюсь, что больше ни когда не повторю этот путь», — написал Скотт.

1 апреля Скотт достиг берегов новозеландского Литтлтона, где получил телеграмму с сухим текстом: «Адмиралтейство поздравляет Вас с безопас ным возвращением». То, что он позволил «Дискавери» застрять во льдах, очевидно, означало черную метку. У Скотта возникли сомнения относи тельно повышения по службе и дальнейшей легкой жизни. Открытия сами по себе не служили ему наградой. Если он не сможет использовать Ан тарктику для получения золотых нашивок, последние два года окажутся прожитыми зря. По меньшей мере в отношении порядков военно-морского флота он был реалистом и знал, что многое складывается против него. По вышений по службе через головы сверстников, особенно за счет такого рода предприятий, как экспедиция «Дискавери», на флоте не любили. В Адми ралтействе у него были давние враги, в особенности капитан Мостин Филд, который изначально препятствовал его назначению. Когда рассказы о по ведении Скотта, особенно о панике при управлении кораблем, просочатся наружу, старые сомнения в его профессиональных способностях вернутся.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.