авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 40 |

«1 (Библиотека Fort/Da) || Янко Слава Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека ...»

-- [ Страница 30 ] --

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава популистской революцией. Они сняли покровы с мира, превратив тайну в басню. Перестали быть загадкой любовь, женщина, семья, брак, космос, руководительство обществом. Закрытое открылось, прикровенное обнажилось.

Культурная революция сравняла избранных и толпу;

сексуальная революция упразднила различия высокого и низкого, небесного и мирского, популистская революция устранила барьеры между народом и вождем, стаей и предводителем. В оцениваемых явлениях главным оказывается момент омассовления, предопределяющий опрощение, усреднение, неизбежное размытие демаркаций продуктивного и репродуктивного, таланта и посредственности.

От индивидуализма к коммунитаризму. Во взаимоотношении «социальность — индивидуальность» в человеческой истории просматривается серия кардинальных поворотов.

Первый: становление индивидуального и социального — антропогенетическое выпочковывание человека и общества из животного царства. Последовательно проводимая нами линия заключается в синкретическом взгляде на антропогонию, согласно чему из невозможности постадийного субординативного выведения элементов большой четверки (труд, социальность, сознание, язык) друг из друга обосновывается синхроническая координативная объяснительная платформа: социальность и индивидуальность упрочаются параллельно и одновременно в результате закрепления, варьирования и углубления психических, соматических, ролевых и функциональных приобретений и дифференцировок. Так что на вопрос Ницше: «Как объяснить, что такое существо, как человек, выросло в животном царстве и покинуло его?» — дается предельно четкий ответ. Объяснения — в антропогенетической обоюдной кристаллизации социальности и индивидуальности.

Второй: поглощение индивидуальности социальностью — продолжительный период от стадной организации древнего человека до зависимого субъекта традиционного, античного и средневекового общества. Отличительный нюанс существования на этой фазе — подневольность, обусловливаемая засильем внешней регламентации обмена деятельностью (жесткость первичной табуации, последующей светской и религиозной схимы, эсхатологизма, фатализма).

Третий: автономизация индивидуальности от социальности — эпоха Нового времени. Два основных момента определяли духовный климат открывающего Новое время Ренессанса — сильное ослабление папского влияния, выразившееся, в частности, в авиньонском пленении, распространении и усилении еретических движений, и оформление гуманизма, под которым в данном случае понимается направление секулярной мысли XIV—XV вв., хотя вообще гуманизм как мироотношение, предполагающее защиту прав и достоинств личности, возник ранее.

Фактором, ощутимо подрывавшим монолитность прежних, представлений, явились ереси-внутрицерковные (учения Иохима Флорского, Амори Венского, Пьера Вальда и их последователей — амальриканцев, вальденцев и т.д.), бывшие по Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава духу антиклерикальными, и народные (павликианство, богомильство, катаров, «апостольских братьев», дольчинистов, лолардов, табовитов, альбигойцев и т.д.), которых уже не очень занимали вопросы канонизированного святыми текстами устройства мироздания, — Престолы, Начала, Архангелы и пр., но которые тяготели к вопросам личной судьбы и спасения человека.

Конечно, факт разработки подобной тематики сам по себе еще не свидетельствовал о каком-то принципиальном разрыве с традицией:

в конце концов еретики, будучи утопистами, оказывались не в состоянии предложить реальные пути «спасения» человечества, принимая догматическую формулу «к спасению через веру». Тем не менее факт этот весьма показателен, если учесть зарождение в рамках официальной своего рода «диссидентской» идеологии, которая, в конечном счете, находя широкую основу для блока с гуманизмом, буквально прорывала узкий горизонт пресловутой доктрины человека как несовершенного, несуверенного божеского подобия и которая способствовала становлению новой гуманистической концепции человека как высшего, самостийного существа.

Другой мощной силой, оказавшей заметное влияние на распад прошлой картины мира, был гуманизм, выступавший теоретическим выражением происходивших на рубеже XIV—XV вв. социально-политических процессов.

Бурный рост промышленности, торговли, ремесел, зарождение элементов капиталистических отношений, острая внутриполитическая и межгосударственная борьба, конкуренция обретших силу городов и т. п. — все это не могло не изменить социальное положение отдельного человека-личности, поскольку именно она, а не Бог, оказывалась в центре общественных и политических движений. Поэтому теоретизация (чаще в виде поэтически-художественном) проблем личности (темы судьбы, счастья и т.д.) в данных условиях становится общезначимой, затрагивающей душевные струны, находящей отклик у многих и многих людей. Чтобы понять, как конкретно осуществлялось отделение личности от социума и к каким принципиальным последствиям оно вело, надо вкратце остановиться на особенностях возрожденческого гуманизма, прошедшего в своей эволюции три этапа.

Отцом итальянского гуманизма справедливо считают Ф.

Петрарку, замечательного поэта и мыслителя, который, по выражению Л. Бруни, открыл людям путь к знанию. Родившийся в семье флорентийского изгнанника «Петрарка сразу же оказался выбитым из той жесткой системы сословных, цеховых, корпоративных и партийных связей, которые не только давали гражданское содержание общественному сознанию политически полноправного члена средневековой коммуны, но и создавали преграду для дальнейшего развития этого сознания».202 Но если Данте жестоко страдал в разлуке с родной Флоренцией, то Петрарка провозгласил уединение идеалом человеческой жизни, посвятив его прелестям два трактата — «Об уединенной жизни» и «О монашеском досуге». Пребывая в положении человека без родины и Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава пытаясь понять, в чем состоит существо отдельного (отделенного) человека, Петрарка дает ответ: в самопознании. Круг интересов поэта сосредоточивается на проблеме индивида: «Для чего познавать зверей, птиц, рыб, змей, если не знаешь природы людей:

для чего мы существуем, откуда пришли и куда идем». Уединение сыграло для Петрарки роль своеобразной предпосылки отхода от системы средневекового мышления, позволив ему заложить основы существенно иного мировоззрения.

Утвердив в центре исследований не Бога, а человека, Петрарка тем самым занял позицию, кардинально отличную от догматически теологической, определил точку отсчета будущего светского направления мышления.

Если творчеством Петрарки знаменуется начало гуманистического движения, то его расцвет падает на первую Холодовский Р. И. Франческа Петрарка. Поэзия гуманизма. М., 1974.

С. 47.

Petrarca F. Prose. Milano;

Napoli, 1955. P. 712.

половину XX в. В этот период гуманизм обретает новые черты, связанные с изменением социального статуса его проводников и адептов. Происходит увеличение числа лиц с гуманистическим образованием, во многом отличным от традиционного, в связи с чем из идеологии просвещенных одиночек гуманизм превращается в одно из влиятельнейших культурных течений. Настоящие центры гуманизма возникли во Флоренции, Ферраре, Венеции, Риме и т. д.

Чтобы отличить гуманизм этого периода от раннего, имевшего острый привкус индивидуализма, Г. Барон ввел термин «гражданский гуманизм». Действительно, важнейшая характерная черта гуманистического течения первой половины XV в. — немалый интерес к проблемам общественной жизни. Если для Петрарки, жившего уединенно, важнейшим представлялось понять смысл добродетели, которая делала человека счастливым перед лицом смерти, то для Л. Бруни, канцлера Флоренции, особое значение приобретают качества характера, присущего образцовому гражданину, — справедливость, щедрость, смелость, социальная активность.

В этот период возникают гуманистические центры обучения, выходят в свет трактаты по педагогике. Цель педагогического искусства формулируется как воспитание человека, который своими талантами служит отечеству. Речь шла о том, чтобы сделать человека полезным в политической сфере, — именно здесь особенно важно было знать историю, языки, обладать красноречием и т. д. Так формируется идеал возрожденческого homo universalis — человека, владеющего искусствами. «Перемена занятий, — вот что доставляет нам удовольствие, — писал М. Пальмиери. — Поэтому не следует желать сначала стать совершенным грамматиком, потом... наилучшим музыкантом, затем стремиться стать скульптором или архитектором, потому что ты потерял бы уже первую дисциплину... Посвятить себя многим наилучшим вещам — это и есть та цель, которая заставляет приобретать знания с наслаждением;

сделай для себя обычным многое, воспитай себя всесторонне развитым во Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава многих человеческих делах...» Леонардо да Винчи и его непосредственный предшественник Леон Батиста Альберта стали воплощениями этого идеала.

Следующий этап формирования «логического пространства»

нового стиля мышления во многом определен чертами, которые приобрел итальянский гуманизм второй половины XV в. Речь идет о новой проблематике, иных представлениях о мире, человеке.

Если на первом этапе развития гуманизма человек понимался как индивид, на втором этапе — как существо социальное (Бруни, Браччолини, Манетте и др.), то на третьем этапе (поздние гуманисты — Фичино, Пикко делла Мирандолла и др.) крен делался в сторону понимания человека как природного существа.

Последнее предопределяло интерес к естественным наукам — ведь для реализации гуманистической задачи максимального раскрытия природных задатков и способностей человека следовало иметь точные знания о нем как естественно-телесном существе.

Поэтому в центре внимания поздних гуманистов оказывалась медицина, которая небезосновательно ввиду очевидной «гуманитарности» расценивалась как ядро естествознания, приумножающего могущества человека.

Продолжая семейные традиции, при дворе Лоренцо Великолепного медициной активно занимался Фичино. Много времени в своих занятиях отводил ей Пикко делла Мирандолла и т.

д. Что касается связи искусства врачевания с естественными науками, она просматривалась в те времена с прозрачностью:

стремление понять сущность болезней обусловливало занятия анатомией и физиологией, поиск рецептов снадобий и лекарств стимулировал занятия химией, ботаникой, зоологией, минералогией и т. д.;

синкретичность мышления не позволяла устраниться от изучения Цит. по Ревякина Н. В. Итальянское Возрождение. Новосибирск, 1975. С. 129.

и других аспектов мира. В частности, считалось (это закреплялось астрологической и магической традицией), что врачам нужны знания по математике и астрономии, так как представлялось необходимым учитывать влияние на здоровье небесных светил и т.

д.

Следует отметить, что в отличие от средневековых астрологов, которые довольствовались квиетистской ролью сторонних наблюдателей, ограничиваясь «незаинтересованным» составлением гороскопов, астрологи эпохи Возрождения благодаря «обслуживанию» вполне реальной медицинской практики утрачивали элемент «созерцательности», «пассивности» профессии.

Ориентированная на медицину астрология не могла не трансформироваться в некую эффективистскую деятельность, предпринимаемую не с целью знать, чтобы знать, но с целью знать, чтобы действовать. Для астрологов эпохи Возрождения традиционна вера в человеческую способность избегать уготованных в будущем неприятностей, чему служили специальные астрологические методики (диеты, талисманы, амулеты и т. п.), описанные, к примеру, Фичино в «De triplici vita».

Резюмируя, отметим: Ренессанс, т. е. начало Нового времени, в Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава контексте нашей проблемы интересен тем, что это была эпоха гуманизма, провозгласившего идеал разносторонней, исполненной активизма, самоутверждения «титанической» личности, способствовавшего индивидуализации человека.

Четвертый: подчинение индивидуальности социальности — утверждение в новейшее время совершенно иного истеблишмента, для которого «идея строящей себя самое творческой индивидуальности, или идея автономного субъекта, явно перестает быть определяющей. Это особенно наглядно, когда мы видим противоположность автономного субъекта и человека массы». Дело здесь не в закрытости, репрессивности тех же тоталитарных режимов, в обилии произращенных «благодатной» нивой XX Гвардини Р. Конец Нового времени // Современные концепции культурного кризиса на Западе. М., 1976. С. 195.

столетия, — дело в солидарном, товарищеском, групповом участии, выветривающем из слова «масса» уничижительный тлетворный оттенок.

«Кокетливое, самолюбивое нытье» (Твардовский) от собственной выделенности, отделенности, оригинальности, особости, избранности наш век исключает, равно, как он исключает горделивую сосредоточенность индивида на своей самости. Наш век — время коллективной тревоги, порожденной масштабом ответственности рода перед Природой, Историей, Богом, Будущим.

Человечество оказалось перед задачей, которая не может быть решена «путем индивидуальной инициативы и сотрудничества индивидуалистически настроенных участников». Она требует «концентрации сил и единства действий, обеспечиваемых совершенно иной человеческой формацией». Это та самая формация, которая требует отказаться от индивидуальной инициативы и включиться в общий порядок-порядок товарищества по грядущему общечеловеческому делу.

От канонизма к бытовизму. Традиционная классика различала единую и неделимую высокую культуру как воплощение ценностей с большой буквы и мозаичную культуру андеграунда, состоящую из суррогатов — субкультуры простонародного самотека. Избегая нарочитых превознесений достоинств масс, просматриваемых в патриархальных идеализациях «народа» от Толстого, Чернышевского, Достоевского до Барлаха и Рильке, говоря образно, ранее дифференцировалась культура оптиматов и популяров.

Различался бытовой и парадный интерьер. В античности дом делился на две половины — атриумную (официальную) и перистильную (семейную). Так же в Новое время практиковалось деление помещений окнами на улицу (парадная часть) и во двор (местожительство челяди). Подчеркивались различия официального (делового) и неофициального (досугового) костюма. (По воспоминаниям Бунина, лишь Чехов манкировал это различие.) Разграничивался брак и сожительство. В прежней жизни, следовательно, отслаивались открытая и скрытая ипостаси, белый и черный ход, фасад и изнанка существования.

В наш век скоростей, пропаганды, манипуляции, массовых сетей информации широкими кругами по воде разлилось единообразие.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Официальное и неофициальное, парадное и дворовое, выходное и проходное унифицировались. Бытовой интерьер нивелировался, в инвентаре повседневности, костюме, предметах обихода сгладились различия, брак и сожительство смешались. Открытое и сокрытое сделались неразличимыми. Нечто глубоко родственное проникло в отношения искусства и жизни. В прежнее время сверхзадача искусства виделась в служении вечным ценностям, приобщающим мир к высокому. В наше время авангарда и модерна, с их бесконечными условностями, эрозией устоев, немотивированным экспериментированием, отрешением от гуманистичности, ставкой на форму, безмысленность и бессмысленность, искусство и мир, оказавшись обоюдно оплеванными (кредо дадаизма), с развернутыми знаменами в ногу маршируют в яму чего-то малодостойного. Важное для нас (не пускаясь в культурологический анализ) состоит в том, что повсеместная девальвация ценностей, подрыв культурных абсолютов, манипуляция правилами общежития в качестве особого модуса существования подняли на щит имитацию. Заканчивается выпуск шедевров, начинается выпуск репродукции.

Наглядная иллюстрация сказанному — творческая манера ташизма, дадаизма, дивижионизма, кубизма (заимствованная современным дизайном, архитектурой), разваливающих саму идею отстраненного, противопоставленного реальности произведения.

Если любой предмет повседневности (Дюшан выставлял в салонах лопаты, крышки от унитазов) — предмет эстетического восприятия, то объект творчества перестает быть специальной конструкцией, сливаясь с повседневной жизненной средой. Канон утрачивает духоподьемный регулятивный статут, идентифицируется с заурядным элементом неприметного будничного серого быта.

Внебытовые формы, таким образом, сращиваются с бытовыми, надобиходные — с обиходными.

От институциональности к неинституциональности. С повышением уровня информированности публики, опрощением этикета, демократизацией общения, сериацией поставляющих процессов, расширением потребительской базы существования, складыванием массовых форм жизни, техники, искусства, переходом на эрзацы, прогрессированием манипуляции развивается благодатная почва для групповых полупрофессиональных или даже вовсе непрофессиональных кустарных форм (клубы, студии, самодеятельные объединения). Важнейшую роль здесь играют пропаганда, авангард, популизм.

Пропаганда. Информационная атака на массы, бесконечная популяризация достижений науки, техники, производства, культуры, многообразные курсы, народные университеты, воскресные школы, коллективные движения (охрана памятников), инициативы (краеведение), конкурсы, олимпиады, состязания, интеллектуальные казино, брейн-ринги с критико-аналитической точки зрения представляют амальгаму профессионализма и непрофессионализма, ибо рассчитаны не на подготовку специалистов, а на оперативное подключение населения к тезаурусу. Конечным продуктом выхода подобного подключения Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава оказываются духовные эрзацы — неквалифицированные мнения о мире, чувственные отношения к истине, недискурсивные знания, операциональные навыки, ориентированные на нерефлективное и репродуктивное комбинирование предметами, сведениями, технологическими, терапевтическими методиками, оценками, взглядами. Насыщение жизни знаниями через каналы популяризации, где органичное внутреннее присвоение подменено летучим внешним приобретением, подтачивает образованность, нацеливает не на нечто глубокое, а на скудное, что, однако, можно «развить в любом человеческом индивиде» (Гвардини).

Авангард. Энтелехия авангарда — нигилизм, релятивизм, механицизм. Первое — девальвация ценностей, принижение значения наследия, пренебрежение им (идейный пафос символизма — «повернуться спиной к жизни», сюр реатизма — «не считаться ни с чем», футуризма — «творить безобразие»). Второе — упор на произвольность, анархическую ассоциативность, самовыражение, бунтарство, суггестию, нелепицу, буффонаду, эпатаж, нагромождение неожиданностей;

развал канонов, разрыв контактов с реальностью. С очевидной рельефностью это просматривается в симультанизме, кинетизме, футуризме, символизме, импрессионизме, сюрреализме, абстракционизме, фовизме, примитивизме, абсурдизме. Третье — нацеленность на алогизм, персональную капсулизацию, выхолащивание «душещипательности», компаундирование, произвольное смешение стилей, уничтожение традиций (футуризм отменял прилагательные, наречия, пунктуацию;

кубизм упразднял перспективу) вплоть до замены естественного человека механическим человеком «с замещаемыми частями», воспевания уродства, дисгармонии, милитаризма, «красоты» насилия.

В генерации мира «цвета плесени», отвержении любой проблематики и сюжета иные заходили столь далеко, что по отрезвлении впадали в своего рода палинодию. Разуверившись в субъективистской революции, Рембо бросил поэзию, Метерлинк эволюционировал от театра абсурда и ужаса к театру надежды и поиска;

Уайльд под занавес жизни осудил эстетство, аморализм...

Популизм. С академической и профессионально-политической точек зрения популизм представляет примитивную тактику воздействия на некритическую нетребовательную массовую аудиторию. Разыгрывание партии «рубахи-парня» «своего в доску»

посредством идентификации с толпой;

«я такой же, как вы» (живу в хрущебе, ем продукты из заштатного универсама, жена не из номенклатуры и т.п.), показное опрощение (политическое поведение Рейгана, Макашова) есть специфическое искусство коммуникатора, имплицируемое:

а) неспособностью принимать на себя бремя личной ответственности при принятии судьбоносных державных решений:

эксплуатация стайного стереотипа «чаяния близкого мне народа»

по зволяет перекладывать или, как минимум, разделять расплату, обретать ручательства;

б) возможностью развязывать руки в борьбе с политическими Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава противниками, выводить себя из-под удара: лукавая критика бюрократии (аппарата), которая как прослойка опосредует отношения «лидер — народ» (регулярные сталинские чистки «политически незрелого» чиновничества, допускающего «перегибы», андроповские массовые должностные отставки, судебные разбирательства);

в) стремлением нарастить популярность, возвысившись до «вождя», «неформального лидера», в особенности в неоднозначные, сумбурные периоды социальных, гражданских энергетических выбросов, всплесков или, напротив, политической апатии, абулии масс.

При отрешенном теоретическом моделировании популизму как способу игры на публику, заигрыванию с ней, казалось бы, сопротивляются сциентизация и элитизация.

Сциентизация — непременная всесторонняя рационально логическая проработка, дискурсивно-аналитическая реконструкция явлений с выстраиванием добротной достоверной панорамы «Who is Who», развенчивающей мифы, жупелы, артефакты. В России, однако, ввиду двух причин эта тенденция пребывала в атрофии.

Разумеется крайняя закрытость общества и вероисповедный образ отеческой жизни. Суть в том, что российский народ глубоко и искренне верующий. Объекты веры подвижны: «Бог», «царь», «отец народов», «перестройка», «ускорение», «реформы», но вера как гранит существования — нечто, изначально укорененное. Эта-то черта российского духа беспардонно эксплуатировалась в национальной истории. В бытность «единственно верной марксистско-ленинской» все проявления когитальности облачались в тогу «науки»: «научная идеология», «научный атеизм», «научно обоснованная линия коммунистического строительства». От имени на уки как институционального монополиста на истину проводили репрессивный курс, апелляция к якобы одновозможному воспроизведению действительности в знании позволяла порабощать. Ток времени не изменил обстановку. В современную эпоху реформ от имени той же науки в качестве «правильных», «адекватных» подаются «демократия», «рынок», которые, правда, фундируются уже не марксистско-ленинской, а чикагской школой, «кривыми Филипса». Науке в России, следовательно, отводится странная, несвойственная, прямо-таки сакральная функция, противоречащая ее гносеологическим критико-рефлективным обязанностям.

Элитизация. Некогда Моска писал: «В любое время и в любом месте все то, что в управлении является предписывающей частью, осуществлением власти, содержит в себе команду на ответственность, есть всегда компетенция особого класса, элементы которого могут... варьироваться самым различным образом в зависимости от специфики века и страны, однако как бы этот класс ни складывался, формируется он всегда как ничтожное меньшинство против подчиненной им массы управляемых». Вторил ему Михельс, выдвигавший «железный закон олигархических тенденций». Насколько же реальна в Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава современности элитизация политической деятельности?

Во-первых, политическое лидерство как явление харизматическое в наши дни подверглось эрозии: лишились безусловности, размылись понятия личного вклада, утратили непреложность категории персонального величия, индивидуальной героики;

сложился системотехнический командно-коллегиальный тип политической организации, где лишенные пиетета лидеры фланкированы многочисленными спецами, замами, ломами, советниками, консультантами, референтами, секретарями, отделами, управлениями, канцеляриями, администрациями, учреждениями, Mosca G. Teorica Deigoverri egoverno parlamentaire. Milano, 1908. P.

11.

сооружениями. За частоколом ограждающих контор уже не разглядеть конкретного лица.

Во-вторых, политическое лидерство, вождизм редуцировались по функциональной составляющей. Как подмечает Гвардини, «главная особенность нынешнего вождя состоит... как раз в том, что он не является творческой личностью в старом смысле слова... он лишь дополняет безликое множество других, имея иную функцию, но ту же сущность, что и они». Сказанное не позволяет видеть в сциентизации и элитизации противовес популизму — преднамеренному корыстному втягиванию в политику малосведущих некомпетентных масс.

Водораздел между элитой и массой условен, может быть намечен сейчас лишь по частично-ролевому признаку — учету реального амплуа в управлении в соответствующем локусе социальной пирамиды. Не просматривается, как полагал Моска, константных, запрограммированных каналов расширения элит (военная доблесть, богатство, священство), не знание, происхождение, квалификация, а высокая социальная активность и адаптивность позволяют интегрироваться в элиту. Так что, похоже, заблуждались Янч и Белл, связывавшие с меритократией магистрали государственного устроительства. Поскольку правящую элиту конституируют не «достойные», а «удачливые», то, что ожидает социум в будущем, может уточняться как популистски ориентированная функционерократия.

От революции к эволюции. «Над жизнью нет судьи», — декларировал Ницше. Ему возражал Т. Манн: есть, и это — дух. В данном идейном споре, скорее всего, прав Ницше. Жизнь самодостаточна и самоценна. Выше ее ничего нет. Первенство и верховенство духа, быть может, сказываются в специализированной, профессиональной сфере, но надо быть трезвым: это сфера нарочитости, искусственных изощрений. В позитивной реальности духу никак не уготована Гвардини Р. Конец Нового времени... С. 196.

роль критика жизни. Напротив, жизнь — исход и завершение любой критики;

в ней таятся силы, лежащие в основе любых духовных, исторических движений.

Глубинная логика нормальной жизни — воспроизводство жизни, обеспечение выживания, что представляет конечный предел Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава житейской рациональности. Оттого наиболее прочные, надежные, основательные, здравые люди — погруженные в стихию обыденности, повседневности мещане, не «умничающие», а просто живущие «тихими», «малыми» трудами.

Бунт, социальная ненависть в обертке высокой духовности рядовой жизнью исключаются. (Знаменательна «мировая линия»

Кон-Бендита, который начал как идеолог студенческих волнений в Париже в 1968 г., а закончил хозяином магазина в Германии. Куда как показательная трансформация.) Будничная трезвая жизнь и революция несовместимы.

«Цивилизация кнутом», «освобождение гильотиной» (Герцен) отдают варварством. Порок революции — деструкция, обслуживающая стремление приниматься за строительство с tabula rasa, «выжигания дотла всего исторического поля». Но поле «с своими колосьями и плевелами составляет непосредственную почву народа... его нравственную жизнь... его привычку... все его утешенье».208 Покушаться на него невозможно.

В противном случае — тщетный задор безуспешной игры с высоким, оборачивающийся унылым крахом иллюзий, невозможностью обмирщить идеалы. Нельзя отрезать себя от собственной благодатной нивы. «Искусство вполне равнодушно к фактам, оно изобретает, воображает, грезит и сохраняет между собой и действительностью неприступную преграду красоты стиля, декоративности или идеальных устремлений».209 С идеалами, отрекаясь от реальнос Герцен А. И. Эстетика, критика, проблемы культуры. М.,1987. С. 542.

Уайльд О. Замыслы. М., 1906. С. 13.

ти, можно комбинировать в духе (искусство, религия, мифология и т. д.). В политике же, опираясь на революцию, поступать схожим образом невозможно.

Непредвзятая оценка массива фактического подводит к ожидаемому заключению: все «великие» социальные революции оканчивались диктатурой. Английская революция породила диктатуру Кромвеля, французская — диктатуру Наполеона;

российская (октябрьская) — диктатуру большевиков, затем Сталина. Основной итог, финал общественных революций — «развал». Развал производства, гражданской жизни, институтов, истребление соотечественников. Если развал — это все, чем «обогащают» революции, зачем они нужны?

Совокупное чувство, венчавшее революции, — «разочарование».

Разочарование, «вызванное несоответствием между великими обещаниями и реальными результатами»;

нации устают от «скороспелых преобразований, террора, от полного отрицания всего прошлого».210 Революции не улучшают жизнь, а делают ее невыносимой, безрадостной, нежеланной. Жизнь желанна тогда, когда в естественном ходе жизни хочется, созидая жизнь, жить лучше. По этой причине идеолог реставрации Ламенне требовал раздавить разрушительную философию революции, которая способна опустошить весь мир, «если не будет... поставлена преграда ее дальнейшему распространению».

Жизнь не подражает схемам жизни, схемы жизни подражают Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава жизни. Но остов нормальной гарантийной жизни — миросоздание, методом проведения которого, как наконец понято, способно быть не революционное отлучение и подавление, а эволюционное присутствие и участие.

От универсальности к локальности. Ценность, глубина, подлинность вещности сейчас удостоверяются не в опоре на отстраненные универсалии «Бог», «Истина», «Справедливость», а ситуационно. Слишком много теперь мнимого, наносного, показного, слишком далеко зашла эрозия Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 18.

устоев, слишком велика неуверенность «увидеть небо в алмазах»

(Чехов), слишком прочно засели опасение, боязнь, испуг, ужас, чтобы, прибегая к долевому видению, соотносить действительность с абсолютным.

Абсолютам пришел конец. Ценность, где она не инструментальна — «эффективна», «полезна», — устанавливается не через доказательство, а через особую жизнелогику. Если пускаться в гносеологические штудии, то правильно говорить о возрождении эзотерических традиций (Экхарт, Парацельс, Силезиус, Бёме, Баадер, Якоби, Гаман, Шеллинг), бьющих на синкретичность, недискурсивность, конкретность, явность, эмоциональность знания о существе обстояний, контекстуальное прозрение. «Тварь божья одухотворится», — говорит Трубецкой. В редкие моменты обнаружения в себе божеского, сиречь человеческого, при выходе в сферу естественно-подлинного, одухотворяясь, мы обретаем непосредственную интуицию предметности в ее «металогической цельности и оплошности»

(С.Франк). В эти мгновения утрачивает силу признанный сократовский эвристический метод, учащий не думать, а рассуждать, как ни странно, не активизирующий, а атрофирующий мыслительные способности.

Истина есть то, что проходит мимо нашей техницизированной истории и чего эта история не замечает. Речь — о жизнелюбии и об особой технике его выявления. Так, сообщает И. Карамазов: «Жить хочется, и я живу, хотя бы вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз... не знаешь, за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем». Признается В. Розанов:

«Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июля, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа, — вот мое «17 октября». В этом смысле Я — Октябрист». Дефицит подлинности, растущие, преимущественно неоправдываемые надежды на обретение неиллюзорных, некамуфлированных экзистен циальных начал и опор индуцируют особую логику «клейких весенних листочков», погоню за полнотой переживания отдельного естественного проявления, предопределяют поворот от универсальности к локальности и моментальности.

От символизма к технологизму. Всякая культура есть симбиоз Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава систем выражения и действия. Система выражения: репрезентации, стандарты, ценности — символы. Система действия: методики, техники — технологии. Культуры, в принципе, различаются по такого рода системам. Античность: система символов — космос;

система действия — полис. Средневековье: система символов — Бог;

система действия — ритуал. Новое время: система символов — человек;

система действия — титанизм. Шиболет современной культуры — десикация символического (ценностного) в ущерб технологическому.

Придание цивилизации характера всеобщей игры в бисер — крайне опасный симптом реальности. Суть в том, что ценностное бытие хрупко;

высшие ценности наислабейшие (мысль Гартмана);

материя сильна. Бог слаб, ибо распят миром. Однако без символической целеориентации технология становится слепым, грубым началом. Безоглядный технологизм в атрофии символизма чреват разбалансами. Острыми, непоправимыми. Довольно понять, что наличное композиционное бытие, если ему отказать в ценностном значении, вообще утратит свойство существования.

Данная мысль подводит к теме безумности мира: не является ли человек в своем цивилизационном движении все больше разгребателем грязи? Если творчество — неосмотрительное преображение мира, то прав Бердяев, указывавший на эсхатологичность инновационных актов: они впрямую кладут предел всякому существованию. Последнее налагает всестороннюю ответственность на человека за устроение судеб обновляемого мира. Поскольку из органопроекции (Флоренский) технология превращается в натуропроекцию, встает вопрос соотношения ценностного — технологического. За ним, естественно, просматри вается та самая «хитрость разума», согласно которой с какого-то момента порождения творца начинают жить своеволящей, отстраненной от него жизнью. Все, следовательно, возвращаясь на круги своя, замыкается на проблему: к чему человек.

Ответ на нее ищется в нескольких направлениях. Одно связано с моделью «бытия в мире» (Хайдеггер), которое технологично и трагично. Другое связано с моделью «бытия над миром»

(Бинсвангер), которое символично и нереалистично. Обе модели, отвечающие гоголевскому «видимый миру смех и незримые миру слезы», ввиду своей безысходности удовлетворения не дают.

Углубляет безысходность и возможная третья модель «бытия после мира» — идея бесчеловечного бытия, которое с позиций аннексионистских посылок антропной цивилизации вполне может быть допущено.

Перипетии соотношения таких столпов, как «символизм» и «технологизм» поглощаются более широким контекстом сюжета обуздания родовой экспансии. Речь не о руссоистской критике достижений прогресса, сводящейся, по Вольтеру, к призыву «встать на четвереньки и бежать в лес», а о фронтальной рефлексии экзистенциальных устоев. Нерв этой рефлексии — сомнение в рационалистическом бестрагичном взгляде на собственную историю.

Неолитическая революция принесла бунт, нескончаемое Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава восстание против природы, натуральных основ существования.

Оперативный рычаг его (бунта) — развязывание энергии свободы дерзания. Но свобода как ресурс — обоюдоостра. Она путь и к спасению, и к «неисследимой бездне» (Бердяев) — «ничто».

Свобода, состоящая «именно в том, чтобы в своем другом все же быть у самого себя, быть в зависимости только от самого себя, определять самого себя»,211 есть тяжелейший крест, связанный с принятием обязательств по пресечению произвола. Но здесь выявляется: какими бы то ни было индикаторами, позво Гегель Г. В. Ф. Наука логики. М., 1974. С. 124.

ляющими сепарировать зерна от плевел в индивидуальном и групповом самоутверждении, человечество не располагает.

Одновременно как субстанция своеволящая оно не может избавиться от свободы, переложив бремя творчества и ответственности на иные плечи. Вопреки Бердяеву и Ясперсу, от себя не уйти. Выходит, дело в самости, спонтанном хотении помимо логарифмов «по своей глупой воле пожить». В чем искать сему противоядие?

Занимательный проект обхода волчьей ямы «свободного произвола» развивал Сен-Симон. В «Письмах женевского писателя к своим современникам» перед гробницей Ньютона он предлагал открыть подписку, приглашая всех, дабы назвать трех математиков, трех физиков, трех химиков, трех физиологов, трех актеров, трех живописцев, трех музыкантов (всего 21 человек) и получивших наибольшее число голосов собрать в «совет Ньютона». Духовное правительство земного шара примордиально должен был возглавить математик. Позже, разочаровавшись в ученых, в поиске дополнительных жизненных импульсов, пальму первенства Сен Симон отдал промышленникам (девиз: «Все с помощью индустрии и через индустрию»). Однако, осознав, что индустрия несет разрушение, подрывает удовлетворение нравственных и умственных потребностей, Сен-Симон переметнулся к художникам (план нового «художественного» христианства с лозунгом:

«Любите друг друга»).

Резервируя возможность высказаться по данному предмету позже, пока в качестве предварительного обозначения своей линии подчеркнем: в деле духоводительства жизни важна не специализация, а чувство жизни и любовь к жизни. Цель, к которой тяготеет достойная, обеспечиваемая фундаментальными социальными константами жизнь, сводится к гарантиям «общего блага», «личной независимости», «материального достатка», «собственности», «политических прав», «гражданских свобод», «духовной культуры», «простора высокого творчества». Лишь в этом случае находится искомый блок Биографии и Истории, Истории и Биографии.

Обобщение сказанного подводит к констатации следующего.

Новая онтология бытия как рукотворной реальности, где природа предстает эрзацем, а общество суррогатом, отменяет традиционное восприятие Бытия как родного Дома. С утратой естественных мировых линий, дающих твердые шансы, дни «бытия во времени»

сочтены. Бытие — не хозяйски обихоживаемый Дом;

и праведники, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава и проповедники ведут себя в нем как перелетные временщики грешники. Став амбивалентным Пристанищем, Бытие отождествилось с функцией времени. «Бытие как время» не субстанционально, будучи реляционным, оказывается прямой производной совокупного родового движения — человеческой деятельности.

Всеобщий режим «неисповедимой флуктуации группового творчества», используя оборот Ван-Гога, превращает бытие в неуравновешенный «разбитый сосуд», набитый противоречиями :

— Афины — Иерусалим, знание — вера, наука — откровение.

Неустойчивость жизни с непредсказуемыми локальными и глобальными исходами плодит неспецифические ожидания, обостряя блуждания в антиномиях логоса — мисологоса, разумоутверждения — разумоборства, рациональности — иррационалистической чертовщины;

— массовость — индивидуальность, растворение в коллективе — уход в себя, самость — вовлечение. Современность — эпоха парадоксализмов. «Пусть это покажется странным, — утверждает Гвардини, — та самая масса, которая несет в себе опасность абсолютной управляемости и податливости перед манипулированием, внутри себя дает личности шанс созреть для окончательного совершеннолетия... При этом возникают задачи такого внутреннего освобождения, такого сопротивления немыслимо возрастающим силам безликости, о котором мы едва начинаем иметь понятие»;

Гвардини Р. Указ. соч. С. 199-200.

— обыденное — таинственное, откровенное — прикровенное, явное — скрытое. То, что мы видим ежедневно, то, по чему мы скользим равнодушным и привычным взором, — говорит Заболоцкий, — «на самом деле не обыденно, не буднично, но полно неизъяснимой прелести, большого внутреннего содержания, и в этом смысле таинственно»;

— романтизм — реализм, поднебесье — бренность, жизнь — реальность. Возвышенно-приподнятая, исполненная пафоса жизнь в мечте Икаров сочетается с технико-технологическими, экономико статистическими, сексуально-демографическими обсчетами, рефлексиями реальности Дедалов;

— абсурд — здравый смысл, деструкция — конструкция, безопорность — твердая почва. Шестов толковал абсурд как универсальный экзистенциал. Но тот же Камю подвел к тому, что абсурд — путь в тупик бунта и самоубийства. Противовес абсурду жизнелюбивая натурально-жизненная мудрость, здравый смысл, связанный не с разрушением, а с улучшением обстоятельств;

— репродукция — продукция, универсальное — уникальное, поточное — штучное. Как на весах Иова, на одной чаше — пропаганда, манипуляция, популяризация, рутинное потребительство, на другой чаше — Прометеев полет, дерзания, отход от стандартов, тяга к оригинальному;

— человек как представитель человечества, субъект — человек как элемент безликой социальной машины, объект. Манипуляция, коллективизм — следствия образа жизни нашего века, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава рассчитанного на информацию, мобилизацию, организацию.

Заболоцкий Н. Собр. Соч. в 3 т. Т. 1. М., 1983. С. 563.

Внутренняя антиномичность и динамичность бытия как времени, функционирующего в форс-мажорном режиме, описываемого в терминах теории катастроф, с одной стороны, повышает ценность исторической деятельности, открывает новые перспективы, но, с другой стороны, повышает степень рисковости существования в глобальном смысле. Наша эра — эра риска, где нет никаких естественных милостей, разве что милости быть рожденным. В этой ситуации глубочайшим содержанием наполняются два призыва:

Сократа — человек, пробудись;

Лотреамона — приходящий в мир да защитит человека.

7.2 Мир человека 7.2.1 Антропосфера Как отмечалось, в философии нельзя начинать с дефиниций.

Философия не математика. Четкие, жесткие формулировки здесь должны не предварять, а венчать поиск. В философии дефиниция — результат, взятый наряду и совместно с ведущей к нему тенденцией.

Тем не менее, вообще без дефиниций не строгих, но исходных установлений, по крайней мере вводящих в курс дела, семантически оконтуривающих, означивающих предметные сферы, в философии не обойтись. Памятуя об этом и не стремясь к систематичности, выскажем следующее. Наиболее кратким и емким из близлежащих определений антропосферы как компактной в себе организованной реальности будет «позитивная естественность существования во всем своем богатстве, внутренней связности, дифференцированности».

Взятая в ракурсе «онтология», антропосфера предстает как разветвленный корпус феноменов «экзистенциальной синкретичности», подразделяемой на «бытие с», «бытие к», «бытие при». Взятая в ракурсе «гносеология» антропосфера предстает как в высшей степени оригинальный симбиоз законсервированной архаики и активно влияющего модерна.

Для содержательного развития этих предварительных по необходимости худосочных утверждений, приступая к теоретическому развертыванию антропологического проекта, оттолкнемся от структурного разреза предмета. В пределах привычных философских диспозиций онтология сосредоточена на анализе оппозиции «одушевленное — неодушевленное»;

гносеология поглощена изучением «субъект —объектной»

оппозиции, антропология замкнута на отслеживание перипетий «субъект —субъектной» оппозиции во всех регистрах субъективности «Я —Я», «Я - ТЫ», «Я - МЫ», «Я - ОНИ».

Очевидная стратифицированность, многоотсечность «Я»

находит отображение в базовых концептуальных моделях его природы. В кругу последних выделяются соматизм, фрейдизм, трансцендентализм, эволюционизм,214 из которых три первых имеют лишь историческое значение.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Соматизм. Сосредоточение на человеческой натуре, «организованном теле» (Ламетри) имплицирует формулу «граница моего существования — мое тело».

«Исходной позицией прежней философии, — уточняет поборник этой линии Фейербах, — является... положение: Я абстрактное, только мыслящее существо, тело не имеет отношения к моей сущности;

что касается новой философии, то она исходит из положения: Я — подлинное, чувственное существо, тело входит в мою сущность, тело в полноте своего состава и есть мое Я, составляет мою сущность».215 Тело входит в каждое Я, его сущность, — это очевидно. Только как и в каком объеме?

Печальный изъян соматизма — натуралистическая редукция антропологического к органической основе. Соматика не обусловливает содержательных свойств личности — кристаллизованных в социальной интеракции способностей к целесообразному поведению и творчеству. Я — единица эготелесная.

См.: 3.2.

Фейербах Л. Избр.филос.произв. М., 1955. Т. 1. С. 186.

Фрейдизм. Во фрейдизме не как терапевтической технике, а как психоаналитической концепции нормальной личности, претендующей на тематизацию ее структуры и динамики, нам всегда казались неприемлемыми такие черты, как беллетристичность, классичность, гиперболизация бессознательного, узость объяснительной платформы.

Беллетристичность проявляется в субъективистских методиках проникания в душевный мир пациентов, лишенных инвариантности, общезначимости методы свободных ассоциаций, анализа трансфера. Классичность сказывается в пресуппозиции «беспристрастности» фиксирующего поток сознания внешнего наблюдателя, опирается на используемые классикой презумпции «прозрачности» фактов сознания, «зеркальности» их запечатления акцептором с игнорированием эффектов когерентности взаимодействия одних когитальных структур с другими.

Гиперболизация бессознательного просматривается в сомнительной мифологизации архаичных сообществ. Наконец, эвристическая скудость присутствует в пансексуализации культурной, ментальной, любой иной субъект-надорганической жизни. Впрочем, последнее вызывало сомнение у многих поначалу искренних адептов фрейдизма. «Стоило проступить в каком-либо человеке... отблеску духовности, — указывает тот же Юнг, — как Фрейд ставил его под подозрение и усматривал в нем вытесненную сексуальность. Я заметил ему, что если последовательно продумать его гипотезу, то...

это будет уничтожающим приговором культуре. Культура окажется пустым фарсом, болезненным результатом вытесненной сексуальности. «Ну да, — подтвердил он, — так оно и есть. Это проклятие судьбы, против которой мы бессильны». Еще одно настораживающее обстоятельство — отсутствие когеренции в аргументах представителей психоаналитического сообщества. Практически ни один из сподвижников, ближайших сотрудников Фрейда, не продолжил его дела, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Jung К. Erinnerungen. Traume. Gedanken. Zurich, 1963. S. 152.

оставшись верным заявленной им исследовательской программе.

Достаточно вспомнить Райха, Фромма, Адлера, Юнга, Хорни, Салливана. Сошлемся в связи со сказанным лишь на суждение столь признанного авторитета в этой сфере, как Гроф:

«Психоанализ дает лишь поверхностные, неубедительные интерпретации всего спектра явлений, наблюдаемых у психиатрических пациентов». 7.2.2 Экзистенция Стихия цельного человеческого существования, для которого высшей субстанциальной ценностью оказывается непрерываемость бытия. Не отрешенного, а своего, пропущенного через собственные интересы, потребности, влечения во всем позитивном богатстве их заявления и проявления. Граница моего существования — мое бытие. Масштаб сопричастия моему бытию фрагментов мира — мое величие.


Опорной категорией выражения этого является бергсоновское dure, ввергающее в поток процессуального, безусловно значимого партикулярного «дления», — одухотворенной, вошедшей в мою жизнь, соучаствующей мне вещности, каждый компонент которой — сосуд, из коего можно черпать нечто свое и можно складывать нечто свое про запас. Полнота разверток значимого для меня сущего с позиций моего к нему приобщения представлена рядом экзистенциальных модусов:

наличность, потенциальность, невыносимость, кажимость.

Наличное существование. Мое бытие — бытие через меня и при мне — малый мир в малом времени суть полагаемая мною вещная значимость, инспирированная вызванным мной становлением.

Погружаемый в бытие человек конституирует его в форме мира как продукта своего полагания: интервалы и стадии действительности задаются диапазоном инициатив индивидуальной жизни, неотделимы Гроф С. За пределами мозга. М., 1992. С. 12.

См.: Рильке Р. М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М., 1971.

от активности самости. Есть активная самость — есть ее мир, нет такой самости — нет и ее мира.

Потенциальное существование. Физическое существование утверждается эмпирическим опробованием. Логическое существование утверждается когерентным моделированием.

Пружиной конституирования потенциального существования в пределах задания экзистенциальных обстояний является способность намечать перспективы, контуры, зоны, горизонты вероятных значимостей, с которыми предположительно будут связаны жизненные интенции. Речь, следовательно, о присущей самости характерной способности намечать градиенты в кругах обстояний и расширять их, придавая связке «самость — бытие»

некую динамику. Через импульсы самополагания и непрестанную экспансию самости в бытие идет созидание реальности, складывание моего значимого мира.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Невыносимое существование. Фиксируя столпы экзистенции, Локк упоминал «жизнь», «свободу», «собственность». Джефферсон модифицировал этот список, оставил «жизнь» и «свободу», а «собственность» заменил на «стремление к счастью». Не пускаясь в логомахию, кто из них прав и насколько, допустим, что правы оба:

человек создан для жизни, свободы, созидания собственности, стремления к счастью. Очень часто, однако, существование исключает реализацию данных атомов экзистенции. Имеется в виду не автономно избранный путь схимничества, мироотрицающей аскезы, а фактический крах жизни, питающих ее идеалов.

На памяти 1988 г. Армения, где мне пришлось побывать на ликвидации последствий землетрясения. 14 декабря, 15.00 местного времени, Ленинакан, разрушенный, обгоревший, истерзанный стихией город. Нет невыносимей зрелища, чем картина человеческой беспомощности перед лицом слепой грозной силы.

Кругом руины — торчащие балки, плиты, куски арматуры, беспорядочные горы туфа, кирпичного боя. А над всем этим в клубах грязно-лилового дыма многочисленных костров и пожарищ — кошмар, безутешное людское горе. Есть вещи, к которым приспособиться нельзя, например, приспособиться к трагедии.

Ее либо можно пережить, либо нет. Для тех, кто переживает трагедию, время застывает, окаменевает, превращается в беспросветно-безнадежную неподвижность.

На каждом перекрестке куча гробов. Не стопка, не штабель, а именно куча. На них сидят, едят, пьют, спят: деться некуда. Бытие в гробу до смерти — деталь, усиливающая отчаянность положения.

Кто-то сказал: есть порог переживаний, за которым способность к сочувствию атрофируется. На наш взгляд, это неверно. Среди всех определений человека самое точное: человек — существо сочувствующее. Перестать сочувствовать означает перестать быть человеком. Поэтому такого порога нет. Имеется лишь водораздел человеческого и нечеловеческого. Там, где закон приставки «со»

нарушается, человеческое утрачивается.

Если попытаться схватить сущность нашего века каким-то одним словом, то им может быть «сиюминутность». Последнее, однако, вовсе не от счастья, единственным признаком которого, по Тургеневу, является принадлежность мгновению. Аналогия здесь чисто внешняя. Действительность прозаичнее. Ритм повседневности настолько спрессовал время, что мы не то что торопимся, спешим, мы летим. Мы оказываемся в положении человека, который, подняв ногу, уже не может опустить ее на землю — некуда. Так и живем, не задумываясь ни о беге Земли, ни о своем собственном беге.

Остановиться, задуматься побуждает скорбь, великое человеческое горе. Не знание вызывает в наш век скорбь, а скорбь, невосполнимость утрат вызывает в наш век знание. Совсем не по Библии.

Оторваться от сиюминутного, приблизиться к эпохальному заставляют ситуации пограничные, которые ставят уйму экзистенциальных вопросов, обостряя извечные темы высших целей человеческого существования, смысла, ценности нашего явления в мир. Как жить? Для чего жить?

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Однажды в непринужденной обстановке обыкновенно не склонный к беллетристике коллега уточнил: живем мы для того, чтобы писать и передавать книги детям. Смысл этой формулы, как мы ее поняли, — осваивать наследие и продолжать его, умножая. Не в осознании ли сопричастности созиданию связей времен заключается глубинная философия существования?

...Дряхлый старик, случайно уцелевший из всей многочисленной семьи. Искалеченный, но переживший близких, он мучился лишь одним вопросом: почему, почему он? Когда гибнут близкие люди, самоценность жизни утрачивается. Факт, что все ушли, а ты остался, воспринимается как наказание, распадается связь времен, жизнь обесценивается, обессмысливается. К чему жить без тех, с кем, ради которых жил.

Дом. Дети. Любимые. Близкие. Это фундаментальные константы человеческого существования. Жизни без них нет... Старуха у огромного рухнувшего дома. На полуобгоревшем диване сидела она, заломив руки за голову. Сидела в оцепенении, не вставая. И сутки, и другие, и третьи, развалины ее дома — это развалины ее времени, ее жизни. Ничто не вписывает ее в закон сохранения существования, а потому дни ее сочтены.

В какие-то минуты профессиональная философия кажется ненужной, пустой. Человек есть единство сущности и существования. Изучение социальных функций и ролей в общественном разделении труда, объективных отношений в воспроизводстве жизни и ее условий в естественно-историческом движении человечества осуществляет социология. Изучение же живого деятельного человека, переживающего и чувствующего, понимающего и проявляющего свою, именно свою субъективность, не производится. Последствия этого катастрофичны.

Содержательное обеднение философии есть не чисто доктринальное обеднение, — в конце концов, это обеднение жизни.

Ибо какова философия, такова и жизнь;

и обратно: какова жизнь, такова и философия. Выпадение из философии вопросов существования реального человека влечет дегуманизацию жизни.

Показателем развитости цивилизации является уровень ее гуманности, фиксирующий социальную самоценность личности. Но как определить степень продвинутости конкретных обществ в данном отношении? Скорее всего, по принципу нетривиальной индукции: справедливое для неординарного случая справедливо для случаев ординарных? Следование этому принципу — не редкость в практике оценок. Скажем, последний российский царь при инспекции гарнизонов посещал только полковой клозет и кухню (надо бы и лазарет). Указанного хватало, по его мнению, для составления точной картины: потемкинские деревни могут быть везде, кроме данных мест.

Судить об уровне гуманитарной культуры общества возможно по организации в нем обряда похорон. Поскольку соблюдение этого обряда — своеобразный гарант цены человеческого существования, отношение к смерти оказывается критерием цивилизованности жизни. Чем выше гуманитарный потенциал общества, тем Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава отношение к смерти достойней, уважительней. Для всех очевидно:

индекс гуманитарности нашего общества по этому показателю крайне низок.

Побывавший на отечественном кладбище и столкнувшийся с царящей на нем атмосферой бездушия и хамства задается каким-то безысходным вопросом: «До каких пор?» Задаться этим вопросом побудило и нас недавнее посещение морга Боткинской больницы по очередному грустному случаю. Среди прочего ужаснуло объявление с перечнем услуг кооператива «Ритуал», включавших и определенную таксу за снятие коронок с зубов покойных.

Отечественный кооператив — это инструмент быстрого и какого угодно реагирования, потому характер предложения нас не удивил.

Потрясло наличие спроса на такие услуги. Подумалось: в обществе с высокой гуманитарностью подобное невозможно.

Новое потрясение, в полной мере моральную катастрофу нам уготовил Ленинакан, где мы оказались свидетелями извлечения из завалов тел погибших. Механизаторы, ничтоже сумняшеся, использовали для этого стальные тросы, подцепленные к бульдозерам. Сознание, что на месте погребенных мог оказаться любой из нас, в том числе я, заставило содрогнуться. Чтобы меня вот так бульдозером, превращая в бесформенный кожаный мешок с торчащими зубами... Никакие экстремальные обстоятельства не оправдывают увиденного. Обстоятельства не переделывают человека. Человек страдает от обстоятельств, но не зависит от них.

Бытующее у нас отношение к смерти демонстрирует пренебрежение и презрение к достоинству и ценности человеческой личности, свидетельствует об общей гуманитарной ущербности нашей жизни. В который раз в нашей истории мы сталкиваемся с тотально разрушенной человечностью.


Кажимое существование. Для всех модусов экзистенции радикальна близость ко мне бытия, вовлекаемого в мое «здесь теперь». Именно оно выступает точкой отсчета. Иного не дано, поскольку рычагом распространения на бытие продуктивности выступают свойства «Я». Нередко они приобретают деформированный характер. Тогда «Я» погружается в иллюзию, которая пребывает модусом безразличной жизни. Прекрасно об этом сказал один из героев Достоевского: «Я вдруг почувствовал, что мне все равно, существовал ли бы мир, или если бы нигде ничего не было. Я стал слышать и чувствовать всем существом моим, что ничего при мне не было. Сначала мне все казалось, что зато было многое прежде, но потом я догадался, что и прежде ничего тоже не было, а только почему то казалось. Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет, тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их. ··· Застрелюсь я, и мира не будет по крайней мере для меня. Не говоря уже о том, что может быть... и весь Мир, только лишь угаснет мое сознание, угаснет тотчас, как призрак, как принадлежность лишь одного моего сознания... ибо, может быть, весь этот мир и все люди — я-то сам один и есть». Ветвление, дробление бытия по модусам идет контекстуально в Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава зависимости от ситуативных параметров субъек Достоевский Ф. М. Собр.Соч. В 10 т. Т. 10. М., 1958. С. 426.

тивности, программ самополагания. Что здесь оказывается предпочтительным, преимущественным, сказать, наверное, a priori нельзя. Потому страдают односторонностью взаимоисключающие реконструкции экзистенциальных обстояний как Шопенгауэра, так Бубера. Первый заявлял линию аутизма: проникновение в тайну экзистенций осуществляется через постижение «обособления Я».

Второй, напротив, заявлял линию коллективизма:

соответствующую разгадку тайны экзистенции видел в постижении «единения Я с другими». И то, и другое реально, но не монопольно.

В натуралистике, трансценденталистике, социологистике, рассуждающих о субъективном, задаются ракурсы «универсально субъективного»: общезначимые физиологические, социальные, ментальные структуры деперсонализируют предметную сферу, допускают регуляризацию онтологии. В антропологистике, судящей о субъективном, задается ракурс «уникально-субъективного»:

индивидуально-значимые структуры внутреннего мира персонализируют предметную сферу, регуляризацию онтологии исключают. Это значит: «То, что наиболее истинно в индивиде, то, в чем он больше всего является самим собой, есть его возможное, выявляемое историей... весьма неопределенно». Тем не менее, и в этом нестабильном мире возможного весьма определенно проступают ареалы типического.

7.3 Ареалы экзистенции Экзистенциальный опыт не гомогенен, представляет конгломерат эмоционально-волевых не- или допредикативных фигур и фигур предикативных, к коим относятся дискурсии здравого смысла и обыденно-практического опыта.

Valery P. Oeuvres completes. T. 1. Paris, 1957. P. 1203-1204.

7.3.1 Непредикативная экзистенция Поскольку полная рефлективная проработанность духовного опыта и его предпосылок покрывает весьма узкий горизонт рационально-логического дискурса, постольку в отношении нерефлектируемых пластов важно поставить вопрос о характерных механизмах их идентификации. В качестве подобных видоопределяющих механизмов идентификации нерефлектируемых комплексов интеллектуальной, эмоциональной и моторной природы укажем на партиципацию, синхронию, эмпатию.

Партиципация. С гносеологической точки зрения представляет особый тип умозаключений «по части о целом», дополняет и замещает в экзистенции традиционную импликацию, организующую мысль по схеме «часть из целого».

Трансцендентальное (научное) сознание крепится на каузализме — причинно-следственный схематизм, аналитическое рассечение предметов, обособление факторов, оснований. Экзистенциальное сознание концентрируется на случайностях, деталях, приводит в движение не логику, а чувство, генерирующее синтетическую оценку обстояний в обход каузальных онтологических и Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава семантических рассечений.

Эмоциональная нюансировка, являющаяся эпифеноменом жизненных контекстов, в реакции на нее активизирует генетически наиболее древние формы видового опыта типа таксиса, подключающие к «безошибочным» стереотипным действиям. Они то и производят индексацию и селекцию предъявляемых экзистенциальных (поведенческих) фигур с позиций «запрограммированных» их восприятий как изначально «положительных» или «отрицательных». Так, можно «вдруг»

почувствовать, что любовь «из ничего» возникла. Также можно «вдруг» ощутить, что она «из ничего» прошла. Роль этого «ничего»

— многоразличных мелочей, деталей, второстепенных неприметных черт, замечаний, ужимок, ремарок, невзначай брошенных взглядов, жестов — как декора коммуникации — кардинальна. Весьма проницательно ее (роль) описал Толстой.

Его герой в «Крейцеровой сонате», восстанавливая причины человеческого разъединения с собственной, не когда любимой супругой, заключает: «Ссоры начинались из-за таких поводов, что невозможно бывало после, когда они кончались, вспомнить из-за чего. Рассудок не поспевал подделать под постоянно существующую враждебность друг к другу достаточных поводов». И далее: «Выходили стычки и выражения ненависти за кофе, скатерть, пролетку, за ход в винте, — все дела, которые ни для того, ни для другого не могли иметь никакой важности... Я смотрел иногда, как она наливала чай, махала ногой или подносила ложку ко рту, хлюпала, втягивала в себя жидкость, и ненавидел ее именно за это, как за самый дурной проступок». Практикуемая в экзистенции «некритическая» гиперболизация нюансов задает водораздел между дискурсивной причинностью и недискурсивной партиципативностью;

суть в том, что в одном случае рассуждения разворачиваются в плоскости «человек в мире», в другом — в плоскости «мир в человеке».

Синхрония. Очередной тип некаузальной семантической связи на базе ситуационной логики, объемного видения обстояний, когда, вспоминая буддистов, в одной вещи усматриваются три тысячи вещей. Экзистенциальное бытие дискретно — квантуется по основанию персональной значимости «тогда-то там-то произошло то-то». Реконструктивной его моделью является образ «бытие-вот в-месте». Согласно такому углу зрения радикализуется статус мгновения-момента, который выступает формой узаконения важных для меня жизненных интервалов.

В эпическом театре интерес прикован к развертыванию сюжета, в драматическом театре — к развязке. Синхрония есть вариация драматического театра, сосредоточивающегося на исходе-финале.

Каждый исход-финал — олицетворение святая святых экзистенциальных локалов, в существе своем постигаемых особой ситуационной логикой — логикой fortier in re suaviter in modo. Это некий Толстой Л. Н. Собр. соч. Т. 10. М., 1958. С. 294, 306.

тип духовного познания, минуя рационализацию, категоризацию, артикуляцию, с кристаллизацией эмоционального Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава знания усматривающего достоверность самоочевидным образом на поверхности вещей.

Такова экзистенциальная коммуникация, не требующая критики, дискурсивной проработки, предикативного восстановления.

Подобие такой ситуации изображается Толстым, осмысливающим коммуникацию «Воронцова — Хаджи-Мурата» через ресурс «говорить глазами»: «глаза этих двух людей, встретившись, говорили друг другу многое, невыразимое словами, и уж совсем не то, что говорил переводчик».

Рельефный пример синхронии дает Ремарк, в «Триумфальной арке» утверждая: «Он слишком устал, чтобы думать. Рядом с собой он слышал неуверенные и громкие шаги женщины, она шла молча, понурившись, засунув руки в карманы плаща, — маленький огонек чужой жизни. И вдруг в позднем безлюдье площади она на какой-то миг показалась ему страшно близкой, хотя он ничего о ней не знал или, быть может, именно потому она была ему чужой. Впрочем, и он чувствовал себя везде чужим, и это страшным образом сближало — больше, чем все слова и притупляющая чувства долголетняя привычка».

Эмпатия. Говорит Флоренский: «Жизнь бесконечно полнее рассудочных определений, и потому ни одна формула не может вместить всей полноты жизни... рассудочные определения всегда и везде подвергаются и будут подвергаться возражениям». Один из характерных способов замещения развернутых рациональных доказательств в экзистенции — эмоциональное постижение существа ситуации на базе персональной идентификации, сочувствия, сопереживания. Это те мгновения откровенной глубины, когда мировой и духовный порядки открываются человеку как прозрачная полнота сущего. Формой выявления ее (полноты) в обход Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. С. 146.

логоцентризма и является эмпатия, на поверхности выступающая как свертывание рефлективного потенциала, а при более пристальном рассмотрении — как развертывание особой совестливой рефлексии (recueillement), возбуждающей «чувство интимности с бытием и людьми» (Марсель). Таковы авто- и гетеропрозрения и разоблачения, бытующие в жизни. Первый случай: проникновение — вчувствование, соитие — восприятие своего портрета Иннокентием X, который, испугавшись собственного изображения на картине Веласкеса, признался:

«Слишком правдиво». Второй случай: сознание тождественности, конгениальности, понимание того, что «Я и МЫ живут сообщественно, в горизонте общности, а именно—в различных иерархизированных общностях, таких, как семья, нация, сверхнация»,223 которые дают простор ценностным суждениям вида: «Я правду о тебе порасскажу такую, что будет хуже всякой лжи».

7.3.2 Предикативная экзистенция Вопрошает Хайдеггер: «Почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?» Наш ответ: потому, что есть укорененные в нас Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава выражающие глубокую рациональную подпочву жизни структуры здравого смысла и практически-обыденного опыта. Намечая фундаментальную канву «во имя чего все», здравый смысл и обыденность означивают существование с позиций экзистенциальных констант, гуманитарных абсолютов — «жизнь», «поддержание, продление жизни», «персональное, групповое выживание».

Ценность сущего — из упорства самосохранения, предопределяющего основательность, солидность каждодневных поведенческих актов. По-видимости, повседневность — прозаизм, рутина, унылая утилитарность — то, что Хейзинга называл непраздничным, «серьезным», сфера нехудожественных воплощений, немонументальности. При сущностном же подходе повседневность — стихия вершения Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Вопросы философии. 1986. № 3. С. 101.

наиболее монументальных «медленных» трудов. Здесь человек, отрешаясь от «раздражительной тяги к высшим интересам» (Ап.

Григорьев), «суетливого беспокойства о вечном» (Шпет), одновременно снимая с себя ролевые, частичные, ангажированные функции, оказывается самим собой. Подлинным.

Повседневность исключает искусственность, условность социально зависимого бывания. Все помыслы, заботы тут обращены на прочное и безусловное — непреходящее мирское поддержание существования. Неухищренность, непредвзятость тактики пролонгирования жизни встраивает в линии оптимумов органической и общественно-исторической эволюции, составляет первую и последнюю заземленную основу экзистенциальной рациональности, делающей оправданным и осмысленным противопоставление Homo sapiens Homo credens.

Истина науки системоцентрична, в то время как истина обыденности эпизодоцентрична. Суть в том, что в отсутствие специализированных рефлексивных механизмов установления истины действует не демонстративная схематика ее (истины) удостоверения. В основе этой схематики — единство выражаемого и выражающего. Истина в экзистенции «не то, что ты знаешь, а то, что ты есть» (Кьеркегор), где это «есть» проявляется эпизодично на стыке силовых «ситуация», «смысл», «эмоция».

В науке оправдание истины производится опосредованно, в экзистенции же непосредственно: моменты, действия и их оценки не разделены в пространстве и времени, они слиты, даны целостно.

В той мере, в какой экзистенциальные полагания синхронизируются с когитальными (через пара-лингвистические эффекты, инструментовку речи, ассонансы и т.д., достигающие унитарности содержания актов действия, их смысла, его переживания, восприятия) частота собственных колебаний «моего бытия в ситуации» совпадает с частотой колебаний внешнего наблюдателя, возникают эффекты адекватных само- и взаимоощущений, само- и взаимопониманий. В той мере, в какой синхронизация этих параметров нарушается или становится невозможной (результат дезориентации), возникают Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава эффекты неадекватных само- и взаимоощущений, само- и взаимопониманий. Вообще говоря, полное само-и взаимопонимание — большая редкость, оно — Благодать, к которой всегда нужно быть готовым, но которую никогда и никак не удастся получить как нечто гарантированное. В резутьтате обобщим: мышлению в экзистенции присущи особенности:

1. С точки зрения предметных оснований оно конкретно. Это значит — ситуативно, диффузно, контекстуально, концентрируется на случайностях, деталях;

эмоционально окрашено, не отчленено от переживательных реакций;

сопоставительно, ассоциативно. Отсюда — пластичность слов, аморфность понятий, прорастание их друг в друга, отсутствие жестких сцепок между выразительными и концептуальными ресурсами (наличие синонимических рядов, дающих нюансировку, изобилие остенсивов).

2. Логика здесь скорее не органон, а риторика, топика, завязанная на естественное общение. В науке в качестве преимущественной когитальной ценности превозносится «истина».

В экзистенции мы имеем дело с едва оконтуренной шкалой, «где правда и неправда — крайние точки, между которыми находится много промежуточных».225 Это именно та сфера, где обнаруживается справедливость идеи Остина о том, что характеристика «истинно» — одна из квалификаций в их потенциальном множестве (наряду с «успешностью», «полезностью», «надежностью», «интересностью» и т.д.). Наука выделяет syatus rerum, строится как корпус субстантивов, констативов. Экзистенция выделяет status humani, См.: Бубер М. Я и Ты. М., 1993.

Санников В. Конъюнкция и дизъюнкция в естественном языке // Вопросы языкознания. 1990. № 5. С. 54.

строится как корпус контекстуалов, перформативов. В экзистенции нет жесткой дихотомии «истина — ложь»;

достаточным основанием признания чего-то истинным служит не демонстрация, а позитивная аксиологизация. К примеру, Флоренский высказывается о ценности возможного письма Игнатия Богоносца Деве Марии: «Говорят, что «быть может», эта переписка апокрифична. Я не спорю, но ведь только «может быть». А, может быть, и обратное. Ведь остается «а если», которое бесконечно умножает вес «может быть». Прошу, вникни сколько-нибудь в то чувство, которое делает для меня это письмо, если даже оно и впрямь малодостоверно, бесконечно дорогим».226 Правда легенды в экзистенции теснит правду истории: важен не истинностный дискурс, а ценностная презумптивность, не протоколы, а полнота переживаний, духоподъемность.

3. Нечеткость, неотчетливость понятий и их истинностных значений в экзистенции — то, что нужно. Не случайно в поздний период творчества Витгенштейн ослабил свою довольно жесткую линию логической атомизации мира, приняв модель «дверных петель». Есть строгая наука с формализуемой истиной, а есть экзистенция с ценностной наполненностью. И, разумеется, прав Розанов, помещающий экзистенциальную истину в глубь полифонии и рекомендующий иметь на предмет 1000 точек зрения.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава 4. Стремясь к истинностным значениям, научное знание разрушает мифы. Наука и мифология несовместимы. Но с мифом совместима жизнь, которая не чурается воздушных замков.

Научные истинностные значения не обслуживают всего многообразия потребностей существования: зачастую требуется зна Флоренский П. А. Указ.соч. С. 362.

ние не истины (вспомним бальзаковскую «Человеческую комедию»), а ответов на судьбоносные вопросы: как? почему?

зачем? Тематизация их, однозначностью, алгоритмичностью не отличающаяся, связана с практическим нащупыванием частных решений. Подчеркиваем: именно нащупыванием и именно частных.

Решений индивидуально-значимых. В этом открытость, свобода и жизнь мира, ибо в противном случае, «если бы мир был «необходимым», он был безусловно замкнут, был бы насквозь предопределен, был бы миром смерти». 7.4 Эгология Поскольку «Я — это совсем не то... что мое тело» (Декарт), возникает серьезная проблема: чем в действительности является наше «Я»? Тематизацию данной проблемы и осуществляет эгология, в задачу которой входит зафиксировать подлинную специфику res coditans в противоположность res existensa, т. е.

минуя развитые в ретроспективе сомнительные идентификации человека в терминах механодетерминизма, физиологизма, ассоцианизма и т.п., представить адекватную модель собственно человеческого в человеке.

Полагая, что степень глубины и правильности убывает при потере развертывания повествования, в качестве наиболее емкого и компактного видоопределяющего суждения о человеке примем:

человек — существо идеалологичное. Перефразируя Уайльда, скажем: естественная функция человека — предвосхищая, «из грубого материала действительности создавать новый мир, более чудесный, более длительный и более верный, чем мир, который видят вульгарные глаза». Флоровский Г. Метафизические предпосылки утопизма // Вопросы философии. 1990. № 10. С. 94.

Уайльд О. Замыслы. М., 1906. С. 85.

Производить и исповедовать идеалы, действительно, способность сугубо человеческая, возможная лишь в силу организации персональной и групповой практики как целенаправленного самоопределения посредством обмирщения ценностей. Чем объяснять отказ Сократа от побега из тюрьмы?

Близлежащий вариант: ноги не идут — не проходит;

он не передает побудительных мотивов поведения личности. Сократ здоров и технически (физиологически) бежать может. Иное дело — уважение к законам, установлениям, поступиться которым Сократ считает для себя невозможным. Нерв вопроса, следовательно, — не физическая детерминация, а метафизическая мотивация, телеологизация, которая делает человека человеком.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава 7.4.1 Человек как человек Человек как человек — индивид, персонально атомарная, недробимая, неделимая психофизиологическая, социально культурная, экзистенциальная организация.

В онтологической плоскости — целевой, целерациональный, целесообразный объект-носитель преднамеренности, воления идентифицируется как самость в отличие от одно-порядковых элементов соответствующего множества.



Pages:     | 1 |   ...   | 28 | 29 || 31 | 32 |   ...   | 40 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.