авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 40 |

«1 (Библиотека Fort/Da) || Янко Слава Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека ...»

-- [ Страница 31 ] --

В гносеологической плоскости — субъект как источник познавательной активности с адекватно обеспечивающими ее когнитивными инстанциями и потенциалами. Рассмотренный по фарватеру субъект неоднороден, разнопланов, представляет многогранное объединение структур и образований от индивида, социальной группы, класса, общества, сообщества до цивилизации, человечества в целом. Субъект поэтому — не обязательно конкретное физически осязаемое, наделенное человеческой плотью лицо;

в различных гносеологических контекстах вводятся разнообразные истолкования субъекта — от персонального самосознания до всеобщего духа и коллективного бессознательного (субъект в бессознательной форме — первобытные человеческие популяции, собственные темные колебания толпы и т.д.). В зависимости от принимаемого в расчет среза субъективности гносеологическое наполне ние субъекта варьируется: с каждым потенциальным срезом сопрягаются коррелятивные ему разрешающие возможности.

В прагматической плоскости — актант как сгусток конструктивно-преобразовательных инициатив, направленных на трансформацию реального бытия как такового.

В экзистенциальной плоскости — лицо, обладающее идентичностью, которая позволяет производить отнесение к себе действий, прав, обязательств, стяжать функции, ответственность, осуществлять выбор. Важное нам понятие лица скрывает несколько уровней.

Первый уровень: идентификация «Я» с индивидуальной телесно психической организацией;

гомологичность духовно-соматической конституции — базис родового тождества, принципов само- и взаимопонимания (тонко подмеченное Кафкой наше непонимание неприятие телесного: инакоформия).

Второй уровень: самообозначение «Я» — самопонимание себя как единосущного обладателя психофизической определенности;

способность по традукции проводить субъективизацию себе подобных: употребление третьего лица, толкование «их» как адресатов-протагонистов.

Третий уровень: «Я» как эгоцентрическая конкретность, имеющая окказиональное значение;

это — фокус персональной перспективы с особым видением мира и утверждением в нем.

Четвертый уровень: рефлективная способность «Я» как деиксиса соотносить, связывать собственную картину мира, экзистенциальный опыт с собой, развитые механизмы локализации, хронологизации, идентификации, самообозначения с эгореификацией.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Если коротко и с неизбежными упрощениями давать динамическую развертку представленного структурно функционального среза анализируемого предмета, оправданно выделить такие критические точки роста, говоря по-гегелевски, самого себя через себя различающего духа.

1. Начиная с римской империи обособление в поначалу целостном (ранняя античность) жизненном континууме личностной и социальной составляющей. Последнее связано с упрочением парадигмы индивидуализма, активной тематизацией вопросов статута персональности в обществе (мотивы стоической, скептической, эпикурейской философии).

Освобождение человека от внешней зависимости толкуется как духовное самозамыкание, нарочитое удаление от мирских (групповых) связей, корпоративной зоологии. 2. Средневековье в виде таких институций, как христианство, феодализм, рыцарство, способствовавшее произрастанию в менталитете морального сознания, нравственной нормосообразности. Умостроение людей — граждан античных «обезличенных» социумов — лишено комплексов индивидуально удостоверяемых нравственных реакций и потенциалов. Такие комплексы складываются только в средневековье, внедрившем в духовный обиход понятия «совесть», «долг», «честь». (Античность не знала ни соответственных понятий, ни сопряженных с ними коррелятивных терминов. Находимые в греческом и латинском «conscientia», «dignitas», «honor» передают лишь оттенки этих высших этических добродетелей.) Личность в античности — продолжение полиса, касты, семьи, клана — не жизнедействует в режиме автономного индивида. Оформление оного идет благодаря: — христианству: соприкосновение с Богом, случающееся как интимный акт, подрывает узы связей индивида с группой. Религиозные действа, таинства глубоко персональны — индуцированы по сути своей сокровенной осанной, опирающейся на частные «откровения», «прозрения», «озарения». Всяк обретает, утрачивает Бога, становится перед ним личностно — здесь не может быть круговой поруки, цеховой солидарности. Человек во храме — лицедей, самодостаточный агент, проявляющий самоцельность, самостоя нье: греховность и праведность, муки и блаженство обретаются партикулярно. Внутренняя проекция высших ценностей на себя с последующей самооценкой стимулирует укоренение личностного начала, управляемого единоличной квалифицирующей инстанцией — совестью;

— феодализму: естественножизненный уклад законовладения собственностью, ее пользования, распоряжения рождает чувство властелина, в пределах очерченного лакала не имеющего себе равных. Это прямо-таки героическое чувство собственной всесильности при его содержательной реконструкции питается трояким корнем — ощущением а) неприкосновенности занимающего некую социальную, духовную, гражданскую нишу лица;

б) ответственности за возложенную на лицо сюзереном частичную ролевую функцию;

в) самодостоинства, самоуважения, гордости лица за свой статус. Отнесение к себе на юридически Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава добротных и легитимных основаниях всей полноты инициатив, полномочий в кругу вверенных тебе забот о людях, хозяйстве, деле обусловливает вполне очевидно индивидуализирующее существование, представление долга, с которым координируются потенциальные линии самоутверждения;

— рыцарству: капитальная проблема нравственности — баланс содержания и формы в метафизическом конституировании побуждений. Содержательно побуждения не всеобщи, следовательно, нет законов, которые их регулируют: побуждения субъективны, покоются на импровизациях, вкусах. Формально нравственный закон, если он закон, должен быть всеобщим, необходимым. Коль скоро это так, то, рассуждает тот же Кант, нравственный закон, не определяя содержания побуждений, обязан регулировать их форму. Побуждения нравственны, если для разумных су ществ представляемы в качестве всеобщих, необходимых. Но как исключать содержание побуждений из законов нравственности?

Пафос нравственного закона — не всеобщность, а высота.

Нравственность основана не на формальных канонах, а на содержательной достойности поведения (его мотивации) гуманитарных существ. Нравственность порождена не знанием (Сократ), предопределенностью (Кант), но цивильным воспитанием, формирующим диапазон починов: что делать? как быть?

С историко-культурной точки зрения в процесс кристаллизации рефлективного морального сознания непреходящ вклад рыцарства, обогатившего духовность кодексом чести (благородство, великодушие, верность и т.д.), в отношении приобщения к коему вопрос для каждого остается открытым.

Итак, совесть, долг, честь — те вехи, которыми отметило средневековье шествие человечества по пути обретения в себе человеческого.

3. Возрожденческий гуманизм и титанизм. В античности, средневековье — созерцательно-интроспективные эпохи — люди слишком подневольны, чтобы быть героями (у Аристотеля человек фигурирует как «он», а не «Я», на что обращал внимание Б.

Грейтхойзен). Мир воспринимался либо как Богов — по праву творения, либо как дьяволов — по праву завоевания, греху. В любом случае закрепощенный человек слишком многое носил в себе, чтобы действовать;

его внутренняя полнота вкупе с отрешенностью, несамодостаточностью становились бедностью ввиду жизни и деятельности.

Ситуация изменилась во времена Ренессанса, поднявшего на щит максиму quantum potes tantum aude. Умозрительным отстраненным штудиям, теоретически самоценным транскрипциям пришел конец.

Новация Возрождения — активистское приятие жизни как самообеспечение бывания во всем его алогически экзистенциальном буйстве.

Человек — единоличный зодчий своего счастья: qui non profcit, deficit. «Я» отныне организуется не внешними силами — трансцендентным провидением, надмирной верой, — а собственной мощью устроения и созидания. Судьба стала посюсторонней Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава формой отношения «Я» к «ТЫ», ареной миротворчества.

Для себя «Я» открылось самой значительной единицей на свете, превосходящей все и всякие Абсолюты. Ранее богатство жизни тех, кто вел нерастительное существование, обусловливалось принадлежностью к героям или святым: стереотипы стайности, сковывая самопроявление, каждый отход от традиции бичевали как фронду оригинальное, проходя по разряду пикировки части с плотно сбитым, спаянным целым, подвергались нуллификации, остракизму.

«Познай самого себя» как мироустановка, адресованная персоне, — едва ли не первая брешь в бастионе обезличенности, которая, однако, не переросла в норму жизни. Вторая брешь — упоминавшееся христианство с индивидуализированной техникой богообщения: Бог личностно отчужден в догме, но не в чувстве.

Третья брешь — этикетизация и юридизация («совесть», «долг», «честь») коммуникации в условиях феодализма. И, наконец, Возрождение — гуманизм, активизм с атрибутивной им диспозитивностью.

Диспозитивность — деятельность по выбору, предпочтению, усмотрению — интегрирует такие столпы персональности, как свобода, культура. Одна, раздвигая узкие горизонты дремлющего сознания, обезличенных институтов, корпоративных сообществ культивирует субъективность как дееспособную, деятельную субстанцию, полноценное, полнокровное жизнелюбивое Эго.

Другая, подключая к гуманитарным универсалиям, достигает норморегулированности межличностных взаимодействий, поднимает индивида до высот ответственного, принимающего на себя обязательства актора.

Свобода и культура, воплощаясь в Эго, пробуждают в нем самоидентичную самость. «Самость» — от дерзаний, сознания собственной незаменимости, незаместимости, выражаемого в использовании первого лица. «Самоидентичность»

— от приобщаемости к социальной памяти, принципам, регулятивам, вменяющим в отнесении актов, действий к себе брать за них на себя ответственность. Деятельное Ego, таким образом, образуется как ответ на экспектацию Alter Ego. Система формальных и неформальных ожиданий относительно норм, порядка (множество санкций) исполнения неких акций индивидом регуляризует общение. Alter Ego ценностно полагает, тогда как Ego, реагируя на него, согласует с ним свое поведение как вполне свободное, культурное — гуманитарное.

4. Реформация с ее специфическими стратагемами: свобода — модус жизни, а не объект почитания;

зрелость личности — способность сохранять верность себе;

привилегия индивида — печься о праве на миротворчество.

Qualis rex, talis grex: каков пастырь, таково и стадо. Но в рамках самосозидания «Я» сам себе лучший пастырь. Секулярная проекция данной линии стимулирует сосредоточение на делах мирских, чему способствует разграничение трудов pro domo (удел массы) и pro ecclesia (удел подвижников), возникновение как ответ на потребность расширения плацдарма гарантийной частной жизни Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава англиканства (бракоразводная эпопея Генриха VIII).

Конфессиональная ее (линии) проекция поощряет трансформацию культовости. Сказано в первом послании Павла к коринфянам: «И незнатное мира, и уничиженное, и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее... чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом». Для обнажения себя перед высшей реальностью (исповедь, покаяние), прохождения очищения, оправдания не нужны посредники: «Я» сам свой высший суд перед Богом и ввиду Бога.

5. Романтизм с его культом героического человека. Возникший как реакция на неудачу французской революции романтизм достраивает (вслед за гуманизмом) терму персональной исключительности.

Как адекватно понятая в череде наших рассуждений традиция романтизм произрастает из духовного и гражданского отступничества (образ бунтаря-антагониста мира), самоинициации (катализация собственной воли, действия), самонаблюдения (активность через интроспекцию — императивная напряженность сосредоточивающего одиночества), непрозрачного восприятия реальности с позиций эго-идеала (отрицающее наличность проектирование действительности). В итоге усиливаются эгокомплексы, в первую очередь, участие, ответственность, решимость, самодостаточность, иллокутивность, которые, преодолевая аморфность вегетативной фазы бытия «Я», способствуют упрочению фазы бытия «Я» личностного.

Совершенно прав Фейербах, видевший в антропологии форму универсальной науки: она описывает человека как цельное существо в единстве телесного, когитального, социального, культурного, экзистенциального планов. Оттого на вознедоуменное августиновское: «Что же я такое. Боже мой? Какова природа моя?»

— справедливо ответить так.

Человек — в себе дифференцированное, но органично интегрированное существо, обладающее физиологической текстурой, чувствующее, мыслящее, социально вовлеченное, идеалологичное, с развитой «Я»-концепцией, включающей подсистемы а) персональной идентичности (самоопределенность), б) групповой идентичности (социальная категоризация, квалификация, дискриминация). Такое понимание «человека»

соединяет людей с позиций принадлежности к materia humana — по ту сторону расовых, конфессиональных, половозрастных расхождений.

Ошибается Ницше, полагая, будто человек — деградировавшее животное. Ошибается и Хайдеггер, толкуя человека как изолированную духовную единицу. Существенное в человеке устанавливается не в контрастирующих сравнениях, а в уподоблениях.

Принципиально то, что человеческий индивид — качество социальное, становящееся как бытие «у себя» через опеку «другим»

и «другого». Если «Я» захочет найти самого себя и назвать свое имя, — ему не обойтись без обращения к «ТЫ» и без признания «МЫ». Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Основа формирования личностного — перманентная перекачка внешнего во внутреннее с наращиванием собственного величия, самообогащением, самооткрытием и посредством глубины постижения самости — переоткрытием. Групповая, рассчитанная на экспектацию природа «Я» выражается в особом культуротворческом принципе его существования. Бытие «Я» как психосоматической структуры — результат предшествующей общечеловеческой истории: «Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается богатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, — короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы». Бытие «Я» как гуманитарной структуры также продукт культуры: перефразируя Мунье, это — бытие «здесь — теперь — среди людей — со своим прошлым — и будущим». Реальная личность как целое — не однократное бытие, а движение от бытия к бытию, вне которого (движения) — серия «моментальных»

субъектов. В данном значении «целого» личность не имеет оправдания: «Таков парадокс целого и детали — существующий элемент принадлежит к несуществующему целому» (К. Россе).

Значение лица метафизично. Восприятие его — не физический акт, а когитальное вхождение в плоть гуманитарности. Потому лицо двоится на маску и лицо, подразумевая, что в последнем случае есть всегда «разрыв и прерывность в объективиро Шпет Г. Сознание и его собственник // К. Г. Челпанову — от его учеников. Статьи по философии и психологии. М., 1916. С. 203-204.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 122.

ванном мире, просвет из таинственного мира человеческого существования».231 Рельефно оттеняет сказанное феномен «маленьких» людей, в отношении коих Белль отмечал: «Маленькие люди? Я не различаю среды и пытаюсь проявлять непредубежденность, которую довольно часто смешивают с отсутствием убеждений. Величие не зависит от места в обществе, так же как не зависят от него страдание и радость». Именно по причине этого «человек» звучит гордо.

7.4.2 Коммуникация Коммуникация — общение, межиндивидное взаимодействие, интеракция — неформальный обмен деятельностью в экзистенции (незаорганизованной, незарегламентированной стихии существования) в кругу жизнезначимых сюжетов, по словам Белля, таких, как «детство, воспоминания, любовь, голод, смерть, ненависть, грех... вина, справедливость — и еще немножко». Это все глубокие заинтересованные контакты и их слагаемые в состоянии персональной свободы, ненавязанной открытости, самопроизвольности, невинно-ненарочитой доверительности, легкой и добровольной подвигнутости на трансакцию, взаимообработку «Я» — «ТЫ».

Коммуникация в экзистенции как всегда комплементарная, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава сообща содеянная ситуация, диалог душ, самостей отличается от коммуникации в науке. В науке циркулируют объективированные, имперсональные когитальные структуры, выдаваемые безликой ноогенной машиной — индивидуально выхолощенной техникой обоснования, формализующей процедуры рационально-логической схематики. Отсюда симптоматика: а) логоцентризм — дидактическая всеобщность демонстрации, б) семантический моноцентризм — в рамках исторических ареалов мысли универсализация объяснительных, интерпретативных каркасов («понять» в античности — встроить в фисиологичес Бердяев Н. Философия свободного духа. М., 1994. С. 299-300.

кую программу «архэ»;

«понять» в Новое время — осуществить квантативизацию, метризацию механистической модели и т. д.).

Совершенно иные приемы структуризации содержания обнаруживаются в экзистенции. Это: а) стереологика — целостное восприятие действительности с заданием смысловых связей в многомерном символическом пространстве с соответствующей стилистической (инверсия, инструментовка, интонация, синкопы, форматы, тропы), ритуальной (мимика, жесты, гримасы, позы), семантической (аллюзии, амфиболии, аллитерапии, экивоки) размеренностью;

б) ситуационная логика — выразительная, смысловая полифония в зависимости от интенциональной, прагматической, хронологической экипировки.

По характеру воздействия, типу когеренции смыслов, понятий, действий взаимообработка личностей в коммуникации тяготеет то к монологу, то к полилогу.

Монологическая, в известном смысле, репрессивная, под себя подминающая форма добивается от контрагентов унионистских типов восприятий, пониманий, реакций. Вводится привилегированная ценностная шкала, векторизующая, канализирующая идейные и поведенческие потоки, дабы «обратить в свою веру», создать адептов. В случае «пресыщения» принципами прессингующих ментальных, экзистенциальных, социальных технологий обнаруживается движение к преднамеренному злу, обеспечению торжества перверсии: жизненные политические одиозы вроде жестоких, самовлюбленных, развратных героев Сада;

человеконенавистников, эгоцентристов, убийц (Нерон, Ричард III, Сен-Жюст, Шароле);

революционных радикалов, заговорщиков (социальный бланкизм, нечаевщина);

поставщиков плоти (приснопамятный персонаж Сада — Жюльетта, убежденная, что кратчайший путь между двумя душами — пенис, вынашивала проект развращения французской нации в геометрической прогрессии);

рабов и деспотов по недомыслию и призванию (совокупный синдром мазохизма). В случае ненадежного ориентирования жизненных фигур аморфными принципами вопло щается столь же порочная тенденция безначального и своевольного делания из людей объектов: анархические ускользания от обязательств, импульсивная, безопорная практика в духе «философии в будуаре»;

потворствование слабостям, гиперболизация удовольствия, наслаждения от quaerens, quem devoret до «дай крови полизать».

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Обобщенная сущность характеризуемого явления обусловливается каким-то образом допускаемым отождествлением человека с пустым звуком. Насколько оно реально и далеко идуще — зависит как от меры человечности обстоятельств, так и от степени персонального забвения, что человек не объект, а представитель человечества. Личность противостоит не закону, не общежитному, не «МЫ», а безличному, безответственному, тираническому. В этом ее назначение, ее высокая судьба, которая есть свобода преодоления, дерзания, но не холуйства и рабства.

Полилогическая, исключающая технику поводыря, агрессивную возможность самоутверждения и самозащиты форма исторически возникает вслед за преодолением а) монологизма самодемонстрации античной софистики и риторики;

б) средневекового трудноналаживаемого диалога между земной тварью и всевышним с появлением в эпоху гуманизма самодостаточного общения, рассчитанного на свободу актов самоизъявления и слова. Способ связей самостей, в подобных условиях обращенных лицом друг к другу, состоит в непременном уточнении собственных смысловых позиций. Закон исключенного третьего, предполагающий выделение доминант и доминатов, уступает закону углубления заявляемой линии. В ходе взаимодействия лиц достигается полиэкранное рассмотрение с терпимым обоюдным реагированием на оттенки взглядов. В результате оппонент обретает амплуа актора, который не «против», а «напротив».

Сущностная природа «Я» сказывается в участии, установлении мостов взаимности. «Я» не автаркично, живет с публикой, для публики, за счет публики, раскрывается в отношении к «своему иному» в двухактном цикле присвоения и отдачи. «Я» организация многоэтажная, цементиро ванная сознанием, что «Я» нечто большее, чем его пребывание в малом натуралистическом времени. Обретение личностного в утрате биологического: это «нечто большее» — от сознания пребывания в большом времени культуры, социальной памяти, наследия. Динамический срез поставляет такую картину: переход границы предличностного, пред-морального инстинктивно автоматичного мира и приобщение к личностно-моральному бытию означает погружение в стихию высокодуховной, идеалологической жизни, управляемой законами неорганического, но ценностного существования. Когда восприимчивость «Я» в сонме интенций на высокое приходит в упадок, личность перестает быть субъектом идеалологии, происходит деградация «Я», выражающаяся в разрушении экспектаций, впадении в «ситуацию ноль», возвращении в «естественное состояние» (в животном царстве в отсутствии ценностной рефлексии нет идеалологичной взаимности сознаний).

7.4.3 Топография самости Универсум личности — естественное вместилище частности и обособления вдали от превратного мира эрзацев — коллективной одержимости, социальной опеки, всевозможной необходимости Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава манипуляций, официальных установлений, гражданских технологий, давлений истеблишмента, влияний mass media.

Синоптическое множество проявлений самости образуют:

Игра. Вид непродуктивной деятельности, обращенной на свободный процесс, а не необходимый результат;

генетически близка ритуальному, художественно-исполнительному поведению, корректирована идеалами;

мотивирована наслаждением, чувством избытка сил, полноты природы;

имеет тренирующие функции. Игра двупланова: безусловна и условна, опирается на реальность и превозмогает ее. На первом крепится социализация, через предупражнение и упражнение (уяснение, закрепление, обобщение, автоматизация действий) способствующая освоению групповых ролей. На втором произрастает релявитизация, в безопорном моделировании поведенчес ких контекстов подрывающая обязательность фигур общежития.

В современности, минуя развивающие эффекты игры, просматривается крен в сторону деформации установлений, бесконтрольного выражения самости: игра превращается в способ ухода от реальности, мир сюра. Противовесом крайне тревожной тенденции перерождения нашего века в «футбольный век» (Ортега) служит практическое сознание, что жизнь не игра, а игра в жизни не самоцель. Игра обязана управляться высоким и лишь в этом исходе обретает черты солидности, экзистенциальной невырожденности, полноценности.

Чувство жизни. Опорный пункт существования не темное лоно бытия, как мнилось Хайдеггеру, а витальность, «в чем мы купаемся ежедневно, ежеминутно», в единстве континуальности — абсолютная реализуемость жизни с захватом пограничных точек рождения и смерти — и дискретности — относительная квантованность жизни на значимые здесь-теперь обстояния с полнотой деиксиса, умещаемого в августиновские триады «бытие — жизнь — разумение», «ум — знание — любовь», «память — разумение — воля», терминаторы типа «обретенность» — «лишенность», «знание о» — «бывание в».

В свежести рыбы есть ли уровни? Скорее всего, заблуждался Бретон, полагая, будто «существует некая духовная точка, в которой жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, выражаемое и невыразимое... не воспринимаются как понятия противоречивые». Как показал Достоевский, такой точкой от вонючей пеленки до смердящего савана может быть сама жизнь.

Смешение коренных альтернатив экзистенции достигается в мистике, проектирующей иллюзорный универсум существования.

По сути же смерть и жизнь, бытие и ничто взаимно не конвертируемы. Смерть остается смертью, а жизнь — жизнью.

«Смерть в жизни» — конфигурация онтологически пустая.

Смерть не событие, а прожитая жизнь, которую жалко.

Переходу мира в мираж, кажимое, призрачное препятствует чувство жизни, кладущее предел сюрреалистичес кому чванству, суете, ухищрению, плодящему программы разрушения людей, универсализации изнанки эго, желаний невозможного, зачарованному поведению.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Близость. Центральное место наряду со светом — источником понимания — Марсель отводил ближним — реальнейшим реалиям.

Мы достигнем определения и понимания существа вопроса, если скажем: следует отказаться от сознания самоценности собственной автаркии: человек есть эгоистория — и признать не ощущаемую нами зависимость от значимого другого. Дело не в интегрированности в различные общности, а в единстве душ, органичной параксиальности. Бесконечный, нескончаемый самодиалог, солилоквия, невозможная ничтожность индивидуального бытия ради эгосуществования ввергают в ничто, определяемое как самоизолированное, коллапсированное «бытие для себя». Неувечное «Я» имеет место постольку, поскольку соотносится с «МЫ», «ОНИ», «ТЫ». Alter Ego не двойник «Я», но равномощное ему, незаместимое, обязательное для него равнодостойное эгоначало. Книга, в которой нет ее антикниги, несовершенна (Борхес), «Я», безучастное к «МЫ», «ОНИ», «ТЫ», — in actu предмет терапии.

Вера. Представляет эмоционально-волевую форму освоения действительности. Принцип веры не явен для всех (универсально), но явен для каждого (персонально). Веруя, «Я» апеллирует к трансцендентной инстанции, надеясь на ее вмешательство в судьбу в плане упрочения положения самости как источника каузальности, индуктора цепей причинения. Психологически вера выступает формой эмоционально-волевой мобилизации в обход односторонних логических и чувственных индикаций. Есть вещи ума (cosa mentale), есть вещи чувства (cosa sensus), вера как пограничный феномен их связывает, объединяет. Жизнь по логике не позволяет выбраться из теснин горизонта школяра Беликова.

Жизнь по чувству в «сумерках цивилизации» (Маритен) атрофирует способность самосознавать себя центром творения по высшему промыслу. В отличие от логики вера не объясняет мир, в отличие от эмоций она не отображает его с позиций непосредственно переживательной пристрастности. Вера предполагает принятие обстояний в ракурсе решительной убежденности в их справедливости, адекватности, совершенности.

Вера — результирующая субъективного опыта, полнота, глубина, оснастка которого позволяет градуировать ее по интенсивности, решительности заявления, отстаивания, проведения неких значимостей. Иррациональная вера, редуцируя познание, понимание, фундирует их возможность: «Верую, чтобы понимать»

(Ансельм);

«Познаю то, во что верю» (Абеляр). Рациональная вера всецело определяется дискурсивными данными: «Разумей, чтобы мог верить, верь, чтобы разуметь» (Августин). Серьезный изъян извлеченной из одной логики веры — парализация воли, и как следствие, неспособность чувственной концентрации, раскол в человеке, внутреннее его раздвоение со столь характерными симптомами, как шаткость, непрочность принципов, обилие разноречий. Чувственная вера, будоража умы, зовет к действию. В «пламенной безопорности» таится великий соблазн обмирщения объективно не подготовленных мечтаний, в полной мере отличающий свойства русских. «Русский народ — великий, но Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава грешный народ, — отмечает Бердяев, — полный слабостей и соблазнов. И ожидание социального чуда есть одна из слабостей русского народа, один из самых больших его соблазнов». Сверхчувственная вера успокаивает душу, приближает спасение.

Она — от невозможности каузальной атрибуции, безнадежности:

«Верую, ибо абсурдно».

Вера не изменяет мир, но направляет изменяющую его энергию.

Возрождение, Реформация, Просвещение ограничили иррациональную и сверхчувственную веру, одновременно расширили полномочия веры рациональной и чувственной. О tempora, о mores. Социально-политической альтернативой мессии вдруг стала бестия. С этого тра Бердяев Н. А. Философия неравенства. Париж, 1970. С. 27.

гического мгновения начался отсчет новой плачевной светской религии — бестианства.

Надежда. Отправляясь от того, что «крайняя безнадежность в том, что остается надежда» (Кьеркегор), надежду можно понять как малообеспеченное притязание на обладание. Надежда не уходит, как не уходит несогласие с неправедным порядком вещей, сродни положению убитой горем матери, которая, сопровождая гроб единственного ребенка, питает чувство, что он восстанет.

Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин (Бэкон).

Сбившемуся с курса, оборвавшему якорную цепь остается ожидать потребного состояния, эмоционально предвкушая его достижение.

Надежда — духовная доминанта в смысле субъективной позы преднастройки сенситивной и моторной сферы, тяготения к цели, преднамеренного переживания желания, персонально мобилизующий ресурс, ассюрирующий, мотивирующий, регулирующий, целеориентирующий поведение. Подобно вере, надежда не имеет статуса очерченного бытия в локусе.

Характеризуя поразительную способность жить отрешенными интересами, она — полупризрачный, едва уловимый момент, увеличенный до размеров вселенского события, неохваченная граница между «рано» и «поздно», «еще» и «уже».

Любовь. Говоря сухим слогом философских изъяснений, представляет многомерный собирательный феномен, охватывающий соподчиненные группы аттракции в межличностной коммуникации и интеракции. Проявляется как устойчивая установка на значимого другого, дифференцируемая по интенсивности, полноте, напряженности чувственных притязаний на предмет вожделения. Имеет градации:

агапэ — горячее жертвенное чувство от естественной близости, привязанности, сострадания: подобно г-же Севинье, любящая мать, переживая, говорит дочери: «У меня болит твоя грудь». Любить — значит быть счастливым счастьем другого;

филия — пристрастное желание, симпатия. По преданию, при рождении Венеры бог изобилия, опьяненный нектаром, соединился с богиней бедности, от их связи возникла любовь. Аналогично матери она бедна, аналогично отцу стремится к прекрасному. То, чего ради мы любим, гораздо больше того, что мы любим. Неверно, будто для мужчины любовь — радость жизни, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава тогда как для женщины она — сама жизнь. Дело не в половых, а в личностных глубинах индивида. Любовь, как прочие страсти души, не обусловливаемые актами воли, непроизвольна, чувственно выражает изначально укорененную в каждом из нас неизбежную, неуемную тягу к идеальному;

эрос — влечение, привязанность, страсть. В односторонне телесном своем измерении любовь — чистая техника, игра — нелепость. Нелепость в превращении «любви» в «копуляцию», где выхолощен духовный базис интима, вменяющий переживать ближнего как свою не физическую (плотскую), но метафизическую возможность. Любовь не сравниваема и не сравнима (это именно тот случай, который кладет предел расхожему: все познается в сравнении), она начинается не с куском тела (соответствующие акты соматической любви вплоть до некрофилии описаны Георгием Ивановым), а с многомерной личностью. Обособление духовности ли, телесности ли в любви влечет вырождение в формах то нежизнеспособного платонизма, то бездуховного сексуализма;

сторгэ — любовь-нежность в семейном братстве, походящая на благоговение творца, всецело верящего в предмет своего творения.

«Любовь, — напоминает В.Соловьев, — есть самоотрицание существа, утверждение им другого. И между тем этим самоотрицанием осуществляется его высшее самоутверждение»;

прагма — корыстная любовь по расчету. Здесь мы сталкиваемся не столько с чувством, сколько с имитацией чувства. Чувство как естественный спонтанный порыв намеренно вызвать невозможно;

чувство возможно подделать. Раннее или позднее изобличение подделки несет расплату, оборачивается драмой обеих сторон (фабула «Евгении Гранде»);

людус — гедонистическое кокетство, ветреный флирт, не скованный обязательствами. Не стимулированная глу биной натуры, основательностью души чувственная самоинициация самости и трагична, и разочаровательна (фабула «Евгения Онегина»);

мания — иррационально-одержимое, граничащее с болезненным чувственное пристрастие, предполагающее растворение самости в объекте влечения.

Уподобительно вере и надежде любовь — ценность нетленная;

вне любви человек лишь примитивно-сенсибильное животное.

Тревога. Разновидность диффузного, непосредственно и прямо не мотивированного страха, проявляемого как смутное, неотчетливое, но стойкое чувство персональной опасности. Тревога — следствие вовлечения, встраивающегося в надличностные условия, которые в понятиях самости могут толковаться как неблагоприятные, угрожающие. Ситуативная тревога вытекает из квалификаций «Я» экзистенциальных локалов. Надситуативная тревога обусловливается свойствами психики.

Мир таков, каков человек. «Весь мир в наше время занят тем, что укрепляет власть мифа».233 Последнее влечет превалирование минорных тонов жизни, детерминируя усугубляющую экзистенциальную тревогу атмосферу перевеса «закатов», «сумерек», «концов» культуры над «началами» и «возрождениями».

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Обладание. Джемс настаивал на доминативном понятии личности с центрированным в нем признаком собственности — безраздельным режимом владения, распоряжения недвижимостью, имуществом, близкими. Аналогично поступал Фромм, говоря: «В конечном счете утверждение «Я (субъект) обладаю О (объектом)»

— это определение «Я» через мое обладание «О». Субъект — это не «Я как таковой», а «Я как то, чем Я обладаю». Моя собственность создает меня и мою индивидуальность. У утверждения «Я есть Я»

есть подтекст. «Я есть Я, поскольку Я обладаю X, где X обозначает все естественные объекты Emrich W. Protest und Verheissung. Frankfurt a/M., 1960. S. 68.

и живые существа, с которыми я соотношу себя через мое право ими управлять и делать их своей постоянной принадлежностью». Обладание — не экзистенциальный, а субстанциальный модус личности, платформа жесткая, но реалистичная. В концептуальных истоках ее ницшеанское «человек есть то, что он ест».

Идентичность человека конгруэнтна идентичности владельца, сущность личности конгруэнтна ничтожной прюдоновской сущности — таково свидетельство общеисторического масштаба, сугубо утрированное и усиленное современностью.

Некогда Ницше замечал: лишь горизонт, перестроенный на основе мифа, может привести целое культурное движение к завершению. Подобным перестраивающим горизонт мифом стал миф собственности, заводящий общечеловеческое культурное движение в тупик потребительства. На фоне тотальной алчной тяги к наживе развертывается всеохватная спекуляция на понижение, выражаемая тенденцией подмены рационализма консъюмеризмом.

Названная тенденция приобретает устойчивые черты закона.

Натуру человека классическая культура выражала в терминах рациональных: в противоположность животному человек — носитель разумно-сознательного, целесообразного. Безраздельную и, казалось, нескончаемую идейную монополию классики подорвал Шопенгауэр, усмотревший в человеке манифестацию волевой иррациональной подпочвы мира. Линию Шопенгауэра подхватил и углубил Ницше, разглядевший в волюнтаризме момент имморального произвола. Затем Шпенглер и далее Фромм обозначили пределы питаемого обществом аморального волюнтаризма: это — синдром Мидаса с тлетворной метаморфозой «культуры» в «цивилизацию», «быть» в «иметь».

В результате изнанка оказалась лицом, как в сети лабиринтов М.

Эшера. Смыслом жизни стала не жизнь, а от Фромм Э. Иметь или быть. М., 1990. С. 83.

чуждающее стяжание благ жизни. У нас уже нет бытия, у нас есть «подручное», «прирученное» существование, в терминологии Хайдеггера — «vor-handen-sein, когда субъект такого существования сидит дома перед телевизором, пьет кофе с коньяком, а у него между тем вся Вселенная на посылках, как золотая рыбка».

Векторизующая цепочка «потребность — полезность — желание — комфорт — прихоть» точно организует развитие человечества, для него, однако, небезопасного. Нарушив внутривидовой баланс, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава человечество стало видопотребителем.

В преддверии непоправимого оскудения природной и духовной среды обитания следует представлять, что релевантными индикаторами прогресса не могут быть одномерные потребительские индикаторы. Худосочная символика потребительства слишком зыбка. Она, точно призрак отца Гамлета, рассеивающийся с криком петуха, эфемерна, сдает позиции набирающей силы биоцентричной жизневосстановительной ориентации существования.

Долг. Совокупность обязательств, принимаемых личностью в кругу ее социальных и гуманитарных ролей. Исток внешнего долга — правила общежития. Корень внутреннего долга — совесть. При любом раскладе долг относителен и соотносителен, конституируется контекстуально. Абсолютный долг — фикция — необъясним ни исторически, ни психологически, не находит никаких оправданий ни в терминах науки, ни в терминах культуры.

Все упирается в основоложения. Легко проповедовать долг, но крайне трудно устанавливать его принципы. При ближайшем рассмотрении универсальных правил, вменяющих качество желаний, побуждений, поступков всем, во все времена, нет и никогда не было. Категорический императив с его всеобщей, необходимой надысторической надситуативностью коррелятивен существу абстрактному — нежизненно-ультрарациональному.

В чем основание долга? В сознании? Но ищущие его там вслед за Сократом так ничего и не нашли. В заветах богов, проповедях пастырей, наставлениях святых текстов?

Но боги у людей — разные, пастыри, церкви конфликтуют (конфессиональные распри, религиозные войны), сакральные книги толкуются. В совести? Но как активистская платформа она призрачна — блокируется, корректируется самоаналитикой.

Жизненными абсолюциями? Но есть ли они? Их вынесение опирается на квалифицирующую отсылку к ценностям. А она исторична, этнична. В одних популяциях жизнь — самоцель. В других — жизнь любой ценой — подрыв норм жизни. Так умерщвляют немощных, болезненных, хилых, сталкивая устои типа «жертва» и «польза», вменяют не сдаваться в плен, накладывать на себя руки...

Вопросы жизни, смерти, выбора, свободы, следовательно, в обход индивида упираются в отчужденные институты, которые как таковые не безусловны. Киник Кратес, для которого патриотизм — предрассудок, был антиэтатистом-космополитом. Стоик Зенон, эмансипировавший сознание от правления, упирал на обязательства не к закону, а к самому себе... Чтобы ненависть не оказывалась мерилом любви, а жажда зла — генератором добра, надлежит дискредитировать рационалистическую схему универсального долгообразования, выводя ее за эвристическую раму. Дело не в универсальности, а в достойности сознания. Высокая нравственность, долженствование обеспечены не разумно, а гуманитарно-соответственной мотивацией интегрируемых в человечество существ;

субъект долга — обоюдные веления души.

Время. Аксиологическое поле, наделяющее длительности Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава атрибутикой персонально-значимого порядка, размерности.

Обобщая модель Розенштока-Хюсси, допустимо выделять градации индивидной интервализации и организации тока жизни: внешнее — объектив;

внутреннее — субъектов;

прошлое — траектив;

настоящее — моментатив;

актуальное — ситуатив;

будущее — проектов;

предельное — биогратив.

Ментальное запечатление событийных рядов дискретизировано, удовлетворяет правилу ценностных рассечений-дифференцировок континуального существования.

Локальные разномасштабные индивидные системы отсчета вводятся через инкорпорацию в хронологические промежутки вариативных мотивов, целеориентаций, экзистенциалов, душевных квантов. Переживательные отрезки ввиду этого двухслойны, выступая комбинацией реальных длительностей с более или менее рефлективно запечатленными в них субъективными отображениями-наложениями.

Сказанное навевает вывод о дроблении экзистенциального времени на локалы — бывания, стации. В кругу принципиальных свойств стаций акцентируем.

Первое: опосредованность — нет полноценных людей без прошлого. Даже новорожденные имеют онтогенетический опыт знакомства с миром в виде экспериментально доказанной реакции на вокато родителей, формирующейся предрасположенности к родному языку. Точно говорил Трифонов: «история присутствует в каждом сегодняшнем дне, в каждой человеческой судьбе. Она залегает широкими, невидимыми, а иногда и довольно отчетливо видимыми пластами во всем том, что формирует современность...

Прошлое присутствует как в настоящем, так и в будущем».

Второе: однократность. Трифонов ввел в культурооборот идею дочерпывания. Оно, быть может, хорошо как способ художественного освоения мира: кончена вещь, но над ней думаешь, разворачиваешь, разрабатываешь тему, но не экзистенциального. В экзистенции (и политике), где действует правило быстрого реагирования, такого приема нет. К дочерпыванию прибегают либо сверхнаивные люди, типа изображенного Достоевским подростка, полагающие, что утраченное где-нибудь, как-нибудь наверстается, у них много всякого впереди (кабы знать: впереди — что и сколько?);

либо эпигоны;

либо историки.

На деле полнота жизненного мгновения не восстановима;

попытки реставрировать ее безнадежно разочарующи. Нельзя возвращаться в места, где был счастлив. Просто потому, что туда нельзя возвратиться. Безысходность Фауста не в том, что он покусился на остановку мгнове ния, а в том, что он не отыскивал мгновения, достойного остановки.

Пространство. У Шестова есть мысль: человек не может постигнуть действительность вне пространства и времени.235 Мысль эта держится допущением представленности бытия в локусах.

Пространство как порядок сосуществования есть множество корреляций, структурирующих интервалы с позиций отношений Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава типа окрестности, примыкания и т.д. Благодаря этому реализация самости идет в границах точно фиксированных участков. Жизнь предстает как панорама активности «вместе» (взаимообработка «Я», «ТЫ») «в-месте»;

не существует нелокативных форм субъективного опыта. Нет ноуменальной любви: любовь обманчива, если начинается не с реальной женщиной, а с куклой в мозгу (Пруст).

Отсюда стремление остановить мгновение, схватить миг, не покидая значимых локусов.

Всякому локусу изоморфна добродетельная или порочная поведенческая функция, — об этом учит аретология, отвергающая во взаимоотнесениях локусов и функций наличие пустот. Тот же Мандевиль таким способом оправдывал полезность пороков: в отсутствие высокого должно быть низкое, но не вакуум. Тем не менее, пустоты есть. Они образуются вследствие принципа развертывания малого при усилении флуктуаций. Согласно теории режимов с обострениями в окрестности момента обострения сложные системы неустойчивы относительно малых флуктуаций.

Здесь повышается вероятность их нестандартного поведения, вплоть до самораспада.

И в социальности, и в экзистенциальности есть функции, не имеющие локусов: многообразные флуктуации разрыва, выпадения, борозды, межи, переломы, проявления духа отступничества.

В социальности они сгущаются в функциях шута, пророка, гения, освобожденных от конвенансов и имеющих неоспоримое право на слово и действие.

См.: Шестов Л. Собр.Соч. Т. VI. Спб., 1911. С. 67.

В экзистенциальности они проявляются в функциях самости и состояниях преодоления taedium vitae. Это:

— парадиз творчества, одухотворения, плодоношения:

Закончив начинать. Не надо завершений.

И мой бесплодный стих таит, наверное, плод.

Жизнь — это дар письма и вечных превращений, Я Жив, пока веду себя на эшафот;

— самоисчерпание:

Я пережил свои желанья, Я разлюбил свои мечты, Остались лишь одни страданья Плоды сердечной пустоты;

— порыв, претворенный в масках Жуира (отчаяние чувственности — Дон Жуан);

Книжного Червя (отчаяние интеллекта — Фауст);

Авантюриста, искателя приключений (отчаяние блуждания — Агасфер);

— просветление: есть «мгновения безмолвной глубины, когда мировой порядок открывается... как полнота Настоящего».236 В индийской культуре вводится специальный термин «виджняна», обозначающий сверхличностное духовное просветление — переживание единства с миром;

— обладание: от Будды идет притча. Человек пресекал поле, на котором жил тигр. Тигр погнался за ним. Подбежав к обрыву, человек стал карабкаться по склону, уцепился за корень дикой лозы и повис на нем. Тигр фыркал на него сверху. Дрожа, человек смотрел вниз, где другой тигр поджидал его, чтобы съесть. Только лоза удерживала его. Мышь стала подгрызать лозу. Не было Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Бубер М. Я и Ты. С. 22.

никакой надежды. Человек увидел возле себя ароматную землянику. Вцепившись одной рукой в лозу, другой он стал рвать землянику. Какая она была вкусная!

— мучение: неверно, будто к садо-мазохизму более склонны немцы и славяне. Имеется особое наслаждение в мучении и страдании. Взять Сада: «Он, говорят, наслаждался тем, что мучил других. Но ведь, мучая другого, знал же он, что тот страдает? Не только знал, но и очень даже чувствовал, то есть со-страдал.

Сострадая же другому, человек, как это из самого слова видно, страдает его страданием... Таким образом, маркиз наслаждался тем, что сам себя мучил...» Счастье. Большая степень удовлетворенности бытия на основе естественного приятия реалий, полноты самореализации. Богатая архитектура данного состояния укладывается в лапидарный формат «пребывать вне времени», «быть сопричастным вечности». Пытаясь превзойти пределы человеческих возможностей в борьбе с несправедливой злобой ближних, неуемностью страстей, неотвратимостью судьбы, позитивное исполнение надежд одни, уподобливаясь Фаусту, связывают с разумом, другие, уподобливаясь героям Сада, — с чувством.

Масштабом постижения природы того, что всегда прекрасней, чем все, что можно для себя помыслить, служат контрастные модусы «бытия для себя» и «бытия для другого». Первый, олицетворяя «уникальное», воплощает эгоизм, индивидуализм, утилитаризм. Второй, выражая «универсальное», передает альтруизм, коллективизм, агапизм. Взятые абстрактно — в своей непосредственной последовательной и полной объективации — оба модуса химеричны. Таковы, скажем, данные «в идее» гедонизм и патернализм, себялюбие и самопожертвование. Вместе с тем, учи Карсавин Л. П. «РФС». М., 1992. С. 272.


тывая, что мышление обобщениями благоприятствует жизни деталями, — оценим лишенные реалистичности умонастроения, способствующие развенчанию иллюзий души, которая легко поддается соблазнам и практически не противостоит искушениям.

Итак, маневренность рефлексии в толковании «счастья»

поглощается разработкой образов «бытия для себя» и «бытия для другого». Идеологом первого был Ницше, второго — Достоевский.

Субъект «счастья», носитель «новой морали» у Ницше — «сверхчеловек», принадлежащий к людям, которые «проявляют себя по отношению друг к другу «снисходительными, сдержанными, нежными, гордыми... дружелюбными», по отношению же к внешнему миру «они немногим лучше необузданных хищных зверей»238.

Кредо Достоевского: счастье — в счастии других. «Счастье личности есть вольное и желательное стремление ее, лишь бы другим было лучше»239.

Не будем оспоривать всесторонне оспоренную ницшеанскую платформу. Сойдемся на том, что она, быть может, имеет смысл, только не гуманитарный. Присмотримся внимательно к линии Достоевского, густой напор положительных реакций на которую, Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава однако, крайне сомнителен. Достойным обсуждения сюжетом выступает сама пресуппозиция: счастье не в самореализации, а в обеспечении его другим посредством самоотречения.

Содержательной рамой оценки служит квалификация Достоевским выбора пушкинской Татьяны.

Какое может быть счастье, вопрошает Достоевский, если оно основано на несчастии? Представьте: «Вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей... И вот, представьте... что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того — пусть даже не Nietzsche F. Werke in drei Bnden. Mnchen. Bd. II. S. 785.

Достоевский.. Полн. Собр. Соч. в 30 т. Д., 1974. Т. 11. С. 193.

столь достойное, смешное, даже на иной взгляд, существо, не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе, уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить, и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание. Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания... Вот вопрос». Вопрос для доктринальных редакций головоломный, но для обыденных постановок снимаемый просто, — в стихии жизненного самотека никто не ест из плевательницы.

Достоевский (кстати, женатый не единожды) оправдывает свою конструкцию посредством изощренной игры ума. Чистая женская душа, в его представлении, решает вот как: «Пусть, пусть я одна лишусь счастья, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, и этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но не хочу быть счастливой, загубив другого». Столкновение догм с реальностью влечет посрамление догм.

Никто не может в реальности единолично устроить счастье другого.

Счастье — отношение взаимообразное, — прямое благо: сочетанье двух душ.

Любящая Онегина — «Я вас люблю (к чему лукавить)», — и отвергающая его Татьяна несчастна. Глубоко. Вызывающе. К чему же гиперболизировать ее выбор?

Двери счастья открываются двусторонне. Как и когда — решается контекстуально.

Свобода. О несуществующем и неосуществимом легко писать, трудно проверить. Свобода — сюжет именно таковой.

Извечна проблема: хлеб и свобода. При заботе о хлебе насущном свободы нет. Нет по двоякой причине. Во-первых, должен быть театр действий вне поглощающего поддержания основ жизни. Во вторых, должно быть простран Достоевский Ф. М. Собр. Соч. в 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 450.

Там же.

ство заботы касательно самоосуществления. Раб о себе не заботится, его опекают другие («раба» здесь следует толковать широко: от смердов, зэков до верноподданных государства, солдат партии, лизоблюдов «лично товарища...»). Рабство — состояние беззаботности, тогда как свобода — забота. Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава Нет, следовательно, свободы в мире феноменальном, где человек подневолен, зависим, где он связан условиями, запретами, скован долгом, обязательствами, сжат решениями. Как существо натуралистическое человек подчинен законам природы. Как существо гражданское он подчинен законам социума. Свободы, т.е.

не скованных внешностью самопроявлений, нет ни в органическом, ни в надорганическом мире. «Заразительное унынье» (Шелли) теснин задетерминированного существования превозмогается в творчестве. Свобода, или отсутствие оков, границ, наличие беспредельной, произвольной инициативы, и есть творчество.

Творчество духовное. «Мы требуем для разума, как и для способности воображения, — отмечал Шеллинг, — чтобы ничто в универсуме не было подавлено, жестко ограничено и подчинено чему-то. Мы требуем для каждой вещи особенной и свободной жизни... рассудок подчиняет вещи друг другу, в разуме же и в воображении все свободно и движется в однородном эфире, не стесняя и не задевая друг друга».

Лишь разум и воображение реализуют чисто самоосновное движение по законам творчества — законам произвольного конструирования формостроительства. Творец созидает правила, образцы, нормы, уподобляется богам, живущим без установлений и их задающим.

Плоть рожает плоть по необходимости;

дух рождает дух по свободе. По собственному великодушию, величию. Выводя за грань допустимого в само-начальное, восторженно-неподражательное.

Такова в идеале поэтическая вольность, о которой еще Тредиаковский высказывал: «По сему, что поэт есть творитель, еще не наследует, что он См.: Гачев Г. Русская Дума. М., 1991. С. 232.

лживец, ибо поэтическое вымышление бывает по разуму, так как вещь могла и долженствовала быть».

Говоря о том, что есть всего три книги: предание, сердце, небо, и, сотворяя их всякий раз заново, поэт освобождает от «навязчивых образов и навязанных образцов» (Цветаева), берется играть промыслительные, апостольские роли.

Соперничество с судьбой, провидением, роком — интенция, обеспечиваемая стремлением измерить, понять, обрести бездну падения и возвышения. Через драму воли (Прометей), мысли (Фауст), чувства (от Ромео до Отелло) достичь заповедного:

Все, все, что гибелью грозит, Аля сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог.

Беда в том, что перебор абсолютов не довольствуется ментальной комбинаторикой. Покушаясь на прерогативы творца, человек из мысли тщится выйти в круг мира, предпринимает скачки в трансцендентное. От экзистенциального нисхождения («чем ночь темней — тем звезды ярче») через покаяние к восхождению, святости — действительный путь алчущих свободы.

Миропорядок ничего не оправдывает, так как не среда создает человека, а человек среду, все (и себя) оправдывает творец. Добро и Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава зло не вовне человека, он сам искомое их средоточие. Наделенный свободной волей человек самостиен, принимая первоисточные абсолюты, не по обычаю, закону, но по призванию вершит суд правый и неправый.

Процедура оправдания в предельной своей редакции в отношении человека осознается как процедура антроподицеи:

нравственной, вселенской оплаты человечеством собственного дерзания, мироустроительства, космотворчества.

В теодицее синедрион жизни — Бог, что в плоскости экзистенциальной (недеонтологической) громоздит проблемы. Если Бог допускает зло, он не всеблаг. Если он не воспрепятствует злу, он не всемогущ. Если он трансцендентен злу, он не вездесущ. Для апологии гармонии мира ввиду страдания Аверроэс, Спиноза, а за ними Франк отрабатывали версию перманентно незавершаемого творения.

Контрапункт темы в том, что если Бог требует жертв, он не Бог.

В таком случае прерогатива перманентного творения мира переходит к человеку, отягощающемуся ответственностью за реальные действия.

Уподобление человека Богу в формотворчестве, отождествление личной и мировой судьбы обязывают представителя Home рядиться в тогу третейского судьи в вопросе ценностных оснований действительности. В пограничной постановке данный вопрос обретает обостренную форму отношения «первой» и «последней»

философии.

Разница между ними в том, что «первая» философия рефлектирует мир, тогда как «последняя» философия исходит из необходимости обмирщения актов рефлексии. «Первая» философия реализует умозрительно-теоретическое, «последняя» философия — преобразовательно-практическое дело.

В обсуждаемом варианте «последней» философии мы сталкиваемся с двумя сложностями.

Первая: неприятная четкость желательных состояний, выражающая общую убогость. Говоря: «Царствие мое не от мира сего», свой проект Христос оставляет недоуточненным. Отдавая план устроения на откуп полета высокой фантазии, он поступает и безошибочно, и дальновидно. Политические же конструкторы утопии атрофируют рычаги фантазии — воображение и отчуждение, — в опоре на авторитаризм и патернализм используют лишь подручные инструменты творчества. «Последняя победа свободы будет прозаичной», — указывает Г.Кеплер. Так и есть.


Утопии как программы действительности не вдохновительны, крайне скудны. «Откуда такая бедность человеческого воображения, казалось бы, освобожденного от пут реаль ной действительности?»243 — удивляется Мэмфорд. От рационализирующего упорядочения, представляющего не более, чем куцую реакцию на хаос текущей жизни.

Вторая: слепота определений. Вебер дифференцирует идеально типические тенденции и единичные констелляции. В обоих вариантах эвристический плацдарм теоретизирования нашего случая не представителен. В одном он покрывается дилеммой Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава «предустановленная гармония (Лейбниц) — предустановленная дисгармония (Кафка), целесообразная разумность (Просвещение) — целесообразная неразумность (модерн) мира». В другом он сводится к дихотомии «начало» — «конец», воплощаясь в программы то архэ, то эсхатологии.

Можно видеть в начинании божеское, конструктивное и печься о деле — самоутверждении. Можно же полагать, что, поскольку нельзя тягаться с Богом в начале, остается соперничать с ним в конце: деструктивно ограничиваться, ставить предел, переступать.

Во всем. Разом. Таков, к примеру, суицид как платформа: не мы себя создаем, но самочинно решаем. Хоть здесь мы — Боги.

Отслеживание перипетий, потенций обмирщения созидательного и разрушительного в человеческой свободе навевает вывод: человек свободен лишь в духе;

удел человека в мире не быть, а становиться свободным.

Культура. Предел свободы человека в мире — культура, позволяющая устанавливать и оплачивать цену прогресса согласно фундаментальным понятиям человеческого самостояния. Кажется ясно. Но проступают проблемы.

Капитальная из них — реперы. Один, как Спиноза, связь с Богом находит в уме (оттого спинозовскому Богу нельзя молиться), другой, как Розанов, ту же связь находит в теле: «У меня никакого нет стесненья в литературе, потому что литература есть просто мои штаны». Но если всякое высокое при желании подменяется низким (впрочем, ввиду отсутствия исходной и универсальной системы отсчета, Mumford L. The City and the Machine // Daedalus. Spring. 1965. P. 278.

квалифицирующие суждения обессмысливаются), вопрос сдерживающих механизмов, демпферов свободы переходит в разряд неразрешимых.

С учетом позиционности деятельности Соловьев ставил на новую веру, Достоевский видел панацею в страдании и очищении, Толстой — в самосовершенствовании. С позиций некоей архимедовой точки опоры в вопросах как катарсиса, так и свободы указанное — паллиативно. Оригинальное решение предлагал Федоров, уповая на абсолютно бескорыстный (если, конечно, отбросить тщеславие) акт — превращение объектов в субъекты, воскрешение мертвых. Нестандартный ход этот вызвал полное восхищение и Соловьева, и Достоевского, и Толстого. Он возбудил бы в нас аналогичные чувства, кабы... Дело даже не в том, что он (пока?) неосуществим. Дело в такой же его паллиативности.

Человек могуч, дерзновенен, но пасует перед смертью, обнажающей предельность самоутверждения, неотвратимую рубежность сущего. Изрекая: «Последний же враг истребится — смерть!» — Евангелие взыскует чуда. Преодоление смерти не поту-, а посюсторонними способами — такова постановка Федорова — расширяет горизонты свободы: смерть превозмогается в творчестве — самостийном созидании (отсюда — нет жизни при несвободе с программным императивом «свобода или смерть?»).

Итак, естественное — природный дар рождения — обретает вид искусственного — трудового творения. При логическом Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава додумывании в проекте предполагаемого бытия по высшим целям усиливается промышленное наполнение. Воскрешение имитаторское, иллюзорное обыгрывается религией и искусством.

Здесь же дело переводится на технологическую основу. Но, во первых, технология не располагает инструментарием реинкарнации, во-вторых, как ни кощунственно это звучит, она не отвечает, зачем это нужно.

Экологическое оснащение земного шара гарантирует безбедное существование 0,5 млрд. человек, население же Земли вплотную приблизилось к 6 миллиардной отметке.

При оживлении живших ранее мгновенно возникнет планетарный ступор. Кроме того, давнишняя коллизия жизни и истории уже решена в пользу жизни. Жизнь однократна, история вечна. История исправляется сама, живущего исправляет могила.

На этом основании жизнь абсолютна, история относительна. С точки зрения ценностных фундаций жизни смысл ей единственно и всесторонне придает скоротечность. Нельзя же перекраивать, пересоздавать человека по априорному трафарету.

Мы не призываем к алогизму: свобода суть свобода от жизни.

Мы за полнокровную свободу полноценной жизни. Все не могут быть богами и не захотят стать животными.

Разум вызывает кризис разума. Восстановление значимости последних ценностных опор происходит не в технологии, науке, а в культуре, которая тематизирует не частные задачи, а базовые установления. В первую голову проблемы началов и концов, предпосылок и воплощений, свободы и воли. Применительно к интересующей нас проблеме свободы «Я» обозначаются программы: а) приспособление, б) бегство, в) порабощение мира, которые Вебер, сближая (а) с китайской, (б) с индийской, (в) с европейской культурами, интерпретирует в терминах соответствующих конфессий (опуская магометанство), что по трезвом размышлении являет натяжку.

Какую программу и в какой связи избрать, — решает личность.

Самостоятельно. Если подходить к сюжету не в культурных отражениях, а по существу, он поглощается альтернативой «Бог — человек». Либо, как дитя, принять царствие Божие и через веру, смело войти в него,244 либо «черт побери все» — и свобода самости без логарифмов. Квиетизм — активизм;

созерцание-дерзание, привязанность, сосредоточение — саморазвертывание;

пропитанность мира всевышним, который стесняет, — раскрепощенность персонального подвига («свобода осуществляет См.: Марк 10, 15.

ся и закрепляется именно в подвиге» — Исаак Сирин), доверие зову господа чувствовать и находить, вслед за ним — рьяность поиска в потемках. Первый путь — наложение на себя епитимьи.

Второй путь — бунт против Бога, предупреждающего: «Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну».

В жестоких схватках с собой и соратниками избирающему второй путь не уклониться от проклятой карамазовской темы:

мировая гармония — что с ней делать? Важен ведь не мир Божий сам по себе, а тираноборческое самопреодоление на пути к Божьему Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава миру. Здесь в рамках битвы Бога и дьявола в собственном сердце при нащупывании удовлетворительного решения куда как важно чтить абсолюты — свободною душою закон боготворить.

Традиция закрепляет. Свобода плодит. Культура, приобщая, умножает. В этом — закон триединства творчества, позволяющий осознать, каких сил мы носители. Культура уничтожает в человеке зверя, наделяет его и душевностью, и духовностью, не позволяет переходить грань, оказываться по ту сторону добропорядочности.

Укрощая страстное сердце и бесстрастную мысль, она удерживает от того, чтобы переступить, впасть в варварство. Обретение свободы предполагает обретение культуры в противостоянии деградации, деструкции, смерти.

Смерть и бессмертие. Различала Цветаева: палач тот, кто дарует смерть, а не лишает жизни. Не все ли равно? Итог-то один. Нет, не один. Имеет место неравнозначное движение к ущемлению или неущемлению физического или метафизического состояния. В одном случае жизнь прекращается как натуралистическое явление, в другом случае жизнь продолжается как явление историко культурное. Дело в памяти.

Умереть — згинуть — удел незавидный, связан с забвением.

Предать забвению — значит, отмести человека, сцепленные с ним экзистенциальные шлейфы. Забывая людей, мы прямо тем самым удостоверяем для себя их ничтожность. Мера значимости прожитой каждым жизни — основательность людской памяти.

Ушедший от нас более не одаривает радостью своего присутствия. Может, он попадет в рай, но это его не вдохновляет.

Главное — он потерян. Безвозвратно. В чем трагедия.

Физическое бессмертие недостижимо. Человеческая самость смертна, реализуется в модусе «бытия-к-смерти». В последнем — криптофактура существования: живя, умирать, умирая, жить. Нерв глубокой экзистенции — избыточность бытия относительно срока личной жизни. Точно говорит Франкл: «Достаточно представить, что скульптору отпущено ограниченное время на то, чтобы закончить свое произведение, — более того, ему даже не сообщается конкретный срок окончания работы. Так что он не может предположить, когда ему будет велено прекратить работу и не прозвучит ли это требование в самую ближайшую минуту. Таким образом, он просто обязан каждый раз максимально использовать отведенное ему время — иначе его работа рискует оказаться фатально прерванной. Однако, даже если время истекает до того, как работа завершена, это ни в коей мере не обесценивает ее.

Фрагментарность жизни... не умаляет ее смысла. Из длительности сроков жизни мы никогда не сможем вывести меру ее осмысленности». Осмысленность, глубина жизни в солидности починов, подхватываемых детьми, учениками, соратниками — благодарными последователями, потомками. Отпущено мало всем, сознание, чего формирует экзистенциальные магистрали:

— апатичное существование: наивный цинизм простодушной идеологии толстовского казака дяди Ерошки, по которому едино:

«Сдохнешь — трава вырастет, вот и все»;

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава — атакующее существование: «С неба — высших звезд, на земле — всех наслаждений». Идеология «не упустить свое» в условиях временного прессинга, жизненного цейтнота. Типично фаустов Франкл В. Человек в поисках смысла. M., I990. С. 193.

cкая тропа, которой следуют все заложники мирского, вступающие по тем или иным мотивам в сговор с дьяволом (И.Карамазов, Леверкюн);

— автотипическое существование:

человек — единство индивида и личности. Индивид биологичен, личность социокультурна. Индивид конечен. Личность бесконечна.

Индивид оставляет след в виде, личность — в наследии.

Индивидное и личностное связаны в «общественном человеке»

(Робине) через его причастность к завоеваниям рода.

Мудрый, достойный умирает наравне с глупым и недостойным.

Но об одном забывают, о другом помнят.

Память — всеобщая признательность — делает тленное непреходящим, бренное вечным. Она заставляет, обязывает самоотверженно, достойно творить и жить.

Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава VIII. АКСИОЛОГИЯ Аксиология — философская доктрина ценностей (императивы, идеалы, эталоны, регулятивы, принципы, нормы), природы, характера, способов, состава регламентирования смысло-жизненных позиций, ориентации, мотиваций человеческой деятельности.

Ум слишком скептичен, чтобы довериться мечте. В границах исканий он доверяется метафоре, соединяющей глубокомысленность и легкость, совершенство идеи и красоту слова. В свете сказанного справедливо обращение к непреходящим метафорам Кафки, без стилевых излишеств размышляющего над извечной коллизией бунтаря и законопослушника, представителя партии идеи и партии власти. Очищенные от напластований обобщенные образы представлены сторонами: Замок — власть;

Деревня — толпа. Одному и другому оппонирует Землемер — не всеведущий, но искушенный мыслитель. Измеряющий глубины мира, обостряющий жизнезначимые вопросы он одинаково неудобен как толпе, так и власти. От имени обоих выступает староста, заявляя: «... нам землемер не нужен. Для землемера у нас нет никакой, даже самой мелкой работы. Границы наших маленьких хозяйств установлены, все аккуратно размежевано».

Однако вопреки очевидному оттаявшая душа — мыслитель — стремится перемежевывать. Поиск вечного масштаба и масштаба вечного обязывает начинать все сначала на, казалось бы, установленном. Не случайно рукопись «Замка» обрывается. Труд мыслителя не может быть завершен. Мыслитель, не нужный ни толпе, ни власти, нужен культуре. Для вставления деятельности и созидания в твердые рамки вечности.

С ответственностью боговдохновенного служителя он вновь и вновь берется за устранение вещей, раздражающих ум и достоинство. Не взирая на яростное, глухое сопротивление толпы, власти. Землемер может уйти из де ревни, но не уходит. Ибо деревня — мир, который нужно преодолеть, преобразить. Развенчанием мнимых святых, разоблачением ложных идолов.

В пьесе жизни для Землемера уготована не завидная, но достойная роль — роль путеводителя — созидателя, создавателя ценностей.

Достоинства человека — высота бога, этапы пробивания к которому отмечены печатью неизбежности:

— конфликт, противостояние мира и человека;

— борьба за идеал;

— обмирщение потребного;

— возобновление цикла.

Воплощение идеала требует труда, идущего на утверждение ересей и ниспровержение заблуждений.

Мы отрываемся от своих корней, пускаем новые. Правильно ли?

Оценка того, становимся ли мы лучше, прорываясь к новому, может быть дана только с позиций будущего. Во всяком случае мы никогда не были поклонниками предвзятой идеи общей вирулентности прогресса человечества, выраженной Гесиодом:

В прежнее время людей племена на земле обитали, Горестей тяжких Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава не зная, не зная ни трудной работы, Ни вредоносных болезней, погибель несущих для смертных.

и Горацием:

Чего не портит пагубный бег времен?

Ведь хуже дедов наши родители, Мы хуже их, а наши будут Дети и внуки еще порочней.

За что мы ратуем, суть мысль: единственно человеческий истинный мир есть мир ценностный, кристаллизуемый на стыке — в зазоре, расщеплении бытия на реальное и желае Гесиод. Труды и дни. 90-92.

Гораций. Оды. 111.6, 46-49.

мое, сущее и должное, наличное и потребное. Первые члены дихотомий соотносятся с актуальным, вторые — с потенциальным существованием. Как чаемое достигается?

Человека порой понимают как желающую, думающую организацию. В контексте обсуждаемого предмета будем его понимать как организацию мечтающую.

Невозможное было возможно, Но возможное — было мечтой.

Как мечта воплощается? В состоянии полной продуктивности Я и не-Я не различимы. Отсюда две возможности.

Первая: конструирование «дикого» бытия по одной свободной воле своей. Данный вариант, предполагающий разрушение всех систем, муссируемый контркультурой, воспет философией шизоанализа Делеза — Гваттари. С одной стороны, шизоаналитическая ситуация вполне свободна:

Свободно летящая птица Никому, ничему не верна.

С другой стороны, пребывать в ней весьма трудно. Вероятно, по этой причине обстановка вседозволенности (чистая анархия, сугубая самостийность) совпадает с универсумом волюнтарной иллюзии шизоида. Нет нужды говорить о ее вырожденности.

Вторая: созидание нормального человеческого бытия, где расширение онтологии, пробивание к иным типам реальности отвечает известному порядку вещей — системам правил, кодификациям. Миротворчество человека протекает не как освобождение от законов мира, а как их преобразовательное улучшение. В качестве высшей сферы мироздания человеку Дано бесстрастной мерой Измерить все...

Бесстрастной мерой измерить. Сия ответственная процедура осуществляется в опоре на критерии значимого, предпочтительного, которые образуют пространство ценностей (идеалов) — внутренних высоких целей, — того, ради чего все предпринимается. Почему человеческие предприятия должны быть сопряжены с ценностями?

Потому что, будучи несамодостаточными, они представляют объект достигаемого. Достигаемое же — стихия практики — операционально, инструментально — покоится на качестве воплотительных технологий. Последние, отмечалось, могут быть любыми.

Как сделать инновации совершенными? Цивильно выхолощенным волюнтаризму, механицизму, прагматизму Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

(Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru Янко Слава способна противостоять гуманитарно выдержанная созидательная программа. Демонов воли, дерзания, прорывов в не-время исключительно и первостепенно сдерживают комплексы ценностного сознания, преодолевающие самочинность сбалансированием деятельности с высокими целями. «Земля, в виду небес, мертва» (Тютчев), — высокочувствительные сложные человеческие системы требуют адекватного, именно: жизнью выношенного к себе отношения.

Повторимся: созидание бытия связано с творчеством — вдохновенным некаузальным взрывом. Без творчества мира нет самое мира. Но творчество, плодя отторгающие реакции, означает перекрытие регуляций, кодексов, конституций. Цивилизация рождена творчеством, но творчество, не ориентированное на жизнь, разрушает цивилизацию. Обостряется проблема ценностной санации творчества. В общем, поддержание цивильности, невпадение в дикость при возможном росте дезорганизации обеспечивается введением духоподъемных идеалов, корректирующих творчество в соответствии с требованиями жизни, ориентациями на высокое: внутренние мотивы, проекты деятельности исходно должны отличаться совершенством.

Опиумом для народа в неоговоренных обстоятельствах может быть все. Ориентация на совершенное (благое, прекрасное, спасительное), оговаривая обстоятельства, предохраняя от встречи частного спроса и предложения в приватной сфере, рождающего произвол, становится самодостаточно-непрагматичной, самоцельной. «Всякая общественная деятельность, — утверждает К.Чуковский, — полезнее, если... совершается при личном ощущении ее бесполезности... Мы должны признать все эти комплексы идей:

искусство для искусства, патриотизм для патриотизма, любовь для любви, наука для науки — необходимыми иллюзиями культуры, разрушать которые не то что не должно, а прямо-таки невозможно».248 Самоценное совершенное, принятое как абсолютная форма («непосредственная достоверность себя самого»

— Гегель), единый и единственный идеальный мотив, побуждение, стимул созидательной деятельности, есть ценность. Сопричастие ей заставляет испытывать внутри себя «чувство такой свежести, чистоты... ясности, как будто чья-то невидимая рука нежно и заботливо» стирает с души давно «накопившуюся на ней копоть ненависти, зависти, раздражительного самолюбия, пресыщения...

скуки». Чутье к добру, тяготение к совершенству — идеальные жизненные устои отличают высокодуховное существование. Бытие дробится на модусы:

— фактическая наличность (натурализм);

— абстрактная свобода — свобода вакхической шалости, дионисийского разгула (волюнтаризм);

— цивильно регулированная свобода — свобода гуманитарного зодчества, осмотрительного созидания (аксиологизм).

Растительное бытие, — изматывающий труд, гомерическая драка, — не арена действия ценностного сознания. Высокая Ильин В. В. Философия: учебник. В 2 т. Т. 1 / В. В. Ильин. — Ростов н/Д:

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).



Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 || 32 | 33 |   ...   | 40 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.