авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 18 |

«Министерство образования, науки и молодежной политики Забайкальского края Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н. Г. ...»

-- [ Страница 12 ] --

На последнем месте по частоте употребления в современных региональных СМИ Донбасса находится прецедентная ситуация (ПС). Ее исследователи относят к числу вер бализуемых феноменов потому что, как прецедентная ситуация, так и прецедентный текст «хранятся в когнитивной базе в виде инвариантов восприятия и могут быть при необходи мости вербализованы» [3, с. 156]. Остановимся на характеристике прецедентной ситуации (ПС). «Прецедентная ситуация – это некая идеальная ситуация, когда-либо бывшая в реаль ной действительности, или принадлежащая виртуальной реальности созданного человеком искусства» [3, с. 183]. Таким образом, ПС выступает в качестве эталона ситуаций опреде ленного типа. Покажем это на конкретных примерах. «Возвращение обязательных отра боток студенты называют возвращением «крепостного права» [«Донецкие новости», № 25, 26.06.-02.07.08]. Автором актуализируются исторические знания;

проводя опреде ленную параллель, он скрыто имплицирует негативное отношение к планам правительства заставить студентов-бюджетников отрабатывать определенное время по распределению, как это было в советские времена. Высказывая свою точку зрения, журналист формирует общественное мнение.

Частота использования ПФ в текстах региональной прессы ПИ;

1,70% ПС;

2,20% ПТ;

12,10% ПВ;

84,00% В приведенной выше диаграмме наглядно продемонстрировано преимущественное употребление в текстах региональной прессы Донбасса прецедентных высказываний разных по этимологии и времени происхождения. На наш взгляд это является свидетель ством того, что основой «цитации» современных региональных текстов газет Донбасса являются общеизвестные выражения.

Список литературы 1. Захаренко И. В. Прецедентное высказывание и прецедентное имя как символы прецедент ных феноменов / И. В. Захаренко, В. В. Красных, Д. Б. Гудков // Язык, сознание, коммуникация.

Вып.1. М., 1997. С. 82–103.

2. Земская Е. А. Клише новояза и цитация в языке постсоветского общества // Вопросы язы кознания. 1996. № 3. С. 23–31.

3. Красных В. В. «Свой» среди «чужих»;

миф или реальность? М.: Гнозис, 2003. 309 с.

языковая личноСть и языковая картина мира УДК 81.255. ББК Ш В. Н. Базылев г. Москва (Россия) «Принятие на веру» как одна из когнитивных стратегий интерпретации текста Аннотация Статья посвящена презентации фрагмента сублогического анализа языка, при котором в центр исследований ставится описание стратегии интерпретации высказы вания, именуемая «принятие на веру», как совокупность принудительных правил, с помощью которых люди имеют обыкновение интерпретировать свои повседневные действия и осуществлять коммуникацию.

Ключевые слова: когнитивная стратегия, феноменология, интерпретация V. N. Bazylev Moskva (Russia) «Taking on faith» as one of the cognitive strategies of text interpretation Summary The article presents a fragment of sublogical analysis of the language. The center of the study is a description of statement interpretation strategies referred to as «taking on faith», as a set of mandatory rules by which people tend to interpret their everyday activities and communicate.

Keywords: cognitive strategy, phenomenology, interpretation Фоновые ожидания являются одним из понятий, используемых при сублогическом ана лизе языка [1, с. 9]. Являясь современной трансформацией феноменологической философии Э. Гуссерля и социологии А. Шютца, это направление современных лингвистических иссле дований в центр исследований, помимо прочего, ставит выявление и описание морально при нудительных правил (способов, методов), с помощью которых люди имеют обыкновение интерпретировать свои повседневные действия и осуществлять коммуникацию.

Чтобы осуществить подобное социопсихолингвистическое исследование, необходи мо проанализировать обыденные категории, при помощи которых индивиды судят о взаи мосвязи в социальном мире. Это категории, существующие в форме принимаемых на веру предпосылок относительно того, что известно каждому. Продуктивным при этом является употребление термина «индексичность» для обозначения свойства людей принимать что либо на веру, и описывают имманентную индексичность интерпретации. Все корректное, социально приемлемое поведение строится в соответствии с фоновыми ожиданиями, одна ко участники социальных взаимодействий принимают на веру тот факт, что их партнерам известны эти ожидания, я сами затрудняются их сформулировать.

С необходимостью объективные свойства социального мира редуцируются при та ком подходе до процедур интерпретации, которые выступают и способом и целью иссле дования. Дополнительно формулируется предпосылка, что социальная действительное из вестна участникам, профессионалам и неспециалистам, из ситуаций, установленных через употребление естественного языка. Анализ объективных социальных категорий в рамках в этом случае выглядит как описание субъективных категорий восприятия и является по сути именно психолингвистическим или социолингвопсихологическим описанием. В сведении специфики социального взаимодействия к выявлению фоновых ожиданий существующих в сознании социального деятеля, ожиданий относительно поведения партнера по контактному взаимодействию проявляется перспективный путь исследовательской практики: конкретные наблюдения над усвоением социальных норм, передачей знаний в процессе социализации и функционированием информации, прежде всего вербальной. Характерный для феноменоло гического видения мира отказ выйти за рамки наличного, самоочевидно данного и перейти к анализу объективных процессов, заставляет исследователя быть исключительно точными в описании социального мира на уровне языкового явления [2, с. 285].

Фоновые ожидания «принимаются на веру», то есть некритично осваиваются индиви дом как структуры готового знания, точнее, как готовые методы осмысления действитель ности, истинность которых не является проблематичной для участников взаимодействия.

А так как именно при внушении достигается принятие информации, основанное на гото вом выводе, то фоновые ожидания практически внушаются: суггестия является способом коммуникативного воздействия, рассчитанным на некритичное восприятие сообщений, где что-либо утверждается или отрицается без доказательств. В отличие от других видов пси хического воздействия на человеческое поведение, она опирается на уверенность, сфор мировавшуюся без доказательства, основанного на логике, и переносится автоматически от индивида к индивиду, от личности к коллективу, и от коллектива к личности. Как считает И. Ю. Черепанова, «феномен внушения как социопсихолингвистическое явление обладает глубокой спецификой, поэтому правомерно говорить об особом явлении соци опсихолингвистической суггестии» [3, с. 38].

Именно поэтому основное внимание должно уделяться в современных исследованиях изучению процесс социализации как процессу «принятия на веру» первоначальных, основ ных представлений о социальных нормах. При этом по умолчанию можно постулировать, что социализация состоит в усвоении неписаных законов социального поведения и часто заключается скорее в усвоении того, что не говорится, а не того, что непосредственно со общается. Проблема адекватного понимания речи переформулируется в этой связи как про блема разделения коммуникантами общих знаний (фоновых ожиданий) относительно ме тодов осмысления действительности. Следовательно, чтобы заставить человека понимать происходящее и вести себя в соответствии с социальными нормами, общество должно эксплицировать существующие в нем в данный исторический момент фоновые ожидания.

Акцент делается на передаче имплицитного знания, известных каждому нормальному, ком петентному члену общества представлений о значении окружающего мира, представлений, вырабатываемых не в совместной практической деятельности, а принятых в разговорной практике.

Несмотря на то, что в итоге мы получаем редукционистскую модель сложного и многогранного процесса социализации и практически исключаем деятельностное начало в освоении действительности, ценными оказываются непосредственные наблюдения над процессом формулирования привычных, банальных, известных каждому методов осмыс ления действительности и способов поведения. Общепринятость этих методов играет роль косвенной аргументации при их внушении, навязывании.

Для того чтобы проинструктировать человека относительно социальных норм осмыс ления происходящего и поведения в обществе необходимо сделать проблематичными и вербализовать свои имплицитные знания как члена данного общества относительно того, что принимается на веру и что составляет ядро исконных знаний.

Суть понятия исконности в данном контексте состоит в том, что участник взаимо действия, как профессионал, так и неспециалист, принимает на веру значительную часть сведений о нормах социального поведения, существующих в данной этнической общности.

Исконность создается совокупностью фоновых ожиданий, типичных для данной культу ры (субкультуры). Выявить эти исконные, не эксплицированные знания возможно лишь методом остранения, отчуждения исследователя, который должен наблюдать социальные явления как антропологически чуждые, поведение его должно быть похоже на поведение иностранца, чтобы иметь возможность остраниться от языковой и этнической исконной способности, которая является основой интуитивного схватывания значения повседневных действий.

Возможно также исходить из того, что любой объект, представленный в ситуации, является тем (имеет то значение), чем он является в ситуации. Следовательно, значение, которое приписывают участникам взаимодействий тому или иному явлению или предмету, составляет его адекватное значение в данной ситуации. Будучи вербализованным, сформу лированным, это значение дает возможность участникам установить одну из возможных интерпретаций происходящего. Овладевая языком, член общества воспринимает различ ные интерпретации одних и тех же явлений, при взаимодействии он учится выбирать при емлемую для каждой данной конкретной ситуации интерпретацию и исходит из нее до тех пор, пока собеседнику она покажется неадекватной и не потребуется сформулировать то, о чем, собственно, идет речь. Формулируя предмет разговора, собеседники конституируют его как таковой и делают доступными и для себя и друг для друга те значения, которые воз никают в разговоре. Интериоризация социальной действительности через язык означает субъективное схватывание схем интерпретации, т. е. того, что принимается на веру и не считается проблематичным в данном обществе. До тех пор, пока собеседники не обнаружат значительного расхождения в том, что они принимают на веру, не возникает потребности в формулировках. Когда же эта потребность возникает, говоря те или иные слова, коммуни канты оказывают влияние друг на друга: помимо прочего, формулируя что-либо, человек попадает под воздействие магии слова: называя нечто, он желает очевидным не только для партнера, но и для самого себя свое понимание значения чего-либо, и это название опре деляет (конституирует) дальнейшее развитие взаимодействия в соответствии с этим на званием (ярлыком, типом). Поведение коммуникантов строится как типичное поведение в типичных ситуациях, обычно имеющих такое название. В своем отношении к естественно му языку сублогический анализ языка сближается с идеями Витгенштейна: неправильный выбор слова извращает наше понимание взаимодействия, выбор того или иного термина одним коммуникантом внушает другому связанные с этим термином представления о си туации, о приемлемом поведении.

Таким образом, подобный сублогический подход может представлять собой опреде ленный интерес для исследователя современной социопсихолингвистической ситуации в России.

Список литературы 1. Базылев В. Н. Сублогический анализ языка. Перспективы исследовательской парадигмы // Язык и дискурс: cб.научн. тр. Вып. 2 / отв. ред. М. Ю. Олешков. Нижн. Тагил: НТГСПА, 2010.

С. 15–36.

2. Антология феноменологической мысли в России / под общ. ред. И. М. Чубарова. М.: Ло гос, 1997. 512 с.

3. Черепанова И. Ю. Дом колдуньи. Язык творческого Бессознательного. М.: «КСП», 1996.

384 с.

УДК Д ББК 81–7+81. Байлигэ (КНР) Русская разговорная речь: лексический состав Аннотация В статье раскрываются некоторые лексические особенности русской разговор ной речи.

Ключевые слова: разговорная речь, лексика.

Bailige (Peoples Republic of Сhina) Russian informal conversation: lexical structure Summary In article some lexical features of Russian informal conversation reveal.

Keywords: informal conversation, lexicon.

Разговорная речь – это разновидность литературного языка, реализующаяся преиму щественно в устной форме в ситуации неподготовленного, непринужденного общения при непосредственном взаимодействии партнеров коммуникации. Основная сфера реализации разговорной речи – повседневная обиходная коммуникация, протекающая в неофициаль ной обстановке.

Современные филологи считают, что в лексико-стилевом отношении разговорные тексты неоднородны: в них можно встретить прежде всего слова, связанные с повседневной жиз нью, бытом, так называемые бытовизмы (ложка, кастрюля, сковородка, расческа, шпилька, тряпка, веник и т. п. ), слова, имеющие ярко выраженный разговорный, нередко снижен ный, оттенок (загвоздка, насобачиться, грязнуля и т. п.), слова стилистически нейтральные, составляющие основной словарный фонд современного литературного языка (работа, от дыхать, молодой, теперь, некогда и мн. др.), специальную терминологическую лексику и, наоборот, отдельные жаргонные вкарапления.

Типической чертой разговорной лексики является ее семантический синкретизм и по лисемность.

Разговорные тексты отличаются высокой степенью экспрессии. Эмоциональное напряже ние разговорных высказываний создается за счет самых разных средств, таких, например, как повтор лексем (Нам очень-очень понравилось//;

Она была грустная-грустная сегодня);

употребление местоимения такой в роли интенсификатора качества (За нами такая очередь!

Она у вас такая умница/ такая лапочка//). Для выражения высокой степени интенсивности свойства широко используется метафора – cр. типично разговорные оценки: море цветов, гора подарков, куча претензий и др.

Молжно сказать, что рaзгoвopный и книжный языки использyютcя oдними и тeми жe людьми, нo в paзныx ycлoвияx.

Список литературы 1. Земская Е. А. Русская разговорная речь / под ред. М. В. Китайгородской, Е. Н. Ширяева.

М.: Наука, 1981. 276 с.

2. Сиротинина О. Б. Современная разговорная речь и ее особенности. М.: Знание, 1974.

260 с.

УДК 008 + ББК Ч 111 + Т,5, Л. В. Бутыльская г. Чита (Россия) Заговоры как магические тексты Аннотация Статья посвящена анализу заговоров как магических ритуальных текстов. Автор обращает внимание на «силу слова» в заговорных текстах, анализирует тематические группы заговоров. Завершает статью композиционный анализ заговора.

Ключевые слова: заговор, магия, сила слова, влияние Христианства L. V. Butilskaya Chita (Russia) Charm (exorcism) as a magic texts Summary The article is devoted to analysis of charm as ritual texts. The author pays attention to «power of word» in charms texts, analyses topical groups of charms. The article is finished by compositions analysis of charm.

Keywords: charm, magic, power of word, influence of Christianity Заговор можно считать одним из основных видов ритуальных текстов, в которых «ма гия» слова отражена наиболее ярко. Ещё не обращаясь к языковому анализу заговорных текстов, а только лишь рассматривая их роль в обществе, мы уже можем убедиться в том, что вера в слово (в данном случае – в заговорное слово) была очень глубока у народа.

Е. Н. Елеонская, одна из наиболее известных исследовательниц заговоров, обращает вни мание на то, что заговор был хорошо знаком всем слоям общества, ни одно сословие не от носилось к заговору безразлично: «Заговор был нужен и в городе, и в деревне, при царском дворе и в крестьянской семье, при удобном случае ему все учились, и весьма многие его знали…» [5, с. 104]. В работе «Къ изученiю заговора и колдовства въ Россiи», Елеонская, проанализировав судебные дела 17 века, касающиеся применения заговора, представляет конкретный перечень лиц, пользовавшихся заговорами или являющихся хранителями заго ворного знания. К ним относятся: дворцовая боярыня, священник, скотник, боярский сын, работница и др.: «… Все запасались волшебным орудием и при случае пользовались им. К человеку, известному своими волшебными знаниями, шли за помощью люди разных поло жений и состояний» [4, с. 11]. И далее: «Заговор все желали иметь: вредный ли, полезный, страшный – это было всё равно;

к обладанию его стремились…» [4, с. 20].

Таким образом, можно предположить, что достаточная распространённость (попу лярность) заговора среди всех слоёв общества объясняется, прежде всего, верой в силу слова. Слову народ приписывал внутреннюю силу, способную «оказывать влияние иногда даже помимо желания человека, его произносившего;

произносимое же с известным на мерением, оно как бы усиливалось в своём влиянии и становилось опасным орудием» [5, с. 101]. И. Ю. Черепанова, основательница суггестивной лингвистики у нас в стране, счи тает, что вера в силу слова, на которой основаны все заговоры, коренится в действительных человеческих отношениях. «Приказание при помощи слов, действие врача (или знахаря) на больного, несомненно влияющее на ход болезни, – всё это не могло не порождать веры в силу человеческого слова» [6, с. 48].

Таким образом, заговор можно определить как магические формулы, которым в опре делённых культурах или слоях культур приписывается колдовская или целебная сила. В заговорах выражается желание вызвать или устранить какое-нибудь нежелательное явле ние, например, болезнь, порчу. Практика лечения заговорами берёт своё начало из глубины веков. Возможно, заговоры восходят к древним заклинаниям или молитвам. Заклинание – в народных представлениях – магические слова, звуки, которыми заклинают (подчиняют себе). Возьмём определение заговоров, данное А. Н. Афанасьевым в работе «Поэтические воззрения славян на природу»: «Заговоры суть обломки древних языческих молитв и за клинаний…» [1, с. 43]. Сходство заговоров и заклинаний прослеживается при сравнитель ном анализе композиционных и языковых особенностей обоих жанров, а также на основе выявления их функциональной специфики.

Ещё в Египетском папирусе Эберса (XVI в. до н. э.), одном из самых древних ис точников, подтверждающих применение суггестии (внушения) в лечебных целях, читаем:

«Слова следует произносить чётко и произносить часто, как только это возможно, при кладывая лекарства к больным членам, для того, чтобы уничтожить поразившие их стра дания: «О, Изис, освободившая Озириса, избавившая Гора от злополучных деяний его бра та Сета, убившего своего отца Озириса, о, Изис, великая богиня заклинаний! Освободи и меня от всего злого, от боли и злоумышленных действий, освободи меня от бога и богинь страдания, от смерти, от того, что проникло в меня…». В тексте папируса настойчиво проводится мысль о необходимости сопровождать принятие каждого лечебного средства обращением к богам и духам. Например, при принятии внутрь порошков или питья следует произнести заклинание: «Помоги! Иди и изгони то, что находится в моём сердце и моих членах. Заклинания благотворны в сопровождении лекарств, и лекарства благотворны в сопровождении заклинаний» [Цит. по: 2, с. 7]. Также и в заговорах на одном из основных исторических этапов развития слово сопровождало обрядовые символические действия.

Что касается молитв, то, анализируя их тексты, можно провести параллель с текстами заговоров, во-первых, по схожей композиции, во-вторых, по тому, что во многих заговорах имеется упоминание имён святых или обращение к Господу, Иисусу Христу, Деве Марии и т. д. Также заговоры часто произносят в сочетании с молитвами, либо перед произне сением заговора следует читать молитву, например «Отче наш». В этом, несомненно, от ражается влияние Христианства, которое наложило отпечаток на тексты заговоров. В ре зультате этого, заговоры, являясь элементом язычества, стали совмещать в себе признаки христианской традиции (обрядовые – крестное знамение, молитва;

книжные – упоминание христианских святых, зааминивание). Исследователи заговоров также указывают на то, что не все заговоры имеют молитвенные начала или обращения к святым, но словосочетание раб Божий и заключение аминь в них всё же встречаются очень часто.

Что касается обращения к христианским святым в текстах заговоров, то интересное замечание по этому поводу делает А. Н. Афанасьев. Он пишет: «В эпоху христианскую эти древнейшие воззвания к стихийным божествам подновляются подставкою имён Спасите ля, Богородицы, апостолов и разных угодников;

в народные заговоры проникает примесь воззрений, принадлежащих новому вероучению, и сливается воедино с языческими пред ставлениями о могучих силах природы: Христос – «праведное солнце» отождествляется с божеством дневного света, Пречистая Дева – с красною Зорею, Илья-пророк, Николай угодник и Георгий-Победоносец заступают место Перуна;

те или другие святые, получив шие в своё заведование различные промыслы и хозяйственные заботы, призываются в заго ворах, смотря по тому, с какою именно целью творится заклятие» [1, с. 419–420]. Владимир Даль в труде «О повериях, суевериях и предрассудках русского народа» объясняет причину того, что заговоры совершаются с молитвою, вполне обыденно: «… потому что народ наш страшится чернокнижия …» [3, с. 33].

Таким образом, и то и другое замечание имеет одну общую мысль: влияние Христи анства стало настолько велико, что внушённое народу представление об использовании за говоров как великом грехе не прошло бесследно – народ стал использовать заговоры крайне осторожно и уже реже. Однако люди не могли сразу перестать обращаться к заговорам, поэтому и появился новый элемент в текстах заговорах – обращение к христианским свя тым. Что, кстати, говорит о великом убеждении человека в силе заговора. Исследователи объясняют это убеждение двумя родственными друг другу явлениями:

3) древний человек мог наблюдать, как рядовой член рода, в силу тех или других условий (например, своего жизненного опыта), влияет своим словом на действия властного патриарха в желательном ему направлении;

4) древний человек наблюдал, как другой человек, одарённый особой психической силой, может при помощи внушения заставить против воли исполнять его желания.

Эти два факта породили в древнем человеке убеждение в возможности при помощи слова заставить силы природы действовать в его интересах.

Обратим внимание и на разновидности заговора. По своей функциональности загово ры делятся на белые и чёрные (например, нанести кому-то урон, наслать порчу). И. Ю. Че репанова выделяет собственно заговоры (лечебные, благотворные заклинания) и наговоры (вредоносные заклинания) [Черепанова, с. 149]. Построение чёрных и белых заговоров по сути своей зеркальное: «Стану я, раб божий (имя рек), благословясь, выйду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротми…» (белый заговор);

«Стану я, раб Божий (имя рек), не благословясь, и пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из ворот не в ворота;

выйду подпольным бревном и дымным окном…» (чёрный заговор). С. А. Токарев отмечает так же, что «наговоры», сопровождающие обряды, по форме обычно отличаются от лечебных заговоров: «В них нередко вместо упоминания об Иисусе Христе, Богородице и святых, упоминается нечистая сила» [Цит. по: 6, с. 150]. Заметим, что деление заговоров на две большие группы берёт своё начало от видов магии вообще. Традиционно магия также под разделяется на белую (приносящую пользу) и чёрную (приносящую вред).

По своей тематике все заговоры можно разделить на следующие основные группы:

– врачебные, или лечебные («от золотухи», «от зубной боли», «на роды» и т. д.);

– бытовые, погодные («для благополучия дома», «от воров», «на дождь» и т. д.);

– психоэмоциональные («от порчи», «от сглаза», «от нечистой силы», «от испуга»

и т. д.);

– любовные (присушки или отсушки).

У Е. Н. Елеонской представлены три основные группы заговоров: 1) от болезни и болезненного состояния;

2) заговоры, имеющие отношение к хозяйству («при выпуске ско та», «от болезни животных»);

3) заговоры, имеющие целью регулировать отношения между людьми (заговоры, защищающие от недругов, привлекающие почёт или милость на гово рящего, возбуждающие любовь женщины). Сегодня также имеет место группа заговоров, регулирующих отношения между людьми, куда могут входить такие заговоры, как: «От несправедливого начальника», «На помощь в супружестве», «На прекращение злословия»

и др. Следовательно, к нашей классификации можно добавить эту группу, что позволит создать наиболее полную картину разновидностей заговоров.

Заметим, что самые многочисленные – врачебные (лечебные) заговоры. Врачебные заговоры издревле сопровождали жизнь человека. Пожалуй, это один из основных видов заговоров, который можно поставить на первое место по силе своего внушающего воздей ствия. Ведь и сам исполнитель лечебного обряда выступал не просто как произносящий магические слова, но и как знахарь, целитель. В древности врачебные заговоры являлись средством внушения больному надежды на исцеление, оказывая воздействие на его психи ческое и физиологическое состояние. Если же заговоры такого вида сочетались с примене нием врачевания, например, посредством трав, внушение действовало особенно успешно.

И в наши дни врачебные заговоры чаще всего сопровождаются каким-либо лечебным дей ствием: принятием порошков, отваров, массажированием, поглаживанием, банными или водными процедурами и пр. Поэтому можно сделать вывод, что именно врачебные загово ры запечатлели параллельное функционирование магического слова и действия.

Обратим внимание на один из лечебных заговоров «От нервных расстройств»: «Пре святая Богородица, Пресвятая Матерь Божья, спаси и сохрани, Господи. От пули летя щей, от змея кусающего, от злого лихого человека, от неприятельской смерти. Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани от всех напраслин, от нервов, от припадков, от горя, от тоски. Матерь Божья, Николай угодник скорый, великий помощник, придите, помогите, Господи, сохраните, спасите, Господи! Аминь!».

В начале данного заговора представлен этап обращения к высшим духовным силам:

Пресвятой Богородице, Пресвятой Матери Божьей, Господу. Данный этап часто является зачинательным и практически всегда присутствует в текстах заговоров. Функциональная специфика данного этапа заключается в том, чтобы помочь знахарю заслужить доверие у народа, тем более что сам знахарь должен обязательно быть верующим.

Далее следует этап прошения (требования) – императивная часть. В заговорах, как и в текстах молитв, момент просьбы является, пожалуй, самым основным, поскольку имен но в нём проявляется и целевая направленность, и содержательная наполненность данных текстов. Все просьбы, желания излагаются в очень вежливой и образной форме. Для этого используются глаголы, которые выражают именно просьбу о помощи, но не о наказании врагов, как это подразумевается при наведении порчи. Это глаголы повелительного накло нения: спаси и сохрани, помогите, придите. Интересно представлены и сами существи тельные, чаще всего имеющие при себе прилагательные, дающие им оценку, в данном слу чае – негативную (потому что описываемые в текстах явления являются наименованием причин невзгод, послуживших поиску избавления от них при помощи заговоров: «от змея кусающего», «от пули летящей», «от злого лихого человека», «от неприятельской смер ти», «от горя, от тоски». Все перечисленные «боязни» доставляли немало бед народу, поэтому в фольклорных текстах данные наименования нашли закрепление как устойчивые выражения.

После изложения просьбы обязательно присутствует момент закрепления – «закреп ка» – снова упоминается имя Господа, Богородицы, Святых и произносятся фразы-закрепы.

В данном заговоре представлена более поздняя закрепа – «зааминивание» («Аминь»). В более ранних заговорах встречаются такие выражения, как: «Слово моё крепко!», «Слово моё не прейдёт вовек!», «Будьте, мои слова, крепки и лепки, твёрже камня, лепче клею и серы, сольчей соли, вострей меча-самосека, крепче булата;

что задумано, то исполнит ся!», «Сие слово есть утверждение и укрепление, им же утверждается и укрепляется и замыкается… и ничем – ни воздухом, ни бурею, ни водою – дело сие не отмыкается», «Слово моё замок». Это является необходимым приёмом заговора, так как каждый заговор построен по своеобразной круговой формуле: она содержит ключевые и замковые слова, которые могут неоднократно повторяться, как в данном заговоре.

Отметим, что яркой чертой заговоров является лексический повтор. В данном загово ре мы встречаем неоднократное повторение выражений: «спаси и сохрани» – «сохраните, спасите», «Господи». Однако повторяющимися словами могут быть не только имена свя тых, но и однокоренные, либо синонимичные слова, входящие в разряд «просительных».

Например: «от думок – от передумок», «от разговоров – от переговоров», «от горя – от тоски», «спаси и сохрани», «выговариваю – заговаривает», «духи с полудухами», «злые не дуги с принедугами и полунедугами», «в 70 составов, полусоставов и подсоставов», «в жил, полужил и поджилков», «из жил и спожил», «облаками облачуся» и мн. др.). Также в текстах заговоров неоднократно могут повторяться и вставляться местоимения-обращения (ср.: «А будь ты, моё дитятко, моим словом крепким укрыт от силы вражия;

ты, свёкор, воротись, а ты, кровь, утолись;

ты, сестра, отворотись, а ты, кровь, уймись…»).

Таким образом, причина отношения к заговорам как к магическим текстам кроется в истории заговоров и в их языковых и функциональных особенностях.

Список литературы 1. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М.: Индрик, 1994. Ре принт издания 1865 г., с испр. 800 с.

2. Гипносуггестивная психотерапия / Юнита 1. М.: Изд-во Современного гуманитарного университета, 2000.

3. Даль В. И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. СПб.: «Литера», 1996.

480 с.

4. Елеонская Е. Н. Къ изученiю заговора и колдовства въ Россiи. Шамордино, 1917. В. 1.

5. Елеонская Е. Н. Сказка, заговор и колдовство в России: cб. трудов / вступ. ст. и сост.

Л. Н. Виноградовой;

подготовка текста и комментарий Л. Н. Виноградовой, Н. А. Пшеницыной.

М.: Изд-во «Индрик», 1994. 272 с.

6. Черепанова И. Ю. Вербальная суггестия: теория, методика, социально-лингвистический эксперимент. Пермь, 1996. Дис. … д-ра филол. наук: 10.02.19. 436 с.

УДК ^а809. ББК 81. Ван Кэвэнь (КНР) Влияние русской культуры в Харбине Аннотация В статье рассматривается влияние русской культуры на культуру Харбина.

Ключевые слова: русская культура, кросскультурная связь Van Keven (Peoples Republic of China) Influence of Russian culture in Harbin Summary In article influence of Russian culture on culture of Harbin is considered.

Keywords: Russian culture, cross-country-cultural communication Русская культура оказывает большое влияние на культуру Харбина. В повседневной жизни, производстве и торговой деятельности русские переселенцы и местные жители об щаются каждый день, так как многие пожилые харбинцы умеет немного говорить на рус ском языке. Но иногда в русском языке бывают ошибки. Например, китайский торговец предлагает русской женщине купить свежую рыбу и креветок: «Свежий либа тебе поку пай». Русская женщина смотрит в корзину и спрашивает: «А раки?» Китайский торговец на знает слова «раки» и сердито говорит: «Какие дураки? Тебе сам дураки!» Это недоразуме ние часто встречается в жизни.

На китайской основе, с помощью транслитерации, появляются слова: блази (платье), батинки (ботинки) и т. д. Формируются кросскультурные связи между Китаем и Россией.

Конечно, это лишь несколько примеров, но они отражают повседневную жизнь всех слоев общества.

Е. Оглезнева, изучающая языковую ситуацию в Харбине, пишет: «Сейчас мы работа ем над словарем харбинской лексики – тоже памятник своего времени. Полагаем, он будет интересен не только харбинцам. Реалии жизни познаются через слово, и словарь поможет сделать образ русского Харбина более полным и зримым».

В книге Е. Оглезневой анализируется русский язык восточной ветви русской эмигра ции, а именно русской речи в Харбине – центре русского восточного зарубежья. В книге представлено социолингвистическое описание названного феномена. В частности, это про блемы функционирования русского языка в восточном зарубежье, которые рассмотрены в широком историко-культурном контексте. Русский язык Харбина в первой половине ХХ в.

проанализирован автором на материале харбинской периодики, художественной и мему арной литературы русских харбинцев. Русская речь Харбина во второй половине ХХ в.

исследуется Е. Оглезневой на материале записей речи последних представителей русской диаспоры в Харбине, сделанных в 2000–2002 гг.

До капитуляции Японии в 1945 г. часть русского населения начала возвращаться в Россию, другие отправились в Австралию, Канаду и другие страны. Китайско-советские от ношения ухудшились в шестидесятых годах, большинство людей из России осталось жить за рубежом в Китае. В Харбине заводы, улицы, магазины и т. д. имеют русские названия.

Старое поколение Харбина часто говорит на ранее услышанном русском языке, принимая его за свое языковое средство.

Также замечательно в Харбине то, что там до сих пор существует архитектура рус ских храмов, церквей, сохранившая свою православную религию. Все это подтверждает влияние на историю развития Харбина. Русская культура оставила свой неоспоримый от печаток в жизни Харбина, отражающийся во всех сферах отношений.

Можно сказать, что русская культура проникла в каждый аспект жизни в Харбине и в сам Харбин.

Список литературы 1. Оглезнева Е. А. Русский язык в восточном зарубежье (на материале русской речи в Хар бине). Благовещенск: Изд-во АмГУ. 2009.

2. Оглезнева Е. А. Явление грамматической интерференции при русско-китайском двуязы чии (на материале речи представителей русской диаспоры в Харбине) // Социальные и гуманитар ные науки на Дальнем Востоке. 2004. № 4.

УДК 008 + ББК Ч 111 + Т,5, Ван Чжэн (КНР) Заговоры как универсальные суггестивные тексты Аннотация В статье рассказывается о новом направлении лингвистики – суггестивной лингвистике. Как один из основных суггестивных рассматривается жанр заговоров, анализируются некоторые языковые приемы в текстах заговоров.

Ключевые слова: Суггестия, суггестивная лингвистика, заговоры, воздействие Van Chzhen (Peoples Republic of China) Plots as universal suggestive texts Summary This article tells about new trend in linguistics – suggestive linguistics. Genre of spells is examinated as one of the main suggestive genres, some linguistics methods used in spells are analysed.

Keywords: suggestion, suggestive linguistion, spells, influencs(ptessure)/ Суггестия (лат. внушение) – одно из до конца непознанных явлений человечества.

Под суггестией понимается «возможность навязывать многообразные и в пределе даже лю бые действия» [6, с. 416]. Как один из способов речевого воздействия суггестия является компонентом обычного человеческого общения, но может выступать и как специально ор ганизованный вид коммуникации, формируемый при помощи вербальных средств (слово, текст, дискурс) и невербальных средств (мимика, жесты, действия, обстановка общения).

Тот факт, что средствами языка можно осуществлять суггестивное воздействие, по служил основой для возникновения нового и в настоящее время перспективно развиваю щегося направления в лингвистике – суггестивной лингвистики. Суггестивная лингвистика изучает феномен внушения при помощи слова, связывая древние знания и современные методы. Суггестивная лингвистика – это набор языковых шаблонов и приемов, предна значенных для оказания воздействия на подсознание человека. Цели такого воздействия могут быть самыми разными – начиная от психологической помощи человеку и заканчивая зомбированием личности.

Таким образом, суггестивная лингвистика – это лингвистическая теория, объяс няющая воздействие языка на подсознание. Знания о суггестивных возможностях языка необходимы тем, кто занимается, прежде всего, рекламой, имиджелогией, маркетингом, педагогикой, медициной. Одной из задач суггестивной лингвистики считают разработку специальных методов лингвистической терапии для профессиональных коммуникаторов различных профилей.

Суггестивная лингвистика занимается также расшифровкой суггестивных текстов. К универсальным суггестивным текстам исследователи относят тексты заговоров, молитв, мантр, заклинаний, а также формулы гипноза и аутотренинга (Е. Н. Елеонская, И. Ю. Чере панова). В нашей работе предметом изучения явились заговоры.

Заговор представляет собой необычайную сферу функционирования языковых еди ниц, что дает возможность рассматривать его как источник информации особого рода, под текстовой информации. Именно подтекстовый план характеризует специфику заговора и составляет его важный проблемный аспект.

В качестве определения понятия подтекста мы выбрали определение Л. А. Голяко вой: «Подтекст – это скрытый личностный смысл, который актуализируется в сознании воспринимающего текст благодаря направленному ассоциативному процессу воздействия лингвистического контекста на целостный потенциал личности» [4, с. 74].

При изучении суггестивного аспекта подтекстовой информации необходимо иметь в виду различные уровни языковой структуры. Исследователи выделяют следующие уровни:

фонологический, просодический, лексико-грамматический, синтаксический.

Поскольку суггестивные тексты являются, по существу, прагматически маркирован ными текстами, можно предположить сосредоточение внимания их авторов на звуках речи, т. е. генетическую близость суггестивных текстов именно стихотворному мышлению:

1. Частотность употребления тех или иных звуков.

2. Звуковые повторы (повторы слогов), превышающие нормальную частотность упо требления.

3. Звуко-цветовые соответствия.

И. Ю. Черепанова, исследуя звуковую организацию суггестивных текстов, в том чис ле заговоров, пришла к выводу, что наряду с другими, наиболее частотными являются зву кобуквы, входящие в состав ключевых слов тематических заговоров: З, У, Б, Ы в заговорах «на зубы» и К, Р, В’ – в заговорах «на кровь» [8, с. 148]. Вообще, звуковое воздействие считается основой любой религиозно-магической системы.

В качестве самых распространенных языковых приемов в текстах заговоров исследо ватели выделяют: а) сравнение, параллелизм (у А. Н. Афанасьева – уподобление, аналогия):

«Как люди смотрятся в зеркало, так бы муж смотрел на жену, да не насмотрелся;

как-де соль люди в естве любят, так бы муж жену любил», б) апелляцию к родственным связям явлений: «[…] а подите, стрелы, цевьем во свою матерь во древо, а перьем во свою матерь во птицу, а птица в небо, а клей во свою матерь в рыбу, а рыба в море, а железом во свою матерь в землю, из земли взято в землю и поди […]» [Цит. по: [5, с. 45–46], в) перечисле ние составных частей объекта колдовства: «Бабушка Варварушка, я тебя прошу, сними с младенца, раба Божьего (имя), родимец: костовой, жиловой, родимец сердечный. Родимец головной, родимец внутренний, родимец давучий, трепучий и все 12 родимцев, и все 12 ху димцев, и все 12 ветренных переломивцев сними с тела белого, с очей ясных, с лица белого, с легкого, с печени, с ретивого сердца и со всей алой крови, со всех внутренностей. Аминь», г) намек на эмпирическое средство достижения желаемой цели: «На море, на океане, на острове Буяне стоит там гробница, на той гробнице сидит красная девица, держит в руках шелковые нитки, нитки зашивает, кровавые раны слепит. Ворон, не крань, а ты, кровь, не кань. Аминь», д) метафору – универсальное явление, присущее всем языкам. Ее рождение связано с концептуальной системой носителей языка. Метафора отражает не ре альные предметы, а образы предметов, явленных в сознании, это сближение абстрактного понятия с конкретным предметом в одном слове. Метафора – средство познания, когда новое постигается путем сопоставления со старым, уже известным. Таким образом, будучи орудием мышления и познания, метафора отражает фундаментальные культурные ценно сти. Есть устойчивые общекультурные метафоры: мир – театр, мир – книга, мир – храм, любовь – огонь, время – вода.

По словам А. Н. Афанасьева, «старинная метафора уподобила губы и зубы замку, а язык – ключу на том основании, что тайная мысль человека до тех пор сокрыта, заперта, пока не будет высказана языком;

язык, следовательно, – ключ, отпирающий тайник души человеческой» [2, с. 421]. Данная метафора явилась своеобразной точкой в текстах загово ров, точкой, говорящей о крепости, нерушимости заговорного слова: «Замыкаю свои сло веса замками, бросаю ключи под бел-горюч камень алатырь;

а как у замков смычи крепки, так мои словеса метки»;

«Замкну аз за тридевять замков, выну из тридевять замков три девять ключей, кину те ключи в чистое море-океан;

выйдет из того моря щука златопе рая, чешуя медная, и проглотит тридевять моих ключей, и сойдет в глубину морскую. И никому той щуки не поймать, и тридевять ключей не сыскать, и замков не отпирать, и меня не испортить». Эти выражения в сознании колдующего обладали великой силой за клятий, силой, которую преодолеть или уничтожить так трудно и невозможно, как отпереть замок, ключ от которого закинут в море, или в небеса: «Ключ в небе, замок в море!»

Данный языковой прием – одну из специфических особенностей заговора – можно считать самым действенным магическим ходом, вариативным по своей сущности. Недуги, упоминаемые в заговорах, часто изгоняются в те места, которых либо не существует, либо находятся так далеко, откуда вообще невозможно выбраться: «Куда дым летит, туда этой болячке идти. Аминь»;

«Идите же вы, боли, на темные леса, на буйные ветра, на тихие воды Дуная, где вас громом убивает, молнией прожигает, водой на берег выбивает»;

«…и прогони болезнь глазную на темные леса, на густые лозы, где месяц не светит, где солнце не греет, где ветер не веет».

З. И. Власова, говоря о преимущественном развитии изобразительности в словесных формулах заговоров, отмечает, что «…воздействие значительной части заговоров рассчита но на силу слова… текст поэтому должен обладать максимальными возможностями эмоци онального воздействия. Отсюда необычайная насыщенность заговоров изобразительными средствами: обилие эпитетов, олицетворений, синонимических и тавтологических выраже ний, разработанность метафорического языка…» [Цит. по: [1, с. 84].

Современные исследователи заговоров считают их эффективными средствами воздей ствия на установки личности и общества, во-первых, потому, что эти тексты являются ма тематически точными, во-вторых, в них с наибольшей силой проявляются закономерности вербальной мифологизации: эмоционально-личностное отношение к событиям, богатство используемых языковых приемов, ориентация на глубинные первичные слои подсознания и т. д., в-третьих, они специально создаются массовым или индивидуальным сознанием с целью воздействия на установки личности и общества.

Список литературы 1. Аникин В. П. Русское народное творчество: учеб. / В. П. Аникин. М.: Высш. шк., 2001.726 с.

2. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М.: Индрик, 1994. Репринт издания 1865 г., с исправлениями. 800 с.

3. Бутыльская Л. В. Проявление магической функции языка в текстах заговоров // Филоло гическое образование в вузе и школе: традиции и перспективы: материалы межвузовской научно практической конференции / Забайкал. гос. гум.-пед. ун.-т. Чита, 2006. С. 12–19.

4. Голякова Л. А. Подтекст как полидетерминированное явление. Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 1999. 208 с.

5. Елеонская Е. Н. Къ изученiю заговора и колдовства въ Россiи. Шамордино, 1917. В. 1.

6. Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). М.: Мысль, 1974. 487 с.

7. Практика лечения заговорами. Минск.: Книжный Дом, 2004. 96 с.

8. Черепанова И. Ю. Дом колдуньи: Суггестивная лингвистика. СПб.: Лань, 1996. 202 с.

УДК 811.161.1'373. ББК Ш141.12– В. Г. Долгов г. Бельцы (Молдова) Некоторые аспекты этимологии и семантики слова «юродивый»

Аннотация В данной статье анализируется этимологический аспект слова юродивый, вы ясняются особенности функционирования данного этимона в славянских языках, обусловленные его семантикой, и делается вывод о причинах сопряжения у данного слова двух смыслов.

Ключевые слова: юродивый, этимология, семантика, синоним V. G. Dolgov Beltsy (Moldova) Some aspects of etymology and semantics of the word “yurodivy” Summary The article analyses certain etymological aspects of the word «yurodivy» (God’s fool);

determines the appropriate conformities of the functioning of this etymon in the Slavonic languages and singles out the semantic differentiation of the lexeme, which defines the peculiarities of the usage.

Keywords: «yurodivy» (God’s fool, etymology, semantics, synonym.

Крещение Киевской Руси означало, в первую очередь, приобщение к ценностям хри стианства. Непонятные поначалу философские и мировоззренческие категории и, главным образом, необходимость обслуживания культа, отличного от языческого, естественным об разом вызвали потребность в разнообразной церковной литературе. С появлением пере водов новозаветных книг, в том числе посланий апостола Павла, древняя Русь получила представление о философских основах юродства и его исконном содержании. Очевидно, общие представления о культурной парадигме юродства появились в русском религиозном обиходе в конце X – начале XI вв. Вскоре эти знания пополнились благодаря переводным житиям юродивых православного Востока. Ставшие популярными переводы житий Си меона Эмесского и Андрея Цареградского, представлявшие яркие образцы этого сурового и парадоксального вида христианского подвижничества, создавали дополнительные пред посылки для распространения юродства на Руси.

Сам феномен юродства не является русским, он, как известно, зародился на право славном Востоке, где для обозначения юродивого использовалось терминологическое определение, означавшее «прикидывающийся безумным ради Христа».

Греческое слово («салос») означало «глупый, безумный». Родилось оно, как отмечает С. А. Иванов, не как религиозный термин [2, с. 27], а для обозначения сумасшедшего. Впо следствии, когда святость под видом безумия стала довольно распространенным явлением византийской культуры, это слово утратило мирской смысл и стало использоваться преиму щественно по отношению к юродивым. Со временем в Византии обозначилась тенденция избегать его, заменяя более пристойными «морос» в значении «простой», «глупый».

Греческие «салос» и «морос», выступавшие, по сути, синонимами, переводились на Руси как «оуродъ», «оуродивъ». Слово «салос», однако, полностью из употребления не вышло. Оно использовалось обычно как прозвище святого (на основе транслитерации).

Так упоминаемый в IX томе «Истории государства Российского» Н. Карамзина юродивый Никола Новгородский именовался Салос. Исследователь Е. Е. Голубинский это прозвище связывает с другим юродивым – Михаилом Клопским.

Слово «юродивый» возникло в общеславянский период. В «Этимологическом сло варе» Фасмера сказано: «Юродивый, др.-русск. ЮРОДИВЪ, начиная с XIV в. До этого – УРОДИВЪ. Согласно Соболевскому, связано со ст.-слав. @родъ » [9, с. 534]. И далее: «Урод – др.-русск. УРОДЪ «слабоумный», «юродивый» [9, с. 168].

Древнерусское «оуродъ» происходит от слова «род» с отрицательной частицей.

П. Я. Черных в «Историко-этимологическом словаре современного русского языка» поясня ет: «Русская, восточнославянская форма – урод-, из у- – приставки, обозначающей «ущерб ность», «недостаток», «убыль», «уменьшение»… и корня род-» [11, с. 461]. По сути, то же объяснение, но более обстоятельное, находим у иеромонаха Алексия, который отмечает, что «смысл частицы iu (оу и ю) будет означать «всё то, что мало цнится, чего можно не знать, от чего можно убгать». Частица оу (древний большой юсъ) означает – отдлённость, отходъ отъ чего нибудь. Rodъ;

санскритское rudh – подниматься, расти». Следовательно, делает автор вывод, слово «юродъ» будетъ означать нчто такое выросшее, поднявшееся, но что слишком малоцнно, чтобы обращать вниманie», а слово «юродивый» – это есть от верженный мiромъ, обществомъ». В подтверждение сделанного вывода Алексий приводит также сравнение со словом «выродокъ» (приставка в– и корень род – передают значение «человек выкинутый, выброшенный из рода, отвергнутый родом») [3, с. 59].

Учитывая историко-культурные факторы развития славянских народов, закономерно поставить вопрос о функционировании данного этимона в родственных русскому языках.

Русские, украинские, польские слова, восходящие к одному этимону, в процессе эволю ции характеризуются расхождением семантики, обретая «противоположные» значения. В лингвистике подобное явление обозначают как межъязыковую антонимию либо энантиосе мию.

Так, польское «uroda» и украинское «врода», означающие «красота», «краса», «мило видность», явно противопоставлены русскому «урод», употребляемому в настоящее время в значениях «человек или животное с физическим недостатком» (прям.);

«человек с не красивой, безобразной внешностью» или «человек с дурными, неестественными привыч ками» (перен.).

Основания для появления различной окраски семантики данного слова, как в русском, так и в других славянских языках заключены в потенциях самого этимона. В плане меж- и внутриязыковой энантиосемии этот вопрос рассматривается в этимологическом словаре Г.

П. Цыганенко. Предположив общеславянский характер слова «урод», исследователь также объясняет его образование от существительного «родъ» семья, род, порода с пристав кой у– в отрицательном значении, и получается «как бы врожденный не в род, чем-то отличающийся от остальных в роду (как положительным, так и отрицательным), отсюда в одних языках положительная окраска семантики (ср. польск. uroda красота, миловид ность;


укр. врода красота, краса, где в– – вариант у-, вродливий, уродливий красивый, пригожий), а в других – нейтральная или отрицат., как в рус. диал. урода стать, стан, при рода, литерат. урод чел. с физическими недостатками» [10, с. 451].

По данным П. Я. Черных, два древнерусских глагола – «уродовати», «уродитися»

– этимологически связаны с «род, рожать, родить» (о.–с. * rodja) [11, с. 119]. Украинское слово «вродливий» происходит от древнерусского «уродитися», до сих пор употребляемом в украинском и русском языках в положительном или нейтральном значении в устойчи вых словосочетаниях, пословицах и обыденной речи (каков уродился, таков пригодил ся;

який вродивсь, таким i вмер;

в этом году лук хорошо уродился и др.) [6, с. 42]. Рус ское «уродливый» происходит от глагола «уродовати», что первоначально имело значение «безумствовать». Это значение затем стало передавать церковнославянское «юродство вати» и его производные (юродивый, юродство и другие). А «уродовати» и его произво дные «урод», «уродина», «уродливый» в русском языке стали указывать не на умственные, а на физические недостатки.

В древнерусском языке слово «уродный» употреблялось и в значении «неразумный, глупый», «ничтожный».

Все эти примеры антонимичных различий слов, генетически коррелирующих, свиде тельствуют о глубоких изменениях, которым под воздействием во многом экстралингви стических факторов подверглись эти некогда тождественные слова в процессе историче ского формирования и развития лексических систем.

Специфика значения этимона, отмеченная Г. П. Цыганенко, в известной мере обусло вила и семантическую структуру слова «юродивый», характеризующуюся одним «положи тельным» и одним «отрицательным» значениями. По данным словаря церковно-славянского и русского языка слово «юродивый» и его синонимический вариант «юродъ» в первом значе нии определяются как «глупый, неблагоразумный», во втором – «христиiанскiй подвижникъ, представляющiйся глупымъ, или страннымъ изъ смиренiя, и ради вhчнаго своего спасенiя»

[8, с. 477]. Такое же определение обнаруживаем и в словаре древнеславянского языка, состав ленном по Остромирову Евангелию. Однако здесь слово «юродство» определяется только как «глупость, безумiе» [7, с. 938]. В «Полном церковнославянском словаре», составленном Гри горием Дьяченко на основе церковнославянских и древнерусских памятников письменности с X по XVIII века включительно, также выделяются два значения: «глупый» и «человhкъ, избравшiй особенный путь спасенiя, по совhту Ап. Павла (1 Кор. 3, 18) – представляющiйся безумнымъ по наружнымъ поступкамъ, а на самомъ дhлh исполненный истинной мудрости.

Нhкоторые из юродивыхъ были духовно прозорливы» [5, с. 845].

Бытовавшие в церковном обиходе понятия «юродъ»/«юродивый» отличала терми нологическая определенность. В словаре церковных терминов Д. Покровского дана сле дующее дефиниция: «ЮРОДИВЫЙ (слав. глупый, безумный) – человек, взявший на себя подвиг изображения внешнего, т. е. видимого безумия с целью достижения внутреннего смирения (см. 1 Кор. 3. 19)»13. «Слово «юродивый», употребляемое св. Церковью, какъ эпитетъ нhкоторыхъ подвижниковъ, имhетъ чрезвычайный смыслъ, – подчеркивает иеро монах Алексий, – церковъ этимъ названiемъ выражаетъ ихъ отдhленность отъ общества и избранность Богомъ, оттhняетъ свойство ихъ благочестiя, состоящее въ отверженiи ихъ мiромъ, въ презрhнiи ихъ обществом» [3, с. 60].

Владимир Даль объясняет значение слова «юродивый» как «безумный, божевольный, дурачокъ, отроду сумашедшiй». При этом он разделяет народное и церковное восприятие, отмечая, что «народъ считаетъ юродивыхъ Божьими людьми, находя нердко въ безсозна тельныхъ поступкахъ ихъ глубокiй смыслъ, даже предчувствiе или предвденье», а церковь признает «и юродивыхъ Христа ради, принявшихъ на себя смиренную личину юродства», в церковном же значении [1, с. 669]. Примечательно, что исследователь разделяет юродивых «отроду», т. е. «уродов» в древнем смысле этого слова, и «Христа ради».

С течением времени обозначенные выше значения русского слова «юродивый», по верному замечанию С. А. Иванова, разделились. Произошло это к XVII в., когда обозна чение «юродивый» закрепилось именно за святым, из благочестивых побуждений скры вавшимся под личиной безумца, а первоначальное «урод» – за калекой. Делаем вывод: со пряжение «положительного» и «отрицательного» смыслов, представленное в понятии «от рождения» слова «юродивый», сохраняется до настоящего времени.

Список литературы 1. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М., 1994.

2.. Иванов С. А. Византийское юродство. М.: Международные отношения, 1994. 236 с.

3. Иеромонах Алексий (Кузнецов). Юродство и столпничество. Религиозно-психологическое, моральное и социальное исследование. СПб., 1913. Репринтное издание. М., 2000.

4. Покровский Д. Словарь церковных терминов. – Sharon, Massachusetts: «Izograph Studio», 2002.

5. Полный церковнославянский словарь / сост. Григорий Дьяченко. – М.: Изд. отдел Москов ского патриархата, 1993.

6. Русанiвський В. М. Походження i розвиток схiднослов’янських мов. – Київ, 1980.

7. Словарь Древнhго славhнского hзыка, составленный по Остромирову Евангелiю. Изданiе А. С. Суворина. СПб., 1899.

8. Словарь церковно-славянского и русского языка, составленный 2 отдhленiемъ император ской академiи наукъ. Том 4. СПб., 1847.

9. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. М., 1996.

10. Цыганенко Г. П. Этимологический словарь русского языка. Киев, 1989.

11. Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. М., 1999. Т. 2.

УДК 811.161. ББК (Ш)81.2Рус- Л. Е. Кругликова г. Санкт-Петербург (Россия) Русская языковая личность на протяжении веков Аннотация В статье рассматриваются особенности русской языковой личности на протяже нии веков с точки зрения соотношения коллективного и индивидуального.

Ключевые слова: русский язык, языковая личность, лексикология, фразеология, история языка.

L. E. Kruglikova St.-Petersburg (Russia) Russian language person throughout centuries Summary In article features of the Russian language person throughout centuries from the point of view of a parity collective and individual are considered.

Keywords: Russian language, language person, lexicology, phraseology, language history При обращении к понятию «языковая личность» надо учитывать несколько аспек тов. С одной стороны, личность – это отдельный человек, индивидуум, с другой стороны, человек существует не в безвоздушном пространстве, а в обществе себе подобных, что накладывает на него свой отпечаток. При этом само общество стратифицировано. Можно говорить как об обществе вообще, т. е. обо всём человечестве, так и об отдельных объе динениях внутри него. По этой причине наряду с индивидуальной языковой личностью можно выделить языковую личность вообще, а также другие типы языковых личностей в зависимости от членения единого человечества на группы. Среди последних прежде всего можно говорить о национальной языковой личности.

Целью нашего исследования является рассмотрение особенностей русской языковой личности, в частности того, что преобладает в русском человеке на протяжении веков – кол лективное или индивидуальное начало – и какое отражение это находит в языке. Объектом изучения послужили качественные наименования лица (существительные и фразеологиз мы, соотносительные с существительными).

Для средневековья с его земледельческой культурой характерны ярко выраженные коллективные ценности. Прежде всего культивировался дух общины, коллектива. В этот период, как отмечает К. С. Аксаков, существовало общество «в истинном смысле своём, или община» [1, с. 445]. Что же касается Азии и европейского Запада, то там, по мнению К. С. Аксакова, «средоточие лежит в личности» [1, с. 438]: в Азии – это поклонение лично сти в одном лице (деспотическое общество), на европейском Западе – личность признаётся в каждом лице [1, с. 440].

Не этим ли можно объяснить, что подгруппа «Человек как член общества» в русском языке древней подгруппы «Человек как индивид». Основное её членение сложилось ещё в XI в. В этот период находим уже все парадигмы, выделяемые на первом и втором уров не членения. Анализ количества микросистем подгруппы «Человек как член общества», бытовавших в разные века, свидетельствует о том, что в наименьшей степени изменениям подверглись следующие парадигмы: «Отношение к нравственности» (соотношение количе ства группировок, существовавших в XI в., и группировок, появившихся в остальные века, можно представить как 1:0,9), «Отношение к закону» (1:1), «Отношение к собственности»

(1:1,4), «Отношение к людям» (1:2,5). Наибольшие преобразования претерпели парадигмы «Место в обществе» (1:35), «Отношение к жизни в целом» (1:10). Такая устойчивость не случайна. Имущественная сфера, межличностные отношения, нравственные понятия мало подвержены изменениям. Стабильность в парадигме «Отношение к закону» обусловлена тем, что совместная жизнь людей невозможна без соблюдения определенных законов, ко торые или соблюдаются или же нарушаются. В то же время осознание социальной значи мости каждого члена общества, осмысление сущности жизни и своего отношения к ней приходит к людям позже, чем и объясняются значительные изменения в парадигмах «Место в обществе», «Отношение к жизни в целом».


Наибольшим преобразованиям с течением времени подверглась подгруппа «Человек как индивид». Если в ней, основываясь на данных словарей, соотношение парадигм, из вестных ещё в XI в., к числу парадигм, появившихся в остальные века, можно представить как 1 : 15,6, то в подгруппе «Человек как член общества» оно выглядит как 1 : 4,8, подгруппе «Качественные наименования лица, характеризующие человека в целом» как 1 : 11. Можно предположить, что осознание человеком себя и других как личности, безотносительно ко всей массе людей, не было характерно для древнего русича. В то же время он ещё не был наделён абстрактным мышлением в той степени, которая позволила бы ему отвлечься от конкретных признаков и сформировать обобщённые характеристики. Основное внимание древнерусского человека было направлено на его положение в мире людей и вещей, а не на внесоциальные характеристики (внешний вид, привычки и т. п.).

В ХI в. бытовали лишь такие микросистемы, входящие в подгруппу «Человек как ин дивид», как ‘ненасытный, прожорливый человек’, ‘человек с большим животом’, ‘человек, который находится во власти чего-л., целиком подчиняет чему-л. свою волю, поступки’, ‘человек, наделённый способностью оригинального, философского мышления’, ‘человек, прилежно воспринимающий, слушающий что-л.’, ‘неблагоразумный, безрассудный че ловек’, ‘умственно неполноценный человек’, ‘человек, страдающий какой-л. болезнью’, ‘хромоногий человек’, ‘рослый, крупный, крепкий человек’, ‘человек, имеющий широ кую грудь’, ‘бородатый человек’, ‘человек, совершивший (совершающий) подвиги муже ства, доблести, самоотверженности’. Этому есть своё объяснение. Подчинение своей воли каким-либо страстям, привычкам, обжорство считалось грехом. Мудрость, ум, стремление к познанию, благоразумие, мужество, храбрость, издавна были предметом восхищения. В то время как глупость, безрассудство, трусость осуждались. Условия жизни древнего руси ча заставляли его ценить рослых, крупных, крепких людей, обращать внимание на людей с отклонениями в состоянии здоровья.

На смену средневековью с его ярко выраженными коллективными ценностями прихо дит новая эпоха, для которой характерна активизация личного начала. Стремление Петра I преобразовать Россию на западный лад приводит к отрыву личности от общины, развитию феномена индивидуализма. Этим можно объяснить то, что синонимический ряд ‘человек, любящий только себя’ появляется именно в XVIII в., ранее – в XVII в. – существовала лишь одиночная языковая единица (самолюбец).

Не случаен и тот факт, что большинство парадигм, характеризующих индивидуальные внешние (особенности телосложения в целом и отдельных его частей, физическое состоя ние, манеру говорить, манеру поведения, опрятность, манеру одеваться, привычки) и вну тренние (творческие особенности, безучастность-восприимчивость, скуку, волю) качества человека начали формироваться довольно поздно – в последние столетия. Так, в XVIII в появились такие синонимические ряды и самостоятельные единицы, как ‘тщедушный, не достигший настоящего роста, полноты человек’, ‘статный и крепкий молодой человек мо лодцеватого вида’, ‘крепкий, коренастый человек’, ‘высокорослый человек’, ‘худой чело век’, ‘толстый человек’, ‘смуглый человек’, ‘человек с несоразмерно большой головой’, ‘человек с большими толстыми губами’, ‘человек, любящий говорить быстро и много’, ‘человек, говорящий невнятно’, ‘человек с хриплым голосом’, ‘человек, говорящий в нос’, ‘человек, имеющий тонкий и резкий голос’, ‘шепелявый человек’, ‘тот, кто выражается выспренно, высокомерно’, ‘проворный, ловкий, расторопный человек’, ‘нерасторопный, неловкий, вялый человек’, ‘неповоротливый, неуклюжий человек’, ‘живой, подвижный че ловек’, ‘медлительный, мешкотный человек’, ‘брезгливый человек’, ‘человек с лохматыми, всклокоченными волосами’, ‘неопрятный, неряшливый, нечистоплотный человек’, ‘неле по, несуразно одетый человек’, ‘сонливый, любящий поспать человек’, ‘человек, который постоянно храпит во сне’, ‘человек, привыкший потуплять голову или глаза’, ‘человек, привыкший часто мигать’, ‘человек, имеющий привычку быстро ходить’, ‘пылкий, страст ный человек’, ‘легко огорчающийся, излишне обидчивый человек’, ‘скучный, унылый че ловек’, ‘плаксивый человек’, ‘сердитый, раздражительный человек’, ‘слабый, безвольный, бесхарактерный человек’ и т. п. Этому есть историческое объяснение: с течением времени наблюдается «процесс обособления личности и вообще индивидуализации культуры» [4, с. 38].

В ХVIII в., для которого характерно установление тесных контактов с Западной Ев ропой, активизация торговли, рост городов, отходничество как массовое явление, господ ствующим становится новый психологический тип личности – предпринимательский.

Люди предпринимательского типа преследуют утилитарные цели. Выгода для них стоит на первом месте. Основная их цель – приумножить свое богатство. Они способны к система тическому, напряжённому труду, не любят праздность, ценят время. Основные их качества бережливость и умеренность, расчётливость и деловитость. Предприниматель как тип ха рактера вобрал в себя психологию того, кого начиная с ХIХ в. стали называть мещанином.

В ХVIII в. появляются такие парадигмы, как ‘человек думающий только о своей выгоде’ ‘бережливый человек’, ‘плохой, незапасливый хозяин’, ‘хороший, запасливый хозяин’, на блюдается значительное увеличение представленных ранее единичными языковыми еди ницами синонимических рядов ‘расточительный человек’, ‘скупой, жадный, охваченный страстью к наживе и не желающий делиться своим имуществом с другими человек’, ‘хи трый, лукавый человек’.

Выход в России на арену истории в XIX в. интеллигента в противовес ориентиро ванному на производство и торговлю индивиду с его большей частью ограниченным кру гозором, приземлёнными, сугубо материальными интересами обусловливает повышенное внимание к духовной культуре и осуждение тех, для кого это несвойственно.

Оппозиция интеллигенции и мещан (не как социальное, а как психологическое яв ление) чётко зафиксирована в истории, художественной литературе, сознании людей. При этом наряду с бездуховностью определяющей чертой мещан является стремление всегда и везде держаться середины, не «высовываться».

Всё вышесказанное не могло не сказаться на языке, в том числе и на развитии группы качественных наименований лица. В ХIХ в. появляются следующие конечные парадигмы:

‘личность как воплощение высоких моральных и интеллектуальных качеств’, ‘человек, не получивший систематического образования, но обладающий природными дарованиями’, ‘человек, социальное поведение которого характеризуется безволием, колебаниями, со мнениями’, ‘крайне нерешительный человек, колеблющийся в выборе между двумя равно сильными желаниями, двумя равносильными решениями и т. п.’, ‘человек, всегда во всем сомневающийся, погружённый в размышления, не способный действовать решительно и быстро’, ‘трусливый человек, который старается ни в чем не принимать участия из страха, что с ним может что-л. случиться’, ‘человек, который только наблюдает за чем-л., но сам держится в стороне и старается не вмешиваться’, ‘человек, обладающий широкими, но только книжными, оторванными от жизни знаниями’, ‘человек, обладающий поверхност ными, неглубокими знаниями’, ‘человек, оказавший сильное влияние на умы современни ков’, ‘человек, отбившийся от своей среды и не приставший к другой’, ‘человек, отколов шийся от какой-л. общественной среды’, ‘человек, внутренние качества, свойства которого неясны, непонятны для окружающих’, ‘человек, претендующий на изысканно-утонченный вкус, манеры, особый, исключительный круг занятий и интересов’, ‘человек, резкий в сво их речах, писаниях, но никчёмный в деле’, ‘человек, не подвергшийся влиянию цивилиза ции, отличающийся непосредственностью выражения своих чувств’, ‘человек, не сумев ший найти применение своим силам’, ‘человек, углублённый в свой внутренний мир’, ‘че ловек с ограниченным кругозором, приземлёнными, сугубо материальными интересами’, ‘человек, склонный к отвлечённым умствованиям’, ‘человек, рационалистично, рассудочно относящийся к жизни’, ‘человек, всецело преданный каким-л. высоким идеалам и руко водствующийся ими в своём поведении, жизни’, ‘нравственно чистая, романтически на строенная, умная, образованная девушка’, ‘тот, кто стремится нераздельно обладать кем-, чем-л.’ и т. п.

Сюда примыкает такая парадигма, как ‘человек с ярко выраженной индивидуально стью’. Почему она появилась именно в ХIХ в., вполне объяснимо. Выше мы уже отме чали, что осознание себя как личности не было свойственно русичу, оно приходит к чело веку довольно поздно. Данное положение соотносится с предложенной в начале ХХ века А. Лазурским типологией личности, построенной на принципе активного приспособления личности к окружающей среде [2]. Так, для низшего уровня характерна неразвитость и не проявленность личности и определяющее действие на неё среды, от которой она всецело зависит. Для среднего уровня характерна большая проявленность личностных черт и бо лее активный уровень приспособления к среде с помощью профессии, примеряющей вну треннюю предрасположенность к какой-нибудь деятельности, характер природных склон ностей, с одной стороны, и заинтересованность общества в существовании тех или иных профессий, с другой. Что касается высшего уровня, то здесь психолог находит проявления ярко выраженных индивидуальностей, которые во всех случаях являются творческими, т. е.

вызывают к жизни новые формы, идеи и идеалы. Стремясь воплотить их в жизнь, они при влекают к себе другие слои общества.

Условно мы соотносим низший уровень с перио дом русской истории и развития языка до конца ХVII века. Петровские реформы, развитие промышленности в ХVIII в. ознаменовало следующий этап. И наконец, начиная с ХIХ в., когда укрепились позиции появившейся в ХVIII столетии интеллигенции, можно говорить о высшем уровне отношений личности с окружающей средой. Таким образом, начавшийся в ХVIII в. процесс «индивидуализации» человека получает наивысшее выражение в по следующие века. Не случайно само слово личность является новообразованием XVIII в. В Словаре русского языка XVIII в. у него фиксируются значения ‘то, что относится к одному конкретному лицу, составляет его главные черты, качества’, ‘конкретное лицо как носитель определённых черт, качеств’ [3, с. 205]. Значение же ‘человек с ярко выраженной индиви дуальностью’ у лексемы личность появляется в XIX в., второй член интересующего нас синонимического ряда – индивидуальность – новообразование ХХ века.

Таким образом, можно говорить о корреляции типологии личности по принципу ее активного приспособления к окружающей среде с языковыми фактами. Мы не исключаем, что в других языках могут наблюдаться аналогичные процессы, но нашей целью был ана лиз того, находит ли подтверждение типология личности в русском языке.

Список литературы 1. Аксаков К. С. О современном человеке // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика.

М.: Искусство, 1995. 526 с.

2. Лазурский А. Классификация личностей. Петроград: Госиздат. 1922. 231 с.

3. Словарь русского языка XVIII в. Вып. 11. СПб.: Наука, 2000. 255 с.

4. Хренов Н. А., Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской России (субкультуры, картины мира, ментальность). СПб.: Алетейя, 2001. 816 с.

УДК ББК 81. 411. О. В. Ланская г. Липецк (Россия) Концептуальное поле «роевой» в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»

Аннотация В статье исследуется концептуальное поле «роевой». Через реально-физические и духовно-сакральные смыслы слов рой и роевой выявляется особая природа языко вой картины мира. Данные слова отражают особый взгляд на мир, что определяется стремлением выявить то общее, что соотносится с представлением человека о сооб ществе, которое должно быть построено по законам любви, добра и справедливости.

Ключевые слова: концепт;

ключевые слова;

лексико-тематическая группа;

сема;

синтагма.

Olga V. Lanskaya Lipetsk (Russia) L. N. Tolstoy's novel "War and peace" Summary In the article the concept field «royevoy» is researched. Through the real physical and spiritual sacral notions of words «roy» and «royevoy» a special nature of linguistic structure of the word is revealed. These words reflect a particular look on the world that is defined by striving to reveal the common things that correlate with man's conception of community which should be built according to the principes of love, kindness and justice.

Keywords: concept;

keywords;

lexical-thematic group;

seed;

family-units.

Понятие «роевой» в романе «Война и мир» Л. Н. Толстого является одним из клю чевых. Используя его, писатель раскрывает роль личности в истории, представляет фило софское осмысление сложившихся в обществе связей, пытается ответить на вопрос «за чем миллионы людей убивали друг друга, тогда как с сотворения мира известно, что это и физически и нравственно дурно» [12;

7, с. 363]. Ответ на этот вопрос, как утверждает Л. Н. Толстой в статье «Несколько слов по поводу книги «Война и мир», связан с тем, что «люди исполняли тот стихийный, зоологический закон, который исполняют пчёлы, ис требляя друг друга к осени» [7, с. 363–364]. Автор приходит «к пониманию политической истории как таинственной природной силы» [6, с. 112], восходящей к предвечному закону:

«Рассматривая историю с общей точки зрения, мы, несомненно, убеждены в предвечном законе, по которому совершаются события» [7, с. 364].

Эта же мысль находит отражение и в письмах писателя. Так, 10 января 1867 г.

Л. Н. Толстой писал Ю. Ф. Самарину: «Земство, мировые суды, война или не война и т. п. – всё это проявления организма общественного – роевого (как у пчёл) … Такова «зооло гическая деятельность военного, государя, предводителя, пахаря» [14, с. 661]. Эту несво бодную (зоологическую) деятельность Л. Н. Толстой считает «низшей ступенью деятель ности», «в которой … нет произвола» [там же].

Данное понятие лежит в основе концептуального поля «роевой», организованного во круг концепта «рой», репрезентированного словом рой. Само слово рой, по В. И. Далю, имеет следующее толкование: «стая, куча, толпа насhкомыхъ;

… община пчелъ, трутней и рабочихъ, при маткh, живущихъ особнякомъ, своимъ, отдhльнымъ хозяйствомъ» [Даль, т. 4, с. 102]. В данном лексикографическом источнике отмечены слова с корнем рой-, си нонимичные слову с корнем бор-: «сгребаютъ въ ройникъ, роевку, роевню или роевникъ, – ницу, въ ройницу» [5, т. 4, с. 102] в значении «в сборню, лукошко, обтянутое холстомъ»

[5, т. 4, с. 102]. В переносном значении существительное рой в Словаре В. И. Даля не за фиксировано.

В МАС зафиксированы следующие значения слова рой: «1. Семья пчёл (или других подобных насекомых), образующих во главе с маткой обособленную группу. 2. Стая, мно жество кружащихся в воздухе, летающих насекомых или птиц. 3. перен.;

кого – чего или какой. Множество кого -, чего – либо» [10, т. 3, с. 728]. В БАС слово рой также имеет не сколько значений: «1. Семья пчёл (или других подобных насекомых), образующих во главе с маткой обособленную группу. 2. Значительное скопление в одном месте летающих насе комых. 3. Перен. Большое количество, множество кого–, чего – либо» [11, т. 12, стб. 1432].

Слово рой синонимично словам множество, стая, туча, полчище (о живых существах) [1, с. 210].

С точки зрения этимологии, рой – это «новая семья пчелъ, выходящая изъ стараго улья … Перегласов. къ ринуть. Первоначальное значенiе теченiе, стремленiе» [7, т. 2, с. 932].

В связи с этим можно сделать вывод, что значения, зафиксированные в словарях, сви детельствуют о том, что слово рой имеет семы «стремление», «движение», «цель», «едине ние», «соединение», «множество», «содружество», «внутреннее порождающее единство», «непрерывность процесса», а также «община», «семья», «род», «наличие святыни», «род ственный», «выполнение обязанностей» и другие, что отражает представление автора о мире, связь между природой и организацией человеческого сообщества.

О том, что слова рой, улей и пчела имеют семы «множество», «пища», «хозяйство», «род», «семья», «родственники», «дом», «труд», «деятельность человека», а также «на правление», «движение», «единение», «следование примеру», «приметы» свидетельствуют многочисленные русские загадки и пословицы: «Домок маленький, а жителей счёту – нет»;

«Полна хата воробьёв нагната»;

«Стоит изба безугольна, живут в ней люди безуемны»;

«Стоит хлевец, в нём пять тысяч овец»;

«Без отца рождена, без матери жить не может»;

«Не девка, не вдова, не замужняя жена, детей водит и людей питает»;

«В тесной избушке ткут холсты старушки»;

«Сидят девицы в тёмной темнице, вяжут сетку – без иглы, без нитки»

[8, с. 41];

«Туда бы глядел, куда рой полетел» [8, с. 245];

«Рой вился, да къ верху поднялся»

[9, с. 355].

Значение слова роевой на уровне символики раскрывается также через слово пчела.

Как известно, пчелу «воспринимали как Божью тварь, называли Божьей мудростью и наде ляли святостью» [4, с. 397]. По народным представлениям, пчёлы «обладают способностью сплачивать людей, связывать духовным родством» [4, с. 397], соотносятся с образом Бого родицы. Через признак множественности на уровне символа пчёл соотносят «со звёздами, снегом, каплями дождя, слезами, искрами огня, песком и т. п.» [4, с. 398]. То есть символи ческое восприятие слова пчела свидетельствует том, что данная лексическая единица имеет семы «природа», «настроение человека», «духовное родство», «мудрость», «принадлеж ность Богу».

Слово роевой предполагает наличие схемы, выявляющей в совокупности его значе ние: улей рой пчела – матка – пчела.

Определение роевой с семами «законы», «природное начало», «инстинкт», «обще ственный организм» в романе «Война и мир» Л. Н. Толстой использует при выявлении роли личности в истории, влиянии человека на события, определяющие её ход (т.3, ч. 1, гл. 1). При этом слово роевой соотносится с личной жизнью человека, с представлением о свободе и общих законах, по которым он вынужден выстраивать свою жизнь, что зафикси ровано в номинациях более свободна и законы.

Оппозиция «личная жизнь – роевая жизнь» раскрывается с помощью определений бессознательная, общая и стихийная, объясняется с помощью синтагм низшая ступень деятельности и несвободная (зоологическая) деятельность.

Определение стихийная восходит к слову стихия, которое употребляется в значении:

«вещественное начало, основа, природное основанье;

простое, неразлагаемое вещество, цhльное, несоставное;

начальное, коренное вещество» [5, т. 4, с. 325]. То есть слово сти хийное приобретает семы «единство», «общее», «природа». Сему «природа» имеет и слово бессознательный в значении «безъ разумнаго пониманя цhли и послhдствiй» [5, т. 1, с.

74]. При этом ключевым в тексте становится слово цель в значении «конечное желанье, стремленье, намhренье, чего кто силится достигнуть» [5, т. 4, с. 578], а также «начало или корень дhла, побужденье» [5, т. 4, с. 578].

Само слово история поясняется синтагмой бессознательная, общая, роевая жизнь человечества: «История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей»;



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.