авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 18 |

«Министерство образования, науки и молодежной политики Забайкальского края Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н. Г. ...»

-- [ Страница 14 ] --

Такое же значение имеет и лексема чуждый, хотя ее смысловые грани в тексте обна руживают гораздо большую абстрактную семантику. Не своим в тексте является Ефрем, который долгое время учился в Петербурге, а потом вернулся в отчий дом: «Все то же, что и семь лет тому назад, только потускнело, полиняло и уменьшилось в размерах. Но от всего этого, исстари знакомого и привычного, на Ефрема веяло холодом и отчужденностью. И когда снова вышел отец и заговорил с ним …, – Ефрем еще более почувствовал эту от чужденность от прежней жизни, что-то неестественно-напряженное внутри себя, какую то странную оцепенелость мыслей и движений» [10, с. 326].

Сами значения, выявленные не только в лексикографических источниках, но и в исто рических бытописаниях, предопределяют взаимообусловленность внутреннего и внешнего пространства. С одной стороны, гость – это «человек, который принимается в доме», а с другой – «враг, чужой». Смыслы же «дорога» и «кладбище», также присущие словам с кор нем -гост-, в меньшей степени отражены в анализируемом художественном тексте. И лишь ассоциативные связи имплицитно выражают достаточно явно присутствующую в языке семантику с пространственным значением. Слово гость в этом отношении, безусловно, является тем связующим звеном, которое в языковой картине мира русского человека скре пляло два мира, то есть такие понятия, как «дом-жилье» и «дом-природа».

Список литературы 1. Афанасьев А. Н. Мифология Древней Руси. М.: Изд-во Эксмо, 2005. 608 с.

2. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Гос. изд-во ино странных и национальных словарей, 1956.

3. Забелин И. Е. История русской жизни с древнейших времен. М.: Эксмо, 2008. 608 с.

4. Колесов В. В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб.: Изд-во Санкт Петербургского ун-та, 2000. 326 с.

5. Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 2002. 512 с.

6. Словарь древнерусского языка (XI – XIV вв.): в 10 т. / АН СССР. Ин-т рус. яз.;

гл. ред.

Р. И. Аванесов. М.: Рус. яз., 1988. Т. 3. 1990.

7. Словарь русского языка: в 4 т. / под ред. А. П. Евгеньевой. М.: Русский язык, 1985 – 1988.

8. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка: в 4 т. М., 1958.

9. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. М.: Наука, 1964 – 1973.

10. Эртель А. И. Гарденины. М.: Худож. лит., 1980. 557 с.

УДК ББК Ш5 (2=Р) Е. В. Седина г. Чита (Россия) Сон как особая реальность в мифопоэтической картине мира М. Ю. Лермонтова Аннотация В статье рассматривается сон как особая реальность в мифопоэтической карти не мира М. Ю. Лермонтова. Автор статьи указывает на традиционные представления о сне, используемые поэтом в рамках традиций романтизма, а также на свойственные только Лермонтову представления о сне.

Ключевые слова: М. Ю. Лермонтов, мифопоэтическая картина мира, роман тизм, сон, реальность E. V. Sedina Chita (Russia) Dream as a special reality in to mythological a picture of the world of M. J. Lermontova Summary In article the dream as a special reality in to mythological a picture of the world of M. J. Lermontova is considered. The author of article specifies in traditional representations about a dream, used by the poet within the limits of traditions of romanticism, and also on representations peculiar only to Lermontov about a dream.

Keywords: M. J. Lermontov, mythological poetic picture of the world, romanticism, dream, reality Художественная литература всякий раз в творчестве того или иного художника пред ставляет читателю особую неповторимую мифосотворенную реальность. Д. С. Лихачев отмечает, что «мир художественного произведения отражает действительность одновре менно косвенно и прямо: косвенно – через видение художника, через его художественные представления, и прямо, непосредственно в тех случаях, когда художник бессознательно, не придавая этому художественного значения, переносит в создаваемый им мир явления действительности или представления и понятия своей эпохи [5, с. 78].

Ученый отмечает, что литература не просто воссоздает действительность, она созда ет ее посредством игры воображения. «Литература «переигрывает» действительность. Это «переигрывание» происходит в связи с теми «стилеобразующими» тенденциями, которые характеризуют творчество того или иного автора, того или иного литературного направ ления или «стиля эпохи». Эти стилеобразующие тенденции делают мир художественного произведения в некоторых отношениях разнообразнее и богаче, чем мир действительности, несмотря на всю его условную сокращенность [5, с. 79].

Относительно творчества М. Ю. Лермонтова стилеобразующими тенденциями ор ганизации художественного мира будут являться литературные методы романтизма и ре ализма. Использование этих методов, вкупе со свойственным только М. Ю. Лермонтову видению мира, дали в итоге неповторимую картину мира поэта.

Романтизму свойственно обостренное внимание к внутреннему мира человека, к жиз ни души, которое выразилось в создании мифологии сна, в которой сон выступает одной из форм бытия. У романтиков сон становится способом художественно-философского осмыс ления бытия в целом, сон из разряда сугубо случайных, мимолетных, повседневных и вре менных проявлений бессознательной психики возводится в категорию универсальную, надвременную, провиденциальную [8, с. 115].

Н. А. Нагорная говорит о том, что сновидения являются неотъемлемой частью ми фов, в том числе религиозных. Сновидения и мифы имеют единую основу, они отражают глубинные процессы, происходящие в психике человека. Сновидение, как и миф, универ сально, архетипично по своей природе, хотя и концентрирует субъективные переживания личности. Сон можно рассматривать как личный миф. [7, с.11]. В творчестве М. Ю. Лер монтова сформировалась неповторимая мифология снов и сновидений.

С. В. Ломинадзе отмечает, что сон является сквозным ценностным мотивом лермон товской лирики («Я б хотел забыться и заснуть!», ее постоянной «содержательной формой»

– с юношеской «Ночи. I.» («Я зрел во сне, что будто умер я…») до знаменитого «Сна» («В полдневный жар в долине Дагестана») [6, с.10].

Лермонтов разделяет общие романтические представления о сне: смерть, как сон, как отсутствие жизни («Наполеон», «Могила бойца», «Арфа», «Стансы», «Русалка», «Оправдание»);

любовь, как сон («К другу», «Дереву», «Булевар»);

жизнь, как сон («Клад бище», «1831 июня 11 дня», «Исповедь»);

прошедшее, как сон («Романс», «Они любили друг друга так долго и нежно»);

поэтический дар, как сны свыше («Журналист, читатель и писатель»);

жизнь без деятельности как сон («Спор»).

В то же время поэт создает собственный мир сновидений, свою мифологию сна, в которой большую часть занимают философские сны. Эти сны посвящены смерти, переходу от жизни к смерти. Сновидение переносит не только и не столько с места на место, сколько из времени во время, из времени жизни ко времени после жизни.

Здесь сон – это пограничное состояние, которое дает пережить будущее в косми ческом масштабе. В этих снах решается участь судьбы для вечности и смерть для души является западней. Недостойная по своим грехам неба, душа возвращается на землю для искупления своих прегрешений. Но это искупление невозможно – душе негде приютить ся, тело съедено червями, превращено в прах. Душа не может быть на небе, но и на зем ле ей нет после смерти приюта («Ночь. I», «Ночь.II», «Ночь.III»). Все эти стихотворения объединены переживанием неизбежности смерти, размышлением о том, какова будет эта вечность для души.

Если в христианской мифологии душа посылается на землю для жизни с целью ис купления грехов, чтобы после смерти жить вечно, то у М. Ю. Лермонтова наоборот: после жизни и смерти душа еще раз отправляется на землю, чтобы вновь жить и заслужить веч ность. В этих стихах поэт рисует своеобразную концепцию смерти – смерть ужасное явле ние, она не освобождает от мук земных, за смертью нет ничего, более того, смерть обрекает душу на вечные страдания, возникает замкнутый круг существования.

В. Ф. Асмус отмечает, «то, что должно было бы назвать страхом смерти у Лермон това, точнее должно быть охарактеризовано как боязнь оказаться не бессмертным, то есть плодотворным и живым в результатах своего творческого труда. Это боязнь забвения, то есть высшая форма требовательности, предъявляемой к собственной жизни, к собственно му труду» [1, с. 375–376].

Важное место в мифопоэтике сна поэта занимает вещий сон. В стихотворении «Сон»

М. Ю. Лермонтов удивительным образом предчувствует свою гибель («В полдневный жар в долине Дагестана»). Смерть как сон – один из самых характерных для романтизма об разов. Именно через него часто входит в произведения романтиков двоемирие. Часто сну уподобляется жизнь, а через сон жизнь уподобляется смерти.

Определенную группу представляют сны о реальной жизни. В этих снах не бывает «как будто». Эти сновидения – это настоящая жизнь, настоящая реальность. Сны настоль ко реальны, в них нет ничего сверхъестественного, что, если бы не оговорка, что это сон, он как таковой бы и не воспринимался. То есть такой сон – это такая же реальность, как и бодрствование, во сне жизнь протекает также, как и наяву («Мой сон переменился невзна чай», «Сон» (Я видел сон: прохладный гаснул день).

Сны о любви как Божестве. Сон Юрия Волина (“Menschen und Leidenschaften”). Рели гиозная романтическая утопия любви и красоты, отождествляя земную любовь с Любовью Богом, строится на обожествлении влюбленности-страсти, в то время как страсть лишена постоянства, она ветрена и бренна, как все земное, она целиком «не от мира сего», а влю бленность быстротечна, лишь одно из внешних, обманчивых проявлений абсолюта любви Божественной» [8, с. 128].

Романтическая любовь-влюбленность ищет в самой себе первоначало божественного абсолюта, но эти притязания безосновательны, а связанные с ними упования тщетны.

Сон наяву. В 20-е годы XX в. П. Д. Успенский писал: «Мы видим сновидения посто янно – как во сне, так и в бодрственном состоянии. Мы никогда не перестаем видеть сны, хотя и не осознаем этого» [3, с. 45]. (Дальнейшие исследования в области сна подтвердили утверждения Успенского, а такой сон был определен как сейсмический). Исследование сно видений привело П. Д. Успенского к еще одному удивительному открытию: наблюдение «сновидений» в бодрствующем состоянии удается гораздо легче, чем их наблюдения во сне;

к тому же такое наблюдение не меняет их характера, не создает новых сновидений. Для того чтобы этого достичь, необходимо случайно или преднамеренно изолировать себя от потока внешних ощущений, добиться «сознания без мыслей» (сравни с медитацией). Когда наступит такое состояние сознания, образы сновидений начинают постепенно проступать сквозь обычные впечатления;

внезапно человек оказывается окруженным странным миром теней, настроений, разговоров, звуков, картин. И тогда приходит понимание того, что он никуда не исчезал. Мироощущение героя смещает реальности: жизнь воспринимает, как сон, а сон, как жизнь, как припоминание жизни. В мире нет ему приюта, тепла, душа может согреться в грезах о прошлом.

«Лермонтовское припоминание – обращение от настоящего к живому, реальному, еще и ныне способному действовать, в границах времени лежащему прошлому» [1, с. 391].

(«Как часто пестрою толпою окружен»). В состоянии забытья, грезы человек отрешается от земных тягот, душа устремляется в горний мир («Когда волнуется желтеющая нива»). В мировой литературе трудно найти поэта, говорит В. Ф. Асмус, который мог бы сравниться с Лермонтовым по интенсивности, с какой он ощущает потаенное, неявное присутствие прошлого в настоящем, его продолжающуюся и тяготеющую над человеком жизнь («Ис поведь», «Я не люблю тебя») [1, с. 392].

Сон в мире М. Ю. Лермонтова не является прошлым по отношению к бодрствова нию, равно как бодрствование не является прошлым по отношению ко сну. Взаимоотра жение сна и яви открывает не запредельное, а беспредельное, то есть именно отсутствие пределов, отделяющих дольнее от горнего, глубинную сущность от фактической данности.

Одно здесь неуловимо переходит в другое [2, с. 10]. Это вполне параллельные реальности, хотя и, безусловно, влияющие друг на друга. Сон – это не прошлая реальность по отноше нию к той жизни, которую человек проживает во время бодрствования, сон – это ДРУГАЯ реальность [2, с. 15].

Сон, как и время, воспринимается, в целостности. Разные формы времени: прошлое, настоящее, будущее, в своей целостности представляют единое время. Так же как и реаль ная жизнь, сон в мире Лермонтова – это форма реальности, вместе представляющие единое пространство реальности.

Список литературы 1. Асмус В. Ф. Вопросы теории и истории эстетики // Круг идей Лермонтова. М.: «Искус ство», 1968. 653 с.

2. Косарев А. Ф. Философия мифа: Мифология и ее эвристическая значимость: учеб. посо бие для вузов. М.: ПЕРСЭ;

СПб: Университетская книга, 2000. 304 с.

3. Ларионов А. В., Эрзяйкин П. А. Сон и сновидения. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1996. 424 с.

4. Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: в 2 т. – М: Правда, 1988.

5. Лихачев Д. С. Внутренний мир художественного произведения // Вопросы литературы.

1968. № 8. с. 74–86.

6. Ломинадзе С. В. Поэтический мир Лермонтова. М: Современник, 1985. 288 с.

7. Нагорная Н. А. Виртуальная реальность сновидений в творчестве А. М. Ремизова:

монография. Барнаул: Изд-во БГПУ, 2000. 150 с.

8. Нечаенко Д. А. Сон, исполненный заветных знаков. М.: Юрид.лит-ра, 1991. 304 с.

УДК 413. ВВК Ш 141.2 – Т. В. Федотова г. Чита (Россия) Топонимическая деривация и номинативная ситуация Аннотация Статья посвящена деривационным процессам, сопровождавшим формирование русской топонимии Забайкальского края. Ономасиологический подход позволил вы делить основные компоненты номинативной ситуации, которые реализуются через процесс топонимообразования и позволяют отразить основные элементы языковой картины мира.

Ключевые слова: ономасиологический, топонимическая система, номинативная ситуация, языковая картина мира.

T. V. Fedotova Chita (Russia) The toponymic derivation and the nominative situation Summary The article is devoted to analisis of the derivation process which accompanied the formation of Russian toponymic system in the Zabaikalsky region. Onomasiological method of approach allows to reveal the main components of the nominative situation. This method allows to consider the process of derivation as reflection elements of language world.

Keyworlds: onomasiological;

toponimical system;

nominativt situation;

language world.

Ономасиологический подход при анализе деривационных связей в топонимии Вос точного Забайкалья требует моделирования топонимической номинативной ситуации, в ко торой должны быть учтены все специфические свойства топонимов как одного из разрядов имен собственных. Учет всех признаков топонимической ситуации, а также особенностей мировосприятия, мышления и эмоционально-экспрессивный фон, где происходит процесс топонимообразования, позволяет рассмотреть процесс деривации с позиции отражения элементов языковой картины мира.

В процессе номинации, помимо выделения семантической мотивировки, возникает вопрос использования соответствующей языковой формы, языковых средств, а именно вы бор того или иного способа номинации. В лингвистике подобный процесс (выбор языковой формы) определяется как морфологическая или структурно-морфологическая мотивиро ванность.

На наш взгляд, перцепционные представления об отличительных признаках объек та, осмысление иных параметров в номинации объекта, иначе говоря, отражение в мозгу человека знаний о географическом объекте требует поиск не только слова-источника для номинации, но и соответствующей словообразовательной модели, характерной для данной топонимической ситуации и отражающей все ее компоненты. Процессы возникновения топонимов в аспекте их деривации имеют немаловажное значение в процессе познания мира, так как «словообразование следует рассматривать как систему обеспечения потреб ностей в выделении и фиксации особых структур знания, в объективации и экстериори зации интериоризованных концептуальных структур (ментальных репрезентаций опыта и знаний человека), т. е. их «упаковки» в языковые формы, отвечающие определенным фор мальным и содержательным требованиям» [5, с. 393]. Эту же точку зрения высказывает и Е. В. Петрухина, отмечая, что «словообразовательные модели и образованные по этим мо делям производные лексемы, с одной стороны, отражают, с другой – формируют коммуни кативно значимые блоки смыслов, выступая важными координатами в языковой картине мира, реализуя деривационные возможности языка, национальные стереотипы номинации и коммуникативные потребности общества» [8, с. 6].

Как известно, топонимообразование подразумевает образование топонимов по опре деленным моделям, каждая из которых служит выражению самых различных значений и оттенков. Специфика топонимообразования Восточного Забайкалья заключается не столь ко в употреблении каких-то особенных аффиксов или моделей, сколько в использовании известных аффиксов с новыми словообразовательными связями и значениями. Топоними ческое словообразование ярко демонстрирует системность топонимии, а именно их спо собность к деривации.

По мнению Е. С. Кубряковой, для закрепления типа мотивации в словообразователь ной модели используется морфологическая структура определенного образца, и мотиви рованность в таком случае подразумевает не только источник называния, но и значимость его формальной структуры, указывающей на возможное использование источника в любом ракурсе [4, с. 245].

С позиции ономасиологического подхода, анализ топонимической деривации – это, в первую очередь, моделирование топонимической номинативной ситуации, в которой долж ны быть учтены все специфические свойства топонимов как одного из разрядов имен соб ственных. О номинативной ситуации в реализации таких ее признаков, как вид объекта, субъект, время, принципы номинации, первичность/вторичность, топонимическая система, писала И. А. Воробьева, отмечая, что «конечный результат словообразовательного процес са (новый топоним) зависит от особой номинативной ситуации, в которой данный процесс совершается» [2, с. 7].

Исследование территории Забайкальского края предполагает выделение следующих компонентов номинативной ситуации: цель номинации, тип географического объекта, но минатора, историческое время, восприятие и рефлексивное отражение действительности, естественность/искусственность номинации. Каждый из названных компонентов имеет определенное значение при образовании топонима. Рамки статьи позволяют рассмотреть только первые три компонента.

Цель номинации – это своеобразный повод для создания нового имени. Безусловно, исходя из семантики имени собственного, можно утверждать, что основная цель наречения именем объекта – это индивидуализация объекта, которая выступает, в первую очередь, как ориентирующий знак, а затем уже отражающий те признаки, которые номинатор посчи тал для себя наиболее актуальными при номинации объекта. Поводом для создания имени могут служить разные обстоятельства: «полное отсутствие названия для нового явления», «неудобство для его обозначения длинных развернутых описательных словосочетаний и оборотов, неудачное старое название, не соответствующее по своей внутренней форме вновь обнаруженным свойствам данного предмета или явления, …, возможность опозна ния обозначаемого фрагмента действительности по разным признакам» и т. д. [4, с. 253].

Нередко при создании имени преследуются несколько целей. Данный фактор неизбежно взаимодействует с таким компонентом, как тип объекта, так как цель именования водоема, где учитываются различные его свойства, значительно будет отличаться от цели именова ния населенного пункта.

К типу географического объекта мы относим следующие параметры: вид объекта, физико-географические признаки, его назначение в жизни человека. Как известно, все то понимы в зависимости от констатации типа географического объекта подразделяются на гидронимы, оронимы, ойконимы и др. Соответственно для каждого вида географической реалии существуют особенности как в выборе исходной топоосновы, так и в выборе сло вообразовательной модели при номинации того или иного объекта.

Каждая территория обладает набором своих типовых основ, на состав которых влия ют различные условия: географические, исторические, социальные и др. Для Восточного Забайкалья, как и для всей Сибири, характерно именование природных объектов по физико географическим признакам в большей степени, нежели по отношению к человеку. Так, осно вы, характеризующие внешние признаки объекта, его физико-географические свойства, на личие флоры и фауны (а это, как правило, характеризует в большей степени гидронимы и оронимы) в два раза чаще используются при номинации объектов Забайкальского края ( основа), чем при отражении признаков прагматического отношения к объекту, культурно идеологических аспектов жизни человека (164 основы). К тому же зависимость номина ции от свойств объекта или его предназначения проявляется еще и в большом количестве регулярных образований. Основы, используемые для образования «природных» топони мов, реализуются в различных вариантах топонимов: сосн- (р. Сосновка, руч. Сосновый, -р. Сосновая, р. Сосны, оз. Сосновое, г. Сосновка, п. Сосновка, пос. Сосновка, п. Сосновая, хр. Сосновая Стрелка, г. Сосновая Гривка);

осин- (р. Осиновая, п. Осиновая, р. Осиновая, п. Осиновка, р. Осинячья, р. Осинниха, хр. Осиновый);

берез- (р. Левая, р. Правая Березов ка, руч. Березовый, руч. Березовский, оз. Березовое, хр. Березовая Грива, г. Березов Мыс, п. Березовый Лог). А обозначения объектов с позиции человеческого использования чаще нерегулярны: мельнич- (руч. Большой Мельничный);

огород- (п. Кривой Огород, п. Прямая Огородная);

прииск- (ст. Приисковая);

мост- (с. Мостовка);

амбар- (руч. Амбарный);

за вод- (р. Заводская);

зим- (р. Зимовейная);

заимк- (г. Заимки, п. Заимочная) и т. п.

Тип объекта подразумевает также и такую особенность при образовании названия, как словообразовательную модель. Особенно активна в данном случае аффиксация. Если обратиться к статистическим данным, то можно увидеть, что для исследуемой территории употребление того или иного аффикса различается только при наименовании населенных пунктов в отличие от именования природных объектов. Такая ситуация в основном харак терна для большинства регионов России. Здесь сказывается как преобладание гидронимов и оронимов, так и малонаселенность территории, большая разреженность освоенных тер риторий.

Среди наиболее активных следует назвать суффикс -ск-, с помощью которого об разуются топонимы от основ собственных и нарицательных существительных. Причем наибольшую активность данный суффикс приобретает в топомоделях с производными суффиксами -анск, -инск, -енск, -овск, -евск. Чаще всего в качестве основы в топонимах с названными суффиксами выступают антропонимы на -ова, -ово, -ева/-ево, -ина, -ино. Как считает Н. К. Фролов, результатом этого живого процесса в языке явилось переразложе ние, т. е. перемещение границ между морфемами, что и привело к созданию словообразова тельных моделей с продуктивными топонимическими дериватами -овск, -евск, -инск, -анск, -енск [11, с. 141]: р. Петровская, р. Кирилловская, руч. Рогожинский, руч. Никольский, пер.

Субботинский, п. Родионовская, г. Демидовская. Кроме этого, в качестве производящих довольно часто выступают и апеллятивные основы: карп – п. Карповская, оз. Карповские;

ключ – п. Ключевская;

партизан – руч. Партизанский;

сестра – руч. Сестринский;

завод – р. Заводская. Активность суффикса распределяется равномерно среди гидронимов (5,2%) и оронимов (4,2%). Несколько выше процент функционирования данного суффикса среди ойконимов (8,8%). Это связано с тем, что при адаптации иноязычных названий русскими переселенцами активно использовались названные суффиксы, что отразилось при обра зовании собственно русских названий. Присоединение данного суффикса в большинстве топонимов, по-видимому, всего лишь признак канцелярской фиксации того времени, тогда как на картах XIX в. большинство названий зафиксированы без суффикса -ск-. Позже у ойконимов произошла потеря окончания прилагательных: п. Багодатск от Благодатский, г. Сретенск от Сретенский, п. Забайкальск от Забайкальский.

Суффикс -к- с вариантами -овк-, -евк-, -онк-, -инк-, -анк-, -янк– является даже более продуктивным, чем предыдущие суффиксы: гидронимов – 8,9%, оронимов – 9,6%, ой конимов – 14,6%. Топонимы с данным суффиксом образуются аналогично топонимам с -ск-, а именно от основ собственных и нарицательных имен существительных и прилага тельных: Сидор – р. Сидорка, Некрасов – р. Некрасовка, Молоков – р. Молоковка, Павел – п. Павловка, Плеханов – п. Плехановка, крест – г. Крестовка, береза – п. Березовка, змея – п. Змеевка, сосна – п. Сосновка, серебро – п. Серебрянка. Если при образовании гидрони мов и оронимов производящая основа отражает чаще всего какой-либо географический признак, то при образовании ойконимов, как уже было отмечено, ведущим является при знак, характеризующий явления, события, связанные с социальными, историческими яв лениями и отдельными людьми, как внесшими значительный вклад в развитие России и региона, так и просто являющимися первопоселенцами или относящимися к большинству фамилий того или иного населенного пункта: с. Волочаевка, с. Воздвиженка, с. Георгиевка, с. Преображенка, с. Ульяновка, с. Кутузовка, с. Николаевка и т. п.

Особо необходимо затронуть вопрос об образовании топонимов с помощью суффик сов -ин/-ов/-ев (Р. п. ) и -ово/-ево/-ино, т. к. использование моделей с названными объекта ми во многом зависело от типа объекта. Модели в форме Р. п. характерны в основном для природных объектов, т. е. гидронимов и оронимов (18% / 14,8%), а модели на -ово/-ево/ ино использовались исключительно для номинации населенных пунктов.

Наиболее специфична для русской топонимии Забайкальского края словообразова тельная модель, включающая в себя суффиксы -ов-, -ев-, -ин– в сочетании с основами имен, прозвищ, фамилий в форме Р. п. : оз. Глазунова, р. Большакова, оз. Мальцевы, оз.

Потапкино, п. Кирюшина, г. Лунина, п. Тимошкина, ур. Бронниково, сел. Кузьмина, д. Алек сандрова, зим. Григорьева, заим. Швецова. Все названия даны по имени, прозвищу или фа милии охотника, рыбака, по фамилии жителя, по имени владельцев земельных угодий, по имени/фамилии человека, с которым связано какое-либо событие, случай, произошедший на определенном месте и т. п. Вполне справедливо, на наш взгляд, мнение И. А. Воробье вой, что «названия рек по охотнику, рыбаку имели свой смысл: при малой плотности насе ления названия по охотнику, рыбаку достаточно хорошо отличали один объект от другого, что немаловажно при однообразном лесном ландшафте, кроме того, давали дополнитель ную информацию об арендаторе» [2, с. 53]. Кроме этого, суффиксы –ов(а), -ев(а), -ин(а) омонимичны аналогичным суффиксам антропонимов. Таким образом, если топоним об разовывался от имени, прозвища или апеллятива, то речь в таком случае идет о суффиксах притяжательных прилагательных, образующих посессивные названия: Демьян – о. Демья нов [Шил], старовер – п. Староверова [Калг], черемуха – г. Черемухова [Г-З].

Если же топоним образовывался от фамилии, то, соответственно, суффикс притяжа тельного прилагательного накладывался на суффикс, образующий фамилию, т. е. антро поним. В таком случае можно говорить о процессе наложения, или аппликации аффиксов.

Хотя, как и в случае с суффиксами -овк-, -евк-, иногда процесс вычленения суффикса проис ходит произвольно, интуитивно, т. к. трудно установить, от имени или фамилии образован топоним: ср. п. Семенова – от Семен или от Семенов, п. Алешкина – от Алешка или от Алеш кин и т. п. Единственный признак, который помогает в разграничении подобных случаев, – это специфика распространения отыменных и отфамильных названий. Так, отыменные и отпрозвищные топонимы характерны для названий водных объектов и объектов рельефа, а по фамилии, назывались, как правило, населенные пункты. Безусловно, топонимы по фа милиям встречаются и среди гидронимов и оронимов, но в единичных случаях.

Аналогичные предыдущим, но с другой флексией суффиксы -ов(о), -ев(о), -ин(о) ха рактерны для большинства названий населенных пунктов, т. е. встречаются только сре ди ойконимов – 24,8%. Безусловно, их можно рассматривать в одном ряду с -ов(а), -ев(а), -ин(а), с той лишь разницей, что в первом случае наблюдается генитивная форма, согласо ванная с термином-апеллятивом в Р. п., а во втором случае флексия -а- меняется на -о- в результате согласования апеллятива с именем собственным: село (с. р. ) = Банщиково, Чер ново, Фомичево, Назарово и т. д. Таким образом, можно сказать, что -ов(о), -ев(о), -ин(о) – суффиксы ойконимов.

Таким образом, учет типа объекта, его свойств, физико-географических характери стик является одним из основных и наиболее важных факторов, определяющих как исполь зование определенных типовых основ, так и словообразовательных моделей. С этой пози ции стоит сказать, что номинация по указанным компонентам для Восточного Забайкалья носит традиционный характер и подтверждает мысль, что топонимические типы создава лись не в Забайкалье, а пришли вместе с переселенцами, где названные модели были также продуктивны. Причем продуктивность аффиксов в основном не менялась. Исключением можно считать только названия с суффиксом -их-, которые имели большую популярность в XVIII в.

К следующему компоненту номинативной ситуации мы отнесли номинатора, т. е. че ловека или коллектив людей, дающих название. Сюда относятся такие признаки, как преж нее место жительства переселенцев, эмоциональное восприятие человека.

Появление русских элементов в топонимической системе обусловлено, в первую очередь, поэтапным заселением данной территории русскими переселенцами. Названия географических объектов различных периодов отражают не только последовательность расселения, но и культурно-языковые контакты с местными жителями. Каждая более или менее обособленная территория, топонимическая зона обладает своими особенностями как в составе способов топонимообразования, так и в разнообразии топонимических типов, моделей и т. п. По мнению О. Т. Молчановой, «существуют тенденции, которые делают результирующую словообразовательную модель предсказуемой как в общих, так и специ фических чертах, потому что все языки работают в направлении идентичной цели – созда ния оптимальной модели географических имен» [6, с. 102]. Русская топонимия Восточного Забайкалья не является в этом смысле исключением. Переселенцы из европейской части России, безусловно, использовали привычные для них (да и характерные для русских имен собственных вообще) способы образования названий осваиваемых территорий.

В качестве примера можно отметить преобладающее употребление на данной терри тории суффикса -их-, появление которого связано непосредственно с переселением старо обрядцев. Топонимы с суффиксами -их-, -ух-, -ах-, которые в настоящее время непродуктив ны, имеют аналогичный количественный показатель, в сравнении с вышеописанными суф фиксами. Особое распространение получил суффикс -их-: гидронимы – 6,8%, оронимы – 10,8%. В качестве производящих основ выступают как имена собственные, так и нарица тельные (первые находятся в преобладающем большинстве).

Существуют различные версии относительно появления топонимов с суффиксом -их- на территории Сибири вообще, и в Восточном Забайкалье в частности. По мнению И. А. Воробьевой, В. А. Никонова, Н. А. Смирновой, распространение данной модели на территории Сибири связано с расселением старообрядцев. С этой версией вполне мож но согласиться, так как топонимы, включающие суффиксы -их-, -ах-, -ух-, распространены именно в тех районах региона, где шло активное расселение старообрядцев, а именно в Красночикойском, Хилокском, Улетовском, Могочинском, Чернышевском районах. Наибо лее активна эта модель в гидронимии, а точнее – в названиях небольших рек и при образо вании микротопонимов. Если учесть, что ойконимы чаще всего вторичны по отношению к гидронимам, то есть населенный пункт называется по имени реки, то по отношению к гидронимам с -их– это правило не действует. В Забайкальском крае названия с -их- среди ойконимов практически не встречаются. Новых поселений старообрядцы не образовывали, а были подселены в уже существующие русские селения крестьян-старожилов. Следова тельно, названия с -их- можно встретить только в названиях рек. Таким образом, модель с суффиксом -их- закрепилась в Восточном Забайкалье в конце XVIII – начале XIX вв.

В литературном языке значение суффикса -их– определяется как обозначающие лиц женского пола. По мнению Н. А. Смирновой, переходя в топонимию, суффикс -их– теряет значение лица и является простым показателем женского рода [10, с. 33]. С точки зрения производящей основы, суффиксальные существительные женского рода, обозначающие лиц, как правило, являются производными от однокоренных существительных мужского рода. Относительно топонимов можно отметить, что в качестве мотивирующих выступают имена существительные, а именно собственные имена, чаще всего фамилии. Хотя, по мне нию Н. А. Смирновой, «топонимический суффикс -их/а/ не имеет никакого отношения к антропонимическому, и названия рек на -их/а/ не являются случаями прямого перехода ан тропонима в гидроним» [10, с. 33]. «Это связано прежде всего с тем, – считает лингвист, – что антропонимический и топонимический суффиксы -их/а/ имеют различные значения («лицо женского пола, название которого образовано от фамилии или прозвища мужа» и «географический объект женского рода». Кроме того, суффикс -их/а/ оформляет антропо нимы, называющие лиц женского пола;

эти антропонимы очень редко клались в основу гео графических названий (что связано с неравноправным положением женщины в обществе, с ее социальной ролью в то время).

Топонимы с суффиксом -их/а/ выступают в двух видах: отантропонимические назва ния, отапеллятивные названия. Причем отантропонимические названия составляют боль шинство. В отантропонимических названиях, по мнению Е. Э. Ивановой, суффикс -их/а/ синонимичен сложным суффиксам -овк/а/, -евк/а/, -инк/а/, -енк/а/, в которых элемент -ов-, -ев-, -ин-, -ен- имеют притяжательное значение, а субстантивирующий суффикс -к- перево дит топоним-прилагательное в разряд существительных;

формант -их/а/ выполняет одно временно обе эти функции [3, с. 47]. Для исследуемого региона этот признак нехарактерен.

Особенностью распространения -их- является тот факт, что гидронимы и оронимы с данным суффиксом на 90% от топонимов данной структуры, на наш взгляд, имеют отантропоними ческий характер (р. Богодушиха, р. Филончиха, р. Максимиха, г. Пушкариха, п. Никулиха, п.

Уваровчиха), тогда как топонимы с суффиксами -ух-, -ах- практически все – отапеллятив ные образования (п. Грязнуха, г. Крутуха, р. Громатуха, р. Сеннуха). Можно согласиться с точкой зрения Т. Н. Поповой и в том аспекте, что имена на -их/а/ представляют также мо дель, передающую значение «женскости»: это именования лиц, названные по действию, ко торое может выполняться только женским полом, или качеству, свойственному женщинам (блюдиха – экономная, бережливая хозяйка) [9, с. 90]. Кроме этого, использование данного форманта при производстве имени собственного, можно согласиться и с тем, что подобные названия в некоторой степени обладают негативной коннотацией, свойственной в соответ ствии со словопроизводством в просторечии, где имена с –их/а/ всегда несут оттенок пре зрительности (купчиха, попиха) [9, с. 90].

Зависимость процесса топонимообразования от субъекта определяется также и без аффиксным типом наименования географических объектов, который появился в Забайкалье с приходом переселенцев (15%). Как правило, этот компонент напрямую связан и с типом объекта, так как такие образования характерны чаще всего для характеристики физико географических свойств объектов и они одинаковы на большинстве территорий России.

Данный способ предполагает словопроизводство топонимов, осуществляемое в акте перехода апеллятива в название, что приводит к десемантизации исходного слова, которое используется в новом качестве и новом значении [11, с. 150]. Таким образом, речь идет о «синхронизации» лексико-семантического словообразования, выступающего в настоящее время под различной терминологией: «способ без специальных ономастических форман тов», «способ с нулевой аффиксацией», «онимизация (топонимизация) апеллятива», «не производные названия», «омонимичные нарицательные имена», «ономастическая (топони мическая) конверсия». По мнению Н. К. Фролова, «при переосмыслении нарицательного имени в собственное сигнификация уступает свое место номинации, поскольку меняется предметно-понятийная и объектно-номинативная соотнесенность слова, сдвигаются в пер спективе его семантико-словообразовательные связи» [11, с. 149]. Стоит согласиться с мне нием О. Т. Молчановой, что процесс перенесения имени с одного объекта на другой можно считать «опосредованной номинацией», а образование новых имен через перенесение го тового имени на смежные объекты возмещает недостаточность в языке словообразователь ных средств наименования или является проявлением принципа языковой экономии [6, с.

109]. На исследуемой территории распространены различные модели подобных названий:

ур. Гряды, утес Столбы, ур. Ложки, ур. Пески, р. Ключи, р. Ключ, оз. Гвоздь, р. Черемуха, р. Кочерга, ур. Мыс, п. Маяк, ст. Степь, ур. Заповедник, хр. Становик, оз. Кривое, р. Глу хая, руч. Сухой, р. Широкая, г. Лысая, п. Прямая, соп. Толстая, пос. Широкий, д. Чистая, ст. Ясная. Относительно русской топонимии Восточного Забайкалья необходимо отметить, что конверсия – один из самых распространенных способов образования топонимов: ги дронимы – 14,4%, оронимы – 14,5%, ойконимы – 7,4%.

Зависимость номинации от субъекта проявляется в образовании метафорических и эмоционально-оценочных топонимах. Использование тех или иных образов при номина ции объектов отражает мировоззренческие установки номинатора в связи с номинативны ми установками. В качестве исходных топомоделей при образной номинации послужили в основном ассоциации с человеком, а именно с его качествами, внешним видом, и с пред метами домашнего обихода: дур- (р. Правая Дурновка, прот. Дурная, р. Дурман, р. Дуренка);

пьян- (пер. Пьяный);

лыс- (г. Лысая);

плеш- (г. Плешатка, п. Плешивая);

худ- (р. Худая);

сирот- (г. Сиротинка);

болван- (оз. Болван);

ум– (р. Безумка);

смирн- (р. Смирняга);

голод (г. Голодная Сопка);

суров- (п. Суровая);

тороп- (г. Торопливая);

люби- (пос. Любовь);

мо лод- (пос. Молодежный);

гвоздь- (р. Гвоздь);

штан- (оз. Штаны);

кочерг- (р. Кочерга);

ковриг-(ковриж-) (г. Коврижка, г. Коврига);

зарод- (оз. Зарод);

стог- (г. Малый Стог);

штык (г. Штыкино);

ремен- (п. Ременная);

ложк- (ур. Ложки);

сапог- (соп. Сапог);

лапш- (п.

Лапша);

жернов- (р. рноковка, гол. Жерновник);

жерд- (г. Жердовая);

телефон- (г. Теле фонная);

телеграф- (п. Телеграфная);

дом- (п. Домашняя);

круп- (п. Крупянка);

пулемет (г. Пулеметная);

алтын- (руч. Алтынный);

сахар- (утес Сахарная Голова) и др.

Кроме этого, зависимость выбора морфологической структуры топонима от челове ка наблюдается и при возникновении названий с уменьшительно-ласкательными или, на против, пренебрежительно-уничижительными суффиксами -уг(а), -яг(а), -ул(я), -ушк/а/, -юшк/а/, -оньк-, -еньк-, -очк/а/: р. Желтуга, р. Смирняга, р. Каменушка, ур. Каменушка, п. Каменушка, р. Соловушка, р. Гнилушка, р. Грязнушка, р. Красненькая, оз. Кругленькое, р. Еловочка и т. п.

Процент таких топонимов невелик (0,1%). Появившись первоначально в устной речи, они выражали экспрессивно-эмоциональное отношение населения к тем или иным объ ектам и относились, как правило, к небольшим географическим реалиям. Производящая основа отражала исключительно физико-географические признаки называемых объектов.

Таким образом, называя объект, человек ставил задачу не только идентифицировать его, но и выражал свое отношение, чувство юмора.

Итак, объединение в сознании человека признака географического объекта и звуко вого комплекса происходит в определенной номинативной ситуации, которая включает в себя определенные компоненты. Ономасиологический подход при анализе деривационных процессов в топонимии позволяет в наибольшей полноте увидеть специфику процесса то понимообразования, реальный путь создания различных групп топонимов.

Список литературы 1. Воробьева И. А. Русская топонимия средней части бассейна Оби. Томск, 1973.

2. Воробьева И. А. Некоторые вопросы ономасиологического аспекта топонимическо го словообразования // Ономастическое и диалектное словообразование Алтая. Барнаул, 1985.

С. 4–16.

3. Иванова Е. Э. Старообрядческая топонимия в бассейне реки Чусовой // Ономастика и диалектная лексика / под ред. М. Э.Рут. Екатеринбург, 1996. С. 44–48.

4. Кубрякова Е. С. Теория номинации и словообразование // Языковая номинация (Виды наименований) / под ред. Б. А. Серебренникова, А. А. Уфимцевой. М., 1977. С. 222–303.

5. Кубрякова Е. С. Язык и знание: На пути получения знаний о языке: Части речи с когни тивной точки зрения. Роль языка в познании мира // Языки славянской культуры (Язык. Семиотика.

Культура). М., 2004.

6. Молчанова О. Т. Модели географических имен в тюркских и индоевропейских языках // Вопросы языкознания. 1990. №1. С. 101–113.

7. Никонов В. А. Введение в топонимику. М., 1965.

8. Петрухина Е. В. Русское производное слово как когнитивная модель интерпретации яв лений действительности // Русский язык: история, судьбы и современность. М.: МГУ, 2001. С.6–7.

9. Попова Т. Н. Когнитивный аспект русского диалектного словообразования // Вопросы когнитивной лингвистики. 2009. №2. С. 88–97.

10. Смирнова Н. А. Словообразовательная модель с суффиксом –ИХ/а/ в топонимии Ал тая (в сопоставлении с именами нарицательными) // Языки и топонимия Алтая. Барнаул, 1981.

С. 28–37.

11. Фролов Н. К. Семантика и морфемика русской топонимии Тюменского Приобья. Тю мень, 1996.

УДК 482 – ББК Ш141.2 – Хун Дань Дань (КНР) Некоторые национально-культурные особенности номинации и употребления русских антропонимов Аннотация В данной статье автор рассматривает современные русские антропонимы в аспекте происхождения, традиций номинации, мотивации выбора имянаречения, осо бенностей употребления, в том числе в соответствии с речевым этикетом и т. д.

Ключевые слова: антропонимы, национально-культурные особенности.

Hong Dan Dan (Peoples Republic of China) Some national-cultural features of the nomination and the use of russian personal names Summary In given article the author considers modern Russian personal names in aspect of an origin, traditions of a nomination, motivation of a choice of name, features of the use, including according to speech etiquette etc.

Keywords: personal names, national-cultural features.

Для иностранца, изучающего русский язык, несомненный интерес представляют рус ские антропонимы, так как в них ярко отражаются национально-культурные особенности русского этноса. Современные русские антропонимы актуально рассматривать в аспекте происхождения, традиций номинации, мотивации выбора имянаречения, особенностей употребления, в том числе в соответствии с речевым этикетом и т. д.

Так, с точки зрения происхождения среди современных русских антропонимов оста лось немного собственно русских личных имён: Владимир, Владислав, Всеволод, Святос лав, Ярослав, Людмила, Светлана и подобн. И этот факт связан с историей народа. С при нятием христианства на Руси с X в. во время крещения славяне стали нарекаться гречески ми и римскими именами, а их имена-прозвища легли в основу многих русских фамилий:

Волков – сын Волка, Кузнецов – сын Кузнеца. В русском антропонимиконе отражается исто рия взаимоотношений Древней Руси – России с другими странами. Помимо греческих (на пример: Алексей, Александр, Екатерина, Татьяна и др.), латинских (например: Виталий, Герман, Марина, Наталия), есть древнееврейские имена (Иоанн стал Иваном, Илья, Ева, Анна, Мария), скандинавские заимствования (Игорь из Ингваря, Олег, Ольга из Хельга), из европейских языков (Анжела, Жанна, Эльвира, Эвелина, Элеонора и подобн.) [1]. До Октябрьской революции личное имя давали в честь святого, на день которого пришлось рождение ребёнка. После падения Советской власти верующие восстанавливают эту тради цию. Многие, подбирая имя ребёнку, стараются узнать происхождение имени и его значе ние в языке-источнике. Так, при выборе имени предпочтение отдадут имени с позитивным значением, например, Арсений – греч. мужественный, а вот имя Павел – из лат., означавшее «маленький», сейчас редко используется для наречения ребёнка.

Каждый антропоним имеет свою историю употребления, свою культурную значи мость, национальные особенности восприятия. Есть личные имена, ассоциирующиеся с историческими личностями, которые их носили, например Ольга – имя упоминаемой в рус ских летописях легендарной русской княгини, отомстившей древлянам за смерть своего мужа – князя Игоря. Имя Владимир несёт в себе разные фоновые культурные знания: оно было именем русского князя Владимира Мономаха, крестившего Русь, в годы Советской власти несло ареол личности вождя социалистической революции Владимира Ильича Ле нина.

Употребление антропонимов зависит как от лингвистических факторов, так и, даже в большей степени, от экстралингвистических факторов. К лингвистической причине не востребованности антропонима мы бы отнесли наличие в нем неблагозвучных сочетаний, например, в именах: Евграфий, Акакий, Аристарх, Аграфена и подобн., многослоговость:

Вениамин, Валериан – в настоящее время наиболее употребительны односложные, двух сложные и трёхсложные имена. Экстралингвистическими факторами являются социально исторические изменения в обществе (смена общественно-политической формации, расши рение контактов с другими этносами, приход в историю новых исторических личностей и др.), психологический фактор – модность – немодность имени в данный период. Так, в настоящее время практически не даются новорождённым такие имена, как Агафон, Афана сий, Агафья, Прасковья, Матрёна, Авдотья, Фёкла, Зинаида – они считаются немодными.

Но широко для имянаречения используются имена Даниил, Денис, Степан, Ксения, Лидия, Алина, Полина и подобн.

В русской антропонимике большое разнообразие неофициальных вариантов личного имени, которые образуются с помощью уменьшительно-ласкательных суффиксов, усече ния основ, редупликации слогов и т. д., например имя Ольга имеет следующие неофици альные формы: Оля, Олечка, Оленька, Олюньчик, Ольгуня, Ольгуся, Ольгуша, Олюля, Люля, Олюня, Люня, Олюся, Люся, Олюха, Олюша, Оляна, Оляня, Лёля, Ляля и подобн. Полное имя фигурирует в документах, в официально-деловом общении, в бытовом общении среди малознакомых людей. В кругу родных, близких друзей обычно используются неофициаль ные формы личного имени. Среди них есть нейтральные в выражении субъективного отно шения говорящего к номинируемому человеку: Оля, Саша, Таня, Женя. Витя. Суффиксаль ные образования интересны оттенками значения, привносимыми суффиксами: Катенька с суффиксом -еньк- является ласковым наименованием, выражает отношение любви и неж ности говорящего к называемому человеку, а Катюха с суффиксом –юх – фамильярным и не каждой носительнице имени Екатерина понравится. Варианты на –уся: Олюся, Танюся, Валюся и подобн. обычно используются при обращении к маленьким детям при так назы ваемом «сюсюканьи» с ними.

В русских антропонимах отражается национальное самосознание и этико эстетические нормы той или иной эпохи [2, с. 269].

Изучение национально-культурной специфики русских антропонимов способствует пониманию менталитета русского народа.

Список литературы 1. Петровский Н. А. Словарь русских личных имен / спец. науч. ред. О. Д. Митрофанова.

М.: Рус. яз., 1980. 384 с.

2. Рубина С. Н. Социокультурный аспект функционирования антропонимов в русском и ки тайском национально-культурном пространстве // Русский язык: исторические судьбы и современ ность: IV Международный конгресс исследователей русского языка (Москва, МГУ им. М. В. Ломо носова, филологический факультет, 20–23 марта 2010 г.): труды и материалы / сост. М. Л. Ремнёва, А. А. Поликарпов. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010. 894 с. С.269–270.

УДК 482 – ББК Ш 141.2 – Янь Цзи Цун (КНР) Отражение некоторых особенностей национального менталитета в русской фразеологии Аннотация В данной статье автор рассматривает содержание и фразеологическую реали зацию национально-культурно маркированного стереотипа русского обыденного со знания «Дух».

Ключевые слова: русский ментальный стереотип, фразеологизмы.

Jan Ji Cong (Peoples Republic of China) Reflection of some features of national mentality in russian phraseology Summary In given article the author considers the maintenance and phraseological realization of national-cultural marked stereotype of Russian ordinary consciousness «Spirit».

Keywords: Russian mental stereotype, phraseological units.

Для иностранца, изучающего русский язык, большой интерес представляет проблема отражения в языке особенностей русского национального менталитета [1, с. 131]. Наиболее ярко, колоритно специфика русского национального миропонимания, на наш взгляд, нахо дит отражение во фразеологическом фонде русского языка. В русских устойчивых сочета ниях можно увидеть типичные представления русского человека о мире и о самом челове ке в этом мире. Кроме того, фразеологизмы имеют национально-культурную специфику в образной системе, создаваемой метафорической семантикой идиом.


В данной статье мы рассмотрим один из основных, на наш взгляд, национально культурно маркированных стереотипов русского обыденного сознания и его фразеологиче скую реализацию.

Дух как русский ментальный стереотип весьма сложное представление, в нём соеди няются и физиологические, и духовные свойства. С одной стороны, это явление вне чело века, с другой – в самом человеке.

Слово дух является многозначным [2, c. 455]. Остановимся на значениях этого слова.

1. Психические способности, сознание, мышление – это значение реализуется в рус ской пословице: В здоровой теле – здоровый дух.

В идеалистической философии под духом понимают также нематериальное начало, лежащее в основе всех вещей и явлений, являющееся первичным по отношении к материи.

Например: Абсолютный дух. Религия духом считает бессмертное нематериальное, боже ственное начало в человеке.

2. Внутреннее состояние, моральная сила человека, коллектива. Например: Дух вой ска.

3. Основное направление, характерные свойства, сущность чего-либо. Например: Дух времени.

4. По мифологическим и религиозным представлениям, дух – бесплотное, сверхъе стественное существо (доброе или злое), принимающее участие в жизни природы и чело века. Например: Духи леса, духи воды.

5. Дыхание, например: Дух захватило – не могу дальше бежать.

6. Воздух, например: Дышать лесным духом.

7. Запах: Грибной дух.

8. В значении нареч. быстро.

Ментальный народный стереотип духа, отражённый во фразеологизмах [3, с. 148– 149], по содержанию объёмный, включает разные представления, при этом преобладает представление о духовном начале в человеке.

Дух – жизнь: дух вон – скоропостижно умер, испустить дух – умереть. В основе ле жит религиозное представление о том, что после смерти человека его нематериальная ду ховная сущность – душа покидает тело.

Дух – совесть: как на духу – откровенно, чистосердечно, ничего не утаивая Дух – внутренняя сила человека: Собраться с духом – перебороть страх, неуверен ность, робость, решиться на поступок.

Дух – настроение: воспрянуть духом – обрести хорошее настроение, преодолеть чув ство подавленности. Не в духе – в плохом настроении. Падать духом – сильно расстраи ваться, отчаиваться, впадать в уныние, Дух – эмоции: дух занялся, дух захватывает – трудно дышать от избытка чувств, сильных переживаний.

Дух – знания: ни сном ни духом.

Дух – физическая сила человека: Во весь дух – очень быстро. На наш взгляд, связано это представление с дыханием: во весь дух, т. е. максимально используя возможности ды хания. Что есть духу – очень быстро бежать, добираться. Единым духом – сразу, в один приём, очень быстро, т. е. тоже на одном дыхании.

Дух как сам человек: Чтобы духу твоего не было – требование к человеку, чтобы он немедленно удалился. В данном случае, думается, первоначально было значение запах человека, но сейчас подразумевается сам человек. Аналогичное значение у слова дух и во фразеологизме: ни слуху ни духу – ничего не известно о ком-либо, чём-либо.

Фразеологизм святым духом – «неизвестно как делать что-либо» основан на религи озном представлении о существовании духа как божественного начала.

Несмотря на то, что фразеологизмы со словом дух выражают разные цельные метафо рические смыслы, наше исследование показывает, что их переносная семантика мотивиро вана народным ментальным стереотипом «Дух».

Список литературы 1. Маслова В. А. Современные направления в лингвистике: учеб. пособие для студ. высш.

учеб. заведений. М.: Изд. центр «Академия», 2008. 272 с.

2. Словарь русского языка: в 4 т. / под ред. А. П. Евгеньевой. 2-е изд., испр. и доп.. М.:

Русский язык, 1981. Т. 1. А – Й. 1981. 698 с.

3. Фразеологический словарь русского языка /под ред. А. И. Молоткова. М.: Русский язык, 1978. 543 с.

текСты региональной пиСьменноСти как лингвиСтичеСкий иСточник УДК 800. ББК 81.411.2– Н. С. Любимова г. Астрахань (Россия) К вопросу о некоторых языковых особенностях региональной деловой письменности XIX века (на материале архивных документов Астраханской области) Аннотация Статья посвящена рассмотрению лишь некоторых языковых особенностей дело вых бумаг Астраханской области XIX в. Анализируемый материал извлечен из фон дов Государственного архива Астраханской области и представляет особую ценность для исследователей региональных текстов, поскольку отражает не только нормы, об щие для всей деловой письменности, но и те, которые характерны для отдельного региона.

Ключевые слова: деловая письменность, региолект, диалектно-профессиональная лексика.

N. S. Lybimova Astrakhan (Russia) To the question on some language features of regional business writing XIX century (on the material of archival documents of the Astrakhan area) Summary Given clause is devoted to consideration only some language features of official papers of the Astrakhan area of XIX century. The analyzed material is taken from funds of the State archive of the Astrakhan area and represents special value for researchers of regional texts as reflects not only norms, the general for all business writing, but also what are characteristic for separate region.

Keywords: business writing, regionlect, dialect-professional lexicon.

Деловая письменность занимает особое место в лингвистике и нуждается в тщатель ном исследовании. Особо это касается регионального аспекта функционирования языка деловой письменности XIX в., поскольку в документах, создаваемых на периферии Рос сийской империи, отражаются не только нормы национального русского языка, но и нор мы делового стиля, определяющие социокультурную и социолингвистическую специфику того или иного региона.

Региональная деловая письменность заключает в себе многообразные социальные, территориальные и профессиональные диалекты. Так, заметная профессиональная страти фикация населения Астраханской области проявляется в речи рыбаков, ведь Астрахань – район рыбного промысла. Как отмечает Э. В. Копылова, «место профессионально терминологической лексики в системе диалекта определяется условиями ее функциониро вания. Это лексика, которая используется представителями рыбацкой профессии при ловле рыбы» [1, с. 6]. Наше исследование показало присутствие в деловой письменности Астра ханской области профессионально-терминологической лексики рыбаков Волго-Каспия:

бичевники, неводные, притонки, невод. В отношении подобного смешения уместно упо требление термина региолект, который рассматривается как «особая форма устной речи, в которой уже утрачены архаические черты диалекта, развились новые особенности;

это форма, с одной стороны, не достигшая еще статуса стандартного литературного языка, а с другой – в силу наличия многих ареально варьирующихся черт, не совпадающая с город ским просторечием» [2, с. 14].

Таким образом, деловая письменность определенной местности представляет собой внедрение региолекта в документы делопроизводственной сферы деятельности социума.

В документах XIX в., хранящихся в Государственном архиве Астраханской области, можно выделить следующие особенности.

Во-первых, в документах в большом количестве используются клише, носящие ува жительный характер: с разрешения Его Превосходительства, имеет честь препроводить, имеет честь покорнейше просить. Подобного рода клише выражают уважение к вышесто ящему чину и присутствуют почти в каждом памятнике деловой письменности XIX века.

Во-вторых, в рассмотренных нами документах писцы часто используют повторы:

разъяснять населению истинное их значение с целью предотвращения легковерных лю дей от напрасной затраты… обратить внимание местного населения на истинную цель указанных предприятий и тем предотвратить по возможности напрасные затра ты легковерных людей на покупку предлагаемых агентами билетов (Циркуляр Прави тельствующего Сената, ф.442, опись 1, д.381).

В-третьих, наблюдаем написание наименований всех должностей с прописной бук вы: Вице-Губернатор, Первое Отделение Губернского Правления, Судебный Следователь, Мировой Судья, Его Превосходительство и т. п. Указанная особенность отмечается мно гими палеографами: «В скорописи XIX в. устанавливаются правила написания прописных букв. Личные имена, фамилии, географические названия, названия народов, титулы и чины и т. д. пишутся, как правило, с прописной буквы. Правило прописных букв распространя ется также на такие слова, как бог, царь, император и пр.» [3, с. 40].

В-четвертых, нами были отмечены случаи использования высокого слога: считаю по корнейше просить, подлежащим власти к неуклонному преследованию и т. п. В качестве подтверждения выделенной особенности можно отметить использование старославяниз мов, которые придают слогу деловых документов возвышенность и строгость: препрово дить при сем, принять оный к надлежащему исполнению и т. п.

В-пятых, анализ документов показал наличие сложных синтаксических конструкций, присущих книжному стилю: Причиною возбуждения таковаго вопроса послужило отсут ствие в действующих узаконениях прямаго на сие указания. На основании 1082 ст. XIV т.

Уст. о сод. под страж., Губернское Правление обязано за полгода до окончания срока со держания осужденных в арестантских роты и отделения предъявлять обществу, к кото рому принадлежит заключенный, о том, будет ли арестант принят в прежнюю среду. Но затем в законе нет указаний, в какой срок общество должно составить приговор и может ли преступник быть водворен на местожительства, если ко времени окончания срока при сужденного ему наказания общественнаго о нем приговора не будет составлено… (Указ Правительствующего Сената, ф.1, о.1, д.345).


Таким образом, языковые особенности деловых документов XIX века являются яр кими показателями отражения в них не только норм, общих для всей деловой документа ции, но и элементов языкового колорита определенного региона. Все это дает основание утверждать, что региональная деловая письменность составляет особый пласт делового языка, представляющий интерес для лингвистов любого поколения.

Список литературы 1. Копылова Э. В. Диалектная и профессиональная лексика семантического поля «Рыбный промысел»: история развития, функционирования, словник. Астрахань: Изд. дом «Астраханский университет», 2008. 93с.

2. Майоров А. П. Очерки лексики региональной деловой письменности XVIII века. М.: Изд.

центр «Азбуковник», 2006. 263 с.

3. Тихомиров М. Н., Муравьёв А. В. Русская палеография. М.: Высшая школа, 1966. 398 с.

УДК 811. ББК 81. А. П. Майоров г. Улан-Удэ (Россия) Функционально-стилистическая дифференциация слов в деловой письменности XVIII века Аннотация В статье рассматривается историческая динамика стилистических функций книжных и разговорных слов, находящая отражение в документах XVIII в. разных жанров. Функционально-стилистическая дифференциация анализируется на примере употребления частиц токмо – только – точию.

Ключевые слова: деловой язык XVIII в., функционально-стилистическая диффе ренциация A. P. Mayorov Ulan-Ude (Russia) Function-stylistic differentiation in current documenatin of XVIII centure Summary This article pertains to historical dynamics of stylistic functions of bookish and con versational words that was reflected in current documentation of various genres. Analys of functional-stylistic differentiation is based on examples of particles токмо – только – то чию, using in documents of XVIII c.

Keywords: business language of XVIII centure, function-stylistic differentiation.

После петровских времен деловой язык постепенно вовлекается в функционально стилистическую систему русского литературного языка, однако сила инерции приказной традиции, по крайней мере, в 1-й половине столетия достаточно ощутима, и канцелярский слог еще длительное время представлял собой смешение генетически и функционально разнородных элементов. Характерно то, что нормы нового канцелярского слога, опираю щиеся на книжно-славянскую базу литературного языка, ярко представлены в документах распорядительного и уведомительного характера (указах, приказах, ордерах, промемориях, сообщениях и пр.). Разговорные элементы здесь могут проявляться только в особых случа ях. С другой стороны, в просительной и регистрационной документации разговорная лек сика используется достаточно активно и регулярно. Иначе говоря, книжно-канцелярские нормы исходят «сверху», из центральных делопроизводственных учреждений, будучи ре гулярно представленными в деловых бумагах распорядительного характера. В местных канцеляриях на них ориентируются, но при этом разговорные слова не воспринимаются как отклонение от нормы.

Особый функционально-стилистический статус разговорных слов прослеживается в региональном узусе деловой письменности XVIII в. Употребление любых слов разговор ной речи здесь может быть вызвано коммуникативной целесообразностью. Например, в документах судебно-следственных дел – допросных речах, доношениях, экстрактах, до ездах и пр., использование общеразговорных и диалектных слов, важных для выяснения обстоятельств совершения каких-либо неправомерных действий, является обычным. Так, слово холка в забайкальских памятниках употребляется в значении ‘часть человеческого тела ниже поясницы;

ягодицы’. В одном судебно-следственном деле это слово становится актуальным в связи с тем, что пострадавший был поколот ножем именно в эту часть тела, и слово повторяется практически во всех документах данного дела:

– и онои промышленои выскочил из юрты за ним Очиром с ножемъ и ткнул ево Очира оным ножем в правую холку пониже поясницы [из доношения – РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д.

2, л. 381, 1730];

– а по осмотру явилось у него Очира на правои холке пониже поясницы поколото но жем весма жестоко в ширину оная рана в полвершка [из доезда – РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д.

2, л. 383, 1730].

Деталь становится особенно важной, поскольку показания преступника иные:

– брацкие стали его бить и онъ лежа под ними вынявъ нож и одного брацкого поко лолъ [из экстракта – РГАДА, ф.1092, оп.1, д.2, л.388, 1730].

Нельзя этому верить, пишется далее в приговоре, так как «покололъ оного брацкого сзади о чемъ явно видно из доезда подпрапорщика Ленного, что поколотъ сзади пониже поясницы в холку» [из приговора – РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д. 2, л. 389, 1730].

Таким образом, функционирование разговорных слов в региональном узусе деловой письменности 1-й пол. XVIII в. не было ограничено рамками документов определенных жанров. Если книжные слова, пришедшие в канцелярский слог нового типа, были маркиро ваны как стилистические средства делового письма и применялись достаточно строго в со ответствии с той или иной стилистической функцией в официально-деловой документации, то разговорные элементы были свободны от какой-либо стилистической регламентации. Их функционирование в региолекте в большей мере определялось взаимодействием лексиче ских систем разных «материнских» говоров. Иными словами, региональный деловой язык в 1-й пол. XVIII в. как органичная часть литературного языка еще не воспринимался. Во многом он еще ассоциировался с приказной традицией, которая более свободно взаимодей ствовала с разговорной языковой стихией, и, соответственно, языковая оценка, стилистиче ская характеристика в отношении большинства разговорных слов в деловой письменности не применялась. Намечающаяся тенденция стилистической дифференциации разговорных форм связана с функционированием абсолютных синонимов, предоставляющим возмож ность выбора того или иного слова и тем самым создающим условия для нормативно стилистической оценки языковых средств. В этой связи можно сделать вывод о том, что узус в региональной деловой письменности этого периода преобладал над нормой.

Во 2-й пол. XVIII в. процесс нормализации средств делового письма охватывает не только книжно-славянские элементы и европейские заимствования, получавшие термино логизацию в деловом языке, но и разговорные средства.

В официально-деловых документах отмечаются примеры, свидетельствующие о сме не представления о норме употребления некоторых разговорных слов. Так, в «резолюш ном» журнале 50-х гг. чиновник, регистрирующий проведение заседаний верхнеудинским губернатором Якобием, употребляет для названия второго, третьего и пятого дня недели соответственно слова овторник (вовторник), середа, пяток:

– июня 28 е овторникъ прибылъ гсдинъ брегадиръ и комендантъ Якобий … маия 10 вовторник … прибылъ гсдинъ брегадиръ и комендантъ Якобий … „26„ е середа прибылъ гсдинъ брегадиръ и комендантъ Якобий … 7„ е пяток прибылъ гсдинъ брега диръ и комендантъ Якобий в присудствие … [РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д. 21, л. 183, 1754].

Годом позже этот же канцелярский работник (почерк с предшествующей записью идентичен!) для обозначении этих же дней недели уже так же последовательно использует слова вторник, среда, пятница.

В общем процессе развития литературного языка в этот период наблюдается обостре ние конфликта между литературными стилями и повседневно-бытовыми стилями разго ворной речи [1, с. 353]. В то же время, как отмечают ученые, одной из составных частей обиходного языка русского общества была простонародная стихия, а разговорно-бытовая речь мелкопоместного дворянской среды вообще была близка к крестьянскому языку: ее то, как правило, воспроизводят и она является объектом насмешек в произведениях Су марокова, Фонвизина, Новикова [там же]. Для забайкальского узуса русского языка была характерна именно такая синтезированная форма, в которой свободно сочетались некото рые книжные средства, просторечные и общеразговорные слова, а также диалектные об разования, перемешанные с автохтонными заимствованиями. Вместе с тем стилистически маркированные в деловом языке книжные формы и европеизмы, применяемые в качестве терминов, были ограничены в своем функционировании рамками официально-деловой документации. Канцелярский слог формировался прежде всего в жанрах официально деловых документов – распорядительных, уведомительных, отчетно-исполнительных.

Именно там происходит стилистическая дифференциация разговорной лексики, которая становится особенно актуальной тогда, когда происходит столкновение синонимических наименований, пришедших из разных материнских говоров и осуществляется осознанный отбор общеупотребительных разговорных средств, допустимых в деловом письме. В дело вых бумагах иных жанров – просительных документах, допросных речах и пр., свободно, без каких-либо функционально-стилистических ограничений функционировала разговор ная лексика, представлявшая практически все виды стратификации словарного состава в забайкальском региолекте (общеразговорные слова, просторечие, профессионализмы, ре гионализмы, локальные заимствования). Такое недифференцированное употребление раз говорных слов отражает, скорей всего, отсутствие у писцов языковой рефлексии по поводу социолингвистических и стилистических различий в разговорной лексике региолекта. Это в свою очередь означает, что сама разговорная лексика региолекта находилась в стадии нормализации.

В этом отношении интересно указать на некоторые тенденции в изменении функций славянизмов. В отдельных синонимических рядах могло происходить перераспределение стилистической нагрузки. Наиболее употребительный член синонимического ряда мог сти листически нейтрализоваться, и это влекло за собой его замещение другим славянизмом в роли стилеобразующего средства. Аналогичные тенденции наблюдаются и в литературном языке, но с иным стилистическим перераспределением: «нейтрализация употребительных в высоком слоге славянизмов могла способствовать архаизации собственно высокого сти ля путем возрождения уже совершенно обветшалых славянизмов (общекнижное яко мог вызвать возрождение аки... )» [2, с.76]. Отличие действия этой тенденции в деловом язы ке состоит в том, что стилистическая маркированность одного славянизма, подвергшегося нейтрализации переходит к другому.

В частности, синонимы только – токмо – точию использовались в книжных и в дело вых текстах ХVI-XVII вв. дифференцированно. Так, в памятниках книжно-литературного узуса XVII в. (летописных сказаниях, исторических повестях, житиях, художественных произведениях и др.) наряду с частицей токмо активно употребляется частица точию, в то время как частица только отмечается сравнительно редко. Приведем примеры их употре бления в книжных произведениях:

– и ничто же ино помышляюще людие, токмо о находящих на ны скорбех [Рус. ист.

пов., 109];

– ядый хлеб токмо ячменный [Авв., 153];

– вся сущая в немъ погибоша точию Иеремея... сохраненъ бысть [Пов. о новг. кл., 244];

– и се два сына безчинныя точию с плачем обличаю [Сим. Пол., 145].

Частица только встречается в публицистических произведениях Ивана Грозного, ис кусно сочетавшего книжный язык с разговорными элементами: и толко нам благоволит Бог у вас постищися [И. Грозн., 102].

В памятниках письменности, близких по стилю к деловому узусу, более регулярны употребления частиц только и токмо, и практически не встречается частица точию:

– девицу свою выдать замуж рад, толко подумает о том з женою своею и с сродичами [Котош., 295];

– да так и розошлись: с тех мест и дружбы только [Авв., 54];

– толко б таковы крымцы были, как вы жонки – ино было и за реку не бывать, не ток мо что к Москве [И. Грозн., 94];

– токмо два сына со мною съехали [Авв., 54–53].

И, наконец, в приказном слоге XVII в. была употребительна исключительно частица только. Например, в памятниках деловой письменности Владимирского края (XVII в.) по всеместно отмечается частица только, и один раз (!) в частном письме встречается частица токмо [Пам.Влад., 284, л.28а]. Безусловно, жанровая и коммуникативная мотивация приме нения того или иного языкового средства присутствует и здесь: в документах директивного характера, в именных указах, манифестах частица токмо появляется значительно чаще. Ее книжный характер в деловых бумагах служит приметой официально-делового стиля.

В XVIII в. происходит перераспределение стилистических функций указанных ча стиц в произведениях книжного и делового идиомов. Характерно то, что в результате сме шения книжных, разговорных и приказных элементов в деловом языке 1-й пол. XVIII в.

частицы только, токмо, точию функционируют совершенно равноправно, без каких-либо стилистических различий:

– и оного сустичь не могли толко поимали братцкого мужика которои гонил овецъ [РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д. 2, л. 307, 1730];

– токмо когда напретки будут проезжат(ь) мунгалцы или китайцы... то... пове лено будетъ кормъ требовать [РГАДА, ф. 1092, оп. 1, д. 2, л. 491, 1730];

– и на то де он никакого ответу не дал точию розболокся и дал себя обыскивать [РГА ДА, ф. 1092, оп. 1, д. 16, л. 494 об., 1745].

В документах 2-й пол. XVIII в. частица токмо, видимо, начинает утрачивать свой от тенок книжности, и ей на смену приходит славянизм точию, перенимая ее стилистическую маркированность средства делового языка. Подобным же образом во 2-й пол. XVIII века союз понеже заменяется на поелику.

Иными словами, для делового языка данного периода характерна стилистическая дифференциация служебных слов, указательных местоимений, некоторых прилагательных и наречий различного происхождения: те языковые единицы, которые были присущи книж ному узусу допетровской эпохи, используются в основном в официально-деловой доку ментации с особой императивной модальностью. Синонимичные им разговорные по про исхождению слова, функционировавшие в некнижном узусе (приказном языке, обиходно бытовом общении), применяются теперь как стилистически нейтральные, общеупотреби тельные средства. В этом случае подтверждается мнение Г. Хютль-Фольтер о том, что «ис пользование гетерогенных форм для выражения личного отношения автора к сообщаемому свидетельствует о стилистической дифференциации внутри единого языкового континуу ма» [Цит. по 3, с.66]. По крайней мере сформировавшиеся из синонимов оппозиции типа понеже-потому что, дабы-чтобы, оный-тот, точию-только в деловом языке 2-й пол.

XVIII в. создавали благоприятную почву для подобного стилистического разграничения.

Список литературы 1. История лексики русского литературного языка конца XVII – начала XIX века. М.: Наука, 1981. 376 с.

2. Левин В. Д. Очерки стилистики русского литературного языка конца XVIII – начала XIX в. М.: Наука, 1964. 407 с.

3. Никитин О. В. Из истории приказного языка XVIII в. // Филологические науки. 2003. № 3.

С. 92–101.

Сокращения:

Авв. – Житие Аввакума и другие его сочинения. М.: «Советская Россия», 1991.

И. Грозн. – Сочинения Ивана Грозного // История русского литературного языка: хрестоматия / сост. А. Н. Кожин. М., 1989. С. 94–103.

Котош. – Котошихин Григорий. О Московском государстве в середине XVII столетия // Рус ское историческое повествование XVI–XVII вв. М.: Советская Россия, 1984. С. 162–316.

Пам.Влад. – Памятники деловой письменности XVII века. Владимирский край / под ред.

С. И.Коткова. М.: Наука, 1984.

Пов. о новг. кл. – Повесть о новгородском белом клобуке // Хрестоматия по древней русской литературе. М.: Учпедгиз, 1962. С.241–250.

РГАДА – Российский государственный архив древних актов Рус. ист. пов. – Русское историческое повествование XVI–XVII в. М.: Советская Россия, 1984.

Сим. Пол. – Стихотворения Симеона Полоцкого // История русского литературного языка:

хрестоматия / сост. А. Н. Кожин. М., 1989. С. 140–145.

Современное СоСтояние регионального типа народно-речевой культуры УДК ББК Ш 141.2 – О. Л. Абросимова г. Чита (Россия) Региональная специфика забайкальских фольклорных произведений Аннотация В статье региональные специфические черты забайкальского фольклора рас сматриваются на материале сказок и мифологических рассказов. Особое внимание уделяется анализу употребления в них топонимов и диалектных фонетических, лек сических, грамматических явлений.

Ключевые слова: забайкальский фольклор, диалект, топонимы O. L. Abrosimova Chita (Russia) The regional specificity of Zabaikalsky (Trans-Baikal) folklore works Summary Regional specificity of Zabaikalsky (Trans-Baikal) folklore is considered on the base of fairy-tales and mythological stories. Special attention is paid to the use of toponyms, dialect phonetic, lexical and morphological phenomena.

Keywords: transbaikalian folklore, a dialect, toponyms Забайкальский фольклор отличается жанровым разнообразием: былины, сказки, ми фологические рассказы, лирические песни, частушки. Все эти произведения, различные по структуре, жанровым особенностям, набору языковых средств, объединяет региональная окраска. Рассмотрим это на примере забайкальских сказок и мифологических рассказов.

Основным пластом фольклора Забайкалья являются сказки. Их специфика заключа ется в обилии деталей, свидетельствующих о геграфической прикреплённости сказок к на шему региону;

в отражении обычаев и обрядов забайкальцев;

в передаче климатических особенностей, свойственных Забайкалью;

но самое главное – в языке [ 1, с. 32].

Все сказки Забайкалья условно можно разделить на три группы. Первая группа – это русские народные сказки с традиционным сюжетом. К ним относятся, например, «Лисичка сестричка», «Медведь и лиса». Такого рода сказки нельзя назвать собственно забайкальски ми: это всего лишь пересказы уже известных русских сказок. Вторая группа – это забай кальские варианты традиционных русских сказок. Например, «Ореховая веточка» – вариант «Аленького цветочка» С. Аксакова. Здесь повторяется сюжет известной сказки, но персона жи другие: вместо чудища – медведь, вместо аленького цветочка – ореховая веточка. К этой группе сказок В. С. Левашов относит ещё и контаминированные сказки, когда в одном сю жете объединены несколько традиционных [2, с. 63]. И, наконец, третья группа – это само бытные забайкальские сказки с оригинальным сюжетом («Сказка про храброго мышонка»).

Но к какой бы группе ни относилась сказка, всё равно она отличается ярким своеобразием, которое проявляется в этнографических особенностях, характерных для быта забайкаль цев, в элементах забайкальской топонимии, в колоритном языке забайкальских жителей.

Топонимы, употребляющиеся в сказках, становятся своеобразными языковыми сигна лами, которые указывают на место событий. Так, например, в сказке «Лисичка-сестричка»

читаем: «Поехал дедка. Приехал на Шилку – у них деревня в стороне стояла»;

в сказке «Про Кота Котофеича» место действия – падь Озёрская. И даже если в сказке традицион ный сюжет, такие топонимические вкрапления придают ей местный колорит, заставляют читателя поверить, что действие происходит в Забайкалье. Большим разнообразием отли чается диалектная лексика. Чаще всего она представлена в речи персонажей сказок. В этом случае диалектизмы становятся одним из приёмов, придающих речи индивидуальность.

Так, например, в сказке «Коза-борза» старик говорит старухе:

– Но-ка, ты, Устинья, гони имануху пасти.

А после этого обращается к козе: «Но чё, коза-борза, пила ли, ела ли?» (имануха – диал. коза).



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.