авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 18 |

«Министерство образования, науки и молодежной политики Забайкальского края Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н. Г. ...»

-- [ Страница 15 ] --

Очень часто диалектизмы употребляются и в речи рассказчика, что создаёт в фоль клорном произведении необычный региональный фон: «Поехал дедка. Приехал на Шилку – у них деревня в стороне стояла, – пролубь проломил и прямо черпаком на лёд рыбы повы брасывал. Вдруг кобыла засмулялась, в сторону сбилась» ( засмуляться – диал. испугаться, пролубь – диал. прорубь, черпак – диал. поварешка). Ещё пример: «Жил-был старик со старухой. У них был кот. Такой греза – не дай господь» (греза – диал. шалун).

Набор диалектизмов в таких случаях служит показателем индивидуальности речи рассказчика. Сказки – устные произведения, которые записываются собирателями со слов рассказчиков. Естественно, что набор диалектных черт, характерный для речи конкретного человека, переходит в сказку, придавая ей неповторимый региональный оттенок. Поэтому некоторые тексты насыщены диалектизмами («Лисичка-сестричка», «Коза-борза»), а в не которых они лишь изредка встречаются («Фома-богатырь», «Как солдат царя Петра выру чил»).

Лексика сказок не ограничена определёнными тематическими группами, ведь в сказках представлены природа, быт забайкальцев, их нравы, характеры. Это и предметная лексика, связанная с характеристикой человека («Брателко, мне присоветовали идти к ли сице» (брателко – диал. родной брат), «Паря, придёт время, и меня так же увезут» (паря – диал. обращение к молодому человеку), «Жил-был старик со старухой. У них был кот.

Такой греза – не дай господи!»), и названия животных (имануха – диал. коза, гуран – диал.

дикий козёл), и названия построек (стайка – диал. помещение для скота, зимовьё – диал.

постройка в лесу, предназначенная для проживания зимой охотников или скотоводов), и названия предметов домашнего обихода ( бастрик – диал. деревянная березовая жердь для придавливания сена на возу).

Непредметная лексика, которая используется в сказках, характеризует персонажей сказки, предметы, действия людей, их состояние. Такая лексика выражена глаголами («Но, паря, повезло. Наловил рыбки, теперь будем со старухой всю зиму ись»), прилагательными («Ой, кака девка брава», «Здесь проехал могутный богатырь»), наречиями (тожно, вдру горядь и т. д. ).

В сказках Забайкалья достаточно много лексики, отражающей реалии жизни казаков.

Так, например, лиса в сказке «Лисичка-сестричка» собирается жаловаться на хозяев, кото рые у неё «украли» курочку, атаману. В сказках описываются и казачий чуб, и лампасы, и казачья шашка.

Достаточно широко представлены фонетические диалектные явления, характерные для речи забайкальцев. Так, например, утрата интервокального [ј] с последующим стяже нием гласных встречается практически во всех сказках («Я Луна, Степана да Степаниды дочь приёмна», «Да ты парень-то хороший, руки у тебя золоты», «Вот за такими-то го рами, вот за такими-то лесами ишо есь свинка – золота щетинка и золоторогий олень»).

Употребляется и [ш] долгий твёрдый («Ванюшка бьёт мух, и столь их перебил, что шшо ту нет»). Фонетические процессы, характерные для речи забайкальцев, также нашли своё отражение в сказках: мена гласных под ударением («На спину как сял, да как начал его за уши греть»), ассимиляция по назальности («Если ты меня поймаешь, то есть омманешь, то какого хочешь товара и короб денег тебе дам»), упрощение групп согласных («ишо есь свинка – золота щетинка»).

Из морфологических явлений наиболее приметными становятся колебания в роде су ществительных («Лиса увидела, что медведь тетереву во рту держит, сдогадалась, как обмануть его»). Склонение существительных также претерпевает диалектные изменения.

Например, во фразе «Волк избу из коры построил, лиса – изо льду» происходит совпадение родительного и дательного падежей. А в предложении «Давай жмуркам играть» вини тельный падеж совпадает с дательным.

Как известно, в речи жителей Забайкалья встречается широкий спектр диалектных форм местоимений. Сказкам их употребление придаёт местный колорит («Он цоп туё, дру гу, третью», «Но вот оне живут», «Меня звали коней ковать, а тут така красавица»).

Диалектный глагол представлен расширенным употреблением возвратной формы с суффиксом ся («Ввек не рашшитаетеся», умылася, причесалася);

явлением утраты ин тервокального [ј], которое имеет не только фонетический, но и грамматический характер (приезжат);

выравниванием глагольных основ при спряжении (глядю, сидю). Широко представлены отглагольные междометия («Он цоп туё, другу, третью», «Приезжат – фурк его из мешка»).

Регионализация характерна и для языка мифологических рассказов Можно выделить следующие черты забайкальских мифологических рассказов:

– в качестве участников или очевидцев выступают конкретные люди;

– действие происходит на территории Забайкалья;

– реалистически точно изображён местный пейзаж;

– воссоздаются жизнь и быт русского населения Забайкалья;

– представлены персонажи восточной мифологии.

Мифологические рассказы характеризуются разнообразием сюжетов. Встречаются рассказы о лешем, домовом, кикиморе, чёрте, проклятых, ведьме, колдунах, покойниках, кладах. Но несмотря на такое разнообразие сюжетов, все рассказы имеют общие черты.

Во-первых, они небольшие по объёму, выдержаны в одном из жанров разговорного стиля – рассказе.

Во-вторых, имеют единую структуру. В завязке обычно сообщается о том, при каких обстоятельствах произошли события, даётся ссылка на конкретное лицо – очевидца со бытий, конкретное место: «Было это на Усть-Нариндоре», «В Кангиле была свадьба», «Я тогда маленькой была, училась в Илиме…». Кульминацией становится встреча с неизвест ным – домовым, кикиморой и т. д. Развязкой обычно являются последствия этого события для конкретного человека: «Девочка-то дней через пять умерла, а сестра её болела шиб ко», «А когда сам-то отец вышел: где связывал коня, там палочка берёзовая привязана. Но он и понял, что ехал на самом чёрте».

Для всех мифологических рассказов характерна установка на достоверность, которая создаётся следующим образом:

1. Рассказчик повествует либо о себе, либо о своих родственниках, друзьях, соседях, с которыми произошли неожиданные и необыкновенные события.

2. Упоминаются конкретные населённые пункты, в которых происходили события.

3. Некоторые фразы свидетельствуют о правдивости повествования: « Говорят, правда было всё это».

Как было отмечено, все мифические существа забайкальских рассказов – восточнос лавянские. Но в отдельных рассказах прослеживается влияние бурятской и эвенкийской культур: « Много-много лет назад жил шаман. И была у него дочь-красавица. И вдруг умерла она по неизвестной болезни, и горевал отец. Похоронили её высоко на горе, за Оно ном, возле большого, как дом, камня. Посадил старик-отец на могиле две лиственницы.

Много лет прошло с тех пор. Засохла одна лиственница». Этот мифологический рассказ отличается от восточнославянских не только персонажами, но и структурой: он делится на две части. Первая представляет собой легенду о шаманке, а вторая – собственно мифологи ческий рассказ, который начинается так: «Ванька Кисель как-то на охоту пошел…».

Языковая специфика мифологических рассказов определяется жанром. Поскольку это устные рассказы, здесь много разговорной и просторечной лексики, которая употребляется наряду с диалектной: здоровый (в значении большой), ноги подкосились, старуха сдурела.

В речи рассказчика встречаются фонетические особенности, характеризующие быструю разговорную речь жителей Забайкалья: «Ну, дядя, подкуй коня, – гыт». «Дак чем её ис пытать?». Из словообразовательных средств чаще всего встречаются суффиксы, за счёт которых создаются разговорные формы: «Ребятишками мы ещё тогда были», «Арсюха Доставалов рассказывал», «Я ещё девчонка была».

Речь персонажей в кульминационный период насыщена экспрессивной лексикой:

«Дура ты, девонька, это я была». Экспрессия выражается и в синтаксических конструкци ях: «Хозяин, у тебя зимовьё-то горит!», «Дяденька, дожидай! Дяденька, дожидай!»

Диалектные фонетические и грамматические черты в некоторых случаях становятся средством индивидуализации речи персонажа. Так, например, в рассказе «Лешие играют в карты» дедушка говорит: «Ну, Михаил, хозяин наш проигрался. Когда у нас выиграт, при дут опеть звери. Зверя другой хозяин угнал в другу падь. Но выиграт, ничё».

Как и в сказках, в мифологических рассказах языковые особенности авторской речи определяются индивидуальностью рассказчика. Некоторые рассказы обильно насыщены диалектной и просторечной лексикой, разговорными словами и выражениями: « Мать осердилась на сына, ето…ну и говорит:

– Чёрт бы утащил, – говорит, – паразита эдакова! – Но и он пропал, парнишка-то. Нету, нету, нету. Ночь нету, две нету. Но, раньше молебен служили, там на икону пообещают плат, каво ли, чтобы, значит, он пришёл, этот парнишка, живой он мёртвый ли». А в некоторых рассказах в основном используется литературная лексика.

Мифологические рассказы практически лишены образности, как и многие жанры устной разговорной речи. Из изобразительных средств наиболее часто встречаются лишь сравнения: «У него борода-то… как трава растёт, тина-то сама».

Употребление всех этих черт в комплексе придаёт сказкам и мифологическим рас сказам Забайкалья неповторимость и позволяет отнести их к сокровищам русского фоль клорного творчества.

Список литературы 1. Левашов В. С. Региональные особенности фольклора Забайкалья. Программа для средних школ Забайкалья. Чита, 2. Левашов В. С. Региональные особенности русского фольклора Забайкалья. Сказки. Чита, 1998.

3. Левашов В. С. Региональные особенности фольклора Забайкалья. Мифологические рас сказы. Чита, 1998.

УДК 81. ББК 81. Н. А. Волкова, Н. Г. Михова г. Череповец (Россия) Историческая обусловленность современного диалектного произношения (на материале диалектных текстов межзональных вологодских говоров) Аннотация В статье рассматриваются вопросы диалектного членения русских говоров. Ав торы затрагивают вопрос о произношении древней фонемы в современных гово рах Кирилловского района Вологодской области. Эти особенности в произношении позволяют определить границы древних княжеств на этих территориях.

Ключевые слова: диалект, фонема, произношение, княжество N. A. Volkova, N. G. Mikhova Cherepovets (Russia) The influence of history on the pronunciation of modern dialects (based on the territorial dialects of Vologda region) Summary Russian dialects are discussed in this article. The authors touch upon the issue of the pronunciation of the ancient phoneme in modern dialects of Kirillov area, Vologda region. These peculiarities in the pronunciation let us define the borders of ancient principalities on these territories.

Keywords: dialect, phoneme, pronunciation, principality Вопрос о диалектном членении языка, о принадлежности того или иного говора к определенной группе является сложным. Проблема классификации и образования отдель ных диалектных объединений до настоящего времени не решена однозначно. В современ ной науке особо рассматриваются межзональные говоры, формирующиеся в результате междиалектного контактирования. В такой языковой системе параллельно сосуществуют явления (иногда даже противоположные), встречающиеся на соседних территориях. Ис следователи отмечают, что такие говоры «имеют менее выразительную собственную ха рактеристику» [4, с. 26]. Эти объединения представляют собой некую «переходную зону», отделяющую пограничные диалектные системы.

Формирование говора всегда связано с историей заселения края. Обращение к про блеме классификации диалектов и отнесение их к той или иной группе дает возможность восстановить картину прошлого: определить этнический состав населения, очертить гео графию древних колонизационных потоков.

В данной работе рассматриваются некоторые фонетические особенности говоров Ки рилловского района Вологодской области. Материалом для исследования послужили за писи живой речи, сделанные в полевых условиях во время экспедиций 2004–2009 гг. Было обследовано 25 населенных пунктов в разных частях района. В качестве информантов вы ступали люди старшего поколения, постоянно проживающие на исследуемой территории.

Живая речь записывалась на магнитофонную пленку, а затем обрабатывалась при помощи аудитивного анализа. Общий объем записей составил 15 часов звучания. При прослуши вании сложных фрагментов речи использовалась компьютерная программа Sound Forge.

Полученные данные сравнивались с материалами лингвистических карт Диалектологиче ского атласа русского языка (ДАРЯ) [3]. Подобный подход к изучению особенностей фоне тической системы позволяет выявить специфические черты вокализма рассматриваемого говора.

Неславянские народы были древнейшими обитателями на территории современной Вологодской области. В памятниках письменности упоминается племя весь, проживавшее в районе, окруженном озерами: Ладожским, Онежским, Белым и Ильмень. В эту террито рию и входила западная часть современной Вологодской области. Белозерский край, по данным историков края, был заселен сравнительно поздно. Освоение славянскими пере селенцами данной территории проходило неравномерно. Уже в X – XI вв. славяне заселяли не только бассейн реки Шексны, но и южное и северо-восточное побережье Белого озера.

Археологи предполагают, что на верхнее течение реки Суды и другие притоки р. Шексны славяне пришли в XI – XII вв. С XIII столетия на территории Белозерья начинается строи тельство монастырей. Одновременно проходил процесс феодализации земель и сокраще ния крестьянских владений. Эти факторы ускоряют ход ассимиляции финно-угров со сла вянами. Материалы карты III ДАРЯ «Северо-восточная Русь и ее соседи в середине XIV в.» свидетельствуют, что Белозерское княжество в этот период является самостоятельной областью, граничащей с Ростовским и Новгородским княжеством.

На основе анализа письменных памятников лингвистами (К. В. Горшкова, Е. А. Га линская) были установлены фонетические особенности древнего новгородского диалекта, а также особенности речи на территории Ростово-Суздальского княжества. Современное состояние говоров Кирилловского района отражает влияние древних колонизаций. В связи с этим можно предположить, что изучаемые особенности произношения были присущи древнему Новгородскому или Ростово-Суздальскому диалекту, а также определить ареал их распространения на данной территории.

В результате анализа записей живой речи были выявлены фонетические особенно сти, характеризующие изучаемый диалект. Одной из отличительных черт является реали зация древнего h. Судьба этой фонемы была различной в русских говорах: она могла реа лизоваться как [], [еи], [ие] и или как в литературном языке – [е]. Исследования по русской диалектологии, а также материалы, отраженные на картах № 40 «Диалектные соответствия этимологическому под ударением перед твердыми согласными» и № 41 «Гласный на ме сте е из под ударением перед мягкими согласными» Диалектологического атласа русского языка являются тому подтверждением.

Прослушивание записей диалектных текстов и анализ материала показали следую щее: реализации древней фонемы h в говорах Кирилловского района Вологодской об ласти представлены звуками [ие], [еи] (), [ие] (), [е], [и] в зависимости от фонетической позиции звука, восходящего к *h.

В позиции между мягкими согласными С’ГС’ древняя фонема h в изучаемых говорах преимущественно реализуется в дифтонге [ие]: в [хл’иев’]е, пос[л’иед’н’]ий, [с’иев’]ер, к[л’ие]ть, з[в’иер’]. Количество примеров ограничено небольшим набором слов, но их частотность чрезвычайно велика. Произношение указанных слов характерно для информантов старшего поколения, проживающих на всей территории Кирилловского района. У представителей более молодого (моложе 50 лет) поколения этот признак сгла жен, в позиции между мягкими согласными под ударением происходит замена [ие] – [ие] или [еи]. Таким образом, одна из частей дифтонга укорачивается и функционирует как при звук к основной части.

Параллельно в пределах одной территории (одного населенного пункта или куста деревень) встречаются разные варианты произношения одного и того же слова. В записях живой речи некоторых информантов прослеживаются разные реализации гласных. Напри мер, слово здесь – произносится как [зд’иес’] и [зд’еис’], и [зд’с’];

в лесе – как в [л’иес’]е, в [л’еис’]е, в [л’иес’]е. Следует отметить, что при прослушивании записей живой речи ин формантов из одной семьи были отмечены разные варианты произношения. Диалектологи считают, что явление звуков [еи] (в ударном положении) и [ие] (в безударном положении) – это не до конца реализованная попытка перехода от диалектного произношения к литера турному [6, с.379]. Следует отметить, что гласный, восходящий к *h, под ударением между мягких согласных может быть реализован и в гласном [е]: [п’с’н’]и, [п’ц’’к]а, [п’л’]и, [св’ц’к]а. Данные примеры характерны для речи жителей разных частей Кирилловского района и многократно повторяются в записях бесед с информантами.

В населенных пунктах восточной части Кирилловского района более последова тельно, чем на других территориях рассматриваемого географического пространства, встречается реализация [и] в ударной позиции между мягкими согласными. Сведения, за фиксированные в ДАРЯ, показывают, что именно здесь имело место подобное произноше ние. Вероятно, поэтому в деревнях Клеменево, Чеваксино, Коковановская, Истоминская, Подгорная, Хмелевицы, Тереховская. Татьянино, Петровское, Андреевская в большин стве случаев на месте h произносится [и] (реже можно услышать [ие]): б’л’ин’к’ий – б’ел’ен’к’ий, с’л’ск’ий – с’’ел’ск’ий, на м’ст’е – мој м’есто, з’д’ил’и. В северной части Кирилловского района реализация [и] также достаточно частотна. Кроме указанных примеров неоднократно встретилось произношение гласного [и] в слове «рукодельница»:

[рукод’л’н’ицъ]. В населенных пунктах западной и южной частях Кирилловского рай она спорадически было зафиксировано произношение [и] в ударном положении между мягкими согласными: св’ч’къ, д’с’ет’, д’в’ет’, под’ит’е (поедете), зд’с’, jл’и (ели), посл’д’н’ије гды.

А. А. Зализняк отмечал, что произношение [и] на месте h является новгородской чер той, зафиксированной еще в берестяных грамотах XI – XIII вв [3, с.57]. Дифтонгическое или иное произношение – черта, характерная для жителей иных территорий.

Позиция С’ГС. Материал естественной речи современных говоров на данной тер ритории позволяет отметить реализации *h в позиции под ударением после мягкого со гласного перед твердым • в гласном среднего [е]: [л’т]о, [хл’п], [м’ст]о, [с’н]о;

• в гласном средне-верхнего подъема [еи]: [л’еит]о, [хл’еип], [м’еист]о, [с’ин]о, [в’ир]а;

• в дифтонге [ие]: [л’ето], [цв’ет], [‘белый].

В редких, единичных случаях было зафиксировано произношение ударного [и] перед твердым согласным: хл’п, л’том, цв’т. Можно предположить, что такое произношение появилось в результате аналогии употребления слов с [и] на месте *h между мягкими со гласными.

В процессе исследования текстов деловой письменности Вологодского края XVII – XVIII вв. на месте h встретилось следующее написание буквы и: лисницу, с лисницею;

онъ племянникъ мои попъ Василеи вымылся и ималъ у вдовы Василисы лисницу. Возможно, в прошлом в говорах на территории современного Кирилловского района было распростра нено произношение [и] на месте древнего h, что является древней новгородской чертой.

Данные, представленные на картах Диалектологического атласа русского языка сви детельствуют о том, что в пределах рассматриваемой территории были отмечены такие реализации древнего h, как: [и], [], [е], [ие]. Полученный нами материал несколько отли чается не только качеством соответствий, но и частотой их употребления. В центральной части (с. Ферапонтово, д. Усково и д. Яршево) и южной частях Кирилловского района наи более частотным является произношение [е], [еи], что связано, по-видимому, с влиянием восточной группы северных говоров. В соседних кировских говорах исследователями так же отмечается подобное произношение. Возможно, реализации [е], [еи] расширили свой ареал в результате взаимодействия соседних диалектных систем. В северной, западной, юго-восточной частях Кирилловского района отмечено достаточно равномерное употре бление всех реализаций. В восточной части наиболее частотными являются диалектные ва рианты [и] и [ие], другое произношение встречается здесь спорадически в речи отдельных информантов.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что реализации древней фонемы h в современных говорах Кирилловского района Вологодской области имеют следующие зву ковые варианты: в ударной позиции С’ГС’ – [e], [ие], [ие], [еи], [и];

в ударной позиции С’ГС – [е], [ие], [еи], [и].

Изучение диалектной речи и памятников письменности свидетельствует о том, что на территории современного Кирилловского района сосуществуют реализации, характер ные для прошлого состояния ростовского и новгородского говоров. Фонетические реализа ции древнего h, определяющие специфику ростовского говора, в настоящее время встреча ются на центральных и восточных территориях изучаемого региона. В деревнях восточной части Кирилловского района эти черты встречаются с разной частотой в разных населен ных пунктах. «Новгородское» произношение, как правило, функционирует в речи жителей западной и центральной части. На центральных территориях Кирилловского района на блюдается некоторое наложение этих вариантов. Вероятно, это связано с тем, что в тече ние продолжительного времени происходило перемещение населения, связанное с государ ственными административными мерами. В результате жители различных деревень могли усвоить фонетические черты, ранее им не свойственные. Из-за невозможности услышать говор поколения начала прошлого столетия сложно судить о прохождении фонетических границ и точных ареалах указанных диалектных явлений.

Список литературы 1. Галинская Е. А. Историческая фонетика русских диалектов в лингвогеографическом аспекте. М.: МГУ, 2002. 424 с.

2. Диалектологический атлас русского языка. Центр Европейской части СССР. Вып. 1. Кар ты. М.: Наука, 1986.

3. Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М: Школа «Языки русской культуры», 1995.

720 с.

4. Захарова К. Ф., Орлова В. Г. Диалектное членение русского языка. М.: УРСС, 2004. 176 с.

5. Иванов В. В. Историческая грамматика русского языка. М., 1990. 506 с.

6. Касаткин Л. Л. Современная русская и литературная фонетика как источник для истории русского языка. М., 1999. 528 с.

7. Очерки исторической географии: Северо-Запад России: Славяне и финны / под ред.

А. С. Герда, Г. С. Лебедева. СПб.: Изд-во С.– Петерб. ун-та, 2001. 497 с.

Удк ББк 83.3 (2Рос = Рус) Е. И. Голованова г. Челябинск (Россия) «Уральский текст»: локальный мир горнозаводской культуры в художественном пространстве фольклора и литературы Аннотация Статья посвящена особенностям отражения в уральском фольклоре и литерату ре локальной специфики региона, под которой понимается предметный и символиче ский мир горнозаводской культуры. Особое внимание уделяется функционированию в художественных текстах специальной лексики горных заводов.

Ключевые слова: художественный текст, горнозаводская культура, специальная лексика, терминология.

E. I. Golovanova Chelyabinsk(Russia) The Ural text: local world of mining culture in fiction space of foklore and literature Summary The article is devoted to peculiarities of reflection in the Ural folklore and literature of local specific features of the region, under which the subject and symbolic world of the mining culture is meant. Special attention is paid to functioning of the special vocabulary of mining plants in fiction texts.

Keywords: fiction text, mining culture, special vocabulary, terminology.

Для современной филологии чрезвычайно продуктивна идея «локального текста», которая в лингвистических исследованиях реализуется через анализ символических про екций локуса, связанных с поиском индивидуальности региона, исходя из его уникальной истории, культуры и сложившегося в этих условиях социума.

Единство отдельных текстов, созданных в рамках художественного, документально го, публицистического или научного дискурса и объединенных общим предметом описа ния – определенным локусом (городом, местностью, целой страной), составляет некий на бор значимых для этой территории культурных ориентиров, ценностей и смыслов. В этом аспекте вполне можно говорить и об «уральском тексте», ключевые моменты которого рас крываются прежде всего в художественном пространстве фольклора и литературы.

Концептообразующей областью в фольклорных и литературных текстах Урала высту пает горнозаводская культура: она служит доминантой культурного облика региона, одно временно конденсируя и формируя образ мышления уральцев. Завод воспринимается мест ными жителями не только как промышленное предприятие, но и как особый уклад жизни, связанный с преемственностью, соревновательностью, культом мастерства и физической силы, коллективным трудом. Жизнь уральца прочно связана с производственными предме тами и понятиями, заместителями которых в текстах выступают специальные наименова ния, Не случайно исследователи уральского фольклора (Р. Р. Гельгардт, В. П. Кругляшова, А. И. Лазарев и др.) обращали внимание на широкое использование в нем лексики горных заводов.

Рабочие первых уральских заводов в большинстве своем были выходцами из крестьян, поэтому продолжали традиции крестьянского фольклора. Даже в традиционных жанрах, бережно сохраняемых в бывшей крестьянской среде, заметно влияние нового словарного запаса. Так, например, в уральском варианте песни «По Дону гуляет» горнозаводские тер мины зафиксированы при описании моста, по которому должны проехать новобрачные:

«Чугунными плитами весь мост устелю, железными винтами весь мост увинчу, медными шнурами весь мост обтяну» [6, с. 103]. Обращение к реальным названиям предметов, из вестных по своим качествам в заводской среде, по-видимому, было призвано подчеркнуть крепость чувств героя.

Влияние опыта уральских горнорабочих заметно и в другом традиционном жанре фольклора – в сказках. В сборнике Д. К. Зеленина «Великорусские сказки Пермской губер нии» выделяется целый ряд текстов, связанных с особенностями горнозаводского труда и быта. Так, например, в сказке «Купеческий сын и Чудилище на стеклянной горе» среди за даний, которые в качестве испытания предлагает жениху красавица-невеста, есть и такое – «увалить через море плотину» [4, с. 77]. Если в традиционной сказке обычно требуется по строить мост или хрустальный дворец, то здесь необходимо возвести именно плотину – то, без чего нельзя представить ни один уральский горный завод, поскольку главной движущей силой, приводившей в действие все заводские механизмы, была запруженная вода. Харак терно и указание на время, потребовавшееся для выполнения задания: «Начали уваливать.

В три месяца увалили» (предыдущие задания выполнялись всего за одну ночь, здесь же учтена реальная ситуация).

В другой сказке – «Кузнец и черт», представляющей собой вариант традиционного сюжета о чудесном омоложении, обнаруживаем знание носителем фольклора особенностей горнозаводского производства. При описании процесса омоложения рассказчик использует специальные наименования кузнечного дела: «принесли угля в кузницу», «разожгли горн», «заставил хозяина дуть», «положили старика на горн» и т. д. Но если приведенные назва ния восходят к специальной лексике, издавна употребляемой в кустарном металлургиче ском производстве, то термин «переделать» применялся преимущественно на горных заво дах. Так назывался процесс вторичной обработки металла, ср.: переделать чугун в железо, переделать железо в сталь;

передельные заводы, передельный чугун. В сказочном тексте его значение близко к специальному: «А старуха есть? Веди! Переделаем и ее» [4, с. 392].

Не менее интересна с точки зрения использования лексики, характерной для горноза водского Урала, сказка «Золотой кирпич». Рассказчик – уральский житель – использует на звания специальных предметов и понятий, связанных с транспортировкой с горных заводов готового металла путем сплава по реке. Так, герой сказки, обнаруживший у реки «кирпичи стопами» с золотом «внутре», решает увезти находку на ярмарку. Хозяин проплывающей мимо баржи соглашается ему помочь: «Давай таскать будем, грузить». Рассказчик далее заключает: «Нагрузили баржу полну» [4, с. 302]. Этот эпизод, включенный в сказку, напо минает момент нагрузки барок металлом, в частности медными или железными штыками, которые своей внешней формой сходны с кирпичами. Использование термина сплавного дела грузить (нагрузить) лишь подчеркивает связь с реальной ситуацией нагрузки барок.

Еще более усиливает своеобразие уральской сказки употребление слова пристань, распро страненного на Урале в качестве обозначения места, на котором происходила постройка и нагрузка барок: «На якорь мы не станем, а лучше к пристани пристанем» [4, с. 305]. В конце повествования после слов о гибели героя носитель фольклора вновь использует характер ное для сплавщиков слово: «спустили Ваню в воду» (не сбросили, не опустили, а именно спустили, как спускают барки).

Наиболее широко и органично представлены горнозаводские обозначения в составе жанров несказочной прозы Урала – в преданиях, легендах, устных рассказах рабочих. В результате анализа нами выделены четыре группы наименований, отраженных в указанных фольклорных текстах: 1) термины рудничных работ (руда, кайло, бадья, крепи, рудокоп, штейгер и т. д.);

2) термины кричного производства (кричный мастер, молот, домна, печь, горн, клещи и т. п. );

3) термины куренных работ, т. е. работ по заготовке древесного угля (курень, куренные дрова, углежог, куча, недогар и т. п. );

4) термины сплавного дела (лоц ман, сплавщик, водолив, барка, потесь, поносная и др.).

Становясь элементом художественного текста, горнозаводские термины, помимо сво ей основной, номинативной, функции, выполняют эстетические функции. Их семантика обогащается коннотативными значениями. Так, название профессии кричный мастер в тексте рабочего предания становится синонимом крепкого, физически сильного человека:

«Отправили пороть, а он буйство учинил... сильно проворный был. Известно, кричный ма стер» [3, с. 197].

В ряде фольклорных произведений специальные наименования горнозаводского про изводства утрачивают характерную для термина нейтральность и приобретают оценоч ность, эмоциональность посредством присоединения к их основе суффиксов субъективной оценки, ср: «каёлка», «жилка», «вороток», «штоленка», «шильце», «наковаленка», «кучо нок», «молоточки». При этом связь термина с денотатом сохраняется.

Термины, образованные путем метафорического переноса, вновь могут обрести в про изведениях фольклора свою образность. В отдельных случаях фольклорный текст может целиком строиться на переосмыслении специального наименования со «стертой», скрытой образностью. Так, например, образ улья, лежащий в основе горнозаводского термина лётка («отверстие в доменной печи, через которое выпускается чугун или шлак», ср. с исходным значением: «отверстие в улье, через которое влетают и вылетают пчелы») вновь стал яр ким, зримым в одном из рабочих преданий, рассказывающем о доменном рабочем, бывшем бортнике, который в брызгах расплавленного металла видел рассерженных, кусающихся пчел: «Летали огненные пчелы и больно жалили...» [7, с. 48]. В данном тексте в разверну том виде представлен ассоциациативный ряд, связанный с процессом выплавки металла и объясняющий происхождение горнозаводского наименования лётка (которое в самом пре дании не упоминается): брызги горячего металла ожоги укусы пчел.

«Образная энергия» слова, служащего в качестве обозначения специального предме та или понятия, может быть поводом для возникновения устных рассказов в жанре анек дота. Так, В. П. Кругляшова приводит текст повествования, возникшего в рабочей среде на основе переосмысления специального названия действия углежогов «подкормить кучу»

(ср.: кормка, подкормка кучи – «процесс поддержания тления дров во время углежжения»).

Кульминацией сюжета стала ответная реплика женщины-новичка в куренном деле, пока зывающая ее «профессиональную некомпетентность». На вопрос «Подкормила [кучонка. – Е. Г. ]?» она отвечает: «Да... только вот съел он все, я голодная была» [5, с. 15].

В фольклорных текстах используются главным образом термины, созданные на об щерусской основе. В большинстве своем они обладают прозрачной внутренней формой, ср.: рудокоп – «тот, кто копает руду», углежог – «тот, кто выжигает уголь», возчик – «тот, кто возит», наковальня – «то, на чем куют» и т. д. Заимствованные наименоваия встречали сопротивление в профессиональной среде именно в силу своей семантической непрозрач ности, неясности. В анализируемых нами текстах иноязычная терминологическая лексика представлена единичными употреблениями (шахта, штольня, шурф), причем часть тер минов имеет ассимилированный вид, например: щегерь (штегерь, щегарь) – переделанное нем. штейгер «горный мастер», шурп (ширп) – адаптированное к средствам русского языка (с заменой неисконного звука «ф») слово шурф.

В целом следует отметить, что специальная лексика горных заводов стала не только неотъемлемой частью профессиональной деятельности рабочих, но и одной из составляю щих их духовной жизни, своеобразным языком, в котором черпались возможности для са мовыражения, для творчества уральских мастеровых.

Фольклор и воспроизведенная в нем региональная картина мира становились базой для литературного творчества. Это наиболее отчетливо проявилось в произведениях та ких писателей, как Д. Н. Мамин-Сибиряк, Ф. М. Решетников, П. П. Бажов, С. К. Власова, П. И. Заякин. Попадая в условия художественного контекста, специальное наименование становится объектом переосмысления (подробнее см. [1;

2]). В отдельных случаях горно заводские термины выступают в роли ключевых слов произведения, как, например, в рас сказах и очерках Д. Н. Мамина-Сибиряка («Бойцы», «В камнях», «Кормилец», «В глуши»).

Здесь специальные наименования предстают в виде образных стержней текста, становятся функционально значимыми элементами, что подтверждается высоким уровнем их повто ряемости. Так, например, в очерке «Бойцы» термин барка используется 205 раз, сплавщик – 79, сплав – 51, пристань – 46. Не удивительно в связи с этим, что в творчестве Д. Н. Мамина Сибиряка специальная лексика получает самое разнообразное использование.

Анализ функционирования горнозаводских терминов в текстах художественных про изведений позволил выделить следующие их функции:

1) номинативная (Внутри пожог разделялся на два дворика: в одном постоянно об жигалась новая руда, а в другом – ее разбивали в щебенку... – Д. Н. Мамин-Сибиряк. Кор милец);

2) дефинитивная (От платформы, на которой стоит барка, проводятся к воде склиз ни, то есть бревна, намазанные смолой или салом;

по этим склизням барка и спускается в воду... – Д. Н. Мамин-Сибиряк. Бойцы;

Теперь он решился зарядить один угол в шурфе (коридор в горе, идущий от шахты по разным направлениям до других шахт). – Ф. М. Ре шетников. Горнорабочие);

3) характерологическая (в речи персонажей: «Тридцать пять лет хожу за домной матушкой». – П. И. Заякин. В плену у железа);

4) оценочная («Откать последняя» – об окружении приказчика в рассказе «Приказ чиковы подошвы» П. П. Бажова. Ср.: откать – «пустая, негодная порода»);

5) изобразительная (Земля по утрам глухо гудела под ногами, как прокованная полоса железа. – Д. Н. Мамин-Сибиряк. Летные;

Перед нашими взорами блестит, как шлифо ванная сталь, спокойный, задремавший пруд в зеленых берегах. – П. И. Заякин. В плену у железа;

Барские заказы Марфуше были для Фетиньи «как окалина в глаз: все время покою не дает и со слезой не выкатывается, потому – с зазубринками». – П. П. Бажов. Шелковая горка).

Итак, горнозаводские термины выступают в качестве важного элемента поэтики про изведений, созданных на Урале, необходимым средством изображения предметов и явле ний действительности. При этом авторы используют самые разнообразные способы вве дения терминов в ткань произведения: прямое введение (неакцентированное, свободное употребление);

авторское выделение (пояснения, вставки, кавычки);

подробное авторское толкование;

стилизация;

детализация (через цепь синонимов);

развернутое описание.

В литературном творчестве современных писателей Урала также обнаруживается обращение к собственно уральской профессиональной лексике. Например, в сборнике М. Шабантуева «Река доверия» (Челябинск, 1998) представлено немало текстов, так или иначе включающих специальную лексику горного дела и металлургии. Чаще всего подоб ные наименования получают метафорическое переосмысление: Чтобы смотреть смелее в завтра,/ Забыв про отдых и еду, / Испытываю свой характер / Проходку в прошлое веду...

(Узел времени);

Мастеровой, уральского закала,/ Казалось: все осилю, все смогу, / Но вот с души окалина опала, Растерянный стою на берегу... (Мамаев курган). Даже при описании явлений природы автор обращается к обозначениям, связанным со свойствами металла и потому наиболее «близким» местным жителям: И это на Урале, в декабре, / В краю снегов, метелей и морозов,/ Стоит, не как бывало, в серебре, / А в ржавчине, пожухлая береза.

(Бесснежье);

Качнулся серебряный вечер,/ Как колокол, долго звеня... (Серебряный вечер).

Использование термина в художественном тексте Урала связано со стремлением ав торов донести до читателя мироощущение жителей края, подчеркнуть значимость тех или иных явлений в их жизни. Специальные наименования, актуализируемые в текстах, чаще всего имеют ощутимую внутреннюю форму, которая отражает жизненный опыт уральца, его взгляд на мир, оценку окружающих явлений.

Таким образом, для создателя «уральского текста» специальное слово горного дела и металлургии становится не просто средством речевой характеристики персонажа или ответом на требование реалистичности изображения, оно выступает важнейшим элемен том поэтики, помогающим воссоздать местный уклад жизни людей, их мироощущение и культуру. Лексика, связанная с горнозаводским производством, на протяжении столетий выступала тем общим началом, которое объединяло разнородное по происхождению на селение Урала.

Список литературы 1. Голованова Е. И. Ассоциативный потенциал термина в художественном тексте // Язык.

Система. Личность: материалы докл. и сообщ. междунар. науч. конф. Екатеринбург: Урал. гос. пед.

ун-т, 1998. С. 45–46.

2. Голованова Е. И. Семантическая трансформация термина в художественном тексте // Актуальные проблемы филологии: материалы регион. науч.-практ. конф. Курган: Курган. гос. ун-т, 1999. С. 51–53.

3. Дореволюционный фольклор на Урале / собр. и сост. В. П. Бирюков. Свердловск: ОГИЗ, 1936. 365 с.

4. Зеленин Д. К. Великорусские сказки Пермской губернии / сост., подг. текста, послесл. и коммент. Т. Г. Берегулевой-Дмитриевой. М.: Правда, 1991. 544 с.

5. Кругляшова В. П. Об идейно-эстетической сущности рабочего фольклора // Современный фольклор старых заводов: сб. науч. тр. Свердловск, 1984. С. 5–16.

6. Лазарев А. И. Поэтическая летопись заводов Урала. Челябинск: Юж.-Урал. кн. изд-во, 1972. 310 с.

7. Михнюкевич В. А. Литературный сказ Урала: Истоки. Традиции. Поиски. Иркутск: Изд во Иркут. ун-та, 1990. 192 с.

УДК ББК Ш 141. 2 – Т. Ю. Игнатович г. Чита (Россия) Забайкальский региолект – альтернатива русским говорам Восточного Забайкалья Аннотация В статье рассматривается современное состояние частных диалектных систем Восточного Забайкалья, в которых под влиянием интеграционных процессов наблю дается сближение, трансформация, нивелирование различительных и выработка об щих локальных черт.

Ключевые слова: интеграционные языковые процессы, формирование забай кальского региолекта.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ («Исследование современного состояния русских говоров Восточного Забайкалья»), проект № 10–04–18024е.

T. J. Ignatovich Chita (Russia) Transbaikalian dialect unity – alternative to russian dialects of East Transbaikalia Summary In article the current state of private dialect systems of East Transbaikalia in which under the influence of integration processes are observed rapprochement, transformation, leveling distinctive and development of general local fig is considered.

Keywords: integration language processes, formation transbaikalian dialect unity В последнее время появились исследования, направленные на определение динами ки языковых изменений, происходящих в русских говорах за определенный период, напри мер коллективная монография «Проблемы динамики среднерусских говоров» [5], работы Л.М Орлова, Р. И. Кудряшовой [4], И. И. Исаева [2], М. А. Курниковой [3], С. А. Игнатенко [1] и др.. Все они отмечают интенсивное разрушение архаичных системных явлений.

В 30–50-е гг. прошлого столетия диалектологи выражали беспокойство по поводу стирания диалектных различий под влиянием литературного языка. Действительно, усиле ние этого влияния наблюдалось во второй половине XX в. с распространением повсемест ной грамотности, радио, телевидения, печатных СМИ. Но в 90-е гг. из-за политических и экономических катаклизмов в стране воздействие литературной разновидности языка на речь деревенских жителей несколько ослабло, особенно в деревнях, значительно удалён ных от районных центров. Народные говоры трансформируются. Но преобразуются ли они в литературный язык?

Результаты диалектологических исследований, проводимых автором на территории Восточного Забайкалья в течение последних 35 лет, свидетельствуют о том, что частные диа лектные системы севернорусского и южнорусского генезиса сближаются, трансформируют ся, в них нивелируются различительные и вырабатываются общие локальные черты.

О литературном языке как разновидности языка образованных людей имеют пред ставление в самой отдалённой деревне Забайкальского края, это представление поддержи вается аудио, визуальным восприятием радио и телепередач. Разговорную литературную речь от местной интеллигенции – учителей слышит молодое поколение в школах. К со жалению, во многих небольших населённых пунктах школы закрываются, дети с 6 лет вы нуждены учиться в школах более крупных сёл, жить в интернатах и по окончании школы стремятся уехать из родных деревень. Старшее и среднее поколения деревенских жителей используют в бытовом общении более свободную речевую форму, чем литературный язык.

Обработанность и строгость в соблюдении языковых норм ограничивает, на наш взгляд, возможности воздействия литературного языка на территориальные диалекты в силу того, что последние, функционируя в обиходно-бытовой сфере общения, отличаются неофици альностью и большей свободой в выборе языковых средств. Литературный язык, будучи развитым универсальным и маркированным своей правильностью средством обществен ной коммуникации, сохраняет своё влияние на диалекты, сдерживает, а порой и изменяет вектор диалектных процессов. Однако современные диалекты трансформируются в сторо ну общенародных, но не литературных свойств, а просторечных. Уже сейчас трудно диффе ренцировать, какие особенности развились в диалекте самостоятельно, а какие усвоились из просторечия. Тем более, что территориальные диалекты и просторечие сближает ряд об щих оснований: сфера обиходно-разговорного общения;

нелитературность, определённая свобода действия законов развития языковой системы (унификации, экономии языковых средств и др.), реализации языковых единиц;

большая эспрессивность, оценочность. Обе разновидности национального русского языка являются саморазвивающимися упрощен ными разновидностями речевой коммуникации. Не будем забывать, что само просторечие возникло на базе территориальных диалектов. Поэтому в говорах одни диалектные явления под влиянием литературного языка утрачиваются, другие поддерживаются просторечной системой и остаются в речи сельских жителей.

Но народно-разговорная речь в деревне отличается от городского просторечия. Она всё же сохраняет ряд диалектных особенностей. В повседневной бытовой сфере общения современные сельские жители используют русскую народно-разговорную речь, которая состоит из общенародных языковых элементов, в том числе просторечных, а также диа лектных. На наш взгляд, по отношению к ней допустимо использовать термины «диалект», «говор», принимая во внимание отличия такой речи от городского просторечия. Однако со временные говоры отличаются от говоров, функционирующих в данной местности 30 лет назад, не говоря уже о говорах периода их формирования.

Изменения, наблюдающиеся в современной русской народно-разговорной речи на территории Восточного Забайкалья, на наш взгляд, представляют, с одной стороны, обще русские системные изменения, а с другой обусловлены воздействием литературного языка, просторечия, а также соседствующих диалектов. Эти изменения носят интеграционный ха рактер.

В настоящее время в русских говорах на территории Восточного Забайкалья систем ные диалектные особенности находятся в процессе утрачивания, даже в речи диалектоно сителей преклонного возраста широко распространена вариантность в употреблении диа лектных, литературных, просторечных языковых средств.

В диалектной речи забайкальцев можно выделить неустойчивые и устойчивые ди алектные особенности. Лексика диалектов подвержена более активному изменению под влиянием общенародной лексики. В русской народной речи разного генезиса на террито рии Восточного Забайкалья наблюдается уход многих диалектных слов в пассивный запас или даже их утрата (последнее наблюдается в речи молодого поколения). Диалектизмы за меняются общенародными словами: лопать – одежда, курмушка – куртка, балачан – ша лаш, бусый – серый и т.д, вытесняются просторечными словами, например: корза – кошёлка (пожилая женщина), маляна – пигалица, потёма – лахудра и др. Однако употребляются и общие лексические регионализмы, в основном севернорусского генезиса, ставшие обще сибирскими, а также диалектизмы забайкальского происхождения, например: гуран, сопка, елань, падушка, колок, морочать, иманы, жумбура, тарбаганы. Более сохранны диалек тизмы, называющие явления природы, предметы, отражающие особенности жизнедеятель ности человека в условиях Забайкалья, а также характеризующие, оценивающие явления, (стрекавый – злоязычный, растопча – неловкий человек, кулёма – неповоротливая женщи на, неумеха и др.).

В русской народно-разговорной речи севернорусского происхождения при практиче ски повсеместно развившемся переходе от оканья к аканью, еканью к иканью даже в речи сельских жителей преклонного возраста наблюдается сосуществование разных типов во кализма, в речи молодого поколения преобладает аканье и иканье. И в речи «семейских»

южнорусского происхождения – потомков старообрядцев, диссимилятивное аканье (выда, вадой) сменяется недиссимилятивным (вада, вадой), яканье (в лясу, бяруть) в речи старше го поколения сосуществует с иканьем (в лису, бируть), молодежь практически использует только икающий тип вокализма. Следовательно, диалектные типы безударного вокализма – неустойчивые диалектные особенности.

Неустойчивость диалектных аффрикат проявляется в консонантизме севернорус ского происхождения диалектоносителей преклонного возраста в виде сосуществования вариантов твёрдого [ч] и мягкого произношения [ч’], в речи молодых в настоящее время преобладает произношение мягкого [ч’]. С разной степенью интенсивности в диалектах севернорусской основы отвердевают мягкие шипящие. Есть отдалённые деревни, где речь старшего и среднего поколения жителей до сих пор маркирована мягким произношением шипящих перед гласными переднего ряда. Неустойчивыми, в настоящее время вариатив но употребляющимися, и в речи только диалектоносителей старшего поколения, являют ся произношения [мн] вместо [вн]: мнук, деремня, дамно, с результатами прогрессивного смягчения задненёбных: Ванькя, маленькя, толькя, Ольгя, с деньгями.

В красночикойских говорах южнорусского генезиса в речи старшего поколения аф фрикаты также неустойчивы, о чём свидетельствует произношении [ц’] на месте [ч’] и [с] на месте [ц]. В речи молодого поколения эта диалектная особенность фиксируется в от дельных лексемах типа сарапаца, однако в целом противопоставление аффрикат стабили зировалось. Даже в речи диалектоносителей старшего поколения, наряду с c фрикативным звонким задненёбным (чуhунка, hаварить, hлядитя) встречается взрывной согласный [г] (гулять, глядеть), на конце слова возможно произношение и [х] (в плух, на крух), и [к] (cнек, cапок). Вариантно употребляются [у] неслоговой (деуки, уколхози, усё) и губно-зубные [в] и [ф] (вот, внучка, в гору, фсё, зафтра), протетический [в] (вутром, вулица, воспа) перед начальными [о], [у] и его отсутствие (утро, улица, оспа). На месте [ф] сельские жители пре клонного возраста произносят [хв] (сарахван), а молодёжь говорит сарафан, аналогично произношение [х]рукты сменяется произношением [ф]рукты. Рассмотренные диалект ные особенности являются неустойчивыми в современных забайкальских говорах.

Однако долгие шипящие повсеместно в речи деревенских жителей разных возраст ных групп употребляются чаще в твердом варианте, чем в мягком, особенно глухой долгий шипящий: я[шшы]к, тё[шша], большу[шша]. Это достаточно устойчивое диалектное яв ление. Повсеместно встречается лексикализованное произношение: [и]сь, произношение без взрывного сочетаний [ст], [с’т’] на конце слова: мос, кус, хвос, чась, замена [к] на [х] в сочетании [кт]: [хто], формы с ассимилированным [j] в сочетаниях согласных: вало[с’с’a], стака[н’н’а], пла [т’т’ь] В морфологической системе севернорусского генезиса приостанавливаются унифи кационные процессы между типами склонения и внутри типов склонения. Практически только в речи старшего поколения можно услышать к весны, на реки, в грязе, на пече, рукам делали, вёдрам таскали. Диалектная инфинитивная форма на -гти, -кти: берегчи, стерегчи, пекчи, вытесняется общерусской на -чь: беречь, стеречь, печь. Редка беспрефиксная форма с безударным –ти: сясти да сидеть.


В морфологии в речи традиционного слоя диалектоносителей южнорусского генези са в форме Р. п. ед. ч. существительных женского рода на -а с твердой основой, наряду с окончанием –е: у жане, что является южнорусской особенностью, употребляется оконча ние -ы: у сястры, посли вайны, возможно развившееся под влиянием литературного языка, соседствующих говоров»сибиряков». В речи только старшего поколения можно услышать формы мн. ч. имён существительных: па ареси хадили, в рубаси и глагольные формы 2 л.

мн. ч. на -тя (идётя, убярётя).). Глагольные формы настоящего, будущего времени 3 л. на мягкий -ть (носять, надеёть, идёть, растуть, сидять) постепенно вытесняются обще русскими с твёрдым -т.

Однако повсеместно в речи сельских жителей разных возрастов личные формы гла голов с отсутствием в основах чередования [ч’] // [т’], [ж’] // [д’], [ш’] // [с’т’]: отколотю, отъездю, вырастю – употребляются наряду с общерусскими: отколочу, отъезжу, выращу.

Общенародное просторечное употребление разноспрягаемого глагола хотеть с унифици рованной основой на [т’] (кроме 1 л. ед. ч.) или на [ч’] во всех личных формах поддер живает такое употребление в забайкальской народно-разговорной речи: хочу, хотишь, хо тит, хотим, хотите, хотят;

хочу, хочешь, хочет, хочем, хочете, хочут. Поддерживаемые языковым законом экономии языковых средств устойчивы в употреблении всеми возраст ными группами сельских жителей стяженные формы имен прилагательных, местоимений прилагательных, порядковых числительных и глаголов: баса хадила, дурну дефку ни вазь мёт, како тако имя, болтат, понимам. Современные диалектологи, исследующие говоры «семейских», стяжённые формы отмечают в основном в речи представителей среднего и младшего поколений, считая их привнесёнными из старожильческих говоров [7]. Но ещё А. М. Селищев в 20-е гг. прошлого столетия наблюдал эту особенность [6, с. 237, 238], с тех пор сменилось несколько поколений. Мы и в речи диалектоносителей старшего возрас та фиксировали их употребление.

Языковой закон унификации сохраняет в русской народно-разговорной речи забай кальцев личные формы глаголов с выравненной основой на задненёбный: текёт, пекём, толкёшь, стерегём, унифицированные формы П. п. прилагательных и местоимений по форме Тв. п. ед. ч.: в Балейским районе, в этим двору, унифицированные основы форм лич ных местоимений 3 лица с корневым [j] при употреблении с предлогами: у ей, с им, к ей, к иму, с имя, с ымя.

Устойчивы в русской народно-разговорной речи на территории Восточного Забай калья употребления местоимения кто в форме каво вместо местоимения что, чего, на пример: каво делашь? каво балташь, каво я скажу, абуть некаво, диалектные огласовки местоимений [ч’о] – что, с какей-то – с какой-то, евонный, ивонный – его, ейная – её, ихний, ихий – их, употребление частицы дак, видь, ить, постпозитивных частиц –то и –ка, вопросительного оборота ли чо ли: Он придёт в гости-то, ли чо ли? Дак ыть не знаю-ка, употребление вместо слова нельзя сочетания не можно: Рожень-то под котору копну, хоть волком вой, проташшыть не можно;

хадить ни можно, употребление местоимения в фор ме Им. п. вместо Р. п. У нас мушшыны-то нихто нет;

оне ни пригнали нихто.

Именно устойчивые регионализмы становятся общими для обеих региональных под систем и дают основание предположить формирование на территории Восточного Забайка лья наддиалектного единства – забайкальского региолекта, который приходит на смену рус ским говорам и в котором в большей степени будут представлены общенародные языковые черты, в частности общенародного просторечия, и в меньшей – особенности диалектного происхождения.

Список литературы 8. Игнатенко С. А. Динамические тенденции в вокалической системе Тарского старожилого говора: дис. … канд. филол. наук: 10.02.01. Омск, 2004. 150 с.

9. Исаев И. И. Развитие вокализма одного владимирского говора во второй половине XX века: На материале говора деревни Уляхино Гусь-Хрустального района Владимирской области:

дис. … канд. филол.наук: 10.02.01. Владимир, 2004. 358 с.

10. Курникова М. А. Изменение фонетической системы сибирского старожилого говора (на материале Тарского говора Омской области): дис. … канд. филол. наук: 10.02.01. Л., 1986. 215 с.

11. Орлов Л. М., Кудряшова Р. И. Русская диалектология: современные процессы в говорах:

учебн. пособие. Волгоград.: Перемена, 1998. 144 с.

12. Проблемы динамики среднерусских говоров: Коллектив. моногр / Т. В. Кириллова, Н. С. Бондарчук, Л. Н. Новиков [и др.] ;

под ред. Т. В. Кирилловой];

М-во образования Рос. Феде рации. Твер. гос. ун-т. Тверь, 2001. 186 с.

13. Селищев Диалектологический очерк Сибири // Избранные труды. М.: Просвещение, 1968. С. 223– 389.

14. Юмсунова Т. Б. Фонетическое и морфологическое своеобразие говоров старообрядцев За байкалья // Гуманитарные науки в Сибири. Новосибирск. 1999. № 4. URL: http://www.philology.ru/ linguistics2/yumsunova-99.htm УДК 408. ББК Ш141.2– Е. И. Пляскина г. Чита (Россия) К вопросу о диалектной основе говора Борзинского района Забайкальского края Аннотация В статье рассматриваются фонетические черты (система консонантизма) говора сел Борзинского района Забайкальского края, а также его морфологические и синтак сические особенности, которые могут помочь установить диалектную основу этого говора.

Ключевые слова: система вокализма, система консонантизма, фонема, гласные фонемы, согласные фонемы, сочетания согласных, морфологические особенности, синтаксические особенности E. I. Plyaskina Chita (Russia) To the matter of dialectal basis of Borzya region talk, Zabaikalsky krai Summary The article deals with some phonetic features (mainly with the system of consonantism) of Borzya region talk in Zabaikalsky krai. It considers talk’s morphological and syntactic characteristics, which may be helpful in identifying its dialectal basis.

Keywords: a dialect, a dialect basis A. Фонетические черты Исследование фонетической системы говора может помочь в установлении его диа лектной основы. Говор Борзинского района является акающим в настоящее время, как и большинство сибирских говоров, – система вокализма говора мало отличается от системы вокализма литературного языка. В системе консонантизма есть отличия, о которых следует подробно рассказать.

В фонетической системе изучаемого говора различаются 37 согласных фонем: г у б ные б, п, б’, п’, в, ф, в’, ф’, м, м’;

переднеязычные д, т, д’, т’, з, с, з’, с’, н, н’, л, л’, р, р’, ж, ш, ч’, ц, ж:, ш:;

среднеязычная j;

заднеязычные г, г’, к, к’, х, х’.

Аффрикаты. В данном говоре, как и в русском литературном языке, различаются аффрикаты ц и ч’. Фонема ц твердая, и твердость ее постоянна, не зависима ни от каких условий:

1) перед гласными переднего ряда: [цэркаф’], [цэл’иц:а], [цынк];

2) перед гласными непереднего ряда: [ипонцы], [мурцофка], [пацан];

3) перед мягкими согласными: [цв’иток], [кулацк’ий];

4) на конце слов: [ат’эц].

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ («Исследование современного состояния русских говоров Восточного Забайкалья»), проект № 10–04–18024е.

Фонема [ц] не образует соотносительного ряда и по признаку «глухость-звнонкость».

Но в потоке речи носителей говора можно выделить вариацию фонемы ц – [дз], которая появляется в конце слова перед словом с начальным звонким согласным и которая не вы полняет смыслоразличительную функцию:

[ат’эц пашол нафронт] – [ат’эдз был ванбар’и].

В некоторых случаях замечен переход фонемы ц в с, то есть не во всех словах, в отличие от литературного языка, они противопоставляются по способу образования (ц утрачивает взрывной элемент): [сарапац:а], [сасуч’эй], [св’итк’и]. Это явление отмечено во многих говорах Сибири, но в селах Борзинского района оно носит лексикализованный характер.

В описываемом говоре, как и в русском литературном языке, в результате комбина торного изменения сочетаний [тс] и [т’с’] на морфемном шве инфинитивной флексии [т’] с возвратным суффиксом [с’] в интервокальном положении появляется аффриката с уд линенным затвором: [збывац:а сонта], [бароц:а буд’им]. [ц:] не является самостоятельной фонемой, так как встречается только на стыке морфем.

Фонема ц противопоставляется фонеме ч’. Обе фонемы – аффрикаты, но ц – нешипящая (свистящая), твердая, ч – шипящая, мягкая. Оба дифференциальных призна ка равноправны: наличие одного из них связано с отсутствием другого: [л’ицо] – [ч’орный], [цынкавый] – [ч’исоф]. Но таких слов, смысл которых различался бы только этими фоне мами, к сожалению, встретить не удалось. Причину этого Р. И. Аванесов видел в проис хождении аффрикат, «которые были когда-то позиционными вариантами фонемы к (за исключением случаев возникновения [ч’] из [tj]), образовавшихся в разные эпохи и в раз ных условиях, в результате чего они редко служат единственным различительным призна ком слов и морфем» [1, с. 123]. Употребление фонемы ч’ практически не отличается от ее употребления в русском литературном языке: [ч’ирк’и], [фч’ирас’], [п’икч’и], [ч’индант].

Фонема ч’, как и ц, имеет позиционно обусловленную разновидность на стыке слов перед звонким согласным [д’ж’]: [доч’, прийэхала] – [дод’ж’ была].

В исследуемом говоре зафиксированы случаи произношения [ч’] вместо [т’]:

[ч’ич’инск’ий], [ч’ижыло]. Это явление ограничивается только названными и однокорен ными словами, в других говорах может быть широко распространено [2, с. 213].


Шипящие согласные. Шипящие фонемы ж и ш являются твердыми, и их по ведение не отличается от поведения шипящих щелевых фонем в консонантной системе русского литературного языка. Фонемы ж и ш произносятся твердо: 1) перед глас ными переднего ряда: [шэс’], [жэс’], [шыпко], [зажыл’и];

2) перед гласными непереднего ряда: [шан’г’и], [куржак], [н’ив’ижу];

3) перед мягкими и твердыми согласными: [ушл’и], [штука], [ждал’и], [награжд’он];

4) на конце слова: [плот’иш].

Фонемы ж и ш противопоставляются друг другу в позиции перед гласными: [жа лас’] – [шалас’];

в конце слова и перед глухими согласными противопоставления нет: обе формы совпадают в варианте [ш]: [лошка] – [кошка], [м’эш] – [каш].

Следует отметить, что звук [ш] в описываемом говоре может быть и разновидностью фонемы ч’. Это касается произношения аффрикаты, исторически входившей в сочетание -чьн-, впоследствии изменившегося в -чн-. В говоре Борзинского района на месте [чн] часто произносят [шн]: [ид’инал’ишный], [врушнуиу], [шыс’т’им’эс’ишный], [картошышна].

По мнению С. П. Обнорского, исследовавшего историю сочетания -чн-, в русском языке широко был распространен процесс упрощения этого сочетания в [ш’н] – [шн] в не цокающих говорах русского языка и в [с’н] – [сн] – в цокающих [5].

Для данного говора характерно отсутствие долгих мягких шипящих фонем ж’:, ш’:, во всех случаях зафиксированы твердые долгие шипящие: 1) на стыке приставки и корня: [раж:ыл’ис’], [ш:ыла];

2) на стыке корня и суффикса: [груш:ык];

3) внутри морфем:

а) на месте сочетания [зж:]: [в’иж:ыт], [пр’ииж:ал’и];

б) на месте сочетания [жд:]: [дож:ык];

в) на месте сочетания [жж:]: [дрож:ы];

г) на месте сочетания [жч:]: [муш:ын];

д) на месте орфографического щ: [иш:о], [абм’иш:ур’ил’ис’], [зав’идуш:ый], [наш:алч’ка].

ж:, ш: – самостоятельные фонемы, т. к. они отличаются от кратких ж, ш дол готой – краткостью, возможны в одной позиции: [шол], [иш:о], [шубъ], [абм’иш:ур’л’ис’], [жыр], [дажы], [дрож:ы].

Произношение долгих твердых шипящих является характерной и наиболее яркой чер той консонантизма всех сибирских говоров [6, с. 259].

В некоторых случаях наблюдается утрата долготы шипящих: [вапшэта], [ишо], отме чены случаи произношения [ч’] вместо [ш]: [вапч’эта], [опч’иства], [апч’эств’ин:ый].

Губные фрикативные согласные. В описываемом говоре, как и в русском литера турном языке и в большей части северновеликорусских и средневеликорусских говоров, а также в части южновеликорусских говоров, различаются как особые фонемы губные фрикативные в, в’, ф, ф’. Они образуют соотносительные ряды по звонкости глухости и по твердости-мягкости. В говоре произносят: [варач’ац:а], [в’одра], [в’ихотка], [ф’одар], [фалды]. Но противопоставленность этих фонем друг другу небольшая, т. к. «ис кони фонема ф не была свойственна славянским языкам» [1,с. 124].

Звонкие фонемы в, в’ губно-зубного образования: на конце слов и перед глухими согласными они меняются на глухие [ф], [ф’], которые представляют собой позиционные варианты фонем в, в’: [кароф], [фч’ирас’], [л’ин’ифка].

По употреблению протеза [в], по свидетельству А. М. Селищева, большинство си бирских говоров, в частности наш говор, сходно с северным наречием европейской части России [6, с. 313–321]. Протетический [в] встречается в начале слов перед [о], реже [у]:

[воч’ен’], [вул’ица], в середине слов перед [о]: [рад’ива]. Употребление протетического [в] в слове [взамуш] отмечено почти у всех носителей говора. Отмечена и утрата начального [в]: [спашеш], [здумаш].

На месте фонемы в в сочетании [вн] в результате частичной ассимиляции произ носится сонорный губной [м]: [дамно], [д’ир’эмн’а], [р’имнует].

Задненебные согласные. В описываемом говоре зафиксировано 6 задненебных фо нем: г,г’, к, к’, х, х’. Пары по глухости-звонкости образуют фонемы г, к, фонема х имеет противопоставление только по признаку твердость-мягкость: [ка лок], [прастак’иша], [вазгудат’], [зг’инут’], [хахал’], [х’иус].

Звонкий задненебный согласный по способу образования взрывной, как и в русском литературном языке и в севернорусском наречии. На конце слова в результате оглушения в соответствии со взрывной фонемой г произносится вариант [к]: [сн’эк], [шан’ик].

В говоре в словах церковнославянского происхождения произносится [h], который, оглушаясь, произносится как [х]: [ hоспад’и], [боhу], [бох].

Встречаются случаи положения задненебных перед гласными непереднего ряда в гла гольных формах: [п’ик’ош], [абажг’ош], [стр’иг’ош], [валак’ом], то есть наблюдается вы равнивание основ глагола. Мягкость задненебных в таких словах самостоятельна, не обу словлена позицией.

В окончаниях прилагательных, причастий, числительных, местоимений, на месте орфографического г произносится [в]: [злова], [каво], [н’и аднаво]. Это характерно и для русского литературного языка, а также для Восточной и Владимирско-Поволжской группы севернорусского наречия и для среднерусских говоров [1, с. 138].

Повсеместно в наречиях когда, тогда, всегда взрывной [г] или вообще утрачивается ([када], [фс’ида], [д’е]) или заменяется губным [в] (чаще всего): [тавда], [кавда] – [кавды].

Данное явление отмечается многими исследователями сибирских говоров.

Взрывная задненебная фонема к перед взрывными т и к подвергается дисси миляции: [трахтар], [тах-та], [прадухты], [хтаму], [хкаму].

В исследуемом говоре наблюдается прогрессивная ассимиляция задненебных по мяг кости: [ол’г’а], [сан’к’а], [бан’к’а]. Смягчение задненебных происходит после согласных, парных по твердости-мягкости, но в некоторых случаях после непарных [ч’], [j]: [доч’к’а], [зм’эйк’а], [фуфайк’а] и в слове [наташк’а], то есть отвердение шипящих в говорах произо шло после ассимилятивного смягчения задненебных.

Среднеязычный согласный. В описываемом говоре наблюдается утрата интерво кального [j] с последующей ассимиляцией и стяжением гласных в глаголах: [з’д’элам], [ган’ат], в прилагательных: [хрушка] (картошка), [картомны] (пироги), в сравнительной степени прилагательных: [фч’айн’ик’и т’ипл’э вада], в числительных: [п’эрва], [фтара]. По замечанию Т. С. Коготковой, эта черта характерна для говоров Пинежского и Емецкого районов Архангельской области, говоров Вологодско-Поволжской групп северного наре чия, Псковской группы среднерусских говоров [3, с. 79–80]. Встречается выпадение интер вокального [j] и в сибирских говорах.

Для сочетаний согласных с [j] характерна ассимиляция и произношение долгих мяг ких согласных: [на плат’:и], [прут’:иф], [св’ин’:и], [с’им’:а]. Такая черта отмечена и в гово рах Туруханского района Красноярского края, Шилкинского района Читинской области [7, с. 413;

4, с. 33].

В сочетаниях взрывного согласного с [j] в некоторых случаях происходит выпадение взрывного согласного: [ш’ас’:е], [н’инас’:е], [л’ис’:а].

Переднеязычные согласные. Сочетания переднеязычных согласных [ст] и [c’т’] характеризуются утратой смычного элемента в абсолютном конце слова: [шэрс’], [ис’], [влас’], [пус’], [к’ис’]. А. М. Селищев отмечал, что эта черта зафиксирована «во всех вели корусских говорах Сибири, не исключая и акающих» [6, с. 265]. Смычный элемент утрачи вается и в сочетании [ств]: [хаз’айсва], [свол], [знакомсва], [с’им’эйсва], [л’исв’анка].

Рассмотренные черты консонантной системы говора сел Борзинского района, а именно:

1. Смычное образование звонкой задненебной фонемы г и ее чередование с к в конце слова;

2. Произношение звонкого губно-зубного согласного [в], который перед глухими и в конце слова заменяется на глухой губно-зубной [ф];

3. Утрата интервокального [j] с последующим стяжением гласным;

4. Наличие твердых долгих шипящих звуков;

5. Наличие двух аффрикат [ц] и [ч’];

6. Произношение [с], [с’] на месте [ст], [с’т’];

7. Произношение [м] на месте [вм] дают основание сделать вывод, что этот говор развивался на северно-русской основе, точнее на основе говоров Северо-восточной диалектной зоны (Вологодская и Костромская группы).

А. М. Селищев отмечал, что в основу сибирских говоров легли говоры северной по лосы России, которые смешались затем с говорами малороссов и старообрядцев, сохранив тем не менее свою севернорусскую основу [6, с. 226]. Говор Борзинского района не являет ся исключением.

Б. Морфологические особенности 1. Существительные женского рода с нулевым окончанием (3 скл.) в дательном и предложном падежах имеют окончание -е: [Пашто па гризе-та идёшь?]. [Аб матире-та саф сем ни думашь].

2. Существительные мужского рода с суффиксами -ушк-, -ишк-, обозначающие лица, имеют падежные окончания 2 склонения: [С парнишкам приехала-та?]. [У дедушка нашыва были].

3. Существительные 1 склонения в роли обращения имеют окончания -о, -ё: [Ванё, фставай], [Мамо, иди сюда], [Бабушко, налей малака].

4. Существительные (топонимы) с суффиксом -ск– склоняются как имена прилага тельные: [В Иркуцким часта ездила бапка, у ей там дочь жыла]. [В Краснакаминским были, набрали многа, там снабженне-та хароше].

5. В именительном и винительном падежах множественного числа существитель ных широко представлено окончание -а (-я): [Валосся-та пашто ни заплиташь, заклочацца апеть]. [Наливайте малака ф стакання]. [Запоння бабы насили], [Дет мой и плуга делал].

[Властя-та ни думают аб нас].

6. Широко распространено окончание -и (-ы) в именительном падеже множествен ного числа: [Яйцы красят на Паску], [Рибяты ишо маленьки были], [Пашто окны-та рас пазили?] 7. В родительном падеже множественного числа широко распространено окончание -ов (-ев): [У суседив-та имануха акатилась], [Ягадаф-та нонича браво набрали].

8. Существительные дети, люди в творительном падеже имеют окончание –ями: [З дитями-та хлапот многа].

9. Прилагательные с основой на -н– склоняются по твердому варианту: [Нонишный та гот снега сафсем не была], [Вон, в ближнам-та доме свет горит, это у их].

10. В предложном падеже прилагательные, местоимения и числительные часто имеют окончание -ым (Тв. п.): [В нашым силе старикоф-та многа], [В большым-та даму имя хара шо типерь].

11. Прилагательные мужского рода с твердой основой в именительном падеже един ственного числа имеют окончание -ой: [Лехкай какой парень-та, ни ес ничо], [Бравай пла ток дачка падарила].

12. Личное местоимение 3 лица множественного числа сохраняет древнюю форму оне, в дательном падеже употребляется форма имя.

13. Местоимения кто-что часто смешиваются и не связываются с категорией оду шевленности – неодушевленности тех существительных, с которыми соотносятся: [Каво делашь-та?], [ Да завирнуть не ф кава была], [Есь чё паись?], [Сел, паел каво жылат].

14. Инфинитив глаголов на –г-, -к-, -х– оканчивается на -чи: [Каво пикчи-то будишь?], [Тибя уж, паря, стрикчи надо, аброс весь], [Жекчи будит ат йоду-та, патирпи], [Бирикчись ить нада].

В. Синтаксические особенности 1. Широко употребительны согласуемые постпозитивные частицы -то, -та, -ту, -от:

[В ызбу-ту дверь закрой], [Дет-от астарел сафсем], [Чо, адыбала сабака-та?].

2. Полное причастие употребляется в роли сказуемого: [Магазин-та аткрытай али нет?], [Я здесь ражденная].

3. При глаголах назвать (звать), назваться (зваться) существительное ставится в форме именительного падежа: [У нас казу-ту имануха завут], [Палатенцы-та для рук вы тирушка завут].

4. Характерно употребление одних предлогов в значении других: по употребляет ся в значении предлога за: [Па ягады-та ездили летось?];

на – в значении для: [Траву-ту на сено косют, куды жы ишо-та];

с, от, по, через – в значении из-за: [Па беднасти-та да снега басиком хадили], [Чириз вотку фсе беды], [З балезни-та много ни наработашь], [Ат лени дома сидит, ни работат];

с – в значении из для обозначения направления действия: [Са школы-та када придёшь?] [С района приехал аграном].

Употребляются беспредложные конструкции: [Прошлый-та гот тоже приижжали].

5.

Повторяются предлоги перед определением и определяемым словом: [Да самай 6.

да школы дабижал].

7. Частица так, союз да и часто употребляются в конце предложения: [Зарасли грятки-та, никто ни чистит дак], [Саранак нарвал, ф степь хадил да и].

Список литературы 1. Аванесов Р. И. Очерки русской диалектологии. М., 1949. 336 с.

2. Браславец К. М. Диалектологический очерк Камчатки: (Фонетика и формы). Южно Сахалинск, 1968. 469 с.

3. Коготкова Т. С. Стяжение гласных в русских говорах в его отношении к различным мор фологическим категориям // Материалы и исследования по русской диалектологии. Новая серия, вып. 2. М.: АН СССР, 1961. С.78–96.

4. Колобова Э. А. Вариантность в говоре села Макарово Шилкинского района Читинской области // Материалы по фонетике и истории сибирских говоров. Красноярск, 1975. С. 22–35.

5. Обнорский С. П. Сочетание ЧН в русском языке // Труды комиссии по русскому языку. – Л., 1931. Т. 1. С. 93–110.

6. Селищев А. М. Диалектологический очерк Сибири // Избр. тр. М.: Просвещение, 1968.

С. 223–389.

7. Цомакион Н. А. Туруханские говоры в их истории и современном состоянии. Красно ярск, 1966. 494 с.

национально-региональный лингвокультурологичеСкий компонент образования в вузе и школе:

Содержательный и методичеСкий аСпекты УДК 800.1: ББК 81. Л. Р. Аносова г. Москва (Россия) Восприятие и анализ поэтического текста при обучении английскому языку Аннотация В статье рассматриваются вопросы языка и культуры, возникающие в процессе восприятия и интерпретации поэтических текстов на иностранных языках вообще и в шекспировских сонетах в частности.

Ключевые слова: язык, культура, поэтический текст, Шекспир, сонеты L. R. Anosova Moskva (Russia) The perception and analysis of a poetic text in the english language teaching Summary This article deals with language and culture problems that occur in the process of perception and interpretation of poetic texts in foreign languages in general and of Shakespeare sonnets in particular.

Keywords: language, culture, poetic texts, Shakespeare, sonnets В настоящее время практически всеми исследователями, как в области языкознания, так и в области лингводидактики, признается необходимость подхода к иностранному язы ку как средству межкультурного общения. Это неизбежно приводит к пересмотру целей и стратегий в обучении иностранным языкам. Идут активные поиски таких компонентов учебных программ по иностранному языку и таких методик его преподавания, которые могли бы эффективно содействовать реализации такого подхода на практике.

Для общения на иностранном языке не достаточно хорошо знать его грамматическую структуру и иметь большой словарный запас. В. Гумбольдт писал, что различия между язы ками – это нечто большее, чем знаковые различия, это различные «мировидения». Главная причина непонимания, по мнению Е. Ф. Тарасова, – это различия национальных сознаний коммуникантов. Исследования в области «язык – национальное сознание» должны иметь междисциплинарный характер и осуществляться на стыке психологии, культурологи, фи лософии, лингвистики [7]. Результаты таких исследований могут предоставить педагогам бесценный материал для создания учебных пособий нового типа.

В фундаментальной работе Ю. В. Скугаровой «Иноязычный художественный текст:

анализ, интерпретация, комментирование» [6] анализируется богатый экспериментальный материал, наработанный автором в процессе преподавания английской художественной литературы XX в. Автор выявляет причины трудностей при восприятии художественных текстов на английском языке, среди которых главная – пробелы фоновых знаний обучаемых (лакуны). В процессе обучения иностранному языку параллельно должна формироваться система фоновых знаний. Для восполнения лакун при восприятии иноязычного текста из ячеек системы фоновых знаний должен быть взят соответствующий фрейм.

Восприятие иноязычного художественного текста – это погружение в другую культу ру. При этом человек не отказывается от своего времени, от своей культуры. Сознание вос принимающего художественный текст присваивает культурные знания того языкового со общества и той исторической эпохи, к которой относится данный текст. Вживание в чужую культуру не подразумевает полного растворения в ней – чужая культура только в глазах другой культуры раскрывает себя полнее и глубже [1]. Ставя перед чужой культурой вопро сы и получая на них ответы, мы открываем для себя новые смыслы. В основе национально специфической картины мира лежат умения членов данного языкового сообщества своео бразно членить объективную действительность, то есть стереотипные установки, сформи рованные в национальном сознании и закрепленные в единицах языка. Художественные тексты традиционно являются неотъемлемой частью полноценного гуманитарного образо вания, тем источником, в котором картина мира представлена на уровне художественного обобщения, то есть в наиболее концентрированном виде. Для раскодирования содержания художественного текста необходимо применять специальные приемы, которым следует на учить воспринимающих. Е. К. Прохорец выделяет ряд приемов осмысления текста, кото рыми должен овладеть обучаемый: постановка вопроса перед собой и поиск ответа на него, постановка вопроса – предположения («А не потому ли … что?»), антиципация дальнейше го плана изложения, реципация (возвращение к ранее прочитанному), критический анализ [5]. Указанные приемы характерны для стратегии читателя при чтении как прозаических, так и поэтических художественных текстов.

Восприятие поэтических текстов тесно связано с эмоциями, и это относится как к восприятию поэтического текста на родном, так и иностранном языке. Через поэзию как вид искусства человек удовлетворяет свои духовные потребности. Поэзия, воспроизводи мая читающим на родном или иностранном языке, позволяет наслаждаться гармонией тек ста и звучания. Гармоническое сочетание образности текста и звучания в английской поэ зии в наибольшей степени свойственно произведениям таких классиков, как В. Шекспир, Д. Г. Байрон, С. Т. Колеридж, П. Б. Шелли.

Выбор поэтических произведений – важный момент в определении общей стратегии обучения английскому языку по принципу «язык – культура». Безусловно, одним из первых имен, возникающих в памяти при упоминании английской поэзии, является имя В. Шек спира. Своеобразным подтверждением этого являются результаты опросов студентов гума нитарных специальностей, приступающих к изучению английского языка в университетах.

На вопрос: «Какие цели Вы преследуете, изучая английский язык?» – около 20% опраши ваемых ответили: «Чтобы Шекспира читать в оригинале». И это неудивительно, ведь имя В. Шекспира вписано золотыми буквами в историю мировой культуры.

Многие исследователи, как в нашей стране, так и за рубежом, в настоящее время гово рят о «шекпиризации» гуманитарного образования. Термины «шекспиризация» и «шекспи ризм» рассматриваются рядом авторов как гуманитарные константы в диалоге культур, как современные социокультурные феномены [3]. Знатоки литературы, жившие в его время, уподобляли Шекспира-поэта великим писателям античности. И. В. Гете посвятил творче ству В. Шекспира целый ряд своих трудов, в которых писал, что В. Шекспир – это не про сто поэт и драматург, а «целый мир», эталон совершенства. Первая же страница Шекспира, которую он прочел, покорила его на всю жизнь [2].

На шекспировских порталах Интернета идет постоянная дискуссия на тему: «Сле дует ли преподавать Шекспира?». Большинство участников таких обсуждений согласны с утверждением: «Шекспира следует преподавать всегда!».1 Ли Джеймиэсон утверждает, что лучший путь оценить Шекспира – просто влюбиться в его поэзию.



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.