авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

НОВЫЕ

КНИГИ

ИЗ

ПОЛЬШИ

ПОЛЬСКИЙ

ИНСТИТУТ КНИГИ

ПОЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ КНИГИ – национальное культурное учрежде-

ние. Функционирует в Кракове с января 2004 года, в 2006

году создан

варшавский филиал. Основные цели деятельности Института – про-

паганда польской литературы в мире, а также воспитание польского

читателя и популяризация книги и чтения в стране.

Зарубежная деятельность Института Книги заключается в подго-

товке национальных стендов польских издателей на важнейших

международных книжных ярмарках, программ польских литера турных презентаций, а также выступлений польских писателей на литературных фестивалях и в рамках программ пропаганды поль ской культуры в мире. Кроме того, Институт руководит издатель ской программой NEW BOOKS FROM POLAND. Она связана с  под готовкой информационных материалов о польской литературе для зарубежных издателей: Институт публикует каталоги, представляю щие новинки польского книжного рынка, а  также листовки, посвя щенные творчеству отдельных польских авторов. Всего появилось уже более сорока выпусков каталогов на разных языках. Институт организует встречи и семинары для зарубежных издателей, а  так же переводчиков польской литературы, присуждает премию «ТРАНСАТЛАНТИК» для лучшего пропагандиста польской литературы за рубежом, поддерживает постоянную связь с издателями и пере водчиками. В 2006 году Институтом была организована КОЛЛЕГИЯ ПЕ РЕВОДЧИКОВ – программа стажировок в Кракове для переводчиков польской литературы.

Важнейшая часть деятельности Института за пределами Польши – поддержка переводов польской литературы на иностранные языки и укрепление ее позиций на зарубежных книжных рынках. Именно эти цели преследует осуществляемая Институтом ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ ПРОГРАММА © POLAND. Она действует с 1999 года по образцу анало гичных иностранных программ. С момента создания программой ру ководит коллектив Института Книги в Кракове. На сегодняшний день предоставлено 1 300 дотаций. Благодаря данному проекту польские книги появились в переводах на сорок два языка. Программа охва тывает художественную литературу и эссеистику, тексты из области гуманитарных – в широком понимании – наук (прежде всего книги, по священные истории, культуре и литературе Польши), литературу для детей и юношества, документальную литературу.

Кроме того, Институт Книги ведет интернет-портал, целиком посвящен ный вопросам литературы, чтения и польской книги. На сегодняшний день сайт доступен на трех языках. Портал www.bookinstitute.pl пред ставляет информацию об текущих литературных событиях в Польше и за рубежом, новинки книжного рынка, анонсы издательств, рецен зии. Кроме того, здесь можно найти более 100 биографий современ ных польских авторов, сведения о более, чем 900 произведениях, фрагменты произведений, эссе, адреса издательств, информа цию о мероприятиях Института Книги. Другими словами, всё о поль ских книгах – по-польски, по-английски, по-немецки, по-русски и на иврите.

ИЗБРАННЫЕ ПРОГРАММЫ ИНСТИТУТА КНИГИ ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ ПРОГРАММА © POLAND Действует с 1999 года, по образцу аналогичных зарубежных программ.

переводческая программа © poland направлена на увеличение количества переводов польской литературы за границей. Благодаря этому проек ту появились переводы польских книг на сорок два языка. Программа охватывает художественную литературу и эссеистику, тексты из обла сти гуманитарных – в широком понимании – наук (прежде всего кни ги, посвященные истории, культуре и литературе Польши), литературу для детей и юношества, документальную литературу. С момента соз дания программой руководит коллектив Института Книги в Кракове.

Программа может покрывать:

» до 100 % стоимости перевода произведения с польского языка на иностранный;

» до 100 % стоимости приобретения авторских прав.

SAMPLE TRANSLATION © POLAND Финансирует пробные переводы польских книг. Она адресована переводчикам польской литературы. В рамках программы Институт Книги оплачивает до двадцати страниц пробного перевода, который переводчик затем представляет зарубежному издателю. Заявление на дотацию подает сам переводчик, аргументируя свой выбор, при лагая план действий, библиографию своих работ и данные о стоимо сти перевода. Полная информация о переводческой программе © poland и sample translation © poland, список ранее предоставленных дотаций, а также бланк заявления – на интернет-страницах Института Книги – www.bookinstitute.pl КОЛЛЕГИЯ ПЕРЕВОДЧИКОВ – проект, направленный на поддержку переводчиков польской художественной литературы и эссеистики, а также документальной литературы и текстов из области гуманитар ных (в широком понимании) наук. Стажировки организуются в перио ды: 1 марта – 31 мая (весенняя) и 15 сентября – 15 декабря (осенняя).

Каждый раз Институт предоставляет две стажировки по три месяца и две по месяцу. Программа адресована только переводчикам, посто янно живущим за пределами Польши и опубликовавшим хотя бы один перевод (отдельным изданием или в периодике). Стажеру обеспечи ваются: жилье, компенсация стоимости билетов, гонорар, помощь в организации встреч с издателями и писателями, связанными с те кущей работой переводчика. По просьбе организаторов переводчик обязуется провести цикл мастер-классов или прочитать лекцию для студентов Ягеллонского университета.

ПРЕМИЯ «ТРАНСАТЛАНТИК» INSTYTUT KSIKI ul. Szczepaska 1, II pitro «трансатлантик» – премия Института Книги для выдающихся послов 31-011 Krakw польской литературы за рубежом. Ее цель – пропаганда польской tel.: +48 12 433 70 литературы на мировом рынке и интеграция переводчиков польской fax: +48 12 429 38 литературы и ее пропагандистов (литературных критиков, литературо- office@bookinstitute.pl ведов, деятелей культуры). Престижность премии и связанные с ней мероприятия призваны привлечь переводчиков к польской литерату- ФИЛИАЛ В ВАРШАВЕ ре, издателей – к ее публикации, а кроме того – заинтересовать за- Paac Kultury i Nauki рубежного читателя в целом. Название премии отсылает к названию Pl. Defilad 1, IX pitro, pok. романа Витольда Гомбровича, чьи произведения получили мировую 00-901 Warszawa известность. Премия присуждается ежегодно, составляет 10.000 евро, Warszawa 134, P.O. Box вручаются также памятный диплом и статуэтка. На сегодняшний день tel.: +48 22 656 63 лауреатами стали: Хенрик Березка, Андерс Бодегард и Альбрехт fax: +48 22 656 63 Лемпп, Ксения Старосельская, Бисерка Райчич и Пьетро Маркезани. warszawa@instytutksiazki.pl ГОД ЧЕСЛАВА МИЛОША В 2011 г. исполняется сто лет со дня рождения Чеслава Милоша, поль ского лауреата Нобелевской премии по литературе. Появившийся на свет в Шетейне, в самом сердце литовских лесов, изгнанный оттуда в результате трагических событий XX в., он жил в Варшаве, Кракове, Париже и США, чтобы в конце столетия вернуться в Польшу.

Милош был не только поэтом, прозаиком, переводчиком, известным во всем мире эссеистом, но также необыкновенно внимательным на блюдателем и свидетелем эпохи.

Программа Года Милоша включает в себя новые книжные издания, конференции, дискуссии, выставки, посвященные писателю, в Поль ше и за границей – от Красноярска до Вильнюса, в Красногруде, Кра кове, Париже, Нью-Йорке и Сан-Франциско.

Чтобы лучше познакомить мир с фигурой писателя и информиро вать о ближайших мероприятиях в рамках Года Милоша, Институт Книги, координатор празднования Года Милоша, запускает сервис www.milosz365.eu на русском языке. Здесь вы найдете всю инфор мацию о планируемых мероприятиях и всех инициативах, связанных с Годом Милоша, а также множество сведений о лауреате Нобелев ской премии – биографию и хронологию событий его жизни, библио графию произведений и переводов, избранные тексты, интерпретации его произведений, а также многочисленные интересные фотографии, относящиеся к разным периодам его жизни.

Мы надеемся, что столетие Чеслава Милоша станет импульсом к но вой встрече с его произведениями, неизменно побуждающими к твор ческому осмыслению современного мира.

СОДЕРЖАНИЕ СТРАНИЦА АВТОР НАЗВАНИЕ 6 ЯНУШ ГЛОВАЦКИЙ Good night, Джерзи 8 СТЕФАН ХВИН Фройляйн Фербелин 10 ЮЗЕФ ХЕН Новолипье. Лучшие годы 12 ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ Сатурн 14 МАГДАЛЕНА ТУЛЛИ Итальянские лодочки 16 ХУБЕРТ КЛИМКО-ДОБЖАНЕЦКИЙ Борнхольм, Борнхольм 18 МИХАЛ ВИТКОВСКИЙ Дровосек 20 ВОЙЦЕХ КУЧОК Заговоры. Приключения в Татрах 22 МИКОЛАЙ ЛОЗИНЬСКИЙ Книга 24 ХАННА КРАЛЛЬ Белая Мария 26 МАРИУШ ЩИГЕЛЬ Воскресенье, что выпало в среду 28 ЛИДИЯ ОСТАЛОВСКАЯ Акварель 30 ВИТОЛЬД ШАБЛОВСКИЙ Убийца из города абрикосов 32 ИОАННА БАТОР Японский веер. Возвращения 34 МАРЦИН МИХАЛЬСКИЙ, МАЦЕЙ ВАСИЛЕВСКИЙ 88:1. Повести с Овечьих островов 36 ИОАННА ОЛЬЧАК-РОНИКЕР Корчак. Опыт биографии 38 АНДЖЕЙ ФРАНАШЕК Милош. Биография 40 АДАМ ЗАГАЕВСКИЙ Легкое преувеличение 42 ЗЫГМУНТ МИЛОШЕВСКИЙ Зерно истины 44 ВИКТОР ХАГЕН Длинный уик-энд 46 АДРЕСА ИЗДАТЕЛЕЙ 6 ЯНУШ ГЛОВАЦКИЙ ЯНУШ ГЛОВАЦКИЙ (Р. 1938) – ДРАМАТУРГ, ПРОЗАИК, ФЕЛЬЕТОНИСТ, КИНОСЦЕНАРИСТ, ЧЬИ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПЕРЕВЕДЕНЫ НА ПЯТНАД ЦАТЬ ЯЗЫКОВ. ЖИВЕТ В НЬЮ-ЙОРКЕ.

Photo: Robert Renk Good night, Джерзи Является ли новая книга Януша Гловацкого беллетризованной био- сей раз повествование о Джерзи доведено до конца, хотя Гловацкий графией Ежи Косиньского? Проще всего ответить утвердительно, сделал это в своем духе: представив множество зачастую противо но это будет далеко не вся правда, поскольку «Good night, Джерзи» речивых точек зрения и воздержавшись от однозначной оценки фи – роман сложный, многосюжетный, фрагментарный. В центре его – гуры Косиньского. Гловацкий написал портрет писателя, который действительно фигура Косиньского, но стержнем служит история борется со своими демонами, блуждает среди созданных им самим работы повествователя (alter ego Гловацкого) над сценарием филь- ролей, одновременно отчаянно пытаясь удержаться на плаву и спа ма о скандальном писателе по заказу немецкого продюсера. Имен- сти карьеру.

но вокруг этой оси вращаются все прочие сюжеты. Повествователь Роберт Осташевский знакомит читателя с современным Нью-Йорком, ведет его за кули сы американского литературного бизнеса, демонстрирует ярмарку тщеславия с ее толпами наглых литературных агентов и честолюби вых писателей, рассказывает историю сложных отношений немец кого продюсера, его молодой русской жены и Косиньского, записы вает сны героев… Почему внимание Гловацкого привлек именно Ежи Косиньский? Хо тел ли он только лишь напомнить читателям о существовании этого скандального польско-еврейско-американского писателя, кото рого одни считают прекрасным и бескомпромиссным прозаиком, другие - аферистом и мифоманом, умело манипулировавшим окру жающими ради славы? И да, и нет. К книге о Косиньском Гловацкий примеривался уже давно: когда-то он планировал написать о нем пьесу, позже работал над киносценарием. Ни один из тех проектов не был завершен, но их фрагменты вошли в «Good night, Джерзи». На назад к содержанию – Может быть, – вздохнул Роджер, подливая нам Я сказал по буквам, потом повторил еще раз и еще – уже сквозь зубы. Он по темного чилийского вина. – Может стучал по клавиатуре, покачал головой и сообщил:

быть… но что нового ты, собственно, на- – Ничего.

деешься о нем рассказать? – Ничего?

Мы сидели в удобных плетеных креслах. Был октябрь, Indian Summer, что-то – Ничего!

вроде нашего бабьего лета. Над Гудзоном поднимался туман, в котором рас- Я поник, преисполнился сомнений и оставил Джерзи в покое.

плывались огни Нью-Джерси, корабли уже вышли в океан. Роджер в последнее время немного поправился, но для своих семидесяти выглядел прекрасно. Его круглые водянистые глаза смотрели внимательно, а рот находился в постоян ном движении – он жевал салфетки, билеты в театр и талоны на парковку, из-за чего случалось немало казусов.

– Что он врал – так это мы и так знаем, – добавил Рауль. – И что практически ничего после себя не оставил – тоже.

На колени к Раулю запрыгнул толстый черный котяра – и требуя ласк, при нялся утаптывать лапками его живот. Рауль полностью переключился на кота, который переживал экстаз – выгибал спинку, задирал хвост и приподнимал зад.

А когда Рауль покорно принялся почесывать ему попу, издал визг скорее соба чий, чем кошачий.

– Он безусловно был умным человеком, и даже очень. – Роджер с нежностью следил за кошачьими пируэтами. – Не исключаю, что достаточно умным, чтобы понимать: большая часть написанного им никуда не годится и при малейшем сквозняке рассыплется, точно карточный домик. – Он наклонился к Раулю и ду нул коту под хвост. – Именно поэтому ему и требовался запоминающийся спек такль в финале. Помнишь, Рауль, Джерзи ведь часто говорил, что самоубийство – лучший способ продлить себе жизнь.

Пару мгновений все присутствующие наблюдали за тем, что происходит с черным котом. Три других кота тоже заинтересовались этим зрелищем. Они принялись потягиваться на своих креслах и выгибать спинки.

– Если так, – парировал я, – то почему вы все благоговели перед ним? Писали, что Джерзи – помесь Беккета с Достоевским, Жене и Кафкой?

– Ну все, все, Майкл, хватит, – Рауль попытался сбросить кота на каменный пол, но тот цеплялся когтями за брюки. – Хватит уже, иди, черныш.

Кот наконец сдался и мягко соскочил на пол.

– Смотри, Роджер, кровь … снова следы когтей останутся, – пожаловался Ра уль.

– Почему… почему? – Рауль пожал плечами. – Милый, промой царапины перекисью водорода и принеси еще бутылку. – Он улыбнулся Раулю и проводил его нежным взглядом. Рауль, уроженец Сан Хосе, значительно младше Родже ра, походкой напоминал прирученного хищного зверя. – Наверное, потому, что мир уже давно разучился отличать талант от бездарности, и ложь от правды.

А может, по какой-нибудь другой причине. Может, потому, что Америка никог да прежде не знала человека, подобного Джерзи. Поэтому он нас и поимел. А те перь, насколько я понимаю, поиметь его посмертно собираешься ты, Джанус.

– Минуточку, – сказал я. – Погоди-ка … – Только не обижайся. Помнишь, Рауль, у него был такой странный запах?

– Словно пачули, – заметил Рауль.

– Нет-нет-нет. Это не был запах пачули. А тебе никогда не приходило в голову, Джанус, что душа имеет запах? Что она может пахнуть козлом, а может – роза ми. Писание гласит, что создавая человека, Господь вдохнул ему в рот свой дух, но, может, в то же самое время сзади подкрался дьявол и дунул человеку в жопу.

Только у меня одна просьба: не считай нас идиотами и избавь от заявлений, буд то ты собираешься рассказать о нем правду.

– Вот-вот, – вставил Рани. – Помни, что чем дальше от правды, тем ближе к Джерзи.

Роджер покивал головой.

– Так или иначе, мы желаем тебе удачи. Конечно, сразу появится толпа недо вольных, которые накинутся на тебя с воплями, что они знали его лучше и вооб ще все было не так. Но ты не обращай внимания, потому что ты поимел Джерзи первым. Только ни на что не рассчитывай. Потому что мы не уверены, есть ли, кроме нас, в Нью-Йорке люди, которые вообще помнят, кто он такой.

– Ну-ну, не преувеличивай, – сказал я.

Рани открыл новую бутылку, а трое котов у наших ног присоединились к чер WIAT KSIKI, WARSZAWA ному собрату и сбились в кучу малу – мяукающую, визжащую, царапающуюся 130 215, 320 PAGES и кусающуюся. Оргия кастратов.

ISBN: 978-83-247-2135- На следующий день погода испортилась – вдруг полило как из ведра. Но я по TRANSLATION RIGHTS: WIAT KSIKI шел в «Барнс&Нобль» – огромный многоэтажный книжный на Бродвее, на RIGHTS SOLD TO: FRANCE/FAYARD, против Линкольн-центра – и попросил монографию о Косиньском.

HUNGARY/EUROPA, CZECH REPUBLIC/HOST, – О ком? Скажите, пожалуйста, по буквам, – попросил молодой продавец.

ISRAEL/SCHOCKEN, RUSSIA/NLO назад к содержанию 8 СТЕФАН ХВИН СТЕФАН ХВИН (Р. 1949) – ПИСАТЕЛЬ И ЭССЕИСТ, ЛИТЕРАТУРОВЕД, ПРОФЕССОР ГДАНЬСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, АВТОР МНОГОЧИСЛЕН НЫХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ (И НЕ ТОЛЬКО) ПРОИЗВЕДЕНИЙ, ПЕРЕВЕ ДЕННЫХ НА ДВЕНАДЦАТЬ ЯЗЫКОВ.

Photo: Instytut Ksiki Фройляйн Фербелин Место действия – Гданьск. Время действия точно не определено: салиме две тысячи лет назад (Мастера задерживают, допрашивают вероятно, это начало ХХ века, когда город относился к Пруссии, од- в Гданьском Синедрионе, где председательствует местный епископ нако ряд мотивов отсылает как к более ранним, так и более позд- и т.д.). Возлюбленная Мастера, служащая в доме прокурора и поль ним периодам мировой истории. В этом, нарисованном Хвином, зующаяся его доверием, организует целую операцию по спасению фантастическом Гданьске можно разглядеть, например, провинцию Учителя. Благодаря ее любви, ловкости и решительности, Мастер Римской империи. Власть сосредоточена в руках главного проку- в конце концов избежит распятия. Жанр «Фройляйн Фербелин» мож рора Хаммельса, современного Понтия Пилата. Сюжет «Фройляйн но определить как модификацию романа идеи: синтез динамичной Фербелин» отсылает ко второму пришествию Христа и его послед- фабулы, элементов фантастики и морально-философского эссе.

ствиям. Мессия в романе – человек, которого жители называют Дариуш Новацкий Нойштадтским Учителем, поскольку именно из города Нойштадта прибывает в Поморье Курт Ниманд. Он работает на верфи, борется за права судостроителей, защищает угнетенных, со временем дела ется проповедником и целителем. Мария Фербелин, главная герои ня романа, – одна из тех, кто приходит к городской заставе слушать Учителя. Мастер – как именует его фройляйн Фербелин – исцеляет ее отца, а затем между ними вспыхивает страсть. Днем Мария дает уроки Хельмуту, сыну прокурора, ночи же проводит с возлюблен ным. Поворотный пункт этой фантастической истории – теракт на Гданьском вокзале. Погибает много людей и властям нужно назвать виновника. Мастер – народный трибун, представляющий опасность для власти как светской, так и духовной (католическая «верхушка») – оказывается просто идеальным козлом отпущения. С этого момен та события в романе начинают напоминать происходившее в Иеру назад к содержанию В субботу, в десять часов утра, спустя не- равнодушно: – Что? – Будто меня наняли для того, чтобы я с вами спала. – Он сколько минут после пробужде- расхохотался. – Серьезно? Так и сказал? – От смеха прокурор даже зажмурился, ния в комнате в мансарде, где она а она обиделась. – Ничего смешного, – заметила Мария, не скрывая своего недо ночевала впервые, Марию пригласили, а точнее призвали в кабинет прокурора вольства. – Маленький мальчик не должен говорить такие вещи. – Почему же?

Хаммельса. Об этом известила ее госпожа Зонненберг, несмотря на ранний час – Прокурор продолжал улыбаться. – Он умнее, чем я думал. – Услышав это, Ма вошедшая в спальню без стука – она раздвинула шторы и сообщила, что про- рия покраснела. – Так это правда? – Дорогая фройляйн Фербелин, – господин курор имеет обыкновение регулярно обсуждать успехи сына с домашними Хаммельс успокоился и прищурился, – вы слишком большое значение придаете учителями, и время для такой беседы как раз наступило, поэтому через полчаса словам. – Так это правда? – снова спросила Мария. – Ох, – прокурор продол господин Хаммельс ждет Марию за завтраком. жал улыбаться, но в глазах появился нехороший блеск, – вы здесь затем, чтобы Она еще ни разу не была в кабинете на первом этаже, точно так же, как еще ни учить моего сына французскому, математике и географии. Его воспитание пре разу не разговаривала с прокурором Хаммельсом лично: более того, во время доставьте мне. Вы знаете, – помолчав, добавил он рассеянно, – что достаточно урока с Хельмутом ей подумалось, что прокурор нанимает сыну домашних учи- одного моего слова, чтобы вас арестовали за покушение на жизнь моего сына?

телей прежде всего потому, что не заботится о его судьбе, но уже через несколь- – Но ведь это нонсенс! – вырвалось у нее, и Мария даже испугалась собственной ко минут после начала разговора поняла, что ошиблась. смелости. – Вы называете мои слова нонсенсом? Вы забываетесь! – Простите, – Когда она вошла в кабинет, прокурор Хаммельс сидел в кресле, держа в руках Мария стиснула зубы и положила руки на колени, словно школьница на экзаме открытую книгу, которую при виде Марии не отложил в сторону, а лишь при- не, хотя внутри у нее все кипело. – Я не это хотела сказать. – А впрочем, – заметил крыл – впрочем, не спеша, – страницы ладонью. Она успела заметить какие-то прокурор печально, – вы никогда не узнаете, зачем вас наняли. Признайтесь, вы раскрашенные (преимущественно в пурпурный и фиолетовый цвета) гравюры, ведь этого не ожидали?

которые в первый момент показались ей непристойными, однако напрасно:

когда прокурор поднял ладонь, Мария увидела изображения цветов или других растений, и в самом деле напоминавших части мужских и женских тел, однако с таким же успехом это могли быть амазонские бабочки или другие насекомые с притягательными для взора прозрачно-пурпурными крыльями. Этот оптиче ский обман сбил ее с толку, и даже привел в раздражение, тем более, что сев за стол напротив прокурора, Мария поняла: впечатление, создавшееся у нее в пер вый день, когда она встретила прокурора Хаммельса на лестнице, оказалось совершенно ложным. Хаммельс вовсе не выглядел усталым, напротив, он сидел перед ней в распахнутой на груди белой сорочке, спокойный, раскованный, словно бы даже немного расслабленный, и только с лицом его происходило что то неладное. Когда он наклонялся к столу, чтобы подлить ей чаю или подвинуть поближе корзинку со свежими хрустящими булочками, его слегка ассиметрич ное лицо казалось то добрым и располагающим к себе, то холодным и странно искаженным, словно солнце, чьи лучи проникали в комнату сквозь опущенные жалюзи, проявляло в прокуроре некие тайные черты – животного (ей было не приятно об этом думать) или даже насекомого (это слово ее пугало), но Мария побыстрее отогнала эту мысль, решив, что стала жертвой какого-то скверного обмана зрения и что не следует давать волю своим фантазиям.

– Вот послушайте, что пишет автор этой книги…, – когда она села по другую сторону изящно сервированного стола, прокурор Хаммельс слегка приподнял том с гравюрами, который держал в руке. – «Не знает поражения тот, кто не бо рется. Поражение познает лишь тот, кто вступит в борьбу. Вот, к примеру: не кто тяжко болен и изо всех сил стремится к выздоровлению. Поступая так, он опрометчиво обрекает себя на будущие страдания вследствие поражения, ибо когда болезнь одержит верх, он ощутит себя сломленным. Подобное унижение никогда не станет однако уделом того, кто не борется с болезнью, но поддается ей». Как, на ваш взгляд, – обратился он к Марии, – эти мысли разумны? – Я по лагаю, что излишний страх перед возможными ошибками разрушает нас с са мого детства, – ответила она нехотя, вспомнив болезнь отца;

с другой стороны, девушке польстило, что прокурор Хаммельс интересуется ее мнением по такой непростой проблеме. – Ваша жена недавно умерла? – Хотя вопрос ее был неожи данным и прозвучал, пожалуй, довольно бесцеремонно, прокурор невозмути мо продолжал помешивать чай серебряной ложечкой. – Недавно. – Видите ли, ваш сын… – А вот это мы обсуждать не станем, – решительно прервал Марию прокурор, хотя с ее точки зрения, именно с этого им и следовало начать. – Ваш сын, – повторила она, – должен забыть свою мать. – Послушайте, – глаза про курора стали холодными, – вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Ребенок должен забыть свою мать? – Ваша жена умерла. – Ну и что? – он стукнул кула ком по столу, но тут же погладил ладонью его блестящую поверхность, словно желая извиниться за удар. – Это же его мать. Какая разница, жива она или нет?

– Вы ставите его в трудное положение. – А что вы предлагаете? – проговорил он сквозь зубы, словно стремясь пригасить глубоко скрытую боль. – Убить ее еще раз? Вы этого хотите? – Вам следует ее забыть, – повторила она решительно. – Если вы этого не сделаете, он погибнет. Как… – Как я – это вы хотели сказать?

– Его слова вывели Марию из себя. Ей показалось, что она уткнулась в глухую стену. Прокурор же не сводил с нее глаз. – Мне кажется, вы заходите слишком WYDAWNICTWO TYTU, GDASK далеко. – Она покачала головой, словно разговаривая с упрямым учеником. – 130 195, 320 PAGES Мы должны помочь вашему сыну, пока дело не зашло слишком далеко. Вы знае ISBN: 978-83-89859-08- те, чт он сказал мне во время нашей первой беседы? – Прокурор взглянул на нее TRANSLATION RIGHTS: WYDAWNICTWO TYTU назад к содержанию 10 ЮЗЕФ ХЕН ЮЗЕФ ХЕН (Р. 1923) – ПРОЗАИК, ЭССЕИСТ, РЕПОРТЕР, СЦЕНАРИСТ И КИНОРЕЖИССЕР. ОДИН ИЗ НАИБОЛЕЕ АВТОРИТЕТНЫХ ПОЛЬ СКИХ АВТОРОВ СТАРШЕГО ПОКОЛЕНИЯ.

Photo: Magdalena Sysz Новолипье. Лучшие годы Вот уже многие годы Юзеф Хен заслуженно пользуется славой пре- скитаний, приключений, опасностей, но и страстей, и увлечений, пе красного беллетриста, писателя, умеющего красноречиво, увлека- режитых спасшимся от гибели евреем, потом учеником советской тельно и остроумно рассказывать о событиях неслыханного дра- школы, колхозником и наконец красноармейцем – в оккупирован матизма и об историях давно минувших лет. Не стала исключением ном Львове и его окрестностях, а затем в коммунистической Рос и эта книга. сии, вступившей в смертельную схватку с Германией. Хен философ «Новолипье. Лучшие годы» – повествование автобиографическое. ски, с юмором пишет о наступающей зрелости, об умении сохранить Автор ведет рассказ о детстве в еврейском районе довоенной собственную «экологическую нишу» в трагически-трудные време Варшавы, об обороне города в сентябре 1939 года и о своих воен- на, и при этом никогда не опускается до мизантропии. Напротив:

ных скитаниях на территории Советского Союза. Очаровательные, в этой прозе – разрушающей стереотипы, напряженной, насыщен живописные сценки рисуют детство и юность сына предпринима- ной социальными и эмоциональными реалиями, полной лирических теля с улицы Сольной, еврейского ребенка, «врастающего» в поль- отступлений – мы видим триумф и красоту самой жизни.

скость – с ее поликультурностью, открытостью и сердечностью Марек Залеский – почти идиллически. И лишь печальные финалы этих автобиогра фических эпизодов, из которых мы узнаем о дальнейшей судьбе многочисленных родственников, учителей, соседей, ровесников, подруг, первых возлюбленных, друзей, спутников каникулярных развлечений и юношеских инициаций – судьбе трагической или ту манной, заставляющей предполагать худшее – обращают светлое повествование Хена в эпитафию, а польско-еврейский мир, безвоз вратно ушедший в прошлое, воспринимается как метафора судьбы центрально-европейца.

Название второй повести не следует понимать буквально, хотя не стоит искать в нем и сарказм: лучшие годы – годы изгнания, военных назад к содержанию Теперь о Спенсере Трейси. Я уже говорил, что позна- что рассказывал ему о себе, хотя он ничего не выспрашивал – такого рода техас комился с ним в самом начале, еще весной. Я сто- ские или сибирские молчуны охотно слушают, понимающе кивают головой, но ял на обочине шоссе, петлявшего среди складок сами в чужие дела не лезут, сказал о родителях (что остались в Варшаве), об этой чернозема, на плече лежали два тяжелых лома. Я махал водителям грузовиков, гимназической форме – что значит бордовая полоска (лицейские классы), и не с  грохотом и ревом проносившихся мимо, но ни один не остановился. Вечно много о нашей жизни. Наконец я набрался храбрости и рассказал ему, что есть они, гады, спешат. С ломами на плече я двинулся вперед, переживая, что окон- такой американский актер, «артист», по имени Спесер Трейси, очень на него чательно доконаю на каменистой дороге свои варшавские ботинки. И именно похож. Он в ответ улыбнулся – улыбкой Спенсера Трейси. Может, не сразу мне тогда, когда я подумал, что мир жесток и бессердечен, и мне – такому, каким поверил, может, подумал, что у знаменитого актера, да еще американского, не я уродился, – нипочем с ним не сладить, рядом возник старый «зис» – плавно, может быть такой хохлацкой рожи. Помолчав, спросил: «Актер-то хороший?»

без визга, притормозил, и из кабины показалась золотоволосая голова Спен- «Очень хороший». Ну и ладно. Раз хороший, то и ладно. Потом он как-то вер сера Трейси. Хорошее мужское лицо, грубые черты, резкие и пробуждающие нулся к этой теме. Его заинтересовало, какие роли играл этот мой… как его?

доверие, серые глаза со светлыми ресницами и бровями, взгляд испытующий (Спенсер Трейси – подсказал я). Ну вот, этот Спенсер – что он играет? Я назвал и, несмотря на улыбку, немного обеспокоенный. Он! Правда, он! Здесь, на этой несколько фильмов: «Отважные капитаны», по Киплингу, там он играл рыбака, дороге! Конечно, это невозможно, я знаю. Ну и что?.. Может, это какая-нибудь «Город мальчиков», там он был ксендзом, «Ярость», классический фильм Фри новая роль, реинкарнация? Да нет, что за ерунда! Я понимал, что наклонив- ца Ланга. А еще есть такая комедия, – добавил я, – «Большие города», в которой шийся ко мне мужчина – простой русский шоферюга, однако когда он молча, Спенсер Трейси играет таксиста. «Шофера?» – удивился он. «Шофера», – под жестом пригласил меня в свою кабину, я вдруг почувствовал себя в безопасно- твердил я. Хохолов засмеялся своим добродушным спенсеровским смехом.

сти, меня охватили покой и доверие – точь-в-точь такие, какие излучал Спенсер Трейси. Он вел свою трехтонку осторожно, старательно объезжал выбоины, на которые обычно не обращали внимания его торопливые собратья, не жалея подвесок и собственных почек. Фамилия его была Хохолов – он выговаривал ее «Хахлов».

– Закурить есть?1 – спросил Спенсер Трейси хрипловатым голосом Спенсера Трейси, даром что по-русски.

Я сказал, что не курю, и сразу же пожалел о своих словах. А он: ничего, мол, по рядок (all right2 – как выразился бы Спенсер Трейси), правильно, так и надо. Не то, что вчерашний молокосос – прежде, чем пустить меня в грузовик, тоже спросил:

«а закурить есть?», а когда я сказал, что не курю, воскликнул: «Ну и чего ты тогда живешь на этом свете?». Так я узнал – в Стране Советов все время чему-нибудь учишься, – зачем живу на этом свете или, во всяком случае, зачем он живет.

Если бы я сказал шоферу, что живу ради построения социализма – как пишут в передовицах – меня бы приняли за идиота. До этой дороги не доносились тяже ловесные речи, люди забывали о пропагандистских штучках, здесь не существо вало никаких соревнований и т.п., только иногда, если что-нибудь ломалось или когда инженер Бжозовский, худой, прямой, точно натянутая струна, службист, докладывал, что снова что-нибудь свистнули, тогда начальник нашего участка, Василь Ляхов, безусый комсомолец в зеленой косоворотке, багровел и кричал, что это «безобразие» и что за порчу советской собственности надо привлекать.

Так вот, слово «советский» не имело здесь никакого идеологического привкуса, оно означало попросту: «государственный», «общественная собственность».

Дорогу строили из камней, песка и смолы, а не из слов.

Назавтра, а может, через два дня, случилось так, что Хохлов сам остановился возле меня, когда я шел по обочине с ломами на плече. Широко распахнул дверцу и спросил: «Поехали?» Он запомнил меня, потому что хотя у шоссе крутилось много народу, я один носил синюю гимназическую форму. Чем объяснить его симпатию? Наверное, что-то чувствовал – чувствовал мое отношение к нему.

Между людьми ведь существуют всякие излучения – не только между мужчиной и женщиной: война научила меня, что бывает на свете бескорыстная мужская дружба, с верностью, преданностью, чаще всего с восхищением. (…) Дружба с Хохловым не требовала слов, он был неразговорчив, скорее даже молчун – чего же еще ждать от сдержанного англосакса или жителя тайги – впрочем, я понятия не имею, откуда он родом, сибиряк или с Украины, эти шоферюги, официально называемые «автоколонной», являли собой сборную солянку со всего Союза, в основном русские и украинцы, – жили в бараках на базе, некоторые снимали комнаты у евреев в Буске или Ярычеве, жили, пока шла стройка, а потом их – вме сте с грузовиками, выдержавшими ураганную езду по выбоинам – перебрасыва ли на другой конец огромного Союза, так они и мотались с участка на участок, с квартиры на квартиру. У них не было ничего своего, кроме балалайки или – иногда – баяна. Кое-кто довольствовался губной гармошкой. Не знаю, была ли у моего Спенсера Трейси семья – наверное, да, не знаю, пил ли он – наверное, иногда пил, не знаю, что он думал обо всем этом, потому что хотя иногда мы об менивались фронтовыми сводками (немцы в Дании и Норвегии, битва при На рвике, немцы в Бельгии и Голландии, немцы в Париже), но комментировали их сдержанно, лаконично. Теперь, спустя годы, я мог бы ради красного словца со чинить какие-нибудь увлекательные диалоги, но мне не хочется. Конечно, я кое W.A.B., WARSZAWA 139 202, 480 PAGES ISBN: 978-83-7747-538- Курсивом выделены слова, данные автором по-русски.

TRANSLATION RIGHTS: W.A.B.

В порядке (англ.).

назад к содержанию 12 ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ (Р. 1980) – ПОЭТ, ПРОЗАИК, ПЕРЕВОДЧИК, ЗНАТОК АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ, ХУДОЖНИК. ЛАУРЕАТ МНОГОЧИСЛЕННЫХ ПРЕМИЙ, СЧИТАЮЩИЙСЯ ОДНИМ ИЗ ИНТЕРЕСНЕЙШИХ ПРЕДСТА ВИТЕЛЕЙ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ.

Photo : Emilian Snarski Сатурн. Черные картины из жизни мужчин Гойя «Сатурн» – блестящее, многоплановое произведение, в которой ные картины». Яцек Денель, по его собственным словам, исходит из задействовано сразу несколько повествовательных схем. Прежде гипотезы, что автором этого позднего цикла на самом деле являет всего, перед нами современный биографический роман, посвя- ся сын Гойи, который – уже после смерти отца – воплотил в «Черных щенный фигуре и творчеству Франсиско Гойи. Вместе с тем, равно- картинах» семейную историю и отразил сложнейшие отношения правным героем повествования является человек, практически не с Франсиско – деспотом, сластолюбцем и мифоманом. Другими знакомый сегодняшнему читателю – единственный сын гениально- словами, в  одной из картин, озаглавленной «Сатурн, пожирающий го художника, Хавьер. Наконец в какой-то момент на сцене появля- собственных детей», Хавьер запечатлел самого себя. Не совсем по ется и третий персонаж – Мариано, сын Хавьера и внук Франсиско. нятно, каким образом удалось сильному и деспотичному отцу «со Таким образом, в «Сатурне» доминирует литературный вымысел, жрать» сына – именно поэтому автор и предпринимает своего рода свободно оперирующий фактическим материалом, который можно литературное «расследование». Одна из наиболее оригинальных найти в биографиях великого испанца и трудах, посвященных его версий – «открытие» бурного гомосексуального романа Франсиско эпохе. Кроме того, это и семейная сага, эмоциональный стержень Гойи: возможно, дело в том, что сын – неудачник и меланхолик, отре которой представляют эдипов комплекс и драма нереализованного шившийся от радостей жизни – не позволил художнику окончатель отцовства. «Сатурн» – также и универсальная повесть о художни- но покончить с гомоэротическими пристрастиями. Это лишь одна ке, временами обращающаяся в искусствоведческое эссе. Кроме из гипотез. Подобных загадок в книге множество, а сам писатель того, в сюжетную канву врезаются многочисленные экфрасисы далек от прямолинейных выводов.

(литературные описания художественных полотен), с одной сто Дариуш Новацкий роны, выполняющие функцию контрапункта, с другой – служащие комментарием к происходящему. Все эти жанры и смысловые поля сходятся в одной точке – попытке постичь наиболее загадочное произведение Гойи: цикл фресок, известный под названием «чер назад к содержанию (говорит Хавьер) рядом и они «вместе творят». Он легким движением руки что-нибудь рисует Я появился на свет на улице Разочарования. Лишь в возрасте восьми или десяти – отнюдь не всегда, кстати, это картинки, подходящие для ребенка ее возраста лет, спрятавшись однажды в кладовой, я услыхал, как наша кухарка объясняет (даже учитывая, что мать у Росарио вертихвостка, и девочка много чего в жизни точильщику историю этого названия: давным-давно четверо махо1 гнались по повидала), а она неумело пытается копировать. Тут у нее кривая вместо прямой, нашей улице за юной красавицей – вот тут, прямо под окнами нашего дома, кото- там – прямая вместо кривой, но главное – все линии скучные. Скучные, одно рый в то время еще не был построен, вдоль витрин лавочки с духами и золотыми образные, невыразительные. Потом старик берет другой лист и – я так и вижу медальонами, которая еще не открылась и в которой еще не воцарился старый это – бормоча что-то себе под нос, он ведь вечно что-то бормотал, во всяком дон Фелициано, да что там, он еще тогда и не родился;

так вот, стало быть, бежа- случае, с тех пор, как стал глохнуть, одним росчерком превращает бумагу в кар ла эта девушка – о-о-о, как она бежала! – а эти махо гнались за ней – о-о-о, как тинку: волшебница летящая со скакалкой, старый рогоносец с молодой женуш они гнались! – и вот, наконец, настигли;

и такая страсть кипела в этих парнях, кой (отцу и невдомек, что получился автопортрет), висельник в петле, словом:

что они изорвали на девушке платье, содрали мантилью и шаль, скрывавшую идеальная картинка, на которую моментально найдутся покупатели. И про лицо – и застыли, словно изваяния. Потому что из-под атласа и камчатой ткани тягивает своему ублюдку. А девочка, моргая, суетясь возле него на стульчике, показалось зловонное тело, обтянутый высохшей кожей череп с оскаленными беспрерывно улыбаясь и высовывая маленький язычок (как у ящерицы – небось, желтыми зубами. Махо бросились наутек, а тело мгновенно обратилось в прах, материно наследство), «кладет тени»: своим тупым карандашом штрихует вместе со всеми ленточками и оборками. С тех пор улицу и прозвали улицей Ра- складки платья, фрагменты фона, шевелюры. А старик командует – «светлее», зочарования. Так рассказывала кухарка: подбоченясь, она стояла, румяная, оза- «темнее», «светлее». И трудясь так, чрезвычайно довольные собой и друг дру ряемая снопами искр (я подглядывал из кладовой в замочную скважину) перед гом, они превращают произведение искусства в мазню, из которой разве что точильщиком, а тот, не знавший этой истории, поскольку был не из Мадрида, по самокрутки делать.

очереди прикладывал к колесу ножи и ножницы, поддакивая и что-то пригова (говорит Франсиско) ривая в паузах между скрежетом металла. Но я глубоко убежден, что отец – даже если и не сказал этого, даже если не произнес эти слова среди прочих прокля- Хорошо мне тут – во Франции, хоть и плохо мне тут – в старости. Когда солнце тий, которые обрушивал на меня – всегда считал, что улица называется так по- светит ярко (пусть и не так ярко, как в Мадриде), глаза видят лучше, и я сажусь тому, что на ней появился на свет я, Хавьер – в этом доме, в алькове на втором рисовать. Большие полотна мне уже не осилить, впрочем, я и хожу-то с трудом этаже, в квартире портретиста и заместителя директора Королевской мануфак- – есть здесь один молодой человек, бежавший из Испании, де Бругада, он прово туры гобеленов Санта Барбара, а в скором будущем королевского художника дит с нами много времени и сопровождает меня на прогулках, и даже приноро Франсиско де Гойя-и-Лусьентес. вился со мной разговаривать – не так, как прежде, при помощи записок, которые мне трудно читать, а руками, по системе Боне. Позавчера я его отругал за это, (говорит Франсиско) а то размахивает лапами, словно желает продемонстрировать всем и каждому, К тому моменту, когда Хавьер появился на свет – еще на Калье де Десенганьо что старик Гойя не только едва клешнями шевелит, так еще и глух, глух, глух, как – старшие дети уже умерли;

и первенец, Антонио, и второй сын, Эусебио, и ма- пень, как камень, как кисть, как замок, как куча старых тряпок, оживляемых при лыш Винсенте, и Франсиско, и Херменгильда;

Марии дель Пилар2 не помогло помощи черной магии. От меня, видимо, воняет мочой, потому что с мочевым даже имя Сарагосской Девы, опеке которой мы вверили свое дитя. Я никогда не пузырем проблемы, но сам я этого не замечаю – нос уже не тот, что чуял прохо рассказывал Хавьеру – потому что в то время старался не баловать детей, желая дившую мимо окна сочную «киску»… вижу только, как окружающие морщат воспитать сына настоящим мужчиной, не то, что теперь, когда я стал мягкосер- ся, стоит мне подойти поближе, причем, боясь меня обидеть, они делают вид, дечен – старый гриб, слезливый дождевик, ко всему прочему еще и глухой, как что все в порядке, что еще более унизительно. Я ношу три пары очков. Три пары пень, что очень кстати, когда вокруг визжит детвора – так вот, я так и не расска- очков на одном носу. Отнюдь не самом крупном. Зрение меня подводит, рука зал Хавьеру о том, что когда Ла Пепа, родив его, лежала в постели – измученная, тоже. Всего мне недостает – кроме воли.

черные локоны приклеились к потному лбу, на котором падавший из окна свет словно бы нарисовал свинцовыми белилами большое пятно – я бросился в го род и кричал всем знакомым и незнакомым, что нет в Мадриде ничего и никого прекраснее моего мальчика.

Потом мы делали еще попытки, полагая, что Хавьер недолго задержится на этом свете. Моя, светлой памяти, супруга, Хосефа Байеу, или попросту Ла Пепа, если не наряжалась, то лежала в постели – или в родах, или с очередным кровоте чением после очередного выкидыша, в точности как королева Мария-Луиза – один мертвый ребенок за другим. Как-то я даже попробовал сосчитать – вышло два десятка. Но выжил, увы, только Хавьер. К сожалению только и к сожалению, Хавьер.

(…) (говорит Хавьер) Хорошо ему там – во Франции. Все так говорят. Сидит себе, вдовец, сбежавший от могилы жены, довольный старый лис, разжиревший барсук, седой глухарь, малюет всякую ерунду, какие-то финтифлюшки, миниатюрки на слоновой ко сти, картинки;

Леокадия готовит ему еду, заботится, яблочки на кусочки наре зает – собственноручно, потому что из рук служанки ему, видите ли, невкусно, – а после отдается кому попало, благо, возможностей в Бордо предостаточно:

недавно, говорят, с каким-то немцем связалась, который и знать не знает, что она вовсе не такая weiss3, какой хочет казаться. Росарио – ах, прошу прощения, Бо жья коровка, он ведь называет ее исключительно «Божьей коровкой» – сидит Махо – испанские щёголи из простонародья в 18-19 вв. Служили излюбленным объектом изображения Гойи.

W.A.B., WARSZAWA букв. «Столбовая Мария» (по легенде, когда апостол Иаков проповедовал в Сарагосе, 123 195, 272 PAGES над колонной, стоящей на берегу реки Эбро, он увидел образ Девы Марии. Впоследствии на ISBN: 978-83-7414-927- этом месте был построен собор Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар).

TRANSLATION RIGHTS: W.A.B.

Здесь – белая и пушистая. Игра слов: фамилия Леокадии, матери внебрачной дочери Гойя RIGHTS SOLD TO: HOLLAND/MARMER – Вейсс (нем. «weiss» – «белый»).

назад к содержанию 14 МАГДАЛЕНА ТУЛЛИ МАГДАЛЕНА ТУЛЛИ (Р. 1955) – ПИСАТЕЛЬНИЦА И ПЕРЕВОДЧИЦА (В ЧАСТНОСТИ, МАРСЕЛЯ ПРУСТА И ИТАЛО КАЛЬВИНО), ЧЬИ КНИГИ ИЗДАНЫ НА ОДИННАДЦАТИ ЯЗЫКАХ.

Photo: Kasia Kobel Итальянские лодочки Детство, чей свет спустя годы золотит нашу память, чаще всего разрывается между Миланом и Варшавой, и матерью, чьи эмоции представляется краем утраченного счастья. Но только не в прозе остались за колючей проволокой. С ее двуязычием, непривычной Магдалены Тулли: здесь это - кошмар. Повествовательница – из для польского уха, не склоняющейся фамилией, неопрятной, хотя детей жертв Холокоста, ее судьба подобна судьбе героя комикса и дорогой одеждой, необщительностью и неуверенностью, она лег «Маус» Арта Шпигельмана: если тот стал невольной жертвой уце- ко становится жертвой сверстников. Образ школы в этой прозе – левшего в лагере отца, то героиня Тулли – жертва матери, также метафора тоталитарной системы, жизни всего польского общества бывшей узницы Освенцима. О прошлом семьи и судьбах родствен- в период холодной войны. И, как всегда у Туллии, метафора оказы ников повествовательница узнает спустя многие годы – от умираю- вается весомее факта.

щей матери, все более отдаляющейся, погружающейся в  болезнь Марек Залеский Альцгеймера.

В результате родились поразительные, написанные холодным, про зрачным, точным языком рассказы. Это траур по матери, но еще более – по собственному – отнятому – детству. Это попытка спра виться с доставшейся по наследству травмой, со страхами, кото рые порождают все новые идиосинкразии. Лекарством, помогаю щим благополучно преодолеть минное поле искореженной памяти, становится ирония. Повествовательница, мать двух подрастающих сыновей, оказывается заложницей маленькой девочки. Будучи со лидарна с ней, она ничем не может ей помочь, однако может помочь – себе. Еще одно подтверждение старой истины, которая гласит, что ребенок – отец взрослого.

В прозе Тулли мы видим отчужденность маленькой девочки, предо ставленной самой себе родителями – отцом-итальянцем, который назад к содержанию Дети с первого этажа редко играли во дворе. Только в теплые – В какой лагерь? – прервала я ее. Надо было потребовать, чтобы она немед дни, если были не в детском саду и не на каникулах. Но ленно выпустила меня из него. Но как? Ведь от нее ничего не зависело. Она не даже когда они там гуляли, я бы не смогла их услышать встречала транспорты. Не была функционеркой. У нее не было там никаких – сквозь закрытую балконную дверь. Как-то раз мы пили чай после обеда, день абсолютно никаких – прав. Мое требование просто абсурдно. За этой прово выдался теплый, и балкон был открыт. локой сидят десять тысяч человек, ничем не хуже меня, заметьте. Столь же не – Я не очень люблю детей, – спокойно призналась моя мать. – Они такие шум- виновных или виновных – это как посмотреть. Через ворота не выйдет никто ные, когда играют. Излишнее веселье всегда меня утомляло. – только через трубу, вместе с дымом. Разве что можно еще броситься на колю Чай, наверное, был очень горячим, обжигал губы, только так мать могла быть чую проволоку. По ней пропущен ток, электричество подарит чистую быструю уверена, что действительно его пьет. Двоюродная сестра, к которой она обра- свободу, но за нее придется сразу отдать жизнь. Я была готова на все. – Меня щалась, уже не имела возможности ответить ей лично. От ее имени я покивала никогда не привозили ни в какой лагерь. Как меня могли туда привезти? Я же головой. Я понимала, что не стоит навязывать матери даты и факты. Даты ничего родилась после войны!

для нее не значили, истина не имела никакой ценности. Я понимала, что главное По ее расчетам я должна была быть старше ее лет на пять. От волнения мой в этом всем – я. Я появилась в ее жизни совсем недавно, в роли домработницы, голос звучал еще менее убедительно. Тем более, что за последнее время мне до которая в случае чего может сыграть и кого-нибудь еще. Для меня главным было велось побывать столь разными персонажами, почти все из которых... На этот сориентироваться, кем я являюсь в ту или иную минуту. Я осторожно прощу- раз моя мать посмотрела на меня без всякой неприязни. То, что я бунтую про пывала почву, старалась приспособиться, опираясь, правда, на личный опыт, но тив очевидных фактов, ее не удивило. О да, она прекрасно понимала, почему мне ненавязчиво и деликатно, насколько это возможно. оставалось только отпираться. А вздор, который я решилась обнародовать, был – Да, дети бывают утомительными. довольно основательным.

– Тебе было сложно, когда они были маленькими. С двумя всегда еще слож- – Ну-ну... – сказала она. И покачала головой.

нее.

Уж она-то знает. Ведь она не справлялась даже с одним, причем с самого на чала. Когда дети маленькие, жизнь не легкой не бывает. Но зато она пролетает быстро, все быстрее, неудержимо стремится от прежних проблем к новым. В то время мои мальчики были уже большими. Оба изучали математику.

– Мальчики? – мать замолчала, сбитая с толку. Она бы голову дала на отсече ние, что это были де... Мать замолчала и внимательно посмотрела на меня. Ей пришлось допустить, что в моей памяти также наступило землетрясение. Быть может, ее содержимое гниет в той же мгле, что и ее? Иначе как я могла так оши биться – насчет своих девочек?

– Но когда тебя привезли в лагерь.... – начала она, помолчав.

Если бы моя мать ни с того, ни с сего плеснула мне в лицо горячим чаем, я не была бы более удивлена, потрясена, выбита из колеи. В лагерь! Она запихала меня туда походя, явно не придавая этому особого значения. Что ж, лагерь – обычное дело... Роль, которую она предназначила для меня в тот день, оказалась мне не по плечу. Я бы охотно сбежала, но куда? Бежать было некуда, мы сидели за столом вдвоем, пили чай. Лагерь попал в мое прошлое, мое прошлое попа ло в лагерь. Туда, где люди перестают быть людьми и превращаются в жертвы, в обезличенную, анонимную толпу жертв, жизнь и смерть которых зависит от каприза какого-нибудь хама в форме – скажем, красавца-меломана, который после службы пишет письма матери или, может, невесте. Ботинки и чемоданы потом выставят в музее, разрешения никто не спросит, ибо спрашивать уже не у кого. Нет, я не желала быть жертвой. До сих пор в моей биографии не случа лось подобных пятен. Меня унижали – это да. Но не до такой степени. Я выросла в стране, в которой унижение являлось основным способом коммуникации вла сти с гражданами – в школах, на работе, в учреждениях и домах отдыха. Больше унижения я была проглотить уже не в состоянии. И если, несмотря на это, я все же чувствовала, что моя жизнь чего-то стоит, то это потому, что она не зависела от каприза этого хама в мундире. Пройди я еще и через это, стала бы никем. И не знаю, что бы мне пришлось потом делать, чтобы снова обрести лицо. Сжать ку лаки? Скривить губы в презрительной гримасе? И то, и другое – ловушка, ведь человек ненавидит, в сущности, самого себя, самого себя презирает. Этим все кончается.

WYDAWNICTWO NISZA, WARSZAWA 135 208, 144 PAGES ISBN: 978-83-62795-09- TRANSLATION RIGHTS: WYDAWNICTWO NISZA назад к содержанию 16 ХУБЕРТ КЛИМКО-ДОБЖАНЕЦКИЙ ХУБЕРТ КЛИМКО-ДОБЖАНЕЦКИ (Р. 1967) ПИСАТЕЛЬ, ДО СЕЙ ПОРЫ ОПУБЛИКОВАНО ШЕСТЬ КНИГ ЕГО ПРОЗЫ. ШЕСТЬ ЛЕТ ПРОЖИВАЛ В ИСЛАНДИИ, В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ЖИВЕТ ПОД ВЕНОЙ.

Photo : Gunnar Борнхольм, Борнхольм На сей раз Хуберт Климко-Добжанецкий, до сих пор известный чи- Климко-Добжанецкий в очередной раз повествует о метаниях лю тателю как автор блестящих рассказов и коротких повестей, за- дей, которые не могут найти себе места, построить нормальные от махнулся на сюжет более масштабный. В результате получился ношения с окружающими – людей одиноких, несчастных, терзаемых достаточно интересный роман. Повествование ведется в двух из- страстями. Благодаря дару рассказчика, которым обладает автор, мерениях. Одна сюжетная линия знакомит нас с историей немца портреты обоих главных героев получились яркими и выпуклыми.


Хорста Бартлика, самого что ни на есть обычного учителя биологии, Тем более, что Климко-Добжанецкий рисует их в характерном для который во время II Мировой войны попадает на остров Борнхольм. себя горько-ироническом стиле.

Второй сюжет связан с недавним прошлым и представляет собой Роберт Осташевский ряд монологов: мужчина высказывает погруженной в кому матери всё, в чем раньше не решался ей признаться. Что связывает эти два повествовательных пласта?

Гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Во время войны у Бартлика возник роман с датчанкой, которая от него забе ременела. Итак, Хорст Бартлик – дедушка мужчины, произносящего монологи, о чем тот даже не подозревает. У обоих непростые отно шения с женщинами. Немца буквально терроризирует фригидная жена. Он не любит ее, мучается, но не может бросить из-за детей.

Лишь во время войны, на Борнхольме, он вновь ощущает себя на стоящим мужчиной. Датчанин же тщетно пытается освободиться от давления матери-одиночки, стремящейся подчинить себе всю его жизнь. Он мечтает создать полноценную, счастливую семью, но тер пит одно фиаско за другим.

назад к содержанию Ты постоянно беспокоилась о моем здоровье. Наверное, матери так большой любви. С этим шаром все почти так и вышло, как я себе представлял, уж устроены – им хочется всю жизнь защищать то, что они девять верно? Я и сам удивляюсь, насколько точно сбываются детские сны и фантазии, месяцев носили в себе. Защищать даже тогда, когда это не требует- да и страхи тоже – помнишь, что случилось со смородиновыми кустами? Ты все ся. Мне кажется, я болел, как все дети, не больше. А тебе, вероятно, казалось, что поражалась, отчего они чахнут и сохнут. Эта картинка и сейчас у меня перед гла я болею слишком редко – может, поэтому ты и пыталась меня убить. Я тогда был зами. Я сижу на подоконнике. Ты стоишь возле кустов, рассматриваешь ветки.

уверен, что ты убиваешь меня всеми этими лишними, ненужными лекарствами. Касаешься листьев. Переворачиваешь их, словно монеты. Не можешь понять, Доктор ведь их не прописывал, верно? Один раз он велел мне как следует пропо- что это за хворь, откуда она взялась, ведь вокруг все растет, зеленеет, плодо теть, полежать в постели и побольше пить. А ты решила поставить банки… Со- носит. А бедные кусты умирают. Потом зовешь меня и говоришь, указывая на жгла мне спину. И даже не попросила прощения, хотя ведь, наверное, понимала, смородину: – Видишь, сынок, то же самое произошло бы и с тобой, если бы ты что причинила мне вред. Но ты была слишком самолюбива, чтобы извиняться. упрямился и не принимал лекарства – вот взгляни на эти кусты. – Гладишь меня Прощения ты не просила никогда и ни у кого – слово «извини» вообще отсут- по голове, обнимаешь. – Эти кусты умирают, потому что заболели какой-то ди ствовало в твоем лексиконе. Интересно, почему некоторые люди не умеют это- ковинной болезнью. Если бы ты регулярно не глотал таблетки, которые я тебе го делать – словно просто забывают нужное слово? даю, тоже мог бы кончить так, как эта смородина. Засох бы, умер. Не знаю, чтобы Помнишь, как я ходил с огромными волдырями на спине? Ну, разумеется, я тогда делала. Ты ведь для меня – всё.

помнишь. Ты разыгрывала сестру милосердия. Советовала не облокачиваться на спинку стула, а то пузыри лопнут и будет еще больнее. А когда они наконец лопнули – то-то была для тебя радость, ведь на эти дырки пришлось наклады вать повязку! А уж когда стали трескаться корочки – это был просто экстаз.

И – на десерт – мажем кремом и бурно радуемся. Ты говоришь: «Погляди, как хорошо зажило, почти ничего не заметно». Подводишь меня за руку к большому зеркалу в прихожей, велишь повернуться спиной и не двигаться. Бежишь в ван ную за своим круглым зеркальцем в зеленой рамке, даешь мне. Говоришь: – Гля ди! – и поворачиваешь так, чтобы туда попало отражение моей спины и чтобы мне удобно было смотреть. Я смотрю и чуть не плачу, потому что спина моя на поминает шершавое одеяло в коричневый горошек.

А все твои таблетки и витамины – это уж вообще ни в какие ворота не лезло… Вот ты входишь в мою комнату. В одной руке – чашка с молоком, вторая сжата в кулак. Садишься у меня в ногах и раскрываешь ладонь. Я вижу слипшиеся раз ноцветные горошинки, но это вовсе не конфетки. Среди этих горошинок нет ни одной сладкой. Совсем наоборот. Все они горькие. Я точно знаю, потому что однажды разгрыз их, и меня стошнило. С этим молоком и цветным ядом в руках ты т, заглядываешь в мои испуганные глаза и спрашиваешь: «По одной или все сразу?» В тот раз я ответил, что сразу. Открыл рот, ты сунула туда таблетки и ве лела проглотить. Я послушно проглотил, хотя мне казалось, что они застревают в горле, и я сейчас задохнусь. Но увидев, как мои глаза наполняются слезами, ты предусмотрительно протянула мне чашку с молоком. Я снова мог дышать. Все стекло в желудок, потом ты поцеловала меня, пожелала спокойной ночи и ушла, а в животе у меня уже в следующее мгновение началось страшное жжение. По том, оно, должно быть, прошло. Да, оно проходило, и я засыпал. Наверное, я дол жен был просыпаться здоровяком, ведь ты впихивала в меня столько полезных порошков... Ты еще долгие годы экспериментировала с моим здоровьем. Знаю знаю – из самых лучших побуждений. Ты все для меня делала из самых лучших побуждений. Знаешь, что? Я тебе кое-что расскажу – теперь можно. Ни тебе, ни мне это уже не повредит. В какой-то момент я почувствовал, что не могу больше глотать эти таблетки – мне казалось, что однажды мой живот разорвется или так разбухнет, что я превращусь в огромный шар, поднимусь вместе с кроватью в воздух и стану парить над нашим садом, затем поплыву над соседскими дома ми, полечу к пляжу. Потом ветер понесет меня на запад. Я покину наш остров.

Утром ты проснешься и, не обнаружив в комнате ни меня, ни моей кровати, за беспокоишься – начнешь в панике бегать по саду. Наконец споткнешься о кро товый холмик и упадешь. Из холмика вылезет крот и своей похожей на лопатку огромной лапой укажет тебе путь. Ты пойдешь туда, куда он велит, и увидишь кусты красной смородины. Ягоды на них будут огромными, размером со сливу.

Ты удивишься, но сорвешь один такой плод-мутант, положишь себе в рот. И по чувствуешь дурноту, потому что на вкус ягода будет напоминать фармацевти ческий завод – а знаешь, почему? Наверное, ты уже догадываешься, а может, и раньше знала. Неважно, я все равно тебе скажу. Ты, мама, совершила ошибку.

Однажды, принеся мне пригоршню лекарств и молоко, ты увидела, как хорошо я все глотаю, поверила, что я не прячу таблетки под язык, что я хороший мальчик и послушный сынок. И, поверив, стала просто оставлять молоко и таблетки на тумбочке. Позже только приходила забрать пустую чашку и спрашивала, про глотил ли я пилюли. Я врал и кивал. Ты с чувством хорошо исполненного долга уносила чашку и гасила свет. А я эти лекарства выбрасывал за кровать. Я знал, что ты делаешь уборку по субботам, поэтому в пятницу после обеда, когда ты шла за покупками, я выгребал все это хозяйство – за неделю под кроватью на ZNAK, KRAKW биралась неплохая коллекция – и закапывал под кустами смородины в саду.

140 205, 240 PAGES И  должен тебе признаться, мама, что делал это с огромным удовольствием, ISBN: 978-83-240-1499- поскольку понимал, что ты меня травишь, хотя ты, вероятно, поступала так от TRANSLATION RIGHTS: ZNAK назад к содержанию 18 МИХАЛ ВИТКОВСКИЙ МИХАЛ ВИТКОВСКИЙ (Р. 1975) – ПРОЗАИК, РОМАНИСТ, АВТОР ЧЕТЫРЕХ РОМАНОВ И ДВУХ СБОРНИКОВ РАССКАЗОВ. ЕГО КНИГИ ПЕРЕВЕДЕНЫ НА ВОСЕМНАДЦАТЬ ЯЗЫКОВ.

Photo: Kasia Kobel Дровосек В последнее время польские писатели охотно обращаются к детек- с Польшей «уродливой» – тем же курортом осенью), и ностальгиче тивному жанру, который становится все более модным. Кто-то под- ской, воспевающей тяжелые, хотя по-своему и живописные времена ходит к детективу серьезно, кто-то (как, например, Михал Витков- ПНР. Перепевы старого? Ничего подобного! Витковский производит ский в своей новой книге) – более «легкомысленно». «Дровосека» «лифтинг» и «ребрендинг» неоднократно поднимавшихся им самим можно назвать весьма свободной детективной вариацией на авто- тем, добавляет щепотку (специфического) детектива, сдабривает тематический мотив. Итак, поздней осенью герой романа, Михал хорошей порцией юмора и поливает все это густым соусом кэмпа.

Витковский (а как же иначе?), отправляется в лесничество, располо- И в очередной раз (теперь уже, наверное, окончательно) доказывает женное неподалеку от модного приморского курорта Мендзыздрое, свое мастерство рассказчика. А уж правдоподобен ли детектив… чтобы там, в тишине и покое, написать детектив, который непре- какая разница?

менно принесет ему славу и деньги. Работа идет плохо, потому что Роберт Осташевский Михала отвлекает хозяин – человек загадочный и необычный. Вит ковский набредает на след мрачного дела многолетней давности, перевернувшего жизнь не только хозяина лесничества, но и других жителей Мендзыздроев, которых Михал хорошо знает, поскольку часто там отдыхал. Начинается следствие – не просто эксцентрич ное, но просто-таки странное и, на первый взгляд, бессмысленное.

Однако на самом деле детективный сюжет в этом романе – не главное.

Это что-то вроде катализатора фабулы, спускового крючка. Новый роман Витковского можно интерпретировать как своего рода анто логию тем и мотивов, характерных для автора ставшего бестсел лером «Любиева». Итак, в «Дровосеке» есть элементы и гей-прозы (увлечение героя местным «качком»), и социально ангажированной (сопоставление Польши «прекрасной» – курорта в  летний сезон, назад к содержанию Наконец мне открыл дровосек – c безумным ви- что-то вроде: ну и классно, чудесно, как тут пахнет огнем, старой мебелью и чем дом, в заношенной фланелевой ковбойке то еще, как тут уютно, а он не отвечал и молчал все более выразительно. Я тоже и кальсонах. Видимо, он не признавал пи- умолк, чтобы не выглядеть дураком. Наступила пауза. Наконец он спросил, не жам и, по примеру героев советских кинофильмов, спал в подштанниках. Какой буду ли я возражать, если он ненадолго приляжет на втором этаже.


контраст с его живописной псевдоэлегантностью летом! Сейчас-то он явно не Но прежде чем отправиться спать, он подбросил в печку еще дровишек, на притворялся. Седина, недельная щетина и взлохмаченные брови. Волосы торчат рвал газет и порнографических журналов (он сидел тут взаперти один на один из носа и ушей, ни малейших признаков использования триммера. Уж теперь-то с собой и всей своей сексуальностью дровосека), бросил их сверху и попросил ему бы точно никто не поверил, что ему сорок пять. Здорово за пятьдесят! меня приглядеть, потому что, мол, не любит спать, когда печка остается без при Из комнаты слышались довоенные польские песенки. О своих ретро- смотра.

пристрастиях он упоминал еще летом, когда мы познакомились – насколь- – Да кто же любит?, – зевнул я себе под нос, потому что понял уже, что тут от ко здесь уместно это слово. Хозяев таких домов никогда толком не поймешь. меня не ждут ни риторики, ни дикции. Никто не собирается слушать про меня В кафе, как ни удивительно, звучала песня Ордонки. Он сидел у барной стойки любимого, придется попридержать свой эгоцентризм. Я всего лишь истопник, и пялился на свою кружку, а я гадал на кофейной гуще жидкого кофе. – Класс, – работаю в котельной. И ладно. В мои обязанности входит топить плиту в кухне, бросил он мне. зажигать закопченную масляную печку и топить печурку порнографией, голы – ОК, – ответил я, – я тоже люблю ретро. – Люблю. Пользователь Михал это ми бабами.

любит. Слово за слово мы разговорились. Я не врал, я действительно любил ста- За окном резали свинью. Роберт буркнул, что это орут фазаны, никак не уго рые песенки и старинные позы, жесты и всю эту манерность. Хотя мне быстро монятся в этом году. Но олени еще хуже. Неподалеку есть поляна (а где тут нет надоедало, я начинал скучать, задыхаться. Но я из поколения фейсбука, мог поляны?) и на ней эти бляди устраивают гон. От этого можно свихнуться. Это охотно открыть или сбросить другому ссылку с каким-нибудь ретро – посмо- акустический армагеддон. Видимо, когда-то они занимались этим на той поля трел и забыл. А может, наоборот, может, все это в нас остается – антология рас- не, которая теперь притворяется его садом. Приходится пользоваться беруша тет, пухнет и лопается по швам? Может, мы помним каждую присланную нам ми, которые он положил вместе с чистым полотенцем мне на тумбочку у кровати ссылку, каждую дурацкую песенку? под лестницей. А мне, наоборот, казалось, что это прекрасно, во всяком случае, Теперь я стоял на пороге с чемоданом, а он таращил глаза, словно увидел при- считается, что это прекрасно, если у оленей гон – китч и красота. Посмотрим.

видение, хотя я его предупредил о своем приезде. Я привез ему оригинальную Но не успел он уйти, как я уже заснул на своем маленьком диванчике под лест виниловую пластинку с Зарой Линдер, по-шведски, записанную еще до того, ницей. Я не собирался спать, прилег только на секунду, одетый, и из меня тут же как Гитлер произвел чистку на киностудии УФА и пришлось побираться в ко- испарились все варшавские стрессы, долгая, почти десятичасовая дорога, сту лониях. Тогда Зару привезли в гитлеровскую Германию на роль главной дивы, дент, сдававший экзамен по анатомии в тюрьме, триста шестьдесят пять судоку, и эта владелица замков разъезжала с чемоданами денег (она не признавала бан- вороны за окном, улетающие в холодные страны, остановки по требованию, Ра ков). Мощный стафф, на ю-тубе такого не найдешь. дио Хит. Глупо получилось – приехал, пообещал присмотреть за печкой – и за Он машинально глянул на сад-поляну за моей спиной. Погасил фонарь над снул. Но об этом я смогу подумать лишь проснувшись.

деревьями и поляна исчезла. Поспешно запер решетку, потом крепкую брони рованную дверь, чтобы не студить дом. На три замка. Мне стало неуютно.

Предбанник, видимо, служил ему холодильником, тут было зябко, пахло вла гой, старой подворотней и едой. Взгляд привлекал висевший на стене заяц. (Ас социации: ружье, охота, браконьерство, он вооружен? Ни за что не прикоснусь к этой падали, никто тебе и не предлагает, есть ли тут волки? У меня есть нож, надо зарядить баллончик!). Заяц висел вверх ногами, словно пучок целебных трав, а из раскрытого рта торчал розовый язычок. Точно сухой листок.

Он молча взял пластинку, повернулся ко мне спиной, велел разуться, снять и оставить в предбаннике куртку, и пошел в комнату, из которой слышалась до военная песенка, а я еще раз глянул на зайца с высунутым язычком, плотно при крыл дверь и, прихватив свой забрызганный грязью чемодан, вошел следом.

На меня дохнуло теплом, разница с предбанником градусов пятнадцать.

Внутри был другой мир. Словно я попал в старую усадьбу. То ли усадьба, то ли межвоенное двадцатилетие, что-то такое… То ли межвоенное двадцатилетие, то ли антикварный магазин – на полках старинных шкафов были аккуратно рас ставлены старые чашки из Цмелева и фарфоровые статуэтки. Модернистские лампы в стиле баухаус, граммофон, явно настоящий, повсюду развешаны всякие коврики, а на стене над всем этим – карабела! Во всяком случае, какая-то сабля.

И, увы, часы с кукушкой. Откуда вдруг такая безвкусица… немецкая, или даже швейцарская, кукушка на пальчиковых батарейках?! В печке догорал огонь. Ни телевизора, ни компьютера, ни телефона. Зато футляр с золотой трубой! И этот запах! Знаете ли вы, что огонь имеет довольно интенсивный запах? Тот из вас, кто в душе дровосек, отлично об этом знает. Дровосек – не профессия, это со стояние ума. Представляете себе запах нагретых камней в сауне? Гнусавый бас жаловался, что Оркестр заиграет сентиментальное танго, И антренез, бедняжку, приглашают все наперебой, И ей приходится танцевать с этой бандой идиотов, И слушать их липкие слова… Так вот, что творится в этом доме! Кстати, до чего ж педерастическое было WIAT KSIKI, WARSZAWA двадцатилетие, если такие мужики, как Фалишевский, пели о себе в женском 130 214, 440 PAGES роде – что они, мол, антренез и вынуждены танцевать с идиотами… ISBN: 978-83-7799-083- Первый блин комом, но впереди блинов было еще множество, я смутился, сел TRANSLATION RIGHTS: WIAT KSIKI за стол, взял чашку с кофе, которую он поставил передо мной, и начал говорить RIGHTS SOLD TO: NORWAY/OKTOBER назад к содержанию 20 ВОЙЦЕХ КУЧОК ВОЙЦЕХ КУЧОК (Р. 1972) – ПРОЗАИК, ПОЭТ, КИНОКРИТИК И СЦЕНА РИСТ. ЗА РОМАН «ДРЯНЬЕ» В 2004 Г. ПОЛУЧИЛ ГЛАВНУЮ ПОЛЬ СКУЮ ЛИТЕРАТУРНУЮ ПРЕМИЮ «НИКЕ».

Photo : Elbieta Lempp Заговоры. Приключения в Татрах «Заговоры» – цикл из пяти новелл, объединенных пространством Это благополучие связано однако и с другой сюжетной линией – со Татр и героем. В первом рассказе перед нами десятилетний маль- противлением реальности. В книге мы видим и местных жителей, чик, которого приводит в отчаяние решение отца поехать всей се- гуралей – хозяев, охотно принимающих туристов, но крайне агрес мьей в горы: в это время как раз идет чемпионат мира по футболу, сивно настроенных по отношению к тому, кто вознамерился взять а в гуральской хате телевизор работает плохо. В последнем расска- в жены их женщину и поселиться на их территории. Гуралей невоз зе главному герою уже двадцать восемь лет, это знаток Татр и опыт- можно ни подкупить, ни подчинить. Поэтому герою приходится схи ный спелеолог, а местная красавица, в которую он был влюблен трить – где-то очаровать, где-то обмануть.

с детства, наконец готова проявить благосклонность… В результате перед нами остроумная новелла о городском жите Хеппи-энд? Не торопитесь, не все так просто... ле, который благодаря своей преданности, знанию гор и актерским «Заговоры» – парафраз «Дрянья» – наиболее известного и наиболее данным сумел выкрасть у местных жителей самое ценное, не оскор мрачного романа Войцеха Кучока. Там отец служил преградой меж- бив их и не потеряв собственное лицо. В конце концов его признают ду ребенком и окружающим миром – жестокий стражник, не позво- «своим чужим». Взамен этот удивительный «прирученный чужак»

лявший сыну радоваться жизни, грубо вмешивавшийся в интимную одаряет гуралей частицей своих фантазий: обновляет их фольклор, сферу, разрушавший веру мальчика в себя. едва не загубленный водкой и алчностью. В мир древней умираю В «Заговорах» автор модифицирует эту конструкцию: отец по- щей культуры герой вдыхает новую жизнь: изобретает для гуралей прежнему стремится подчинить себе сына, но, встретив сопротив- местное чудовище, поддерживая легенду об уникальности региона, ление, сдается. Он не опускается до насилия, и мотив фрейдистско- и сочиняет повесть о добрых отношениях людей и природы.

го соперничества здесь отсутствует. Более того, во время одного Пшемыслав Чаплиньский из походов в горы почти взрослому сыну удается найти с отцом об щий язык. Оба они обретают в горах некую «экологическую нишу».

Многолетняя же безответная влюбленность, как уже говорилось, обещает к концу книги обратиться в крепкий союз. Что ж, возможно, Кучок сперва должен был рассказать страшную историю, чтобы за тем получить право на историю благополучную.

назад к содержанию Становиться членом клуба альпи- сказал, что идет спать, однако с места не сдвинулся, а у моего отца начался оче нистов я тоже не осо- редной словесный понос, бежать от которого было некуда, ведь на сей раз я при бо  жаждал;

не для того ехал к нему – специально ради того, чтобы растормошить его и одновременно я бежал в горы, чтобы объединяться и вступать в союзы, слишком уж хорошо вдохновить чем-нибудь позитивным;

поэтому пока ледяной дождь все больше знал, чем на самом деле занимаются эти шайки-лейки с их пустой болтовней отбивал желание высовывать нос из дому, я покорно терпел бесконечные пото в арендованном подвале по четвергам об уставах, дисциплине, тренингах и тому ки филистерского всезнайства.

подобном. Собрания в клубах альпинистов – это прежде всего возможность – В горах в такую погоду нечего делать. Нечего удаль демонстрировать. Горы создавать структуры и иерархии для опечаленных старичков, которым здоро- таких не любят. Горы следует уважать и даже бояться. Кто гор не боится, тот вье, вес или супруги не позволяют осуществить мечты о восхождениях: не имея Бога не боится. Вот ходят эти сопляки в кроссовках, форсят перед девицами, возможности подниматься в горы, они ищут почета и уважения к своей позиции а потом спасатели вынуждены рисковать жизнью, чтобы их задницы из беды вы в этих самых структурах и иерархиях, которые сами же и порождают. За мной ручать. По горам следует ходить летом;

в Татрах, как лето заканчивается, сразу довольно быстро закрепилась репутация вредителя, поскольку я не рвался кра- начинается зима – всем известно, что тут есть только два времени года… сить дверь клубного сортира, пить пиво по четвергам, да еще выходил из-под На этот раз отец продемонстрировал всезнание «балюстрадного умника» – контроля, отказываясь фиксировать свои маршруты в походном журнале, дабы так называли в наших кругах туристов, которые после «почетного» семейного не оставлять письменных свидетельств пребывания на запретных территори- восхождения – по асфальтированной дорожке – к турбазе на берегу Морско ях;

а главное, поднимаясь без страховки, я развращал молодежь. го Ока облокачивались на балюстраду и, озирая окрестные кручи, щеголяли Поэтому когда мать предложила взять с собой в горы отца, это показалось знанием топографии, а именно – опознавали стройную иглу Монаха и гребень мне плохой идеей не потому, что я не верил в силу подобных впечатлений, спо- Менгушей, после чего, с ностальгией взирая на молодые задницы начинавших собных самого ворчливого брюзгу превратить в восторженного романтика, но восхождение молодых парней, развивали свою теорию молодечества. Други потому что всерьез опасался, удастся ли нам вообще куда-либо добраться. Ведь ми словами – отпускали саркастические комментарии по поводу каждого, кто даже будь погода к нам милостива, от отца милости не дождешься – он станет выглядел ходко и двигался шибко, отпускали, ясное дело, вполголоса, делились отравлять мне жизнь рассуждениями о том, как «цепры»1 портят и загаживают с  домочадцами, втолковывая им: подлинную мужественность, вопреки види Татры, как они мусорят и шумят, и как потом, выручая их задницы, спасатели вы- мости, олицетворяют не сии бодрые юноши, играющие со смертью, но степен нуждены распугивать коз и сусликов – ведь от их вертолетов шума еще больше. ность и благоразумие. При этом они, словно припев, повторяли шутку: «Знаете, Я так и видел, как отец шагает по тропе, проложенной по хребту Кресаницы, как будут выглядеть эти удальцы в моем возрасте? Вообще никак не будут – не и ворчит – уж очень, мол, проторенный путь, но при первой же попытке отойти доживут». Всезнайство моего отца отличалось несколько большим разнообра в сторону заявит, что с тропы сходить нельзя – что будет, если все станут так зием: в тупом филистерском отвращении ко всему молодому, отважному, спон делать? Когда я предложу провести его по тропе спелеологов, отец поинтересу- танному, безумному порой просвечивала некая глубинная меланхолия;

порой, ется, есть ли у меня разрешение. Когда я в сотый раз объясню, что да, есть – я спе- на краткий миг, в его словесном поносе встречались фрагменты довольно-таки циально встал рано утром и оформил пропуск у охранников – согласится, но вдохновенные.

брюзжать не превратит – к примеру, спросит, на каком, собственно, основании выдаются такие разрешения. Когда я сообщу, что на основании предъявленного удостоверения альпиниста-татарника, спросит, на каком основании выдается удостоверение альпиниста-татарника. А когда я отвечу, что выдается оно после окончания соответствующих курсов и сдачи экзамена по теории и практике, поинтересуется, что, собственно, проверяют на таком теоретическом экзамене.

А когда я отвечу, что прежде всего нужно знать топографию Татр, спросит, что еще… и после того, как я подробно изложу программу курсов татранского аль пинизма, а также представлю полный перечень экзаменационных билетов, пе реключится на этические вопросы: мол, не требуется ли тут знание этики – как экзаменаторы проверяют этический потенциал кандидатов, их способность вести себя этично в экстремальной ситуации. Я отвечу, что способность эту все равно не проверишь в ситуации, которая экстремальной не является, и что хотя на курсах учат, как вести себя в таких случаях по отношению к партнеру, но ни кто не может быть уверен, что когда придет время спасать собственную задни цу, человек воспользуется полученной информацией;

такого рода вещи прове ряются только на практике. Полагая, что последнее слово осталось за ним, отец прекратит расспросы и примется рассуждать об этике и морали;

когда же я об ращу его внимание на то, что мы находимся за пределами официального марш рута заповедника и как раз во имя этики, о которой он так печется, ему следует поменьше шуметь, ответит, что вовсе не шумит, а просто разговаривает.

Через несколько десятков шагов, подойдя почти вплотную к пропасти, я ска жу: «Отец, ради Бога, прекрати свои монологи», а он ответит, что никаких моно логов не произносит, а просто обращается ко мне. Дома, когда мы просили его перестать, он тоже, вместо того, чтобы остановиться, отвечал, что всего-навсего разговаривает с нами – уж этого-то ему никто запретить не может. Я  снова повторю: «Отец, заткнись, не то худо будет. Мать велела обеспечить тебе экс тремальный опыт, который сделает тебя другим человеком;

я считаю, что един ственный способ сделать тебя другим человеком – сбросить в пропасть. Шанс выжить минимальный, а следовательно, если тебе действительно удастся вы жить, этот опыт сделает тебя совершенно другим человеком».

Итак, всякая моя попытка представить себе, что случится, если я возьму отца в горы, кончалась тем, что я сбрасывал его в пропасть, вот почему я не был уве рен в том, что это хорошая идея, и терпеливее обычного сносил его ворчание на W.A.B., WARSZAWA кухне у тетки Невцирки, когда сквозь мокрые окна мы взирали на окутывавшие 123 195, 280 PAGES домик влажные сумерки ранней осени. Тетка заварила еще чаю, Белый Куруц ISBN: 978-83-7414-687- TRANSLATION RIGHTS: W.A.B.

RIGHTS SOLD TO: HOLLAND/VAN GENNEP, BULGARIA/UNSCORT Так местные жители называют приезжих.

назад к содержанию 22 МИКОЛАЙ ЛОЗИНЬСКИЙ МИКОЛАЙ ЛОЗИНЬСКИЙ (Р. 1980) – ПРОЗАИК И ФОТОГРАФ, АВТОР РОМАНА «REISEFIEBER» (ОПУБЛИКОВАН НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ В ЖУРНАЛЕ «ЗВЕЗДА»), ПОЛУЧИВШЕГО В 2007 ГОДУ ПРЕМИЮ КОСТЕЛЬСКИХ, ВАЖНЕЙШУЮ ПОЛЬСКУЮ НАГРАДУ, ПРИСУЖДАЕМУЮ МОЛОДЫМ ПИСАТЕЛЯМ.

Photo: private Книга Герои этой повести безымянны – отец, дедушка, старший брат, бушка или мать, еще более запутывая и так непростую (в силу гу младший сын – и словно бы абстрагированы от конкретных лично- стоты фона, на котором разыгрывается действие, многочисленных стей и прекрасно выписанных в «Книге» общественно-политических временных пертурбаций, широты охвата пространства, обилия пер реалий (прежде всего, связанных с положением польских евреев сонажей и их активного вмешательства в повествование) фабулу.

после Второй мировой войны). Лучше всего объясняет анонимность В этой короткой книге самое главное происходит между строк, но героев заглавие, также предельно обобщенное – «Книга». Миколай картина вырисовывается достаточно выразительная и берущая за Лозиньский словно бы напоминает нам: первый роман любого писа- живое. Что доказывает: «первому» роману не требуется много слов теля непременно оказывается связан с семейной историей, и даже – следует лишь правильно их подобрать.

в том случае, если не становится первой опубликованной книгой, Марта Мизуро все равно продолжает жить в сознании автора. Это навсегда – «пер вая книга», источник мировоззрения, ценностей, инструментария художественного осмысления реальности.

Столь близкая сердцу любого писателя семейная история, даже бу дучи облечена в классический жанр саги, вовсе не так легко под дается рационализации, как может показаться. Лозиньский исполь зует другой прием: он выстраивает свое повествование из коротких фрагментов – нарушая при этом их хронологию, скорее затеняя, чем открывая, и даже не пытаясь имитировать полную откровенность.

Эти фрагменты, в свою очередь, концентрируются вокруг ключевых слов, а те отсылают к будто бы случайным предметам, понятиям, членам семьи. Последние, впрочем, взаимозаменяемы – в семье происходит своего рода «ротация»: в сюжете может появиться, вклиниваясь в повествование, какая-нибудь «альтернативная» ба назад к содержанию 8 Телефон часто отключают, поэтому то, что в трубке нет гудков, родителей не Телефонный провод папе обрезают спустя месяц после возвращения в Польшу.

беспокоит. Они на дне рождения у одноклассницы – та празднует сорокалетие. За две недели до первых свободных президентских выборов 1990 года.

Говорят, что на минутку спустятся вниз, в телефонную будку. Накидывают те- Он вернулся, чтобы вести телевизионную кампанию ИО премьера первого плые куртки. Они только хотят проверить, вернулся ли мой брат домой до по- демократического правительства.

луночи, как обещал. И все ли в порядке со мной – меня впервые оставили дома Тогда же вскрывают его машину. Из багажника пропадают видеокассеты.



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.