авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ ЯЗЫК СОЗНАНИЕ КОММУНИКАЦИЯ Сборник научных ...»

-- [ Страница 7 ] --

Козеренко П.С. Структура названий объектов внутригородской топонимики (на примере названий предприятий общественного питания в Польше и России) // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 2. Языкознание. Выпуск 6, 2007.

Козлов Р.И. Эргоурбонимы как новый разряд городской ономастики: Дис…канд. филолог.

наук. Екатеринбург, 2000.

Подольская Н. В. Словарь русской ономастической терминологии. М., Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.;

Л., 1928.

Afeltowicz B. Nazwy lokali gastronomicznych w Szczecinie // Onomastyka polska a nowe kierunki jzykoznawcze. Bydgoszcz, 2000.

Afeltowicz B. Nazwy szczeciskich pubw // Dialog kultur w nowej Europie. Historia – literatura – jzyk, red. K. Iwan, E. Komorowska, A. Rella, J. ywczak. Szczecin, 2003.

Bba S. Swojsko i egzotyka w nazwach pomorskich i kujawskich zakadw gastronomicznych // Pomorze, nr 6, 1969.

echov M. Souasn zmny ve firemnch nzvech //Nae e 77, 1994,.4.

Handke K. Nazewnictwo miejskie. Szkic teoretyczno-metodologiczny//Bydgoskie Towarzystwo Naukowe, Wydzia Nauk Humanistycznych. Seria B. № 18. Warszawa;

Pozna, 1989.

Jaros V. Konotacje semantyczne nazw czstochowskich pubw//Nazewnictwo na pograniczach, red. J. Ignatowicz-Skowroskiej. Szczecin, 2005.

Knappov M. Obchodn jmno jako fenomn jazykov a sociologick // Onomastika Polska a nowe kierunki jzykoznawcze / Red. M. Czachorowskiej i.M. Szewczyk. Bydgoszcz, 2000.

Miodunka W. Nazwy karczem polskich // Jzykoznawca, nr 18-19, 1968.

Rzetelska-Feleszko E. Procesy globalizacji a utrzymanie lokalnej tosamoci onimii sowiaskiej // Onomastica LI. Krakw 2006.

Siwiec A. Nazwy sklepw i firm handlowych jako przedmiot bada onomastycznych // Przeszo, teraniejszo i przyszo polskiej onomastyki, red. R. obodziskiej.

Wrocaw, 2003.

ipkov M. Drobnosti // Nae e 78, 1995,.4.

Наименования производителей действия и атрибутивные имена © доктор филологии Рената Марчиняк / Renata Marciniak (Польша), Анализ классификаций дериватов с точки зрения их принадлежности к определенной словообразовательной категории, представленных в дидактических пособиях по польскому словообразованию1, показывает, что общим для всех классификаций является принятый на основе исто рических, диахронических исследований критерий, при котором выде ление словообразовательных категорий проводится на грамматической основе [Sawski 1974: 58-141], ср. также позицию Марии Бродовской Хоновской, которая в «Очерке классификаций польских дериватов»

пишет: «Словообразовательные категории опираются на существующие в данном языке категории частей речи и господствующие в данном языке синтаксические отношения». [Brodowska-Honowska 1967: 21].

В отношении наименований производителей действия и атрибутив ных имен (или, другими словами, наименований носителей признака) принято, что к категории nomina agentis мы относим отглагольные обра зования, а к nomina attributiva – образования, мотивированные прилага тельными и причастиями [ср. Klemensiewicz 1964: 197-199, 200-202;

Grzegorczykowa 1972: 32-33, Gramatyka wspczesnego jzyka polskiego 1998: 393, 416, 421]. Такое механическое решение привело к тому, что ни в одной из общих работ не нашлось места для девербальных наиме нований носителей признака.

Хотя Рената Гжегорчикова в «Очерке польского словообразования»

отмечает, что одна из трудностей в выделении категории nomina agentis заключается в близости наименований производителя действия, имею щего потенциальный характер (характер склонности), и атрибутивных имен [Grzegorczykowa 1972: 76], однако достаточно широкое определе ние nomina agentis (ср. определение: «Это, главным образом, наимено вания лиц, характеризующихся умением, склонностью или активным выполнением ими определенных действий» [Grzegorczykowa 1972: 75]) позволяет автору отглагольные дериваты типа pijak (пьяница), pioch (соня) включать в категорию наименований агенса, а дериваты типа Ср. Z. Klemensiewicz, T. Lehr-Spawiski, S. Urbaczyk, Gramatyka historyczna jzyka polskiego, Warszawa 1955 и дальнейшие издания;

R. Grzegorczykowa, Zarys sowotwrstwa polskiego. Sowotwrstwo opisowe, Warszawa 1972 и дальнейшие издания;

Gramatyka wspczesnego jzyka polskiego. Morfologia, pod red. R. Grzegorczykowej, R. Laskowskiego, H. Wrbla, Warszawa 1984 и дальнейшие издания.

akomczuch (лакомка), brudas (грязнуля) относить к номинациям носите ля признака [Grzegorczykowa 1972: 76].

Аналогичное решение предлагают авторы монографий, посвящен ных диалектам, и работ по историческому словообразованию польского языка, которые включают отглагольные дериваты типа chwalca (хва стун), jkaa (заика), kamca (лжец), krzykacz (крикун), pijak (пьяница), pioch (соня) в категорию производителей действия, ср. xfalca как N.ag.

[Pepowski 1974: 27, xfalec [Chludziska-witecka 1972: 163];

iokaua [Bk 1968: 36;

Pepowski 1974: 54], ioka [Chludziska-witecka 1972:

164], iokol [Szymczak 1961: 173], iykoua [Dobrzyski 1967: 10];

kuamca [Grnowicz 1968: 69;

Kleszczowa 1996: 34];

kyka [Szymczak 1961: 159;

Chludziska-witecka 1972: 164];

piiak (-ok) [Szymczak 1961: 146;

Dobrzyski 1967: 9;

Grnowicz 1967: 39;

Gruchmanowa 1969: 67;

Pepowski 1974: 221;

Malec 1976: 23;

Cyran 1977: 176;

Kleszczowa 1996:

124];

pox [Dobrzyski 1967: 19;

Bk 1968: 45, 76].

Как подчеркивает Вацлав Цоцкевич в статье «Как отличить произво дителя действия от носителя признака», «если значение «умения» еще можно как-то согласовать с понятием наименования деятеля (произво дителя действия) – противопоставляя потенциального агенса актуаль ному – то приписывание личному аргументу статуса производителя действия на основании семантического компонента «склонность» все же вызывает протест здравой семантической интуиции (на которую опирается процедура образования словообразовательных парафраз)»

[Cockiewicz 2001: 54].

Анализируя дериваты с точки зрения их принадлежности к словооб разовательной категории, исследователи игнорировали проблему пере хода из категории в категорию. Однако такие переходы имеют место в классе девербальных дериватов и, как пишет Славомир Галя, в диалек тах известны результаты таких перемещений [Gala 2006: 17].

Проблема категориальных переходов, которая рассматривалась с ди ахронических позиций как результат изменения значения, была давно и хорошо известна. На это еще в 1928 г. указал Витольд Дорошевский:

«Таким образом мы видим, что старые широко и избыточно образовы ваемые nomina agentis имеют тенденцию к превращению в nomina attributiva, то есть наименования носителя постоянного признака» [Dor oszewski 1928: 120] или далее: «В большинстве случаев с формациями на -acz связано в большей или меньшей степени отрицательное значе ние или по причине отрицательной оценки самого действия, как в слове podegacz (поджигатель, подстрекатель – бунта или ограбления), или по той причине, что в самом исполнении действия мы усматриваем какие то черты, вызывающие иронию или неприязнь: так, например, «uprawiacz poezji» (от «uprawia» – заниматься чем-л.) – это кто-то, кто, может быть, и крайне увлечен поэзией, но пишет неуклюжие стихи».

Этот пейоративный оттенок значения частично является результатом перехода наименований производителя действия в атрибутивные суще ствительные, зачастую приобретающие карикатурный оттенок, вследст вие обозначения действий постоянных или часто повторяющихся»

[Doroszewski 1928: 121].

На проблему перехода наименований из категории производителей действия в характеризующую категорию обращает внимание и Фран тишек Пепловский [Pepowski 1974: 128, 210, 275]. Пепловский отмеча ет, что «во многих словах на –nik стирается первоначальное значение наименования производителя действия и тогда они частично или полно стью переходят в характеризующие наименования» [Pepowski 1974:

210], а также, что «тенденция сближения наименований производителей действия с характеризующими наименованиями типична для большин ства дериватов с формантом –ca» [Pepowski 1974: 128]. Кроме того, дериваты на –ot типа bekot ‘заика’, blegot ‘сплетник’, charkot ‘часто плюющий человек’, jkot ‘заика’, klekot ‘болтливый человек’, momot ‘заика’, wiergot ‘сплетник’ автор классифицирует как переходные меж ду наименованиями производителя действия и характеризующими на именованиями, подчеркивая их отрицательные эмоциональные конно тации [Pepowski 1974: 275].

В свою очередь Вера Золотова, анализируя дериваты с суффиком – arz из Словаря Линде, подчеркивает, что еще до XIX в. они, очевидным образом, составляли две семантические группы, а именно: наименова ния лиц по роду занятий и наименования лиц по характерному призна ку, или «имеющие значение излишне любящий что-то, испытывающий слабость к чему-то» [Золотова 1964: 273].

На наименования, имеющие значение склонности (то есть наимено вания, характеризующие человека по его склонности, любви к опреде ленной деятельности, иногда также по отличающим его постоянным признакам), которые находятся на пограничье агентивных и атрибутив ных категорий и по своему значению, семантике приближаются к атри бутивным наименованиям, указывает также Михал Саевич в моногра фии, посвященной суффиксальной деривации наименований субъекта в наднарвенских белорусских говорах в окрестностях Белостока [Sajewicz 2002: 128-129].

Ежи Райхан в числе дериватов с субъектным значением, образован ных от различных частей речи, выделяет группу наименований носителя признака, к которой, помимо наименований субъектов-носителей при знака, образованных от прилагательных и существительных, причисляет отглагольные наименования субъекта действия, процесса или состояния (например, pioch (соня), gadua (болтун), strachajo (трус), pracu (тру дяга), beksa (плакса)), в которых, как он пишет, важен не субъект дейст вия, процесса или состояния, а выражение признака (черты), связанной со значением, содержащимся в корне глагола [Reichan 2000: 124].

На подобный аспект уже в 1934 г. обратил внимание Хенрик Герт нер, анализируя дериваты на –aa типа bazgraa (человек с неразборчи вым почерком), gderaa (человек, который постоянно жалуется), ggaa (болтун), guzdraa (медлительный человек), sapaa (человек, который постоянно сопит (также жалуется)), rykaa (в значении ‘крикун’) и т.д. О такого типа дериватах Гертнер пишет: «Это существительные, практи чески полностью глагольные, обозначающие лиц по проявлениям, спо собам производства действия». Характеристика лиц в этих наименова ниях составляет, таким образом, способ (выделено нами. – РМ) выпол нения определенных действий, не только само действие [Gaertner 1934:

277-278]2.

Представленные выше различные позиции в трактовке отглагольных дериватов типа pioch, pijak, krzykacz... побуждают нас предпринять попытку определить критерий отнесения (классификации) таких дери ватов к какой-либо словообразовательной категории.

Вацлав Цоцкевич предлагает в качестве критерия отличения девер бальных наименований производителя действия от девербальных на именований носителя признака метод анализа значения в версии, пред ложенной Манфредом Бирвишем [ср. Cockiewicz 2001: 58]. На основа нии различий в структуре значения Цоцкевич формулирует следующий критерий: «Если в структуре значения категориального деривата аргу мент, являющийся семантическим коррелятом словообразовательного форманта, не вступает в непосредственные отношения с предикатом, представляющим собой коррелят словообразовательного форманта, а последний подавляется другим (модальным) предикатом, не имеющим в формальной структуре слова отдельного коррелята, то такой дериват принадлежит не к категории nomina agentis, а к категории nomina attributiva» [Cockiewicz 2001: 59].

Формулировка этого принципа, как подчеркивает сам автор, автома тически не снимает всех трудностей интерпретации, так как во многих дериватах процесс перехода из наименований производителя действия в наименования носителя признака еще не завершился. Такие дериваты Ср. также замечания Витольда Дорошевского: «Вообще суффикс –aa означает лиц, которые какие-либо действия производят постоянно или таким образом, что обращают на себя внимание (обычно невыгодное для них): chrapaa, jkaa, kichaa, mieszaa, mrugaa»

[Doroszewski 1929: 63] и Валенты Добжиньского, что образования типа gwizdaa, jkaa, mrugaa «обозначают лиц не только по производимому ими действию, но также и по способу производства данного действия, поэтому большинство таких наименований имеет характер прозвищ с пейоративным значением» [Dоbrzyski 1967: 10].

допускают двойное толкование и подтверждают, что принадлежность деривата к категории N.ag. или N.attr. зависит от актуального контекст ного значения и их не всегда возможно классифицировать на основании только словарного значения лексемы [ср. Cockiewicz 2001: 61]. Кроме того, очень ярко проявляется разница между актуализируемыми в про цессе употребления функциями там, где имеет место дифференциация и специализация значений (чаще всего дословного и переносного), ср.

Byli wrd nich zginacze podkw, nacigacze spryn i inni siacze. – Среди них были разгибатели подков, натягиватели пружин и другие силачи. (N.ag. – дословное значение);

To oszust i nacigacz. – Это обманщик и мошенник (N.attr. – перенос ное значение);

Jako ubezpieczenie marszowe dowdca oddziau wysa przodem szeciu lekko uzbrojonych szperaczy. – Для обеспечения безопасности коман дующий отрядом выслал вперед шесть легковооруженных дозорных (N.ag.);

Antykwariaty i giedy staroci to prawdziwy raj dla szperacza i potrafi on tam znale rzeczy, ktrych kto inny nawet nie zauway. – Букинистические магазины и блошиные рынки – это настоящий рай для собирателя, он может найти там вещи, которых кто-то другой даже не заметит. (N.attr.).

Если критерии, указанные Цоцкевичем, могут в какой-то степени оказаться достаточными для интерпретациии материала литературного польского языка, то для дериватов, функционирующих в диалектах, нужно бы было найти дополнительные критерии.

Анализ диалектного материала показывает, что при интерпретации дериватов нельзя руководствоваться исключительно одним критерием:

синтаксическим, словообразовательным или лексическим. Хотя, как подчеркивает Славомир Галя, лексическое значение не является целью словообразовательной интерпретации, оно оказывает влияние на кате гориальную семантику. Поэтому анализ диалектных дериватов должен проводиться как с точки зрения функционирования дериватов на лекси ческом уровне, то есть с точки зрения лексического значения, выражен ного корнем, так и с точки зрения словообразовательно грамматического значения, формируемого словообразовательным фор мантом вместе с мотивирующим словом [Gala 2006a: 16-18;

Gala 2006b:

381]. Помимо семантического компонента, лексическое значение моти вирующего глагола часто вносит в десигнат элемент оценки. Выраже ние эмоционального содержания, помимо лексического значения осно вы, может также коннотироваться с помощью форманта. Таким обра зом, мы видим, что если на семантическом уровне можно говорить о категориальной регулярности, то на стилистическом уровне выражение эмоционального значения, коннотируемое основой, формантом, контек стом или конситуацией, становится причиной перехода из категории в категорию. Носитель стилистической информации, представляющий признак производителя действия по роду, характеру производимого действия, влияет на появление в диалектах т.н. вторичных атрибутивов, то есть таких, грамматические свойства которых позволяют включать их в категорию наименований производителя действия, но стилистиче ские свойства приближают их к категории атрибутивных наименований или позволяют включать их в эту категорию.

Результаты диалектологических исследований показывают, что диа лекты характеризуются большей спонтанностью языковых процессов, а также бльшим разнообразием языковых средств, служащих для обра зования экспрессивных наименований, чем литературный язык, а также то, что общей чертой тенденций, отличающих диалекты от литератур ного языка, является преобладание экспрессивных образований в диа лектах. Экспрессия играет в диалекте несоизмеримо бльшую роль, чем в литературном (письменном) языке. Сравним отмеченные на мазовец ко-малопольском пограничье отглагольные дериваты, называющие человека, который много говорит. Помимо деривата gadua здесь функ ционируют однокоренные наименования gadac, gadaj, gadca;

остальные наименования, т.е. klepa, trajkot, trzepok, papluga соотносятся с глагола ми klepa, trajkota, trajlowa, trzepa, papla, ср.. gadac to gada ii gada;

klepa, to e ve, co klepe;

traikot to iednym igim traikoce;

z Maeieski to taki epok, co epe iyzorym;

papla ii papla ta papluga.

Приведенные диалектные примеры свидетельствуют о связи лекси ческого и категориального значения, а также импликации, из которой следует, что на включение некоторых дериватов в ту или иную слово образовательную категорию влияет реальное, лексическое значение мотивирующего слова, присутствующее и в основе деривата. Мы ви дим, что, с одной стороны, грамматический класс слов как частей речи и однородный характер функционального отношения между данным мо тивирующим классом и словами, мотивированными им, определяет первичные основные признаки семантической категории, с другой же – реальное, единичное значение мотивирующих слов вносит новые се мантические или стилистические элементы. Поэтому наименования производителей действия переходят в категорию атрибутивных имен.

Анализ диалектного материала демонстрирует, что экспрессивность дериватов может являться результатом:

1/ соединения основы, имеющей пейоративный оттенок значения, и эмоционально нейтрального форманта, ср.: papr-ak (грязнуля), gad-acz (болтун), kanci-arz (пройдоха);

2/ соединения основы, имеющей пейоративный оттенок значения, и форманта, имеющего пейоративный оттенок значения, ср. plot-uch, part ol, trajk-ot (болтун, сплетник), guzdr-aa (медлительный человек);

3/ соединения эмоционально нейтральной основы и форманта, имеющего пейоративный оттенок значения, ср. czyt-aa, gwizd-aa (сви стун) [ср. Grabias 1978: 89-102;

Sajewicz 1990: 404-405;

Waszakowa 1991:

180-187;

Kowalska 2001: 291-297].

Хотя некоторые авторы обращают внимание на стилистический ас пект дериватов из-за наличия отрицательно коннотированных форман тов, однако дериваты типа chwaluch (хвастун), guzdraa (медлительный человек), jkaa (заика), plotus (сплетник) и т.п. они причисляют к аген тивным (ср., например, пейоративные суффиксы -uch [Dobrzyski 1967:

21;

Sawski 1974: 74;

Malec 1976: 70-71], -aa [Gaertner 1934: 277-278;

Pluta 1964: 38;

Dobrzyski 1967: 10;

Kowalska 1983: 72], -us [Gaertner 1934: 263;

Sawski 1976: 34;

Malec 1976: 74-75]).

Для примера сравним дериваты от глагольной основы kama (лгать) i plotkowa (сплетничать), а именно: kamca и kamczuch, plotkarz и plotus. Первые члены пар были образованы с помощью нейтральных формантов –ca и -arz, а вторые с помощью пейоративных -uch i -us [ср.

Grzegorczykowa 1979: 91-92;

Grabias 1980: 67;

Kowalska 2001: 293-294].

Если первые могут означать «кого-то, кто обманывает, сплетничает в данный момент, сейчас», то вторые скорее имеют значение «кто-то, кто обманывает, сплетничает постоянно». Кроме того, в случае со словом plotkus мы имеем дело с нейтрализацией оппозиции грамматического рода, так как этим словом может быть названа как женщина, так и муж чина, а, как подчеркивает Роман Лясковский, «характерным явлением для экспрессивных определений людей (выделено нами. – РМ) являет ся нейтрализация оппозиции грамматического рода» [Laskowski 1966:

33].

Говоря об экспрессивных наименованиях, стоит обратить внимание на факт одновременного функционирования, сосуществования большо го количества синонимических номинаций, причем не только на круп ных диалектных пространствах, но и в пределах одного диалекта, на пример, плачущего ребенка в деревне Нове (гмина Кросневице) могут называть: beczoch, beksa, dulczek/ dulczka, miauczka, paczek/ paczka, skrzek, skrzekot. Богатство, а также продуктивность суффиксов с одина ковым значением приводят к появлению структурных дублетов, т.е.

наименований, описывающих объект по одному и тому же признаку, «сходных фонематически в корневой части» и отличающихся морфоло гически, ср. krzyczek, krzykacz, krzykajo, krzykaa (крикун);

plociuch, plotkarz, plotuch, plotunik (сплетник);

dokucznik, dokuczyciel, dokuczyjasz, dokuta (назойливый человек).

На стилистический аспект в интересующих нас наименованиях дела ет акцент и Данута Буттлер [Buttler 1978: 40-41]. Буттлер пишет: «Инте ресно рассмотреть внутреннюю структуру наименований, описываю щих человека по чертам его поведения, внешнему виду и интеллекту ально-этическим характеристикам. Можно было бы сказать, что в ней своеобразным способом отражается общественная оценка некоторых неприятных черт характера. В разговорной речи негативную оценку получили такие характеристики поведения человека, как: болтливость (np. pleciuch, papla, gadulski) (...), услужливость (lizus), плаксивость (beksa, mazgaj, mazepa) (...), медлительность (lamazara, guzdralski, babraa, grzebaa), склонность к пьянству (szmirus, chlacz, moczygba) (...), скупость (dusigrosz, liczykrupa)” [Buttler 1978: 40-41].

На фоне рассматриваемых здесь отглагольных образований заслу живают внимания также дериваты типа chrapaa (человек, который храпит), jkaa (заика). Применяя к ним мнение, представленное в рабо те Витольда Дорошевского «Синтаксические основы словообразова ния», мы видим, что производителями действия могут быть только ли ца, реализующие задуманные действия, и в связи с этим понятие созна тельного намерения становится, таким образом, составным элементом слова, обозначающего действие, а понятие субъекта действия отождест вляется с понятием субъекта, действующего сознательно [Doroszewski 1963b: 75], замечаем, что эти дериваты не соответствуют критериям сознательности и намеренного действия. Отсутствие у них вышеуказан ных критериев позволяет отнести дериваты типа chrapaa, jkaa к атри бутивным, хоть и отглагольным, наименованиям.

Как мы видим, на отнесение деривата к той или иной словообразова тельной категории влияют как категориальное, так и лексическое значе ние, и эту позицию следовало бы принять при классификации дерива тов.

Учитывая, во-первых, критерий, предложенный Вацлавом Цоцкеви чем, во-вторых, позицию Витольда Дорошевского, предложившего понимать производителя действия как субъекта, который действует сознательно, намеренно, в-третьих, учитывая возможность перехода дериватов из категории в категорию и, наконец, выражение помимо категориального (семантического) значения и значения стилистическо го, мы сможем ответить на вопрос о принадлежности деривата к катего рии агентивных или атрибутивных наименований.

ЛИТЕРАТУРА:

Bk Piotr, 1968, Gwara okolic Kramska w powiecie koniskim. (Zarys fonetyki i sowotwr stwa), Wrocaw.

Brodowska-Honowska Maria, 1967, Zarys klasyfikacji polskich derywatw, Wrocaw.

Buttler Danuta, 1978, Kategorie semantyczne leksyki potocznej, (w:) Z zagadnie sownictwa wspczesnego jzyka polskiego, Wrocaw, s. 37-45.

Chludziska-witecka Jadwiga, 1972, Budowa sowotwrcza rzeczownikw w gwarach Warmii i Mazur, Prace Filologiczne, t. XXII, Warszawa, s. 160-289.

Cockiewicz Wacaw, 2001, Jak odrni dziaacza od nosiciela cechy?, (w:) Studia Jzykoznawcze. Dar przyjaci i uczniw dla Zofii Kurzowej, red. Z. Cygal-Krupa, Krakw, s.

53-62.

Cyran Wadysaw, 1977, Tendencje sowotwrcze w gwarach polskich, d.

Dobrzyski Walenty, 1967, Gwary powiatu niemodliskiego. Cz. II. Morfologia, teksty gwarowe, Wrocaw.

Doroszewski Witold, 1928, Monografie sowotwrcze. I. Formacje z podstawowym -k- w czci sufiksalnej, Prace Filologiczne, t. XIII, Warszawa, s. 1-261.

Doroszewski Witold, 1929, Monografie sowotwrcze. II. Formacje z podstawowym -l- w czci sufiksalnej, Prace Filologiczne, t. XIV, Warszawa, s. 34-85.

Doroszewski Witold, 1963, Syntaktyczne podstawy sowotwrstwa, (w:) Z polskich studiw slawistycznych. Seria 2. Jzykoznawstwo, Warszawa, s. 65-78.

Gaertner Henryk, 1934, Gramatyka wspczesnego jzyka polskiego, cz. III. 1. Sowotwr stwo, Lww-Warszawa.

Gala Sawomir, Gala Beata, 2006a, Sowotwrcze a leksykalne znaczenie wyrazu, (w:) Ze studiw nad gramatyk i leksyk jzyka polskiego i ukraiskiego, red. F. Czyewski, S. Gala, Lublin, s. 13-19 /Rozprawy Slawistyczne;

20/.

Gala Sawomir, Gala Beata, 2006b, Sowotwrcze, leksykalne, stylistyczne rodki wyraania ekspresji, (w:) Wyraanie emocji, red. K. Michalewski, d, s. 378-384.

Grnowicz Hubert, 1968, Formanty przyrostkowe rzeczownikw w gwarach malborskich, cz. II, Rozprawy Komisji Jzykowej TN, t. XIV, d, s. 53-82.

Grabias Stanisaw, 1978, Derywacja a ekspresja, (w:) Studia nad skadni polszczyzny mwionej. Ksiga referatw konferencji powiconej skadni i metodologii bada jzyka mwionego (Lublin 6-9 X 1975), Wrocaw, s. 89-102.

Grabias Stanisaw, 1981, O ekspresywnoci jzyka. Ekspresja a sowotwrstwo, Lublin.

Gramatyka wspczesnego jzyka polskiego. Morfologia, 1998, t. II, red. R. Grze gorczykowa, R. Laskowski, H. Wrbel, Warszawa.

Gruchmanowa Monika, 1969, Gwary Kramsk, Podmokli i Dbrwki w wojewdztwie zielonogrskim, Zielona Gra.

Grzegorczykowa Renata, 1972, Zarys sowotwrstwa polskiego. Sowotwrstwo opisowe, Warszawa.

Grzegorczykowa Renata, Puzynina Jadwiga, 1979, Sowotwrstwo wspczesnego jzyka polskiego. Rzeczowniki sufiksalne rodzime, Warszawa.

Klemensiewicz Zenon, Lehr-Spawiski Tadeusz, Urbaczyk Stanisaw, 1964, Gramatyka historyczna jzyka polskiego, wyd. II, Warszawa.

Kowalska Anna, 1983, Polskie formacje ekspresywne z podstawowym elementem -l- w czci sufiksalnej, Studia linguistica Polono-Jugoslavica, t. III, Sarajewo, s. 67-78.

Kowalska Anna, 2001, Ludowe sownictwo ekspresywne a polszczyzna oglna, (w:) tae, Studia nad dialektem mazowieckim, Warszawa, s. 291-297.

Laskowski Roman, 1966, Derywacja rzeczownikw w dialektach laskich, cz. I. Abstracta, collectiva, deminutiva, augmentativa, Wrocaw.

Malec Tadeusz, 1976, Budowa sowotwrcza rzeczownikw i przymiotnikw w gwarze wsi Rachanie pod Tomaszowem Lubelskim, Wrocaw.

Pepowski Franciszek, 1974, Odczasownikowe nazwy wykonawcw czynnoci w polszczynie XVI w., Wrocaw.

Pluta Feliks, 1964, Dialekt gogwecki. Cz. II. Sowotwrstwo, fleksja, teksty gwarowe, Wrocaw.

Reichan Jerzy, 2000, Problem kategorii i nadkategorii sowotwrczych (na przykadzie gwarowych nazw nosicieli cech i nazw wykonawcw czynnoci), (w:) Studia historycznojzykowe III, red. K. Rymut, W.R. Rzepka, Krakw, s. 123-127.

Sajewicz Micha, 1990, Produktywne typy sowotwrcze dewerbalnych nazw agentywnych w gwarach biaoruskich okolic Narewki i Biaowiey na Biaostocczynie, Slavia Orientalis, t.

XXXIX, nr 3-4, Lublin, s. 397-408.

Sajewicz Micha, 2002, Derywacja sufiksalna osobowych nazw subiektw w nadnarwia skich gwarach biaoruskich Biaostocczyzny, Lublin.

Sawski Franciszek, 1974, 1976, Sownik prasowiaski, t. 1, 2, Wrocaw.

Sowotwrstwo jzyka doby staropolskiej. Przegld formacji rzeczownikowych, 1996, red.

K. Kleszczowa, Katowice.

Szymczak Mieczysaw, 1961, Gwara Domaniewka i wsi okolicznych w powiecie czyckim, d.

Waszakowa Krystyna, 1991, O wartociowaniu w sowotwrstwie, Poradnik Jzykowy, z.

5/6, Warszawa, s. 180-187.

Zootowa Wiera, 1964, Образование существительных с суффиксами -nik и -arz в со временном польском языке, Prace Filologiczne, t. XVIII, cz. 3, Warszawa, s. 267-276.

Перевод Е.А. Поповой ЛИНГВОДИДАКТИКА Перевод художественного текста на русский язык:

некоторые проблемы обучения студентов-болгаристов © кандидат филологических наук О.А. Ржанникова, Е.В. Тимонина Взаимопроникновение культур, межкультурное общение невозмож ны без создания переводов и конечно, без переводов художественных произведений. Однако даже идеальный переводчик (он в совершенстве владеет иностранным языком и чувствует нюансы родного языка, умеет анализировать литературное произведение и представляет себе специ фику и место любого художественного текста в литературном процессе определенной культуры, знает историю и культуру родной страны и страны, чью литературу он готов переводить, наконец, ему понятно, насколько важно межкультурное общение в современном мире) сможет реализовать свои знания и способности только в том случае, если, во первых, будет осознавать, что художественный перевод – сложная мно гоплановая деятельность, которая предполагает сочетание определен ных практических навыков с творческим подходом и требует от челове ка, решившего себя ей посвятить, разносторонней компетенции – язы ковой, культурной, процедурной, специальной, и, во-вторых, что созда ние художественного перевода имеет свою логику.

Любой человек, занимающийся переводческой деятельностью, неиз бежно сталкивается с проблемой адекватности перевода. Вопрос об адекватности и эквивалентности перевода, сущности и соотношении этих понятий неоднократно рассматривался в работах по теории пере вода. Несмотря на определенные различия во взглядах исследователей на адекватность и эквивалентность, сущность современного подхода к данным понятиям может быть сведена к следующему: акцент при пере воде должен делаться не на форму сообщения, а на реакцию получателя, то есть важно прежде всего воспроизведение коммуникативного эффек та оригинала «с поправкой на различия между двумя культурами и дву мя коммуникативными ситуациями»1. В соответствии с таким подходом перевод понимается как двухфазовый процесс. На первом этапе перево дчик должен понять текст, проанализировав все его языковые и культу Швейцер А.Д. Теория перевода. М., 1988, с. 205.

рологические составляющие2, а затем соотнести полученные данные с соответствующими характеристиками языка создаваемого перевода и принимающей перевод иной культуры.

«Проблемными зонами» при восприятии текста, как считает В.В. Красных, оказываются, во-первых, языковые средства, которые использовал автор, во-вторых, коммуникативная направленность текста, которая включает в себя коммуникативное воздействие и эстетическое воздействие (трудности здесь могут быть связаны как непосредственно с языковыми средствами, так и с фоновыми знаниями человека, воспри нимающего текст, с его жизненным опытом), и, в-третьих, смысловое строение текста3.

Данные принципы применимы при анализе переводческой работы с текстами любого типа, но совершенно очевидно, что трудность обозна ченных проблем многократно возрастает при художественном переводе, так как именно в художественном тексте наблюдается теснейшая взаи мосвязь коммуникативного и эстетического воздействия, вплоть до их полного слияния, что, безусловно, предполагает и поиск адекватного переводческого решения.

Именно выбор правильного решения, верной переводческой страте гии, позволяющей достичь точности на высших уровнях эквивалентно сти, составляет сущность основного этапа в работе переводчика – этапа порождения текста, адекватного исходному по вызываемой реакции, но на ином языке, в условиях иной культуры.

Необходимость серьезного разговора о художественном переводе, в частности, возникла в связи с ежегодным подведением итогов проводи мого в Москве с 2000/2001 учебного года студенческого конкурса пере водов болгарской художественной литературы. В конкурсе принимают участие студенты МГУ им. М. В. Ломоносова (филологический факуль тет и факультет иностранных языков и регионоведения), Санкт Петербургского государственного университета, Государственной ака демии славянской культуры, Православного Свято-Тихоновского гума нитарного университета, Московского государственного института международных отношений, других российских университетов. В каче стве конкурсных заданий предлагаются произведения и отрывки из произведений классиков болгарской литературы и современных писате лей – Эм. Станева, Й. Радичкова, Б. Димитровой, Ст. Стратиева, Ст.

Цанева, К. Димитровой и др.

См. также: о механизме восприятия художественных текстов (Анисова А.А.) и про блеме понимания литературного текста (Сулимов В.А). Славянские языки и культуры в современном мире: Международный научный симпозиум. М., 2009, с. 53 и 293.

Красных В.В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? М., 2003, с. 151 – 153.

Анализ студенческих конкурсных работ разных лет показывает, что из трех указанных выше «проблемных зон» интерпретации текста при художественном переводе наибольшие трудности вызывает «зона»

коммуникативного и эстетического воздействия.

Во-первых, молодые переводчики, в целом адекватно восприни мающие языковой материал как таковой, не всегда выбирают верную переводческую стратегию в случаях, когда те или иные языковые сред ства используются автором оригинала для реализации определенного замысла, в определенных эстетических целях.

Во-вторых, обладая вполне достаточным объемом знаний в области истории и культуры Болгарии, реалий современной жизни страны, сту денты в общем не справляются с переводческой задачей, если фоновая информация в произведении не просто служит «фоном» описываемых событий, а выполняет определенные функции в соответствии с автор ским замыслом.

Рассмотрим подробнее, как обстоит дело, когда та или иная языковая форма или лексическая единица использована автором не потому, что в данном случае ее употребление обусловлено закономерностями функ ционирования языковой системы, а потому, что она подчинена общему замыслу, служит определенной авторской задаче, включается в своеоб разную «языковую игру».

Наиболее серьезно стилистические проблемы проявились при пере воде произведений Й. Радичкова (рассказ «Скитащите градски кучета», сб. «Пупаво време», София, 2000 и отрывок из романа «Всички и ни кой», София, 1975) и рассказа Кристин Димитровой «Иде ли» (сб. «Лю бов и смърт над кривите круши», София, 2004).

Эти произведения, несмотря на существенные различия, объединяет общая черта – их авторы сознательно используют стилистически марки рованные единицы различных уровней, тщательно прорабатывают ре чевые характеристики, ведут тонкую и сложную стилистическую игру, сталкивая, зачастую в пределах одного высказывания, просторечное и книжное, диалектное и литературное, разговорное и официально деловое и т.п.

При переводе таких произведений необходимо вести поиск перево дческого решения с привлечением единиц всех уровней языка. Только опора на сопоставление разноуровневых стилистических ресурсов и возможностей обоих языков может обеспечить грамотные переводче ские трансформации, позволяющие добиться эффективного результата на высшем уровне эквивалентности – на уровне совпадения комплекс ного воздействия произведения на читателя.

Й. Радичков – один из самых интересных и самобытных современ ных болгарских писателей. В его произведениях глубина философского осмысления жизни сочетается с тонким юмором и иронией, причем ирония, свойственная персонажам, причудливо переплетается с автор ской, что достигается за счет изысканной словесной игры. Все это соз дает неповторимый колорит, но одновременно делает произведения этого автора невероятно трудными для перевода.

Отрывок из романа «Всички и никой» представляет собой письмо, адресованное автору группой дачных грабителей, промышляющих в одном из районов западной Болгарии. Язык данного послания весьма далек от литературной нормы – это авторская стилизация народно разговорной речи, причем не в обычной для нее устно-диалоговой фор ме, а зафиксированная в виде письма.

То, что в данном случае переводчик имеет дело не с народно разговорной речью как таковой, а с авторской стилизацией, лишь ус ложняет его задачу, так как, прибегая к такому стилистическому прие му, автор любого художественного произведения, безусловно, пресле дует определенные цели, подчиняя стилизацию общей художественной задаче. Дело переводчика – установить основные направления и средст ва такой стилизации, ее цели и, помня о том, что стилизация – не само цель, определить стратегию перевода и попытаться достичь адекватного результата средствами родного языка.

С нашей точки зрения, в анализируемом отрывке стилизованная на родно-разговорная речь служит созданию коллективного образа про стых, не очень образованных, но в общем-то неплохих людей, этаких Робин Гудов нашего времени, борющихся с социальной несправедливо стью собственными средствами, с естественной непринужденностью обсуждающих проблемы своего «ремесла».

Разумеется, художественная стилизация не может полностью пере дать всех особенностей естественной разговорной речи. Прежде всего, это связано с тем, что в литературном произведении невозможна пере дача разговорных фонетико-интонационных характеристик. Это ком пенсируется авторами художественных произведений, как правило, за счет активизации языковых средств на лексико-фразеологическом и синтаксическом уровнях с распределением стилистической нагрузки между ними. Такой подход позволяет создать эффект общего качества «разговорности» текста даже в его письменно зафиксированной форме.

Следует подчеркнуть, что Й. Радичков, уроженец западной Болга рии, проявляет большую умеренность в отношении включения в свой стилизованный текст западноболгарских диалектных особенностей, тем более особенностей каких-либо конкретных местных говоров. Практи чески единственной диалектной формой в рассматриваемом отрывке является форма на -ме 1-го лица множественного числа глаголов на стоящего и будущего времени (ние сме длъжни да провериме, ще бъде ме, ще вървиме и т.п.). Автор передает не столько диалектные, сколько, если можно так сказать, общеразговорные черты, прежде всего синтак сические, дополняя их некоторыми лексико-фразеологическими осо бенностями.

В рассматриваемых произведениях в изобилии представлены основ ные направления синтаксической стилизации, реализуемые через мно гочисленные синтаксические «неправильности», экспрессивный поря док слов и частей сложных предложений (в частности, препозицию придаточного предложения), экспрессивные повторы, употребление специфических разговорных вводных слов и др. Эти свойства разговор ного синтаксиса вытекают из спонтанного, экспрессивного характера разговорной речи.

В целом можно сказать, что с задачей перевода на русский язык раз говорных синтаксических конструкций участники конкурса справились.

В тексте Й. Радичкова представлены, однако, и чисто болгарские синтаксические «неправильности», в частности отклонения, связанные с порядком слов в предложениях с местоименными энклитиками:...като ги ние питаме... ( лит. …когато ние ги питаме…) – когда мы их спра шиваем...,...тия надписи ги те турят за маскировка...(лит. … тия над писи те ги турят за маскировка…) – эти надписи они вешают для мас кировки...

С переводом подобных синтаксических конструкций не справился практически ни один из участников конкурса. В качестве перевода в данном случае представлены русские предложения нейтрального харак тера, фактически являющиеся переводом помещенных в скобки литера турных вариантов данных предложений, хотя совершенно очевидно, что здесь была необходима переводческая трансформация для того, чтобы компенсировать невозможность точной передачи средствами русского языка этой болгарской разговорной синтаксической особенности. Воз можно, в качестве перевода первого примера можно было бы предло жить такой вариант:...спрашиваем мы их когда..., а для второго примера -...эти надписи, они их вешают для маскировки...

Точно так же затруднил конкурсантов перевод на русский язык уже упоминавшейся западноболгарской диалектной глагольной формы 1-го лица множественного числа на –ме: перевод не учитывает авторский замысел и не соответствует стилистике произведения.

Ние всички ще бъдеме там... (лит. ще бъдем) – все мы там будем...

Ние ще вървиме подир тях, значи...(лит. ще вървим) – мы, значит, будем идти за ними...

В подавляющем большинстве работ второй пример переведен имен но так, как это представлено здесь. Однако нельзя не отметить предло женный в одном из конкурсных переводов вариант...мы, значитца, будем идти за ними... С нашей точки зрения, предпринятую в данном случае трансформацию, при которой невозможность точного перевода диалектной формы компенсируется употреблением просторечного сло ва, можно признать весьма удачной.

Особенно интересным в плане перевода является следующий пример...и подписваме най-грамотно: «...ние сме длъжни да провериме!» (лит.

да проверим) –...и дописываем очень грамотно: «...мы обязаны прове рить!»

В данном случае комический эффект создается за счет противопос тавления превосходной степени наречия най-грамотно (очень грамот но) и явно неграмотной диалектной глагольной формы. К сожалению, комизм ситуации был совершенно утрачен в переводах, выполненных участниками конкурса. Справиться с этой фразой не удалось никому из студентов. Рискнем предложить в качестве варианта:...и дописываем очень грамотно: «...мы обязаны придтить и проверить!»

И в случае с местоименными энклитиками, и в случае с диалектной глагольной формой причины переводческих неудач едва ли можно объ яснить языковой некомпетентностью. Существенно то, что студенты не свыклись (а может быть, и не знакомы) с в общем-то очевидным: во первых, всякое нарушение литературной нормы языка в художествен ном произведении – художественное средство, и нужно искать смысло вой эквивалент. Во-вторых, не всегда возможно и не всегда обязательно переводить некую конструкцию, стараясь сохранить ее грамматические характеристики, – характер глагольной конструкции, например, в рас сматриваемом случае целесообразно передать лексическими средства ми.

В определенной мере в анализируемом отрывке переданы и некото рые невербальные аспекты разговорной речи, в частности жестикуля ция. Автор достигает экспрессивного эффекта с помощью сочетания указательных частиц и указательных местоимений, давая возможность читателю вообразить сопровождающий их жест:

… и ей такива големи табели окачват на вратите... - и вешают на двери вот такие большие таблички...

С нашей точки зрения, представленный в большинстве работ пере вод, приведенный здесь нами, не передает в должной степени авторской экспрессии, так как не указывает на сопровождающий жест. Лишь в одной из работ дан, как нам кажется, удачный вариант, в полной мере передающий авторскую экспрессию: … и вешают на двери вот таку щие таблички...

Возможно, в случае с данной конструкцией причина неудачи пере водчиков – в недооценке значения не слишком часто встречающихся конструкций (тем более, что указанная конструкция в монологическом тексте появляется даже реже, чем в диалоге, где студенты, скорее всего, среагировали бы на нее правильно).

Весьма интересным с точки зрения решаемых переводческих задач стал и рассказ Й. Радичкова «Скитащите градски кучета». Главные дей ствующие лица рассказа – собаки. С нашей точки зрения, авторское намерение в данном случае заключалось в том, чтобы «одушевить»

своих героев, «очеловечить» их, причем сделать это с симпатией, с лег кой иронией, двигаясь по тонкой грани между «собачьим» и «человечь им». Разумеется, важную роль при реализации такого замысла играют речевые характеристики. Подобно людям, собаки обращаются друг к другу с приветствиями, спрашивают и отвечают, соглашаются и возра жают. При этом одни естественны и непринужденны в своей речи, дру гие немного грубоваты, а третьи, как и люди, своей речью стремятся показать, что они существа более образованные и воспитанные, чем остальные, что автор демонстрирует, «переключая» речевой регистр с разговорного на более официальный, иногда подчеркнуто официаль ный. Именно это переключение регистра стало одной из трудностей для переводчиков рассказа. Так, например, в рассказе один из псов неожи данно произносит: «…всичко от наша страна му се обясни най подробно» («…с нашей стороны все ему было объяснено подробнейшим образом»). Нам не представляется удачным предложенный в некоторых работах почти буквальный перевод (он приведен в скобках). В то же время и избранная некоторым конкурсантами трансформация с заменой пассива активом («…мы все объяснили ему очень подробно») не переда ет подчеркнуто официального характера болгарской фразы, которая не может не вызвать ироничного отношения. В данном случае можно взять на себя смелость предложить следующий вариант : «с нашей стороны ему были представлены подробнейшие объяснения».


Весьма часто автор заставляет своих героев-собак прибегать к под черкнуто учтивой просьбе, которая в болгарском языке передается с помощью формы сослагательного наклонения (напр., «…дали биха му обяснили»). Предложенный в большинстве переводов вариант «…может ли кто-нибудь ему объяснить» нельзя признать удачным, так как он ориентирует на совершенно иную манеру речи.

Стоит обратить внимание на еще две трудности, с которыми столк нулись конкурсанты, переводя это произведение Радичкова. Во-первых, использование в «разговорах» собак специфических глагольных несви детельских форм (они употребляются в болгарском языке, когда гово рящий не является свидетелем описываемого им события),способных передавать сомнение в истинности описываемого события, ироничное отношение к нему. Студенты (в подавляющем большинстве случаев) не оценили такие формы как художественное средство и не искали ком пенсирующие трансформации – в результате текст лишился тонкой авторской иронии. Во-вторых, конкурсанты не почувствовали, не уви дели, что автор использует глаголы совершенного вида в формах на стоящего времени ( подобное употребление глаголов формирует пред ставление о регулярной повторяемости комплекса действий) как свое образное художественное средство: автор стремится создать впечатле ние, что «собачьи» разговоры не случайность, не что-то исключитель ное – в итоге из переводов исчезла одна из значимых характеристик «очеловеченных» собак.

Если выше мы обратили внимание на то, что в художественном про изведении (и соответственно в его переводе) нарушение литературной нормы языка может использоваться автором как художественное сред ство, которое переводчик не имеет права игнорировать, то теперь следу ет подчеркнуть, что и языковой факт в рамках литературной нормы в художественном произведении зачастую превращается в важное худо жественное средство и переводчик оценит это, если проникнет в замы сел автора.

Можно предположить, что в рассказе «Иде ли» писательницу Кри стин Димитрову интересовала реакция современного болгарского обще ства (точнее той его части, которая претендует на то, чтобы именовать ся «интеллектуальной элитой»), спровоцированная не слишком фанта стическим для XXI в. событием – клонированием Ивана Вазова, класси ка болгарской литературы, выдающегося общественного деятеля, ле гендарной личности. Видимо, автор считает, что эта реакция позволяет понять, чт важно и интересно людям, для которых изучение и форми рование культуры – профессия.

Обратим внимание лишь на одну трудность, связанную с переводом этого произведения.

Кристин Димитрова с явным удовольствием «выписывает» контраст между речью клонированного Вазова и деятелей культуры XXI в. Не многочисленные реплики Вазова полны черт живой, эмоциональной речи (междометия и частицы, характерные для разговорной речи, лек сика, неполные предложения), но одновременно свидетельствуют о человеческой деликатности писателя. Люди из XXI в. в силу принад лежности к определенным профессиям должны говорить на хорошем языке, чувствовать особенности различных стилей: это профессор и доцент Института болгарской литературы, молодая писательница и романист в летах, юноша-литературовед. Но в их речи нет ни мастерст ва, ни индивидуальности – нет живых людей. И этот эффект Кристин Димитрова создает, нагромождая в репликах этих героев штампы (“пред прага на епохално събитие сме”, “несметно богатство е за нас”, “на клони везните в нашата полза”, “деконструиране на до сегашните стойности и конструирането им в нови, сегашни стойности”),даже когда они просто разговаривают друг с другом. Во время пресс конференции вопросы, которые задаются Вазову, сначала формулиру ются в «научном» стиле, а потом повторяются с некоторыми измене ниями – становятся более разговорными по форме. Может быть, пото му, что спрашивающий интуитивно понимает невыразительность пер вой формулировки, а может быть, причина иная: спрашивающий пола гает, что Вазов не поймет его «умный» вопрос, и как бы «переводит», не задумываясь, вежливо ли он поступает. Еще одна черточка к портрету современного человека.

Эта игра возможностями стилей (штампы – естественная разговор ная речь) представляется важной для произведения и должна быть от ражена в русском переводе с сохранением описанного контраста, но это-то и оказалось или непонятым, или нереализованным в студенче ских переводах.

Традиционный учебный процесс не дает студентам возможности в значительном объеме и целенаправленно (создание художественного текста, готового для публикации) переводить художественные произве дения. Но, конечно, нужно постараться понять идеи и цели автора и помнить о том, что арсенал художественных средств велик – ими ока зываются и «ошибки», и редкие языковые явления. Именно на обучение поиску всей совокупности средств на базе целостной оценки произведе ния и должна быть направлена работа по подготовке профессиональных переводчиков.

Литература 1. Красных В. В. «Свой» среди «чужих»: миф или реальность? М., 2003.

2. Швейцер А. Д. Теория перевода. М., 1988.

3. Славянские языки и культуры в современном мире: Международный научный симпо зиум. М., 2009.

СОЦИУМ И ЛИТЕРАТУРА Славянские литературы в эпоху глобализации.

«Перезагрузка» идентичности © доктор филологических наук Н.Н. Старикова, “Человек входит в человечество через национальную индивидуальность, как национальный человек” Н. Бердяев Заявленная проблема достаточно сложна и в настоящий момент ши роко не представлена в современном отечественном литературоведении.

Едва ли не единственной пока попыткой комплексно взглянуть на неё стал сборник «Литература и глобализация (К вопросу идентичности в культурах Центральной и Юго-Восточной Европы)», подготовленный российскими и словенскими учёными в 2006 г.1. Но и в статьях этого сборника проявления национальной (славянской) идентичности в пери од нарастания глобализационных процессов авторами лишь нащупыва ются. Неудивительно – ведь нынешнее представление о том, каким образом формируется само понятие идентичности в культуре и литера туре размыто. И это объяснимо, ибо, как справедливо заметил англий ский социолог Ник Стивенсон, “поиск составляющих коллективной и индивидуальной идентичности постоянно продолжается”2, т.е. речь идет об активно текущем, развивающемся процессе.

Актуальность этой проблеме придает и тот факт, что мы, существуя в эпоху глобализации, сами невольно становимся участниками глубин ных изменений культурных стереотипов. Глобализация придала совре менному миру невиданную динамику, став для наций и национальных государств (в том числе и молодых) своеобразным тестом на выжива ние. Являясь одной из доминирующих тенденций развития современной цивилизации, она оказывает исключительно сильное воздействие не только на социально-экономические и политические, но и на культуро логические аспекты развития общества. Развитие средств коммуника ции в условиях принципиально иной структуры информационных про цессов также влияет и на смену ценностных ориентиров общества, что, Литература и глобализация (К вопросу идентичности в культурах Центральной и Юго-Восточной Европы). – Любляна, 2006.

Стивенсон Н. Глобализация, национальные культуры и культурное гражданство // Глобализация: контуры XXI века. ИНИОН РАН. Часть Ш. – М. 2004. – С. 12.

в свою очередь отражается на выборе духовных приоритетов. Сегодня в культурном плане мир кажется еще более многообразным, чем в недав нем прошлом. Возросло число национальных государств, усилилось стремление этнических групп к самоопределению, в контексте мировых экономических событий возрастает значение культурного измерения.

Нации и этносы озабочены поиском своей культурной принадлежности, и это стремление осознанно. И при этом ни одна культура сейчас не существует изолированно от творческих поисков других и “…точная оценка любого национального опыта невозможна без учета опыта миро вого”3. Как отмечал в своем докладе на XШ Международном съезде славистов профессор Ф. Берник, “национальная культура, которая хочет в период глобализации сохраниться и сохранить собственную достовер ность не может поддаваться внешним соблазнам и в то же время не может изолироваться от них, отказаться от встречи лицом к лицу с вы зовом времени”4.

В то же время в последнее десятилетие ХХ первые годы XXI века интенсифицируются процессы интеграции, “экономические силы под талкивают к крушению национальных барьеров”5, происходит так назы ваемая “макдональдизация” или “вестернизация” национальных куль тур, т.е. последовательное подчинение западным ценностям и западно му образу жизни всех активных слоев населения планеты. Это усугуб ляется процедурой отчуждения традиционных ценностей, экспансией массовой культуры, мифологизацией мышления. С культурологической точки зрения это вполне “тянет” на новую гуманитарную революцию, в результате которой многие традиционные национальные и этнические культуры претерпят изменения и могут быть существенно деформиро ваны. В условиях вынужденной адаптации национальных ценностей к новой геополитической, экономической, коммуникационной ситуации механизм национальной и культурной самоидентификации и осознания национальной идентичности естественно усложняется, требует “переза грузки”.


Идентичность как логическая категория означает отношение, члены которого тождественны друг другу. Эта проблема продолжает оставать ся в центре внимания литературоведения ХХI в., во второй половине XX в. к ее феномену обращались французские постструктуралисты и американские деконструктивисты (Ж.Деррида, Ж.Делёз, Ж.Лиотар, Ю.Кристева, Д.Х.Миллер). Теоретик Франкфуртской школы, философ и Андреев Л.Г. Литература у порога грядущего века // Вопросы литературы, 1987.

С. 35.

Bernik F. Kulturna identiteta v obdobju globalizacije. Nevarnosti in perspective // Slavis tina revija. Posebna tevilka. Zbornik referatov za trinajsti mednarodni slavistini kongres. – Ljubljana. 2003. 51/8. – S. 7.

Цит.по: Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. – М., Логос, 2004. – С. 7.

культуролог Теодор Адорно в “Эстетической теории” (1970) отмечал, что искусство есть форма распоряжающегося природой разума, и про изведение может состояться только тогда, когда язык, звуки, форма, цвет собираются в некое единство. Идентичность – это чувство непре рывной самотождественности, когда человек понимает образ “Я” цело стным и неразрывным, в совокупности с культурными и социальными связями. Процесс адаптации личности не является постепенно поступательным, он периодически резко нарушается, что вызывает кризис идентичности, стимулирующий в свою очередь следующий этап идентичности или социализации (например, переход от семейных цен ностей к общечеловеческим). Американские психологи Б. Слугоский и Дж. Гинзбург подчеркивают, что люди используют объяснительные дискурсы, чтобы “скоординировать проецируемые ими идентичности, т.е. проекты своего “Я”, внутри которых они должны выжить”6. Т.е. они пересмотрели модель эго-идентичности как способ лингвистического саморассказа о себе и других. Эго-рассказы обусловлены конкретной эпохой во всех ее проявлениях, а человек видит себя таким, каким его видят другие. В их трактовке идентичность – это генерированный Дру гой. К сходным выводам приходит Ж.Лакан, отталкиваясь от совершен но иных предпосылок. По мнению ученого, идентичность является сфе рой, где личность существует и действует в качестве целого, это харак теристика отношения человека к самому себе, его “самопринадлеж ность”. В другом контексте, который можно обозначить как социокуль турный, идентичность подчеркивает принадлежность индивидуума коллективу. Согласно типу коллектива (государство, нация, этническая, культурная, группа, субкультура) можно выделить идентичность поли тическую, национальную, культурную, субкультурную, гендерную.

Представляется, что механизм обновления / “перезагрузки” нацио нальной идентичности – ключевая проблема современного мира, т.к.

именно этот тип идентичности способен оказать противодействие стан дартизации, этому порождению общества потребления, и тем самым, притормозить силовое цивилизационное самоутверждение. В этой связи актуальным представляется вопрос о роли и месте постмодернизма, “наиболее адекватного духу времени выражения и интеллектуального, и эмоционального восприятия эпохи”7, в формировании новой идентич ности современных славянских литератур.

Возникновение постмодернизма связывают с кризисным состоянием современной цивилизации в целом и общественного сознания в частно сти и с общим изменением социокультурной ситуации, в которой под Text of Identity / Ed. J. Shotter. – London, New York, 1989. – S. 50.

Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа.

– М., 1998. – С. 5.

воздействием масс-медиа начали формироваться стереотипы массового сознания. Применительно к литературе, наиболее рациональным пред ставляется рассматривать это явление как синтез или сумму приемов, необходимых для выработки универсального художественного языка путем сближения и сращивания, интерференции и конвергенции раз личных литературных направлений. При этом национальное своеобра зие постмодернистской художественной продукции несмотря на инте грационные аспекты поэтики в первую очередь определяют националь ный язык, национальная литературная традиция, национальный склад мышления, тип юмора и иронии, а уже во вторую очередь всемирная культурная традиция и контекст (мировой, континентальный, регио нальный и т.д.).

Пересечением векторов постмодернизма и идентичности в европей ской культуре последних десятилетий ХХ века занимались Жак Дерри да и Цветан Тодоров. По мысли первого, перекликающейся с борхесов ской идеей капиллярности культуры, культура не замыкается в себе т.к.

не может быть монологичной: множественность источников связывает ее с другими культурами, обеспечивая ей необходимый для выживания диалог. Второй развивает идею “жанровых кодов”, согласно которой современная культура занимает место между мифом и логосом, и они могут познавать друг друга только через полилог национальных куль тур. Именно эти исследования, а также постмодернисткая трактовка истории, восстанавливающая бережное отношение к национальному прошлому, разрушенному модернизмом, активизируют интерес к про блеме идентичности. Еще Эко подчеркивал, что постмодернизм дает широкие возможности принять участие в языковой метаигре, причем неподготовленный читатель имеет право не обращать внимание на иро нический подтекст, а воспринимать произведение прямолинейно, как пересказ сказки и фантазию. Интертекстуальный диалог между новым произведением и традицией, диалог автора постмодернистского текста как с элитарным, так и с неподготовленным читателем дает возмож ность, используя формулировку немецкого литературоведа Ханса Яус са, “удовлетворить любые горизонты ожидания”8.

Другой стимул повышения внимания к национальной идентичности – усиливающееся противодействие стандартизации, навязывания аме риканского образа жизни. Вот что писал чешский прозаик Людвик Ва цулик в 1987 г.: “Американец знает, что пришел из Европы, и не отрека ется от своего родства. Он печется о европейском наследии и при слу чае скупает его. Однако гомогенность пространства и языка слегка от чуждает его от нас: обратите внимание, как он с нами общается. Иногда он охотнее всего – в наших интересах, конечно! – размазал бы нас по Яусс Х.Р. Западное литературоведение ХХ века. Энциклопедия. – М., 2004. – С. 487.

стенке одним ударом. Но не может, потому что по воспитанию и по крови он в основном европеец. Не будь этого, он бы, пожалуй, превра тил Нидерланды в сплошную бетонку для своих антисоветских самоле тов, в немецких горах построил бы комфортабельные бункеры для на шего выживания, а в Польше и на Украине у него был бы полигон;

по жалуй, только Францию он оставил бы как есть в качестве приятного тыла”9.

Массовое “открытие” постмодернизма в славянских литературах совпало с так называемым третьим этапом (третьей фазой) его развития, когда после декларации иннационального в 1960-е и лозунгов культур ного плюрализма в 1970-е, постмодернизм обращается к поиску аутен тичности бытия. Во второй половине 1980-х гг. ядром содержания по стмодернистского искусства становится множественность националь ных культур, единство прошлого и новизны, высокого и низкого. В славянских литературах, с одной стороны, намечается поворот к нацио нальным образцам, с другой – к миноритарным направлениям: экологи ческому, феминистскому, гендерному. Художественное слово демонст рирует широчайшие возможности соединения с другими родами искус ства и наукой, возникает термин “металитература”, который призван подчеркнуть неограниченное число комбинаций. Это проявляется, пре жде всего, в сочетании развлекательности фабульной литературы с приемами интеллектуального романа. Постмодернизм третьей фазы претендует на всеохватность, формируя “роман культуры” на нацио нальной почве. Для этого типа характерно сведение воедино гуманисти ческих ценностей с акцентированием национального своеобразия от дельных (славянских) литератур. И при этом постмодернистские транс формации необходимы не для того, чтобы противостоять, уничтожая другого или предшествующего, а для гармонического баланса с ними, постепенного вживания их в себя. Может быть, в этой паритетности и есть ключ к обновлению идентичности.

Особый характер постмодернистских явлений в славянских литера турах обусловлен также тем, что они, активно “подключаясь” к уже сложившемуся ранее постмодернистскому видению мира, пытались в его стилистике описать собственный опыт. Здесь одной из причин его возникновения стала реакция литературы на стремление государства унифицировать традиционные художественные формы, подавить разви тие новых, в том числе и постмодернистских литературных концепций.

Авторы ставили целью выйти за рамки утилитарных и идеологически маркированных позиций. Последовавший крах социализма обнаружил в постсоциалистическом обществе едва ли не больше абсурда, чем на Вацулик Л. Моя Европа (с тремя картинками) // Иностранная литература, 2001. №5. – С. 243.

Западе, и тоже стал питательной средой для постмодернистского экспе римента. И литературы славян стали искать опору во многих ключевых позициях философии постмодернизма: в устремленности к синкретизму мышления, в ощущении тотального кризиса цивилизации, в представ лениях об исчерпанности старых взглядов на историю, в обесценивании “вечных” ценностей, в том числе кажущихся незыблемыми канонов красоты.

После знаковых изменений на карте Европы рубежа 1980-90-х го дов, провозглашения новых государств, в отдельных славянских лите ратурах явственно ощущалась некоторая растерянность, вызванная исчерпанностью основного предназначения национальной литературы – служить национальному делу. Практически впервые в истории эти ли тературы сбросили с себя оковы внеэстетических обязанностей, и перед ними встал естественный вопрос необходимости обновления художест венного языка. Об этом в начале 1990-х очень точно сказал чешский прозаик Иржи Кратохвил: “По прошествии долгого времени чешская литература (оговорюсь, так же, как и словацкая, хорватская, словенская и даже польская) … свободна и избавлена от всех общественных обяза тельств и народных чаяний, … с наслаждением презирает все идеоло гии, миссии, служение народу или кому-нибудь еще”10.

Разрушив культурные границы, постмодернизм в славянских лите ратурах, с одной стороны, способствовал высвобождению национально го художественного сознания от комплексов и стереотипов, помогал преодолеть эстетический консерватизм, ослаблял путы ложно понятой зависимости литературы от национальных художественных авторите тов. С другой – помогал самоутверждению национального в литературе, поскольку в каждом конкретном случае характер осмысления и адапта ции постмодернистских реалий зависел от специфики национального культурного пространства, историко-литературных традиций, художе ственного потенциала.

В новых условиях плюралистичность интерпретации и восприятия и интертекстуальность как выражение духовной интеграции, присущие постмодернистской поэтике, оказались востребованными. С ее помо щью славянские литературы “встраивались” в общемировой литератур ный процесс, ощущая себя равными среди равных (постмодернизм как билет на вступление в ЕС). И при этом была удовлетворена внутренняя потребность самой литературы реагировать на сходные типологические условия времени. Понятийный аппарат и художественный инструмен тарий постмодернизма во многом способствовали тому, как публици стически остро славянские литературы зафиксировали умонастроения переходного времени, расставание с недавними национально Kratochvil J. Pbny pbh. – Brno, 1995. – S. 83-84.

культурными мифами и рождение мифов новых, отразили трансформа цию чувства национального самоутверждения, часто представленного не апологией героических страниц отечественной истории, а разру шающим иллюзии критико-ироническим ее прочтением. Они активно ищут не только свое место в новой системе координат, но и новые спо собы взаимодействия с действительностью, желая быть полезными и востребованными как в условиях конкретных национально государственных перемен, так и в контексте всей меняющейся европей ской общественно-политической архитектоники. И в этом смысле круг проблем, вставших перед всеми славянскими литературами, сходен. Это и проблема “выживания” в условиях рынка, отсюда – тенденция общего “облегчения” и “тривиализации” литературных жанров в сторону детек тива, триллера, фантастики, зачастую в славянском варианте усугуб ляющаяся еще и огромным количеством переводной и не всегда качест венной, но доступной продукции, которая “забивает” отечественную. И востребованность так называемых паралитературных жанров: полити ческих мемуаров, нехудожественных автобиографий, путевых записок, переписки известных людей. И развитие направлений, ранее почти не представленных: литературы сексуальных меньшинств, эротической беллетристики, виртуальной литературы.

В разных литературах постмодернистские тенденции ассимилиру ются по-своему, имеют свою национальную специфику. В русской ли тературе постмодернизм, пройдя через статус неофициального искусст ва, вызрев в андерграунде, “возвратившись” и легализовавшись, про должает помогать искусству преодолевать авторитарность любого рода.

В Чехии и Болгарии – налицо установка на элитарную прозу, выходя щую из-под пера рафинированных писателей-филологов, для украин ских и белорусских литераторов постмодернизм – средство социального протеста, языкового самоутверждения и одновременного демонстрация крайнего экспериментаторского радикализма, в словенской литературе через постмодернистскую практику преодолевается инерция многове ковой национальной самозащиты. У авторов Польши художественная миссия постмодернизма ассоциируется с политическими переменами и отходом от романтического дискурса, а для литературы Македонии – это отвечающий национальной специфике молодой литературы способ эстетического познания реальности и одновременно интеграции.

И практически везде постмодернизм стимулирует ироническое от ношение к национальным музам и национальной классике и дает сла вянским авторам дополнительную свободу маневра среди разных худо жественных школ и направлений прошлого и настоящего, способствуя художественному обогащению литератур, продуцирует новые жанро вые модификации, являясь идеальным экспериментальным пространст вом. При этом одной из его “славянских” особенностей стал так назы ваемый “мерцательный”, дискретный характер, обилие художественных текстов, которые можно назвать “произведениями с элементами по стмодернизма”, где классическая повествовательная традиция “вбирает” приемы иного художественного опыта. Очевидно, что в сознании боль шинства славянских авторов по-прежнему живы классические традиции их национальных литератур, поэтому в основе их творческой самореа лизации – поиск синтеза новейшей техники письма с традиционной поэтикой, идей и поэтики постмодернизма – с индивидуальным и на циональным материалом.

В эпоху глобализации в славянских литературах возвращение к осознанию национальной идентичности часто происходит через отри цание стандартизации и насаждаемого культа потребления, через воз вращение к прошлому нации с осознанием себя ее частью. В сознании большинства славянских прозаиков по-прежнему живы классические традиции национальных литератур, поэтому в основе их творческой самореализации – поиск синтеза новейшей техники письма с традици онной поэтикой, с индивидуальным и национальным материалом. Авто ры пытаются по-новому идентифицировать своих героев в региональ ном, европейском и мировом пространстве, воспринимая самоиденти фикацию нации, общества, отдельной личности как способ найти “свое” и соотнести его с всеобщим. Литература начала XXI, отражая опыт сознания современного славянина, дает нам представление о противо речиях, присущих человеку эпохи глобализации, который ощущает себя одновременно гражданином мира и уроженцем конкретного края, гово рящим на своем языке и обладающим собственной исторической памя тью.

Постмодернистская проза в славянских литературах тяготеет к поис ку национальных корней и возвращению к национальным традициям.

Подобные тенденции могут свидетельствовать лишь об одном: постмо дернизм, продолжает пребывать в оппозиции социальному диктату времени, сопротивляется ему, и одним из орудий этого сопротивления выступает национальная идентичность. При этом ее обновле ние/“перезагрузка” может возникнуть лишь из сложнейшей связи взаи мопроникновения и толерантности разных национальностей, сведенных воедино идеей гуманистического существования. Как писал в свое вре мя Н. Бердяев, “национальное единство глубже единства классов, пар тий и всех других преходящих исторических образований в жизни на родов”, ибо “национальность есть проблема историческая, а не соци альная, проблема конкретной культуры, а не отвлеченной общественно сти”11.

Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. – М., 1990. – С. 94-95.

ЛИТЕРАТУРА Глобализация: контуры XXI века. ИНИОН РАН. Часть Ш. – М., 2004.

Литература и глобализация (К вопросу идентичности в культурах Центральной и Юго Восточной Европы). – Любляна, 2006.

Литературы Центральной и Юго-Восточной Европы: 1990-е годы. Прерывность – непре рывность литературного процесса. ИСл РАН. – М., 2002.

Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в современном мире / Под ред.

П. Бергера, С. Хангтингтона. – Изд-во Аспект-Пресс, 2004.

Постмодернизм в славянских литературах. ИСл РАН. – М., 2004.

Славянство в условиях глобализации и информационные войны. АКИРН. – М., 2002.

Чумаков А.Н. Глобализация. Контуры целостного мира. – Изд-во Проспект, 2009.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.