авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

Борис Кросс

Воспоминания о Вове

История моей жизни

Нестор-История

Санкт-Петербург

2008

УДК

882-94

ББК 84(2)-49

Борис Кросс. Воспоминания о Вове (История моей жизни).

СПб.: Нестор-История, 2008. 336 с.

ISBN 978-59818-7241-9

© Кросс Б., 2008

© Издательство «Нестор-История», 2008

«Что-то с памятью моей стало, — все, что было не со мной, помню»

Р. Рождественский Предисловие автора Эта книга — обо мне. Вова — мой псевдоним. Мне показалось, что, рассказывая о себе в третьем лице, я могу быть более откро венным. Валя и Фира — тоже псевдонимы. Все остальные имена, фамилии и факты — подлинные.

В списке действующих лиц исторической драмы, разыгранной в нашей стране в 20–90 годы ХХ века, мое имя не значится. Оно скрыто в обозначениях больших групп людей — рабочие, колхоз ники, интеллигенция. Я никогда не занимал никаких руководящих постов, не был близко знаком с какими-либо выдающимися людь ми. Поэтому круг доступной мне информации был очень ограничен.

Никаких сенсационных сообщений в моей книге не найти. Может быть, именно в этом ее «плюс». Она отражает жизнь не элитной ча сти населения страны, а более многочисленного слоя интеллиген ции «средней руки».

Книга носит импровизационный характер. Я ее не писал и не редактировал, так как не могу ни читать, ни писать из-за плохого зрения. Я рассказывал то, что сохранилось в моей памяти, а мои помощницы записывали эти рассказы. Приношу глубокую благо дарность тем, кто мне помогал: Тихоновой О.В., Анисимовой А.Н., Владимировой Е.В., Тимофеевой О.Б., а также моей дочери Марии Борисовне Кросс, принявшей на себя заботы по изданию книги.

Глава Вова и его семья Вова родился в городе Сестрорецке Петроградской губернии.

Детство его прошло в одном из пригородных Ленинградских по селков, основанном в начале ХХ века на земле, принадлежавшей ранее графу Стенбок-Фермору, охотничий замок которого нахо дился неподалеку, на берегу Финского залива. В окрестностях Поселка находился большой пруд, который жители называли Петровским, потому что он образовался на месте, где лежал когда то огромный камень, из которого был сооружен постамент памят ника Петру Первому. Местные жители уверяли, что этот камень упал с неба, и называли его «Гром-камень». Он был перевезен на больших бронзовых шарах, катившихся по деревянным лоткам (впервые был применен принцип шарикоподшипника) на берег Финского залива, где его раскололи на две большие части. Одна часть на барже была доставлена в Петербург, а другая — осталась лежать на берегу, постепенно все более раскалываясь и мельчая.

Эти сведения Вова узнал в краеведческом музее, который нахо дился в бывшем охотничьем замке графа Стенбок-Фермора.

Поселок был расположен на холме, поросшем сосновым ле сом. Ко времени Вовиного рождения значительная часть сосен Глава 1. Вова и его семья была вырублена, но было посажено большое количество берез и других лиственных деревьев. Поселок утопал в зелени и был очень живописен.

Вова жил в довольно большом двухэтажном бревенчатом доме.

На участке был большой декоративный сад, по периметру которого были посажены березы. Сохранилось около десятка сосен. Росли и другие лиственные деревья и кусты: несколько кленов и дубов, которые, однако, навсегда остались небольшими прутиками, амери канская береза, кедр, черемуха и т. д. Все они, кроме берез и сосен, были мелкими, росли плохо. Возможно потому, что их угнетали березы. В углу декоративного сада была сооружена открытая бе седка. От двора сад был отделен низким палисадником. За домом находились надворные постройки — довольно большое двухэтаж ное сооружение, которое делилось на конюшню (ставшую затем хлевом), баню-прачечную и дровяной сарай. На втором этаже был сеновал. Половину участка занимал огород. Под огород до войны использовали и половину соседнего участка, где не было хозяина.

Вдоль канавы, отделявшей тротуар от проезжей части, с обеих сто рон тоже росли березы и стояли маленькие столбики, соединенные брусками. Мост через канаву с двух сторон был огорожен высоки ми резными перилами. С одной стороны перил стояла большая ска мейка со спинкой, тоже огражденная с трех сторон перилами. Все заборы, перила были покрашены зеленой краской и находились в идеальном порядке, за которым следил Вовин папа.

Вова с родными жил на первом этаже. В квартире было четы ре комнаты, прихожая, кухня. Тут же рядом были сени, холодная комната (кладовка), холодный туалет. Там стены были дощатые.

Вовин папа до Первой мировой войны работал дрогистом.

Когда Вове пришлось заполнять анкеты, и он писал, что его папа был дрогистом, многие думали, что дрогист — это тот, кто ходит за похоронными дрогами. Но на самом деле дрогист (такое на звание эта профессия имела только в двух странах — во Франции и в России) — это нечто вроде помощника аптекаря, который не имел права приготавливать лекарства, но мог продавать готовые (т. н. «патентованные») лекарства, а также парфюмерию и кос метику. Были специальные магазины, которые занимались про дажей таких товаров. Они назывались аптекарскими магазинами.

В одном из таких магазинов, который был расположен на углу Борис Кросс. Воспоминания о Вове Невского проспекта и Владимирской улицы и хозяином которого был германский подданный Бюллер, работал Вовин папа. Но ког да началась Первая мировая война, Бюллера сослали в Вологду (интернировали), магазин закрылся. И Вовин папа пошел рабо тать плотником на Путиловский завод, где строились новые цеха.

Плотницкому и столярному делу папа научился, когда строил свой дом в Поселке. Строила дом плотницкая артель, но папа работал вместе с ними и в совершенстве овладел ремеслом. Подружился он и с главой артели — подрядчиком, евреем по национальности.

Подрядчик даже пригласил Вовиного папу с женой на свою свадь бу. Вова впоследствии думал, что, может быть, этот подрядчик и устроил папу на Путиловский завод, где он также, вероятно, вел строительные работы. Вместе с рабочими папа участвовал в де монстрациях в феврале 1917 года.

У папы была иностранная фамилия, возможно, немецкая. Его отец был немцем, принявшим православие. Вовин дед окончил Дерптский университет и был аптекарем. Его отец купил ему апте ку, но дед любил погулять, весело пожить, ходил по ресторанам, ез дил к цыганам и с аптекой ему пришлось расстаться. В дальнейшем он работал конторским служащим в издательстве «Общественная польза». Умер в 1916 году, за пять лет до рождения Вовы.

В России имелись однофамильцы Вовы. Так, один из них зна чился в Русском биографическом словаре. Он был профессором консерватории и учителем Чайковского. Но это не прадед Вовы, который был булочником. Однофамильцы Вовы встречались и в Эстонии, их фамилия, несомненно, перешла к ним от прибалтий ских немцев. Но Вова никогда ни в книгах, ни в газетах не встре чал немца с такой фамилией. Не было такого слова и в немецком словаре. Такая фамилия была распространена в Англии и Амери ке. Но трудно было себе представить, чтобы оттуда переселилась в Германию, а затем в Россию большая группа людей, видимо, не одна семья. Кто, когда и по какому поводу мог переселиться из Англии в Германию (поскольку речь идет о большой группе лю дей)? Другое дело — Франция. Во французском языке есть слово, ставшее Вовиной фамилией и обозначающее посох или костыль.

Вове были известны французы с этой фамилией. В частности, из вестный художник, картины которого висят и в Пушкинском му зее в Москве. В газетах писали о руководителе одной из департа Глава 1. Вова и его семья ментских организаций коммунистической партии Франции с той же фамилией. В конце XVII века, после отмены Нантского эдикта большое число французских гугенотов переселилось в Пруссию.

Может быть, думал Вова, среди них были его предки, которых «охота к перемене мест» повела дальше, на Восток — в Россию.

Была и другая версия, которую Вова почерпнул в книге Платона Лукашевича «Корнеслов латинского языка». Как сообщает Рус ский биографический словарь, Платон Лукашевич учился вместе с Гоголем в Нежинском лицее, затем стал известным собирателем малороссийских, т. е. украинских песен. Лукашевич утверждает, что Вовина фамилия славянского происхождения, приводит ряд примеров из польского и чешского языков и уверяет, что она обо значает «солнечное, все проникающее начало». К сожалению тот же Русский биографический словарь сообщает, что Платон Лука шевич к моменту написания этой книги был уже не в своем уме.

Поэтому его гипотезы приходится считать сомнительными.

Итак, Вовин дедушка веселился, а семью пришлось содержать его жене — Вовиной бабушке, Марии Гурьяновне Даниловой. Ба бушка получила хорошее образование, но гимназию не закончила, уйдя из восьмого (выпускного) класса, потому что вышла замуж по страстной любви за Вовиного дедушку. Ей пришлось работать репетитором. Она готовила детей к поступлению в первый класс гимназии, минуя младшие и старшие подготовительные классы.

Для этого надо было сдать экзамены, к которым и готовила Вови на бабушка своих учеников. Впоследствии учила она и Вову.

Вовина мама, Мария Филипповна Орлова, была дочерью вы ходцев из Ярославской губернии, которые в детстве были еще крепостными крестьянами. В Петербурге ее отец стал мелким тор говцем, у которого был свой ларек, в него он доставлял товары на собственной спине. У мамы была старшая сестра, Евдокия (Дуся), которая впоследствии вышла замуж за немецкого инженера и уехала в Германию. Родители не могли дать им хорошего образо вания. Вовина мама окончила четырехклассное городское учили ще и, кроме того, курсы кройки и шитья, и была хорошей портни хой. У нее были нездоровые легкие, и врачи советовали ей жить за городом, поблизости от соснового леса. Так Вовины папа и мама переехали из Санкт-Петербурга в Поселок, где сперва жили у па пиной двоюродной тети, а потом папа стал строить (с 1911 г.) свой Борис Кросс. Воспоминания о Вове дом, который строить закончил в 1915 году. В этом доме, кроме Вовы, его мамы и папы, жила его бабушка.

После революции, когда была массовая безработица, папе при шлось часто менять работу. В частности, он работал счетоводом на кирпичном заводе, затем воспитателем в детской колонии (так назывались тогда детские дома). Среди его воспитанников была девочка Катя, лет двенадцати-тринадцати, которая потеряла сво их родителей и многочисленных братьев и сестер. Вместе со своей колонией она проехала всю Сибирь. Затем их посадили на паро ход. Они побывали в Японии и Америке (история этой колонии подробно описывалась в газете «Правда» где-то в конце 50-х — на чале 60-х годов). Везде их встречали очень хорошо. В Японии им дарили какие-то безделушки. В Америке уговаривали остаться жить в американских семьях. Но Катя хотела найти своих родных и вернулась в Россию, в Петроград. Она очень привязалась к Во виному папе. И тот взял ее в свою семью, но не удочерил. Может быть потому, что вскоре родился Вова. К тому же Катя была уже довольно большой девочкой, а вскоре стала совершеннолетней. Да и она, видимо, не хотела менять свою фамилию (Кербунова), не теряя надежды найти своих родственников.

Когда начался период НЭПа, Бюллер вновь открыл свой ма газин и пригласил папу к себе. До этого семья сильно голодала, и Вовиным родителям пришлось лишиться всех драгоценностей, золотых и серебряных вещей в обмен на продукты. Но в период НЭПа семья жила хорошо. Папа приобрел коня, которого Вова любил кормить сахаром. Для этого папе приходилось поднимать маленького Вову к лошадиной морде. У них была летняя тележка и зимние сани-розвальни, которые особенно запомнились Вове по одному эпизоду. Папа дал Вове в руки вожжи и тот правил лоша дью, а папа стоял сзади и страховал Вову.

По улицам Поселка каждое утро ходил булочник с большой плетеной корзиной за спиной, в которой были очень вкусные бу лочки и пирожные. Мама неизменно покупала что-то Вове.

Но НЭП кончился и Вовин папа снова стал безработным. Коня продали и купили корову Белуху. Вова стал пить молоко. Мама даже сама готовила масло, а папа ездил на биржу труда в поисках работы. Были введены карточки. Какие были нормы, Вова не знал и не интересовался. Но питаться стали скудно. Главным образом, Глава 1. Вова и его семья кашами и картошкой. В конце концов папа нашел работу. Его при няли столяром на строительство Дома культуры имени Горького.

Когда Вова учился в шестом классе, умерла бабушка, в послед ние годы жизни не выходившая из комнаты. Летом Вова с родите лями поехали на станцию Локня Псковского округа. Их пригласи ли туда молодые супруги, жившие одно время в бывшей конюшне.

От Локни пришлось ехать еще очень долго на лошади на хутор.

Вокруг не было никакого другого жилья. С одной стороны был лес, с другой — поле. Баня топилась по-черному. Вова впервые уз нал, что это такое. Его сажали на лошадь, и он с удовольствием на ней катался. Запомнились орехи, которых было много в соседнем лесу. Была солнечная погода, в общем, было хорошо.

На обратном пути они встретили в Локне папину двоюродную сестру Антонину Александровну Аксенову (тетю Тоню), которая переехала туда из Петрограда в голодное время в начале 20-х годов.

Она сумела сохранить довольно много старинной мебели и золотых украшений, но книги, в том числе редкие оставила в Петрограде, где они пропали. Она хотела вернуться в Питер. И папа согласился при нять ее в своем доме, тем более что освободилась бабушкина комната.

Тетя Тоня поступила на работу счетоводом в пожарную команду за вода «Электроприбор». У нее было хорошее образование. Она закон чила до революции Бестужевские курсы. Работала на таможне, езди ла за границу. Побывала в Швейцарии, Италии, Франции. Она часто поправляла Вовину речь, особенно ударения. Вову никто не учил го ворить правильно, он говорил, как все вокруг. Вова был самолюбив, и замечания его очень обижали. Но он не мог не признать, даже тогда, а особенно впоследствии, что это шло ему на пользу.

У папы была еще одна двоюродная сестра — тетя Эля, жившая в Ленинграде со своей матерью, тетей Аней, которая умерла еще до войны. Тетя Эля перенесла блокаду. У нее ночевали Вова с ма мой и Катей, когда пришли в Ленинград, чтобы эвакуироваться, а поезд опоздал. Вскоре и тетя Эля эвакуировалась в город Омск, где и осталась до конца своих дней.

Вовин папа был активным «общественником». До принятия «сталинской» конституции в Поселке регулярно проводились со брания всех жителей, на которых обсуждались важнейшие вопро сы жизни Поселка (позже эти вопросы обсуждали только депутаты Совета). На эти собрания аккуратно ходили Вовины папа и мама, Борис Кросс. Воспоминания о Вове на одном из них папу избрали председателем комиссии по благо устройству. Вова не знал, сколько было членов в этой комиссии, и чем они занимались. Ему казалось, что все делает один папа. Папа сам ремонтировал канавы (углублял их), накладывал на берега дерн и т. д. Сам чинил мосты на этих канавах. Он же установил в Поселке два стенда: один был в начале Вовиной улицы. К высокому столбу, окрашенному в зеленый цвет, был прибит лист железа, покрытый белой краской. На этом листе черной краской папиным каллигра фическим почерком сообщалось, что здесь была найдена стоянка первобытного человека. Другой, подобного вида стенд, только на двух столбах был поставлен на углу Ключевого и Графского (потом Пролетарского) проспектов. В папины обязанности входило также давать разрешения на рубку сосен. Папа в сопровождении Вовы хо дил по участкам, осматривал сосны, которые хозяин хотел срубить, обычно давал разрешение на рубку, затем измерял диаметр ствола и рассчитывал, сколько нужно было платить за это дерево.

Но главным увлечением Вовиного папы было пожарное дело.

Папа был членом Добровольного пожарного общества и состо ял заместителем начальника добровольной пожарной команды.

В этом обществе папа проводил каждый свободный вечер. Он уча ствовал в учениях, занимался хозяйственными делами. Пожар ного автомобиля у команды не было, а вместо него была большая телега, на которой везли пожарный насос и ехала команда (5–6 че ловек). Телегу везли две лошади. Несмотря на большие размеры, телега не казалась тяжелой. Борта у нее были не сплошные, как бы ажурные. Они состояли из узких реек. Вся телега была покрашена в светло-серый цвет, а металлические ее части (болты, которыми были прикреплены рейки, большие рессоры и колеса) — в черный.

Телега выглядела очень легкой и красивой. Она была полностью сделана Вовиным папой. Но главным его делом был ремонт, а вернее, восстановление Дома культуры пожарного общества, на ходившегося рядом с гаражом. Здесь Вовин папа отремонтировал весь дом (иногда ему помогал кто-то из пожарных) от фундамента до крыши. Папа соорудил также сцену, изготовил кресла в зале и даже сделал лозунги, выпиленные из фанеры и покрашенные золотой краской. Иногда, когда папе кто-то помогал, работы за канчивались небольшой выпивкой, поэтому мама каждый раз по сылала Вову за папой. Хотя пьяным папу Вова никогда не видел.

Глава 1. Вова и его семья Вскоре пожарное дело стало для Вовиного папы профессией.

Он поступил на работу в военизированную пожарную охрану за вода «Электроприбор» (впоследствии завод № 212, потом какой-то почтовый ящик). Здесь папа занял опять-таки пост заместителя на чальника команды. Команда подчинялась НКВД. И папу вскоре вы звали к высокому начальству, которое объявило ему, что он мелкий буржуа, так как живет на нетрудовые доходы: сдает верхний этаж своего дома. Ему предложили выбор: или уходить из рядов НКВД, или расстаться со своей частной собственностью. Так пришлось вы брать второе. Он не хотел расставаться с любимым делом. К тому же, кроме зарплаты, он получал продовольственный паек, что в то время, когда действовала карточная система, было делом немало важным. Он решил продать верхний этаж и вскоре нашел поку пателя. Им оказалась некто Басова-Гринева, которая также имела большой дом в Поселке, но хотела продать его, чтобы уехать на Кав каз (станицу Лазаревскую, возле Сочи), что вскоре и сделала. Она обязана была предоставить площадь своим жильцам, которые были у нее прописаны. Вот для этих жильцов она и купила (всего лишь за пять тысяч рублей) у папы верхний этаж его дома. Это были две семьи: Пишвановы (мать — Клавдия Степановна, дочь — Наташа и сын — Анатолий) и Ароновичи (отец с матерью, дочь — студентка и сын — школьник, моложе Вовы года на три). Пришлось разделить с ними огород и хозяйственные постройки. Но все-таки роль хозяи на, за отсутствием Басовой-Гриневой, выполнял Вовин папа.

Тяжелая работа окончательно подорвала папино здоровье, у которого и раньше было немало болячек (в частности, у него была тяжелая форма паховой грыжи). Надо было проводить уче ния, поднимаясь на высокие крыши завода. А папа считал своим долгом показывать своим подчиненным личный пример. Папе пришлось перейти на более легкую работу, в кладовую одного из цехов. Но вскоре он окончательно слег. Вове не сообщали диагноз.

Что-то было с легкими (папа много курил). Позже Вова стал ду мать, что, может быть, у папы был рак легких, но в таком случае папа держался исключительно мужественно. Не получая никаких наркотиков, он никогда не жаловался.

Однажды, поздним летом Вова гулял по Поселку со своими друзьями. Подходя к своему дому, он услышал, как на соседнем участке страшно воет собака, низко опустив голову. Ему стало Борис Кросс. Воспоминания о Вове тревожно, и он пошел домой. Там вся семья собралась в маленькой папиной комнатке. Папа со всеми прощался очень тихим голосом.

На следующее утро Вова увидел его лежащем на столе, мертвым.

Хоронили папу очень торжественно. Был оркестр, говорили речи.

Сперва папу повезли к пожарному депо, потом вокруг всего По селка. Затем по Приморскому шоссе в соседний поселок — Лахту, возле которого было кладбище. Папа умер 29 августа 1938 года.

Память о нем долго сохранялась в поселке. И Вова даже через тридцать лет слышал о нем хорошие отзывы.

Многие в Поселке знали и уважали Вовину маму. Хотя она ни какой «общественницей» не была. Но все ее многочисленные зна комые всегда могли получить у нее небольшой заем, и кто нуждал ся — хороший совет. Вове часто говорили после ее смерти: «Я делаю это для Вас ради Вашей мамы».

После папиной смерти жизнь стала намного труднее. Вовиной маме назначили пенсию по потере кормильца — 90 рублей в месяц (когда буханка хлеба стоила рубль шестьдесят). Пришлось сда вать комнаты студентам вузов или техникумов.

Во время войны мама отправилась с Вовой в эвакуацию в Са ратов, где ей пришлось работать уборщицей в университетской столовой. Вернувшись в Поселок, она продолжала сдавать ком наты. Свободной площади стало больше, т.к. Вова жил в городе, а тетя Тоня переехала сперва к своему двоюродному племяннику Захарову, а затем оказалась в доме для престарелых, где и умерла.

Между тем, число студентов росло, общежитий не хватало и мно гие учебные заведения искали жилье, в том числе и за городом.

Басова-Гринева продала свою часть дома, в которой никогда не жила Григорию Яковлевичу Малкову. В доме появился новый хозяин, с которым мама, однако, хорошо ладила. Они на паритет ных началах ремонтировали и красили крышу, затем обшили ва гонкой снаружи стены и покрасили их в зеленый цвет. Григорий Яковлевич установил у себя водяное отопление, сломав печи. По его примеру установила водяное отопление и мама, но печь в сто ловой, очень красивую изразцовую, сохранила (вторая печь была заменена железной еще до войны). Печи требовали очень много дров и топить их было нелегко. Но надо было освободиться еще и от дровяной плиты, заменив ее газовой. На это требовалось разре шение, получить которое было очень трудно. Вова потратил мно Глава 1. Вова и его семья го времени на то, чтобы получить разрешение, а затем приобрести газовую плиту (контора находилась на окраине города, куда надо было долго идти пешком). Вова купил маме телевизор «Рекорд», ее жизнь стала немного улучшаться. Но Вове пришлось уехать из Ленинграда. Мама осталась вдвоем с Катей и со своими жильца ми, к некоторым из них она даже привязывалась. Между тем, Катя совершенно неожиданно на шестом десятке лет нашла своих род ных. Работница ее цеха отдыхала в доме отдыха на Кировских ост ровах и там познакомилась с женщиной, у которой была Катина (редкая) фамилия. Она сразу поняла, что это Катина родственни ца, оказалось, сестра. Катя узнала, что ее братья и сестры живут в Ленинграде, и в Кронштадте, и на Волге, и в других местах. Она стала ездить к тем из них, кто был ближе, и мама, у которой было неважное здоровье и немало лет, осталась одна.

Вова писал ей регулярно, два раза в неделю, в определенные дни: среду и воскресенье, так что мама всегда знала, когда придет письмо. При каждой возможности (а он всегда добивался, чтобы его отпускали почаще) приезжал домой в Поселок. Мамино здоровье все более ухудшалось. И однажды она слегла. Вова приехать не мог:

он был в это время в колхозе и о маминой болезни узнал с большим опозданием. Мама как будто бы поправилась. И снова стала выпол нять свои обязанности: ходить в магазин, готовить еду, делать убор ку, стирать белье. Два раза в день она гуляла с собакой Цезарем.

Между тем Кате, которая проработала больше тридцати лет на заводе «Электроприбор», дали комнату в коммунальной квар тире, и она стала туда переезжать. В Поселке появлялась все реже и реже. В это время Вова женился (второй раз) и в отпуск при ехал к маме с женой. Мамино здоровье вновь ухудшилось, и она слегла. Вовин отпуск кончился, ему надо было возвращаться во Псков. Он пытался по телефону договориться с деканом, чтобы ему разрешили задержаться. Но декан не разрешил. Пришлось Вове уехать, оставив с мамой жену. Как раз в это время ему давали новое жилье и он хотел перевезти туда маму. Она была согласна.

Но не прошло и недели по возвращении Вовы во Псков, как он получил телеграмму, что мама умерла. Это произошло 28 октяб ря 1966 года. Похоронили маму скромно на местном лахтинском кладбище. Были только Юрий Павлович и кое-кто из маминых соседей. Больше родных у Вовы не осталось.

Глава Вова и Валя Вове было восемь лет, когда он полюбил Валю. Он шел с папой с поля, где папа на коровьем выгоне подбирал навоз для удобрения огорода. Когда они уже подходили к дому, Вова увидел у ворот со седнего участка девочку, внешность которой он запомнил на всю жизнь. У нее было удлиненное бледное лицо, короткая челка, на голове — малиновый берет, короткое черное демисезонное пальто, длинные ноги в коричневых чулках в резинку. Она смотрела на него, а он — на нее. Вове показалось неудобным идти рядом с ве дром с навозом, и он перешел по мостику через канаву на тротуар, на котором стояла девочка, и прошел совсем близко от нее. Вот и все. Больше ничего не было, но почему-то эта встреча осталась в памяти. Папа, видимо, тоже что-то заметил и, может быть, в шутку рассказал об этом домашним. Во всяком случае, Катя стала драз нить Вову, употребляя слова «жених» и «невеста».

Вова стал замечать Валю (так звали эту девочку) на улице.

Она часто проходила мимо их дома, и Вова, видимо, видел ее и раньше, но не замечал. Теперь же, стоило ей только показаться вдали, сворачивая с Ключевого проспекта на их улицу, как Вова убегал домой. Его товарищи по играм, соседские мальчишки, всех Глава 2. Вова и Валя проходящих мимо девочек дергали за косы и всячески обижали.

Вова не мог бы участвовать в этом в отношении Вали, но и засту питься за нее он не решался. Он боялся мальчишеского презрения, убийственной иронии тех дразнилок, которые они, несомненно, прокричали бы ему:

Вова, Вова, Николай, Сиди дома — не гуляй.

К тебе девочка придет, Поцелует и уйдет.

Вове казалось, что лучше было бы умереть, чем услышать та кое про себя.

Потом Вова заболел и почти год пролежал в постели. Валю он не видел и, казалось, забыл о ней. Но, когда ему исполнилось десять лет, он пошел в школу, в третий класс. И оказался в од ном классе с Валей. Первоначально он в школе ничего и никого не видел и ничего не понимал. Но постепенно освоился и стал все больше ощущать присутствие Вали.

Как-то случилось, что он оказался за партой, стоявшей перед Валиной партой, и тут невольно приходилось часто обращаться к ней по разным поводам.

Вова узнал, что Валя отличница и одна из «помощниц»

классной руководительницы Анны Александровны. Эти «по мощницы» по заданию Анны Александровны бегали с мокрыми тряпками вокруг школы и стирали с заборов написанные мелом ругательства. Следили за дисциплиной они и внутри школы. Вова никогда не ругался. Еще будучи совсем маленьким, он прочитал вслух при маме одно такое нехорошее слово, но мама объяснила ему, что этого делать не следует. И это объяснение очень силь но подействовало на Вову. Ему стали просто противны всякие грязные слова. Но однажды в школе один Вовин одноклассник, хулиганистый, но добродушный и веселый мальчик по прозвищу Цыган, произнес фразу, в которой он называл себя неким коллек тивным органом. Вове показалось это смешным, и он повторил эту фразу: один человек и вдруг — коллектив. Он не заметил, что эта фраза была чем-то вроде акростиха, в котором первые буквы составляли ругательства. Но это заметили примерные девочки:

Валя, ее подруга Галя Пластинина. Они обступили Вову и стали Борис Кросс. Воспоминания о Вове его стыдить. Вова не знал куда деваться. Он понял, какое черное дело совершил.

После этого уважение Вовы к Вале еще более усилилось.

Он видел, как она смело при всех сообщала Анне Александровне о проступках хулиганов. В Вовином воображении Валя казалась идеальной девочкой, лишенной каких-либо недостатков, но ника кой дружбы в это время не было, хотя Вова иногда (очень редко) заходил к Вале домой, чтобы взять почитать книгу или узнать до машнее задание после пропущенных уроков. Раза два или три и Валя заходила к Вове за книгами. У Вовы было уже довольно мно го интересных книг. Встречались они иногда и у Анны Алексан дровны, которая жила в Вовином доме на втором этаже. Довольно часто Вова с Валей провожали Анну Александровну домой (Валя жила по соседству). Глубоко тронул Вову один эпизод. В четвер том классе у них появились новые предметы, в т.ч. и естествозна ние. И новая учительница, которая этот предмет вела. Учебников по естествознанию не было. Один учебник давали на восемь чело век. И Вова ленился за ним ходить. Тем более, что и времени не было: сперва надо было кататься на санях и лыжах, затем — читать художественную литературу. Но однажды Вову, не прочитавше го учебник, вызвала учительница. И он не смог ничего ответить.

Видимо, ему поставили двойку (дневников тогда не было). Валя, сидевшая напротив Вовы (в четвертом классе они занимались в столовой и сидели не за партами, а за большими столами), протя нула Вове записку. В ней было одно слово: «Поправишь!».

Вова, не привыкший к двойкам и подавленный неудачей, при ободрился. Он был благодарен Вале за сочувствие.

К этому времени Вова стал уже частенько подумывать о Вале.

Главным образом вечером, когда уже лежал в постели. Он пред ставлял себе, как они идут с Валей из школы по глубоким тран шеям, выкопанным в снегу домохозяевами, весело болтая и, более того, — надо сказать правду — ему представлялось, что они целу ются. Но больше всего Вове хотелось, чтобы Валя стала его дру гом, которому он мог бы рассказывать все свои тайны (они уже были у Вовы), получать советы и постоянную поддержку, в кото рой он, видимо, нуждался.

Но страшный удар постиг Вову. И, как он думал, по его соб ственной вине. На занятия физкультуры Вовин класс ходил в дру Глава 2.

Вова и Валя гое здание, из т. н. «Красной» школы — в «Белую». Свои вещи ученики оставляли в классе, и поэтому полагался дежурный для их охраны. Однажды таким дежурным остался Вова. И его сразу потянуло к тому месту, где сидела Валя. Он любовался ее зеленым чемоданчиком спортивного типа, который казался ему особенно аккуратным и красивым. Вова знал, что также аккуратно и краси во было и внутри чемоданчика. Ему неудержимо захотелось полю боваться этой красотой. И он открыл Валин чемоданчик, хотя по нимал, что делать этого не следует. Действительно, в чемоданчике все было аккуратно. Внизу лежали учебники, обернутую в цвет ную бумагу и расположенные по формату так, что самые большие были внизу, а маленькие — сверху. На учебниках лежали тетра ди, тоже обернутые в цветную бумагу с переводными картинками и приклеенными шелковыми цветными закладками. А на самом верху лежал маленький, очень аккуратный блокнотик, в котором Валя, несомненно, записывала заданные уроки. Вове очень хоте лось открыть этот блокнот. Он не собирался при этом выведы вать никаких секретов и не думал, что там какие-то секреты могут быть. Просто ему хотелось подержать в руках эту священную для него реликвию, полюбоваться написанными Валиным очень мел ким, но очень четким почерком строчками. И он открыл блокнот.

Этого не следовало делать, и Вова был наказан. Первые странички блокнота, как и предполагал Вова, были заполнены расписанием уроков и домашними заданиями. Все остальные страницы были чистыми. Но вдруг Вове бросилась в глаза короткая запись, сде ланная где-то посредине блокнота. В ней Валя писала, что ее под руга Вера ругала ее за то, что она позволила Косте Цветкову про вожать ее и нести ее чемодан. Больше ничего не было. Эта запись была сделана как будто специально для Вовы, и она его букваль но ошарашила. Костя Цветков был главным хулиганом не толь ко класса, но, возможно, и всей школы. Так казалось Вове. Хотя Костя никого не бил, по крайней мере на глазах у Вовы, не портил имущества и не срывал уроков. Но он был главный в школе знаток похабных анекдотов, которые он с удовольствием рассказывал во время перемен. Он любил задавать девочкам двусмысленные во просы и напевать блатные песенки из «Путевки в жизнь». Вместе с тем, он был высок ростом, силен, смел, выглядел старше своих лет. В то же время он был начитан. И ему не приходилось лезть за Борис Кросс. Воспоминания о Вове словом в карман (характерна его смерть: он погиб, нырнув с же лезнодорожного моста в речку, сломав себе шею).

И вот этот Костя провожал Валю. И она, как свидетельствова ла ее запись, отнюдь не была этим недовольна. Чем Костя понра вился Вале? Неужели только тем, что был высок ростом и силен?

И ее не оттолкнули другие его качества, описанные выше? Это в Вовиной голове не вязалось с тем возвышенным, идеализирован ным представлением, которое сложилось у Вовы о его кумире.

Когда кончились занятия в четвертом классе, был устроен ут ренник, на котором Вове вручили книги с надписью «За ударное выполнение постановления ЦК партии» (о котором Вова ничего не слышал). После окончания утренника Валя предложила Вове проводить ее до аптеки. Аптека была в соседнем поселке. Из апте ки они пошли другим — окольным путем. Была чудесная погода.

Они весело болтали. И Вова считал этот день самым счастливым в своей жизни. И только когда они дошли до перекрестка Вовиной и Валиной улиц, где они должны были разойтись, Валя сказала, что в следующем году она будет учиться в городской школе. Итак, эта прогулка была не случайной, это было прощание. Валя почему-то сочла нужным устроить его для Вовы.

В пятом классе многое изменилось для Вовы. Он уже не бо ялся Валиного «контроля», не боялся быть побежденным в драке.

И драки начались, хотя и несерьезные, скорее легкое баловство.

Девочки класса рассказали Анне Александровне о том, что Вова изменился, а та, видимо, поговорила с новой классной руководи тельницей, которая прочла Вове нотацию о том, что «Не надо опу скать знамя…» и т. д.

От девочек же Вова узнал, что Валю навещает их одноклас сник Сергей Гетманов. Они с Валей ездят в театры. Он, по словам девочек, «ухаживает» за ней. Вова в вопросах морали был консер ватором. Ему казалось, что пятикласснице рано принимать уха живания. Его удивлял и Валин выбор. Гетманов по всем статьям уступал Косте Цветкову, но прочно удерживал второе место по хулиганству, но, как и у Цветкова «тайному», прикрытому вне шней благовоспитанностью. Только Гетманов мог состязаться с Цветковым в рассказывании похабных анекдотов. Вове он казал ся «серым», может быть потому, что он ходил в сером костюме и у него был матовый цвет лица, на котором не проступал румянец.

Глава 2. Вова и Валя Вова эту внешнюю «серость» охотно переносил и на душевные ка чества Сергея.

Вскоре Вова убедился, что девочки говорили правду. Как-то Гетманов пошел вместе с Вовой, не скрывая, что идет к Вале.

Новые переживания волновали Вову. Ему казалось, что дело не только в ревности. Казалось, что для Вали главное — рост, сила и другие внешние качества.

Однажды Вова возвращался из школы. Дойдя до Ключевого проспекта, по которому люди возвращались с поезда, Вова на один миг взглянул налево, в сторону толпы людей, шедших с вокзала, и тотчас же отвел глаза. Ему показалось, что среди толпы шла Валя. Хотя вряд ли он мог узнать ее на таком большом расстоя нии (больше квартала), имея очень плохое зрение. Тем не менее, Вова был уверен, что это была она. Он замедлил шаги, чтобы Валя могла догнать его. Сдвинул набекрень кепку, взял в руки палочку и стал бить ею по высокой траве, насвистывая и вообще стараясь принять независимый вид. Он не ошибся, это была Валя, и она догнала его. Валя поправила Вовину кепку и стала говорить, что пай-мальчики должны себя вести более прилично. Она вела себя, как взрослая женщина по отношению к ребенку. Это было очень обидно. И Вова холодно простился с Валей. Вова понял, что Валя не любит его. И, видимо, никогда не любила (хотя часто он думал иначе). Он решил забыть Валю, выкинуть ее из головы. И даже пытался заинтересоваться другими девочками.

Однажды Вова получил письмо от Гетманова, который с роди телями уехал в Саратов. В письме была записка, которую Гетма нов просил передать Вале. Вова выполнил эту просьбу. И, как ему казалось, ничто его души не потревожило.

Когда Вова учился в шестом классе, родители решили пере вести его в городскую школу (в Поселке была только семилетка).

И, как оказалось, в ту самую, в которой училась Валя. Хотя была школа, расположенная гораздо ближе к вокзалу, в которой учились все поселковые дети, желавшие продолжить свое образование. Но над Валиной школой шефствовал завод, на котором в это время ра ботал Вовин папа. И он, видимо, слышал о ней много чего хороше го. Это была элитная школа, в которой (по словам учителей) на школьников тратили втрое больше денег, чем в «массовой» шко ле. Вова встретил эту новость спокойно. Как нарочно, он встретил Борис Кросс. Воспоминания о Вове в эти дни Валю, шедшую с поезда, которая его спросила, правда ли, что он будет учиться в ее школе. Вова спокойно подтвердил это. Ему казалось, что он был равнодушен.

И вот начались занятия в новой школе. Вова и Валя оказались в разных классах, но параллельных. Валя училась в классе «А», а Вова — в классе «Б». они ездили, как правило, на одних поездах.

И неизбежно встречались. Вова здоровался с Валей, но ни разу с ней не заговорил. И она с ним — тоже. Так прошел еще один год.

В школе Вова слышал много рассказов о Вале. Главным обра зом от Солика, который, узнав каким-то образом, что Вова и Валя живут в одном Поселке, любил потчевать Вову такими рассказами.

Рассказывая, он напускал на себя загадочный вид, морщил брови, потирал руки. И, казалось, подмигивал. Говорил он полунамека ми, делая паузы, создавая впечатление, что он знает гораздо боль ше. И то, что он говорит — не выгодно для Вали. По его словам, один из учеников их класса Туричин был исключен из школы за то, что запустил чернильницей в учителя. И это, якобы, из-за Вали… На этом Солик умолкал, не говоря о том, что же произо шло конкретно. Может быть, он надеялся, что Вова будет его рас спрашивать. Но Вова молчал, делая вид, что это ему не интересно.

В другой раз Солик рассказал Вове, что Валя так толкнула одно го из своих одноклассников, что он разбил себе голову о батарею.

И опять у Солика получилось так, будто в чем-то была виновата Валя. Но Вова и на этот раз не стал его расспрашивать.

И тот же Солик рассказал Вове, когда они встретились после летних каникул, уже будучи учениками восьмого класса, что встре тил Валю летом в поезде и стал расспрашивать ее о Вове. Валя ска зала, что, встречаясь с ней, Вова говорит: «Здрасте» и краснеет.

Это был удар ниже пояса. Вова был сильно обижен и решил больше с Валей не здороваться. Свое решение он выполнял в тече ние года, хотя это стоило ему немало усилий. Надо было не встре чаться с Валей. Хотя они ехали на одном поезде и шли по одной дороге. Вова старался незаметно перегнать Валю и уходил далеко вперед. А если ему не удавалось проскочить незаметно, он оста навливался и долго стоял, чтобы прийти домой позже Вали (она жила двумя участками дальше).

И вот начался девятый учебный год. Седьмого ноября Вова должен был быть на демонстрации. Надо было встать очень рано, Глава 2. Вова и Валя чтобы на нее успеть. Было совсем темно. На их улице фонарей не было совсем. А на Ключевом проспекте их было очень мало и было много неосвещенных мест. Между тем, накануне шли дожди.

И были огромные лужи, обойти которые было почти невозможно.

Выйдя из дома, Вова вскоре догнал двух женщин, которые шли, переговариваясь между собой. Одной из них была соседка — Яд вига Адамовна, с которой Вова поздоровался, а другой была Валя, которую он, конечно, узнал, хотя было очень темно. С ней он не стал здороваться. Однако, Ядвига Адамовна вскоре втянула всех в общий разговор, посвященный погоде, лужам и способам их обой ти. В разговоре участвовала и Валя. Так они дошли до вокзала.

Вскоре подошел поезд. Ядвига Адамовна куда-то ушла. Вова этого не заметил. Они с Валей вошли в полупустой вагон, сели напротив и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Приехав в город, они вместе пошли в школу и продолжали разговаривать. Темы на ходились без труда. Они говорили обо всем.

С этого времени в течение года не было дня, когда бы Вова не видел Валю и не разговаривал с ней. В школе они не виделись.

После окончания уроков Вова ехал на вокзал, чтобы успеть на дневной поезд. Как правило, он на него опаздывал (достаточно было задержаться на несколько минут). И начинал бродить по вокзалу и окрестным магазинам. Иногда что-нибудь покупал на перроне, типа пирожных с соевым шоколадом. Изучал газет ные киоски, покупал «Центральную правду», «За рубежом» и некоторые журналы. Как только подавали поезд, он садился в вагон — третий от паровоза. Они не договаривались с Валей, но она обычно ехала в том же вагоне, впрочем, он был удобен тем, что от него (он останавливался всегда на одном и том же месте) было ближе всего к дорожке до Поселка. Когда Вова входил в вагон, Валя сидела уже у окна. Вова кивал ей и пытался пройти дальше (Вова был очень самолюбив и боялся быть навязчивым), но она неизменно останавливала его и предлагала сесть напро тив нее. И Вова, конечно, садился, и опять начинались беско нечные разговоры. Так повторялось изо дня в день в течение многих месяцев. Дойдя до Вовиной калитки, они расставались.

И Валя неизменно предлагала Вове прийти к ней вечером. Если им почему-либо не удавалось встретиться в поезде, Валя при сылала к Вове свою младшую сестренку с записочкой, в которой Борис Кросс. Воспоминания о Вове очень мелким, но очень четким Валиным почерком содержалось приглашение на вечер.

У Вали Вова садился рядом с ней на маленький диванчик, и они говорили о школе, о школьных предметах, о прочитанных книгах, рассказывали интересные забавные истории, играли в раз личные словесные игры, писали буриме и т. д.

Более информированной была Валя, ее класс в интеллекту альном отношении был на голову выше Вовиного. Были у нее знакомые и вне класса. Валина начитанность, осведомленность в различных вопросах, находчивость восхищали Вову. Встречи с Валей и беседы с ней стали ему необходимы, как воздух. Больше ничего ему не было нужно. Его мечты в этот период были более скромными, чем в четвертом классе, когда он подумывал порой о Валиных поцелуях.

Однажды Вова набрался смелости и пригласил Валю в театр.

Она охотно согласилась. Смотрели они «Гамлета» в маленьком драматическом театре рядом с Пассажем. В антракте Вова принес из буфета коробку конфет. Валя приняла их без лишних церемо ний. Это нравилось Вове. Вернулись в Поселок они очень поздно.

Вова проводил Валю до ее дома (обычно они расставались у Во виной калитки, — Вова никак не хотел походить на классических «ухажеров»). На прощание Валя подала Вове руку, и единствен ный раз в жизни Вова коснулся Валиной руки. Вове казалось, буд то молния пронзила его.

В десятом классе встречи с Валей стали реже. У него появился друг — Валентин Раковский, с которым он проводил порой целые дни. Но Валю он, конечно, не забывал. И приходил к ней, обога щенный новыми рассказами о том, что слышал от Валентина, о том, что видел с ним в городе (выставки, спектакли и т. д.).

Раза два они были с Валентином в гостях у Вали, у которой бывали и другие гости, и порой устраивались танцы. «Что вы дела ете?», — говорил Валентин. «Представьте себе, что не было бы му зыки. Вы обнимаете друг друга!». С Валей Валентин встречался и по каким-то комсомольским делам. Однажды он рассказал ей, что вернувшийся в школу Туричин, друживший с Валентином, сказал ему, причем в самых грубых выражениях, что собирается овладеть Валей. Валентин считал, что он сделал доброе дело, предупредив Валю и, вместе с тем, помог Вове, о любви которого к Вале он, ви Глава 2. Вова и Валя димо, догадывался, хотя Вова об этом ни словом не обмолвился.

Откуда он мог об этом знать? Может быть, от Гали Одосинской, с которой он дружил с детства и которая, по словам Вали, была тай но влюблена в него. Одосинская была подругой и одноклассницей Вали. И Валя могла ей кое-что рассказывать. Выходит, что Валя знала о Вовиных чувствах. И не только не пыталась их пресечь, но фактически поддерживала, постоянно приглашая его к себе. Тогда это не приходило Вове в голову. Тогда ему казалось, что Валя ви дит в нем нечто вроде своей подруги, с которой может быть очень откровенной.

Однажды Валя, побывавшая в Эрмитаже и с кем-то там бесе довавшая (может быть, со своим спутником) сказала Вове, что по словам ее собеседника, Леонардо да Винчи неправильно нарисо вал грудь одной из Мадонн, кормящей младенца Иисуса (кажется, это была «Мадонна Лита»). Валя попросила Вову высказать свое мнение. Вова был в смущении. Чтобы решить этот вопрос, надо было сопоставить рисунок Леонардо с натурой. Но натуры Вова фактически никогда не видел. Правда, в Поселке ему приходилось видеть женщин, кормящих грудью своих младенцев. Но он не счи тал приличным разглядывать это зрелище и отводил глаза. Вряд ли Валя могла считать его специалистом в этой области. Что же она хотела? Посмотреть его реакцию, привести его в замешатель ство? Это было жестоко.

К этому времени уже червь сомнений точил Вовину любовь.

Он слышал, что и на солнце есть пятна. Но на своем кумире ни каких пятен он видеть не хотел. Однако, время от времени в его голове возникали факты, которые он пытался опровергнуть. Пос тепенно они накапливались и заставляли его жестоко мучиться.

К давним историям с Цветковым, Гетмановым, к сплетням, рас сказанным Соликом, прибавлялись новые, отчасти может быть выдуманные или сильно преувеличенные Вовой.

Вова был очень большим консерватором в вопросах морали.

Не меньшим был и Валентин. Валентин как-то рассказал Вове о разговоре с Валей (куда-то они ходили по комсомольским делам) о Мопассане. Валя сказала, что не любит Мопассана, потому что в его рассказах много «похабщины». Валентин считал, что она не должна была признаваться, что читала Мопассана. Вова не знал, соглашать ся с Валентином или нет, но пищи для сомнений прибавилось.

Борис Кросс. Воспоминания о Вове Однажды Валя, смеясь, предложила Вове доказать, что он не верблюд. Вова знал анекдот, от которого пошло это выражение.

Он не был абсолютно неприличным, но Вова не стал бы его рас сказывать молодой девушке, особенно Вале. Видимо, Валя не зна ла анекдота. Но строгий Вова думал, что не надо употреблять вы ражений, значения которых не знаешь.

Самый большой повод для сомнений дал ему опять-таки Ва лентин. Однажды он повел Вову на пустынную лестницу, веду щую на верхний этаж школы, где не было занятий. Там они сели на ступеньки, и Валентин сказал: «Ты можешь дать мне по морде, но я должен передать тебе то, что рассказал Туричин. Он, будучи в Поселке, видел, как Валя целовалась с какими-то спортсменами».

Вова этому не поверил. Он знал, что Туричин способен солгать.

Об этом ему говорила, в частности, Валя, которой Туричин рас сказывал о своем плавании на яхте в Швецию. Это была явная вы думка. Граница у нас, как известно, на замке. Вова действительно видел в Поселке, и даже на своей улице двух молодых людей в белых костюмах, о которых говорили, что они студенты институ та физкультуры им. Лесгафта. Но вряд ли Валя стала бы демон стрировать Туричину, как она с ними целуется. Подсмотреть же, будучи незамеченным, Туричин не мог, учитывая топографию места предполагаемого действия. Главное, Вове не верилось, что Валя на это способна, ведь он считал, как сказал Чернышевский (хотя тогда этих слов Вова не знал): «Умри, но не давай поцелуя без любви».

Несмотря на все сомнения (было много и других мелких фак тов), Вова не переставал любить Валю. Сомнения он старался отогнать и даже забыть о них.

Не менее мучила его уверенность в том, что никто не может его полюбить, потому что он уродлив. Особенно не нравилась ему форма его носа. И он пытался путем длительных упражнений ее изменить к лучшему. Однажды он прямо спросил Валю: как ей нравится его внешность. Валя ответила дипломатично, что у каж дого человека есть что-то красивое, у Вовы — это его глаза. Вова немедленно заключил, что все остальное уродливо.

Так в голове его сменялись настроения: то восхищение Валей, то сомнения в ее идеальности, то уверенность в собственном ни чтожестве.

Глава 2. Вова и Валя Но еще одна капля пополнила чашу сомнений.

В конце третьей четверти Валя неожиданно дала Вове почитать страничку своего дневника, в котором она писала, что любит Ва лентина, и что ей приятен даже запах его табака (Валентин курил трубку). Неужели Валя рассчитывала на то, что Вова расскажет об этом Валентину? Тогда это не пришло Вове в голову. Но он понял, что должен сказать Вале о своей любви к ней. Что молчание в этой ситуации означало бы обман. И он решился. С этой целью он по своей инициативе, не будучи приглашенным, пришел к Вале. Но ее не было дома. Она была в городе. Вова приезжал на финских са нях к каждому поезду из города. И, наконец, уже довольно поздно встретил Валю. Но для такого разговора Вове нужна была соот ветствующая обстановка. И он стал просить Валю отправиться с ним кататься на финских санях. Усталая после поездки, Валя не сразу согласилась. Но Вова настаивал. И, в конце концов, добился согласия. Они вышли на улицу. Был март и всюду еще лежал снег.

Но по очищенным от снега тротуарам, где разогретый днем солн цем снег к вечеру превращался в лед, сани скользили очень легко.

Было темно, на улицах не было видно ни души. Они промчались до железной дороги. Затем вдоль железной дороги по Вокзальной улице до полустанка, затем еще раз повернули и помчались вдоль леса. Так они домчались до северо-западной оконечности Посел ка. Здесь они остановились. Валя села на санки. За их спинами были высокие глухие заборы, за которыми — дома с темными окнами. Впереди — занесенное снегом поле, за которым виднелся невдалеке лес. Вова стал перед Валей на колено и сказал, что он ее любит. Валя ответила, что она может предложить ему только дружбу. После этого они молча вернулись домой. Вова знал, что Валя не любит его. Но в душе, может быть, надеялся на чудо. Но чуда не было. И наступила какая-то пустота, которую Вова не знал чем заполнить. Приходить, как прежде, к Вале и болтать о разных пустяках было, видимо, уже нельзя. Но и без Вали было тошно.


Были весенние каникулы. Было много свободного времени.

Вова стал ездить в город, ходить по разным забегаловкам, пить вино.

Еще главным образом легкое, в частности — глинтвейн. Неожидан но к нему пришла Валя, которая пыталась его как-то утешить.

Вове помогло то, что он стал писать стихи. Конечно, подража тельные («Не зову, не провожаю взглядом. Для тебя я стал совсем Борис Кросс. Воспоминания о Вове чужим»). Но то, что ему удавалось соблюсти определенный раз мер и подобрать рифмы, очень радовало Вову.

С Валей он стал встречаться теперь очень редко. Главным об разом в поезде или по дороге с поезда или на поезд. Он старался задушить в себе любовь к Вале. С этой целью перебирал в памяти все свои былые сомнения, все упреки в адрес Вали. Более того, при встречах с Валей он даже говорил ей кое-что из этого набора. Так что Валя даже как-то сказала ему, что он не менее ехидный, чем ее отец. Между тем, Вовины одноклассники тоже, видимо, кое-что знали о Вовиной неудаче. Может быть, не случайно (это Вова по нял значительно позже) они пригласили Вову на организованный ими вечер. Это был не первый вечер, но раньше Вову не пригла шали. Когда Вова вошел в комнату, где был накрыт стол, для него нашлось только одно свободное место — возле самой симпатичной девочки их класса — Муси Мигорской. Напротив сидели Наташа Данченко, Меер Фельдман. Меер предложил Вове поцеловаться с Мусей. «А мы», — сказал он — «поцелуемся с Наташей». Но Вова, хотя и много выпил, в том числе, видимо, впервые водки, не со гласился.

Наступала пора экзаменов. А затем — каникулы. Готовиться к экзаменам для поступления в университет Вове было не нужно.

Вову, как и Валю, приняли в вуз без экзаменов (Валя поступила в Политехнический). С Валей они встречались на волейбольной площадке. Затем гуляли по Поселку. Чаще всего втроем с Васей Курляндским, с которым Вова дружил (Вася был на год старше и учился в институте инженеров воздушного транспорта). Вася был явно неравнодушен к Вале. Изредка Вова навещал Валю дома.

Было теплое лето, и они беседовали в саду. Вова был явно подав лен. И Валя даже довольно прозрачно намекала на то, что ему сле дует завоевывать ее любовь. Но Вова считал, что против судьбы не попрешь. Судьбе помогают только шулеры. Такое изречение он где-то когда-то прочитал, а может быть, и сам придумал.

Начались занятия. Вова и Валя учились в разных вузах, но в поезде иногда встречались. Домой, конечно, шли вместе. У них начались споры по политическим вопросам. Вове не нравилась дружба с Гитлером, войну с Финляндией он считал несправедли вой. Валя была другого мнения. У нее к тому времени появился новый знакомый — Коля Яковлев, который учился в Политех Глава 2. Вова и Валя ническом, а жил по той же железнодорожной линии, что Вова и Валя. Его по комсомольской путевке направили в военно-морское училище им. Дзержинского. Конечно, он горой стоял за политику советской власти. И Валя, может быть, находилась под его влия нием. Он был одним из ее поклонников и «претендентов на руку и сердце».

Появились друзья у Вали и в ее институте. Она со смехом рас сказывала Вове о некоторых из них. Один из них писал стихи и в стихотворной форме осмеивал своего «соперника», обвиняя его в онанизме и прочих грехах. Вове казалось это довольно мерзким, и он не понимал, что смешного находит в этом Валя.

Когда началась война, Вова надолго уехал на строительство военных аэродромов. Вернувшись домой где-то в конце августа, он неожиданно встретил в поезде Валю. Она, оказывается, была на строительстве противотанковых рвов. И, по ее словам, «научилась там ругаться». Вова попросил ее продемонстрировать свое искус ство. Но Валя отказалась. Она пригласила Вову, как это было пре жде, к себе домой вечером. Вова пришел. И они допоздна весело болтали. Когда Вова собрался домой, Валя пошла его провожать.

Она встала перед ним в калитке. В тапочках и халате, — она по казалась Вове очень маленькой. И Вове захотелось положить ей руки на плечи. Ему казалось, что он не получит пощечины. И Валя не станет его презирать.

Но он попрощался и ушел. Ушел навсегда.

В конце февраля следующего года Вова эвакуировался из Ле нинграда. В ночь перед эвакуацией он не собирал вещи, не гото вился к поездке. А всю ночь сидел за столом и писал письмо Вале.

В нем он написал историю своей любви к ней, своих сомнений и мучений. Это письмо он передал Вале. И вместе с ним из его души и из его жизни ушла в прошлое вся эта история.

Глава Вова и война 22 июня 1941 года началась война с Германией. Для Вовы вой на не была неожиданностью. Не говоря о том, что долгие годы со ветская пропаганда воспитывала в народе ненависть к фашизму, и Вова не мог себе представить перспективу длительной дружбы с Германией. Были и более конкретные факты, говорившие о близ кой войне. В начале мая в советской прессе появилось сообщение о высадке немецких войск в Финляндии. Дело было не столько в этом событии, сколько в том, что о нем сочли нужным сообщить.

До этого советская печать проявляла очень большую предупре дительность по отношению к Германии. И одновременно было сообщено о том, что Сталин, который раньше не имел никаких государственных должностей, занял пост главы правительства.

Это свидетельствовало о назревании важных событий. В середи не июня, кажется, это было 17-го, появилось сообщение ТАСС, в котором опровергались заявления немецкой печати о перебро ске советских войск с Дальнего Востока к западной границе. Вова привык к тому, как видимо и другие советские граждане, что то, что опровергает ТАСС, и есть истинная правда. Примерно в это же время произошел и такой эпизод. Вова, готовившийся к эк Глава 3. Вова и война заменам, увидел в Публичной библиотеке своего однокурсника (и даже одногруппника) Степу Волка, который читал книгу, по священную опыту боев в Испании. На вопрос Вовы, зачем он это делает вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, Степа ответил:

«Скоро будет война». «Когда?» — спросил Вова — «1 августа».

В своих коротких воспоминаниях, опубликованных в одном из псковских журналов, Вова написал, что Гитлер обманул его и Степу, начав войну ровно на 40 дней раньше. Это была, конечно, шутка. Гитлер не мог обмануть Степу и Вову потому, что он ничего им не говорил. Не говорил он ничего и тем советским генералам, которые видимо, сообщили Степиному отцу (он был генералом и начальником Академии, принимал у себя высокопоставленных военных из Москвы, в частности, генерал-лейтенанта А.А. Игнать ева) о дате начала войны. Кто же мог назвать им эту дату? Видимо, кто-то из высших военных начальников. И эта дата была назначе на не Гитлером, а Сталиным.

Когда началась война, Вова готовился к экзаменам по исто рии СССР. Книга выпала из Вовиных рук. Заниматься он больше не мог. Его охватило беспокойство, смесь тревоги и даже какой-то радости (вот мы, наконец, покажем этому Гитлеру, с которым при ходилось два года церемониться). Вове хотелось действовать. Он знал, что надо делать.

Его хорошо обучили и в школе и в университете на занятиях по военной подготовке. Прежде всего, он оклеил все окна крест накрест бумажными полосками. Затем он вышел во двор и стал копать бомбоубежище. За короткое время ему удалось выкопать глубокую и довольно широкую «щель», в которой он поставил даже садовую скамейку. Сверху он покрыл щель досками и засы пал землей. Конечно, от прямого попадания бомбы щель не могла спасти. Но могла предохранить от осколков и рухнувшего (если бы он рухнул) дома. Так прошел день. На следующий день Вова поехал в университет. Там висела большая карта, на которой были показаны места боев, которые комментировал профессор Молок.

«Это, — говорил он, — направление на Кенигсберг, это — на Бер лин» и т. д. Обком комсомола объявил комсомольскую мобили зацию. Шла запись добровольцев, не желавших расставаться с комсомольским билетом, на оборонные работы. Вова не был ком сомольцем (и даже не был членом профсоюза), но записался тоже.

Борис Кросс. Воспоминания о Вове Что это будут за работы, никто не знал. Впоследствии оказалось, что кое-где строили оборонительные сооружения, а Вова и его шесть однокурсников, наряду с другими студентами, попали на строительство аэродромов.

На следующий день утром Вова вновь был в университете на сборном пункте. Им не сказали, куда и на какой срок посылают.

Все думали, что вернутся через несколько дней. Поэтому никто ничего не взял (и Вова тоже): ни теплых вещей, ни даже смены белья. Погода была очень теплая, Вова поехал даже без кепки и пиджака. Вова и его товарищи долго ждали, когда приедет за ними обещанная машина. Наконец, им сказали, что надо ехать на вокзал на трамвае. На вокзале их посадили в поезд, который довез их до Волосово. Там они ночевали в каком-то техникуме на голом полу.

Спать было неудобно, непривычно и Вова долго не мог заснуть.

Проснулся рано, их вновь посадили в поезд, довезли до Гатчины.

Здесь они перешли на другой вокзал и поехали на Сиверскую. От Сиверской они шли пешком. Наконец, они дошли до места на значения — до деревни Даймище. Здесь их разместили по домам.

Среди прибывших с Вовой были студенты разных курсов и фа культетов. С их курса оказалось семь человек (многих других Во виных однокурсников, как он узнал впоследствии, отправили на Карельский перешеек, где они строили укрепления). Кое-кто из них, в том числе Степа Волк, узнав о формировании ополчения, подкупили старшину бутылкой водки и бежали оттуда в Ленин град, где вступили в ряды ополчения.


Вова и его товарищи решили жить коммуной. Прежде всего, сложили деньги. У большинства денег было мало — не более пяти рублей. Только у Вовы были пятьдесят рублей (одной бумажкой), которые дала ему на дорогу мама. Он отдал их товарищам. Им дали также аванс — рублей по пятьдесят на человека. Так что де ньги на еду были. Поселились они в одном из домов поселкового типа, в большой светлой комнате с высоким потолком и большим окном. Выдали им по матрацной наволочке, которые они набили сеном. Подушек и одеял не было, но было тепло на улице, а тем более дома. Так что устроились прилично. Вставали рано, часов в пять утра, наспех собирались и шли на работу.

Идти надо было далеко — до опушки леса. Здесь они строили аэродром — копали землю, выравнивали почву, закапывали боль Глава 3. Вова и война шие камни и т. д. С непривычки Вова натер себе руки до крови, ни каких рукавиц, конечно, не было, образовались большие водяные мозоли, которые потом лопнули, потекла кровь.

Было очень жарко, хотелось пить. Воду привозили в бочке, из которой переливали в другую большую бочку, стоявшую на краю поля. Привозили воду редко. Вода в бочке застаивалась. Брали ее, видимо, не из колодца, а из реки. В ней плавал всякий сор, ка кие-то водяные паучки, попадались и головастики. Пили и такую воду. Здесь же работали и колхозники на лошадях. Лошади тоже хотели пить и пили из той же бочки, что и люди. Кружек не было.

Люди пили, как лошади, опуская голову в бочку. Однажды Вова подошел к бочке вместе с лошадью. Они одновременно опустили головы в бочку (еле поместились две головы) и стали вместе пить.

Когда привозили свежую воду, это было радостным событием.

В середине дня устраивали обеденный перерыв часа на три.

Надо было вернуться в деревню, пройти ее, перейти через речку Оредеж. Мост был далеко. И Вова с товарищами проходили реч ку вброд. Здесь они купались, потом поднимались на противопо ложный крутой берег. Там был пионерский лагерь. Пионеров уже не было, но столовая работала. Кормили хорошо. «Завхозом» в коммуне был Стасик Стецкевич. У него были деньги и он брал на всех обеды. Надо отдать ему должное: он умело выбирал блюда де шевые, но вкусные. После обеда, немного отдохнув, вновь шли на работу до сумерек. После обеда работа шла хуже. Вообще произ водительность труда была низкая. Работали все неумело, да и без особого рвения. Когда пришло время получать зарплату, то оказа лось, что никто из Вовиной «бригады» не отработал даже аванса (нормы были высокие), все остались должны. Видимо, так было и с другими бригадами. Индивидуального учета работы не было.

И общий заработок делили поровну на всех.

Вечером велись бесконечные разговоры: о войне, о политике, о женщинах и любви. Насчет женщин их «просвещал» Юрка Шол лар — получех, полурусский. Он был немного старше остальных и намного опытнее большинства. Остальные со вниманием слушали его рассказы о многочисленных похождениях и о «технике» лю бовных отношений. В частности, он рассказывал о том, что после введения платы за обучение в 1940 году, студенты и студентки его группы создали так называемый ГИПИП, что расшифровывалось Борис Кросс. Воспоминания о Вове как «государственный институт проституции и порнографии». По его рассказам, деятельность этого института сводилась к тому, что они собирались на квартире у одного из членов ГИПИПа, гасили (по требованию девушек) свет и начинали рассказывать похабные анекдоты и читать неприличные стихи и поэмы Баркова и других, менее известных авторов (видимо, это была форма протеста, хотя и робкого). Некоторые из них Юрка с удовольствием цитировал своим товарищам. Юрка был циником и скептиком и вместе с тем одним из самых умных и талантливых сокурсников Вовы, среди которых было много одаренных. Он много занимался античной историей под руководством профессора С.Я. Лурье. Юрка интере совался не только античностью, но и другими разделами истории, а также философией (хорошо знал работы Плеханова) и другими проблемами.

В Вовиной «семерке» был еще один «античник» — тоже весь ма способный студент — Мишка Цельникер. О нем рассказывали, что, готовясь к экзамену по истории Древней Греции, он прочи тал учебник за 2 часа. Вова, однако, был уверен, что он (Мишка) не читал учебник, а только просматривал его, чтобы знать, о чем там пишется. Все факты ему, конечно, были давно известны. Хотя Мишка был евреем, но о немцах говорил без ненависти и страха.

Он уверял, что если попадет к ним в плен, то скажет: «Ersehispen sie mir nicht, ich kann arbeiten!». Конечно, это была шутка, но шутка симптоматическая. Может быть, дело было в том, что отец Мишки был репрессирован, и Мишка был настроен фрондерски. Впослед ствии он погиб в блокаде, как и Юрка.

Третьим заметным членом Вовиной бригады (которую в шут ку называли «Шолларкиной конторой», по аналогии с «шарашки ной конторой») был Стасик Стецкевич. Стасик был «красавчиком».

Он пользовался огромным успехом среди девушек всего универси тета и своей группы, конечно, в первую очередь. Одна из них, «Та маричка», как презрительно именовал ее Стасик, решила заманить его в свои сети. Она устроила вечеринку для группы, но Стасика пригласила, как выяснилось позже, на час раньше других. Встрети ла она его полуодетая, с распущенными волосами и сразу же броси лась на шею. Стасик с большим трудом от нее отделался… И через 45 лет его вспоминали на юбилее факультета как первого красавца факультета. Вова считал Стасика легкомысленным. Он думал, что у Глава 3. Вова и война него только девушки на уме. Но его мнение о Стасике резко переме нилось, когда он увидел, как усердно изучает Стасик в библиотеке ученые труды, в том числе и на французском языке, в частности, многотомную, большого формата «Всемирную историю» под ре дакцией Лависа и Рамбо. И действительно, впоследствии Стасик стал видным ученым, профессором университета.

Еще одного члена их бригады, Вовку Разова, Вова раньше не замечал и не знал среди трех сотен своих однокурсников. Он, как и Юрка, и Мишка, был античником и, видимо, неглупым челове ком. На Вову особо сильное впечатление произвел один эпизод.

Когда Боря Михайлов выразил желание вступить в ополчение, Вовка резко ему возразил: «Ты не знаешь, из кого состоит ополче ние? Из необученных и даже негодных к военной службе. Его же сразу разобьют! Идти надо в кадровые войска!» Вове такие мысли не приходили в голову, но он понял их обоснованность, а в даль нейшем еще более убедился в Вовкиной правоте. Вовкин прогноз подтвердила судьба Московского ополчения. Ленинградскому, правда, повезло больше.

Еще в Вовиной «бригаде» были мало примечательные Боря Михайлов и белорус Костючук.

Когда до Даймища дошли вести о начавшемся формировании в Ленинграде ополчения, многие ребята захотели в него вступить.

Но начальство, в лице одного инженера в форменной фуражке, ко торого Юрка прозвал Виром от латинского слова «virstultissimus»

(«муж глупейший»), предусмотрительно отобрал у всех паспорта.

И теперь не отпускал, говоря, что на строительстве аэродрома они приносят пользу не меньше, чем в ополчении.

Вову в это время пригласил на беседу какой-то незнакомый мужчина в полувоенной форме. Беседовали они здесь же — на краю аэродрома. Мужчина предложил Вове вступить в ряды псковских партизан (предвидя, может быть, что Вова через 20 лет окажется в Пскове). Вова согласился. Но, когда выяснилось, что Вова не го ден к военной службе по зрению, мужчина от него отказался, посо ветовав на прощанье никому не рассказывать об их беседе.

Хотя ни у кого паспортов не было, но кое-кто ездил в Ленин град, где к тому же были введены пропуска для въезда в город.

Ребята как-то пробирались и без пропусков и без паспортов.

И ни разу никого не задержали. Труднее было поладить с мест Борис Кросс. Воспоминания о Вове ным начальством. Пускались на хитрости: натирали под мышками солью, шли в медпункт, который был в пионерлагере. У них под нималась температура, и им давали освобождение от работы. Вова очень тосковал по дому, по маме, и тоже один раз проделал такой опыт, но никуда не поехал, не решился.

Чаще других в Ленинград ездил Вовка Разов (из Вовиной бригады он один). У него был роман с его однокурсницей Фирой Барштак.

Работавшие на аэродроме колхозники открыто высказывали свои антисоветские настроения: «Лучше Гитлер, чем Сталин», — говорили они. Слушавшие их ребята были комсомольцами (кроме Вовы), но никто не возражал. Видимо, понимая, что у колхозни ков есть основания не любить Сталина.

Лишь один колхозник был патриотом — дядя Миша, немоло дой уже человек в тельняшке и бескозырке, без ноги, быстро ко вылявший на деревянном протезе. Он партизанил еще в период Гражданской войны и теперь очень тяжело переживал поражения наших войск, грубо ругая за это советскую власть.

Между тем, дела на фронте были плохи. Каждый день радио сообщало об очередном отходе наших войск, о занятии немцами наших городов. Однажды Юрка, обладавший трезвым и здра вым рассудком, сказал не то шутя, не то всерьез: «Надо сушить сухари!» Это Вове показалось странным. Хотя уже были введены карточки, которых Вова и его товарищи не имели, но они не чувс твовали недостатка еды. Они по-прежнему, без всяких карточек сытно питались в столовой;

могли и на дом взять, что нужно. Были вполне сыты, более того: ели не только сытно, но и вкусно. И все же, Юркина мысль запала в Вовкину голову, и он написал об этом в очередном письме маме.

В конце июля начальство устроило официальный день отды ха. Хотя паспортов им не выдали, но Вова и многие его товари щи решили поехать в Ленинград. Они вышли рано утром. Был чудесный июльский день, тропинка вела среди высоких трав. Не верилось, что где-то идет война. Дошли до села Рождествено. Там шла асфальтированная дорога до Гатчины, ходил автобус. В Гат чине сели в электричку. Билетов не покупали — не было денег.

И как нарочно пришел ревизор — пожилой добродушный мужчи на. Хотя у ребят не было ни билетов, ни документов, он не стал к Глава 3. Вова и война ним придираться. В Ленинграде на Балтийском вокзале они сво бодно прошли мимо проверявших пропуска военных постов. То же самое Вова сделал потом, на Финляндском вокзале. А на сле дующий день все повторилось в обратном порядке. Вова заехал в университет, получил карточки на себя и на маму (на июль и на август). По карточкам еще тогда можно было получить продукты и за прошедшие декады. Вот когда мама получила возможность «сушить сухари». Но, к сожалению, воспользовалась этим очень ограниченно.

Работа на аэродроме подходила к концу. Поле было готово, делали укрытия для самолетов. Немцы им не мешали. Хотя не сколько раз пролетали немецкие самолеты, они не стреляли и не бомбили (только один раз постреляли и все спрятались в лесу).

Но вот где-то в середине августа вечером на поле пришла кас сирша и выдала каждому по пятьдесят рублей. Ребятам объявили, что работа здесь заканчивается, и что завтра их переведут в другое место. На следующее утро они направились на станцию железной дороги. Их перевезли в Красное Село. В Даймище осталась группа ребят с трактором, которые должны были взорвать построенный аэродром. Позже Вова встретил одного из этих ребят, студента химика Бориса Андреева. Тот ему сказал, что взорвать ничего не успели, едва сами спаслись. Когда они выезжали на тракторе из села (растянувшегося длинной узкой полосой вдоль реки Оре деж), с другого конца в село уже входили немцы. Жители с икона ми в руках их встречали… Из Красного Села Вову и его товарищей перевезли на маши нах в село Кипень, где тоже строили большой аэродром, а жить их поселили в деревне Келози, километрах в двух от Кипени. Ре бята спали на сеновале, на самом краю деревни, рядом находился ложный аэродром с фанерными макетами самолетов. Немецкие летчики часто принимали их за настоящие и обстреливали их из пулеметов, а заодно и сарай, где спали ребята. Впрочем, они про были здесь недолго. Была уже вторая половина августа, и хотя дождей не было, но становилось уже прохладно, особенно по но чам. У Вовы же и его друзей по-прежнему не было никакой теплой одежды, не было одеял. По их просьбе начальство отпустило их в Ленинград за теплой одеждой. Так как поездка была официальной, им выдали по этому случаю паспорта. И они уехали, вновь благо Борис Кросс. Воспоминания о Вове получно минуя все контрольные посты. Через сутки, вечером, они вернулись нагруженные мешками с вещами. Идти на работу было уже поздно, и они пошли сразу к себе на сеновал. Ночь была бес покойной — все время шли пешком и ехали на подводах беженцы.

Рано утром немцы опять обстреливали ложный аэродром. Когда ребята вышли во двор, проходившие мимо беженцы стали кри чать им, чтобы они немедленно уходили, если не хотят попасть к немцам. Где-то стреляли пушки, но казалось, что бой идет где-то далеко. Вовина компания не очень спешила. Позавтракали, потом пошли в контору. На двери конторы висел большой замок. Такой же замок висел и на двери сельсовета. Начальства было не най ти. Какой-то прохожий сказал им, что строители аэродрома еще накануне эвакуировались. Тут ребята встревожились не на шут ку. Они взяли свои вещи и пошли пешком в Красное Село. Идти надо было километров десять. Никаких машин — ни встречных, ни попутных на шоссе не было. По дороге их задержал командир какого-то военного отряда. Возможно, он принял их за диверсан тов. Или хотел использовать в бою? Но оружия не дал, да и ребята не умели им пользоваться: все были «белобилетниками». Прошло в томительном ожидании часа два. Ребятам надоело ждать. Их не отпускали, но и не стерегли. В конце концов, они решили уйти, их никто не остановил. В тот же день они приехали в Ленинград.

Вова сразу же пошел в комитет комсомола просить направле ние на другое строительство. Через несколько дней ему сказали, что университетские ребята работают на строительстве аэродро ма в Тосно. Вова собрался и поехал туда. Но, сойдя с поезда, он увидел множество молодых людей, ждущих поезда на Ленинград.

Вскоре он выяснил, что это эвакуируются строители аэродрома.

Немцы прорвались к Чудову, перерезали дорогу Ленинград – Москва. Ничего не оставалось, как повернуть обратно. В городе было расклеено обращение к ленинградцам за подписью Вороши лова, обстановка расценивалась как опасная: враг у ворот города.

Между тем, приближалось начало учебного года. Как-то Вова собрался в университет узнать расписание и получить карточки на сентябрь. Выйдя из здания исторического факультета, он встре тил нескольких парней, с которыми работал в Даймище. Среди них был Юрка Шоллар. Остальные были в основном комсомоль ские деятели — старшекурсники. Они рассказали, что ребят из Глава 3. Вова и война Пскова и Новгорода, работавших на строительстве аэродромов, направляют в военное училище (их родные места были уже заня ты немцами, и им некуда было деваться). Их, ленинградцев, обе щал провести в это училище инструктор Обкома комсомола Де ржавский, который приезжал в Даймище и познакомился с ними.

Они предложили Вове идти с ними в училище. Доказывали, что на фронт лучше идти офицером, чем простым солдатом;

что армию будут снабжать лучше, чем мирное население и т. д. Все они были военнообязанными и, конечно, для них это был хороший шанс. Но Вова был «белобилетником». Что его потянуло за ними, почему ему захотелось попасть «по блату» в училище и затем на фронт, он и сам, наверное, не мог бы сказать. Скорее всего, желание «быть как все», вместе с товарищами. Правда, его смущала мысль, что в портфеле у него не только его карточки, но и мамины и что мама будет очень волноваться, если он не вернется вовремя (что имен но она должна пережить, он не знал по эгоизму молодости, но чувствовал, что беспокоиться будет — как-никак война). Однако, ни о какой отсрочке не могло быть и речи: с Державским услов лено место и время встречи и изменить его нельзя. А одного Вову Державский в училище не поведет. Но Вова успокаивал себя тем, что, оформившись в училище, он получит увольнительную. Вове казалось, что этого легко будет добиться. И он решился… Сперва поехали на Владимирскую улицу (тогда Нахимсона).

Там собралось несколько девушек, провожавших своих мальчи ков. Оттуда поехали на Дворцовую площадь. Еще ходили трамваи, все было как в мирное время. На улицах продавали много книг, и Вова уже успел купить несколько, в том числе Гете и Гофмана.

На Дворцовой площади они встретились с Державским, который повел их в училище. Это было новое училище, только что создан ное (вернее, создаваемое) — училище механизации и моторизации Красной Армии. Помещалось оно на улице Ракова, рядом с Пасса жем, в помещении какого-то техникума. Шли пешком. Без каких либо инцидентов прошли мимо часовых. И здесь Державский их оставил, а Вова тотчас же стал искать какого-нибудь начальника, который мог бы дать ему увольнительную. Но в училище, которое только формировалось, был страшный беспорядок. Найти какого либо офицера было очень трудно, а тем более такого, который взял бы на себя смелость отпустить Вову.

Борис Кросс. Воспоминания о Вове Прошло несколько дней. Вова нашел себе ночлег — в малень кой комнате с четырьмя койками, где жили студенты его же фа культета. Три раза в день их кормили, как казалось Вове, очень скудно, в основном, жидкими кашами, да и тех давали не вволю… В училище действовала библиотека бывшего техникума, и Вова взял книгу Гамсуна, чтобы не умереть от скуки, так как де лать было нечего, если не считать продолжавшихся поисков офи цера, который бы дал Вове увольнительную. Вову очень мучила мысль о маме, о ее переживаниях.

Кое-кого из командиров Вова находил, они выслушивали его, но исполнить его просьбу не могли или не хотели. Действительно, где гарантия, что Вова не врет и что он не дезертирует? Присяги он не приносил, паспорт был у него в кармане. Он не был еще вне сен ни в какие списки.

Но все-таки Вове повезло: он нашел офицера, который согла сился его отпустить, но только… на два часа. Доехать до Поселка и обратно за два часа, сейчас, когда поезда ходили редко и не по расписанию, было почти невозможно, но у Вовы не было друго го выхода. Он схватил увольнительную записку и бросился бе жать. Ему повезло: быстро подошел 14-й трамвай (который даже в мирное время ходил очень редко), а на вокзале готовился отойти поезд. Едва Вова сел в него, как поезд тронулся. От станции он бежал всю дорогу, в результате, он добрался до дома за час. Дома он пробыл недолго. Отдал маме карточки, наспех объяснил ей, что и как. Мама держала себя спокойно, Вову не ругала. Она собрала ему ложку и кружку. Больше ничего Вова брать с собой не хотел.

Мама накормила его вкусной домашней едой. Перед этим соблаз ном Вова устоять не мог. На обратную дорогу осталось значитель но меньше часа, а между тем поезда на Ленинград надо было ждать (как узнал Вова на станции) долго. Он бросился на шоссе. Оно было пустынным. Фронт был недалеко — в районе Сестрорецка, движение было ограничено. И вдруг показалась попутная маши на. Шофер взял Вову, оказалось, что он едет по Садовой улице, т. е. он довез Вову почти до дверей училища. Ровно в указанное время Вова вошел в училище.

Прошло несколько дней. Вова теперь, после побывки дома, был спокоен. Он много читал, и хотя кормили по-прежнему пло хо, он был, в общем, доволен судьбой. Вместе с ним было много Глава 3. Вова и война его коллег по факультету. Беседы с товарищами, чтение книг, со чинение стихов (Вова писал стихи) скрашивали дни.

Но вот однажды утром их повели в Дзержинский военкомат на медицинское освидетельствование. И вновь, как и в 1939 году, Вову признали негодным к военной службе по зрению. Вместо ра зорванного накануне паспорта ему выдали справку. Пребыванию его в училище пришел конец.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.