авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Квазимодия Посрамление Данте Алигьери или чистые дела нечистых ISBN-13: 978-3-8473-8153-2 ISBN-10: 3847381539 EAN: 9783847381532 Язык Книги: ...»

-- [ Страница 3 ] --

– Понятно, – сказал я, – а вот области или губернии есть у вас?

И как в них проходят выборы.

– Все точно так же, там тоже преемники, которые утверждаются Преемником, а потом этих кандидатов избирают депутаты, назначенные преемником, – просвещала меня Майя, – все очень просто и эффективно. Обеспечивается преемственность и эффективность власти. Людям проще, не нужно разрываться между кандидатами, голосуя за одного и обижая другого. Одним волевым решением весь народ вывели из состояния осла, принадлежавшего одному древнему политическому деятелю.

– Что это за осел? – у меня были догадки на это счет, но, возможно, у них совсем другая история про осла.

– Так вот, один древний политический деятель дал своему ослу две охапки сена, поставив его перед необходимостью сделать выбор, из какой охапки есть сено, – начала рассказ моя хозяйка.

– И осел подох от голода, так как не знал, с какой охапки начать, – продолжил я историю. Все-таки, мы дети одного корня, только, возможно, они из будущего, а мы из прошлого. – А какой сейчас на дворе год? – спросил я.

– Две тысячи триста десятый год от рождения Бога, – сказала Майя.

– Как же я попал в это время? – неслись в моей голове мысли. – Из начала эпохи преемничества попасть в трехсотлетие этого феномена? И это все сундук. И я не знаю, как возвратиться обратно домой, но возвращаться нужно обязательно, я и так почти сутки нахожусь здесь. Что-то мне кажется, что я в том же городе, в котором родился и жил. Дома остались такие же, как и были при мне и ничего с этими «хрущевками» не сделалось за триста лет.

Трель звонка прервала мои раздумья. Майя пошла к двери. Из прихожей раздались голоса и двое мужчин в серых костюмах с люрексовыми нитями в косую линию вошли в комнату. Один из них положил на стол небольшой атташе-кейс и стал его открывать.

– Интересные коммивояжеры, – подумал я, – а, может, это страховые агенты?

– Руки на сканер, – скомандовал мне коммивояжер в костюме с золотыми люрексовыми нитями.

– С чего бы это? – возмутился я. – Предъявите ордер на проведение ваших действий.

– Правозащитник? – усмехнулся коммивояжер. – Сейчас мы вам предъявим ордер.

Я почувствовал удар по голове, тупую боль и стал проваливаться в густую темноту.

Глава Я схватился рукой за темечко и пытался сообразить, что же все таки произошло. Вытянув вверх руки, я открыл крышку сундука, и полусумрак комнаты ослепил меня.

– Надо же, – подумал я, – лег в сундук и уснул.

Я хотел пошевелиться и не мог. Все тело затекло от неподвижности. Кое-как размяв мышцы рук и ног, я вывалился из сундука и, лежа на полу, стал делать разминку, чтобы восстановить кровообращение.

Встав с пола и сев за стол, я взял мобильный телефон.

Пятнадцать неотвеченных звонков, десять полученных сообщений.

Рядом кружка с недопитым чаем. Я сделал глоток и вдруг почувствовал сильный голод. А ведь, действительно, я уже давно ничего не ел. Я пошел на кухню и вдруг услышал доносившиеся из нее голоса. Свет в кухне не горел, но голоса я узнал. Водитель и моя домохозяйка. Не хозяйка дома, а тот человек, который меня кормил и поддерживал порядок в доме.

– Не дергайся, Васильевна, – бубнил водитель, – ничего с Алексей Алексеичем не сделалось. Просто к бабе смыканул по тихому, чтобы никто не видел. Видать, где-то рядышком живет. Вот, истинный крест, к вечеру заявится голодный и довольный, так что ты будь в готовности его накормить и, если что, то машина у меня наготове, мигом за чем надо в супермаркет сгоняю.

– Неспокойно у меня на душе, Василий, – сказала домохозяйка, – что-то с ним нехорошее происходит и, если он не побережется, то в большую беду попадет.

Я включил в коридоре свет и пошел в кухню. В кухне тоже зажегся свет. Два человека с радостью смотрели на меня. А почему бы им не радоваться? Я был порядочным работодателем. Не сильно привередливым. Вежливым. Платил исправно. Всегда давал возможность решать личные вопрос за счет обговоренного с ними рабочего времени.

– Васильевна, – спросил я, – а что у нас на ужин? Я бы сейчас слона съел.

– Конечно, Алексей Алексеевич, – захлопотала домохозяйка, – у вас на щеке помада осталась.

Черт, значит, мне ничего не приснилось. Кто бы меня стал целовать в сундуке ярко накрашенными губами?

Ночью я спал спокойно и ничего меня не тревожило. На следующий день ознакомился с положением дел на фондовом рынке, отдал несколько распоряжений по продаже и покупке акций и стал просматривать созданную мною «Доску почета». Народу прибавлялось, значит, и прибавлялись цифры на моем счете.

После обеда приехала бухгалтер со счетами. Проверил, подписал и остался чист перед государством. Заплати налоги и спи спокойно. Пришел мой помощник по сайту-галерее, мой бывший ученик Саша Никифоров. Доложил о хакерских атаках и сообщил, что по информации хакеров этот бизнес у меня скоро отнимут, так как у меня нет никакой «крыши».

– Спасибо, Саша, – сказал я Никифорову, – ты следи за атаками и принимай меры к защите паролей. Чуть что – звони мне. Разберемся.

Эх, Богославия, Богославия. Соха тебя пахала, боронила борона.

Закон тайга, медведь хозяин. Ни один закон не работает. Нет, вру.

Работают только те законы, которыми можно загнобить беззащитного человека. Беззащитного человека любой готов обидеть. Без денег мало что делается. Никто и ничего не может сделать с мздоимцами. Не хотят. Все предприниматели обзаводятся крышей, либо индивидуальной, либо коллективной.

Крыши бывают разные. Неофициальные от организованной преступности и официальные, не будем говорить от кого. И тот, кто хочет жизнь прожить честно, должен выбирать, кого он хочет иметь в качестве крыши. Без крыши прожить невозможно. Даже у меня есть крыша – Люций Фер. Но Люций Фер не требует от меня ежемесячного отчисления от доходов. Он ничего не требует, но предоставляет защиту в виде синдрома Квазимодо.

Трудно сказать, по каким причинам Люций Фер выбрал меня, но если бы у всех богославских граждан, предпринимателей и не предпринимателей была возможность выбора, то они бы выбрали Люция Фера. Высоцкий призывал писать в «Спортлото».

Народная мудрость говорит: на Бога надейся, но сам не плошай, а реальную помощь предоставляет только антипод – властитель темных сил. Только в богославском языке можно сказать о свете тьмы и тьме света. Никто это не поймет, кроме богославов. Когда Свет не хочет светить, то светить начинает Тьма. У Света больше возможностей светить, но Свет не хочет этого делать. Тогда на помощь человеку приходит Тьма.

Снова вызвали в милицию. Очень даже вежливо. Показали фотографии семнадцати человек, у которых проявился синдром Квазимодо.

– Нет, – говорю я в милиции, – никого из предъявленных мне на фотографиях людей я не знаю. Первый раз вижу. Хотя, в течение последней недели было несколько хакерских атак на мой сайт. В хакерских кругах ходили слухи, что этого сайта меня хотят лишить и отнять мой бизнес. Поэтому, если кто-то из заболевших является хакером и между ними есть деловые связи, то уже можно говорить о сговоре или организованной преступной группе.

– Эх, Алексей Алексеевич, ваши слова да власть имущим в уши, – вздохнул милиционер, – тогда бы и у нас была работа по защите граждан, а не по защите тех, кого нужно держать в местах отдаленных. Мы же сейчас защищаем власть от народа, а нужно защищать народ от власти. Не хотел бы я очутиться в числе тех, кто не желает вам добра. А с этими хакерами ничего не получится. Они как бы пострадавшие и убогие стали, а убогих на Руси всегда жалели.

Так и их пожалеют, и отпустят. Только вы их подольше не прощайте, пусть квазимодами походят, может, потом на честный путь встанут.

– Вы точно уверены в том, что синдром Квазимодо связан именно со мной? – спросил я у милиционера.

– Да в этом уже никто не сомневается, – улыбнулся майор, – в наш город с пяток таких человек, как вы, и через год будет видно, кто квазимоды, а кто честные люди и городу можно без разговоров присвоить звание «Город коммунистического труда и быта».

Вот тебе и защитная грамота. Не нужно быть любимчиком губернатора или депутатом с иммунитетом. Собственно говоря, всех этих нечестных и злобных людей наказываю не я, а Люций Фер.

Глава Каждое утро я смотрелся в зеркало и не находил никаких изменений. По историческим описаниям, люди, подписавшие договор кровью с темными силами, чем-то расплачиваются за благоволение к себе. Каждое желание отражается то ли морщиной, то ли еще чем-то.

Я мог бы предположить, что расплата будет заключаться в том, что у меня нет и не будет семьи, а, значит, не будет потомства и продолжения рода. Что-то я сомневаюсь в этом. Создать семью легко.

Жениться – не напасть, как бы за женою не пропасть. А, может, пословица звучит несколько по-иному, но суть остается одна. Хочешь жениться – женись. Не хочешь жениться – подженивайся. Можно на ночь, можно на две. Хочешь одну в постель затащить – затаскивай. С силами все в порядке, размер кровати позволяет – бери сразу двух.

Это не многоженство, это любвеобильность.

Сейчас времена свободные, сошлись, пожили, понравилось, живут дальше. Не понравилось – разошлись как в море паровозы. У меня с женским вопросом все в порядке. Мне нужна красивая и верная жена, чтобы была сообщником во всех делах. Даже по вопросу красоты я не буду привередничать. Каждый человек красив по своему.

Как правило, красота и ум имеют обратно пропорциональную зависимость, а народная мудрость гласит – с лица воду не пить.

Просто у меня пока не созрело желание остепеняться и быть примерным семьянином, выходя к обеду в стеганой курточке, расшитой золотыми шнурами на манер гусарского ментика. Так лучше я пощеголяю в настоящем ментике и погусарю на свободе, прежде чем сменить гул битвы на уютный вечерний романс при свете торшера у мягкого кресла.

Можно было бы заняться описанием моих похождений и прелестей встречавшихся мне женщин, но будет ли это порядочным с моей стороны? Говорю прямо – нет.

Мне всегда претит быть в компаниях, где основным лейтмотивом всех рассказов являются трп о том, кто и сколько выпил, кто, кого и где трахнул и как она была в постели.

Конечно, есть любители таких историй и на рассказанную историю они выставляют две своих, совершенно не понимая того, что компрометируют себя и своих партнеров. А кое-кто все это наматывает на ус, а потом шантажирует людей, заставляя их делать то, что делать они не хотят. И если им сказать, кто их подставил по полной программе, то сколько разбитых шандалами и бутылками из под шампанского голов будет обрабатываться врачами из травмпунктов – это даже учету не подлежит.

Что сделаешь, когда интеллект так называемого света опускается на уровень плинтуса? Собственно говоря, интеллект света никогда не поднимался выше. Пушкин погиб в этом свете. Лермонтов называл его «завистливым и душным». Практически все люди, составляющие гордость Богославии и всего мира, старались обходиться без светских мероприятий. Я – тем более. Сейчас же ушлый читателей посмеется над моими последними словами и вспомнит анекдот о том, как один человек лежит утром в постели и меланхолически говорит:

– Ленин умер. Сталин умер. И мне что-то нездоровится… Нет, я манией величия не страдаю, но все равно хочется оставить какой-то след на земле, пусть даже вот этими дневниковыми записями, которые я излагаю в произвольной форме по мере совершения того или иного события.

– Алексей Алексеевич, – Васильевна подошла неслышно и даже напугала меня, сбив с мыслительного процесса и своей будущности и о смысле жизни вообще.

– Слушаю вас, Васильевна, – сказал я с улыбкой, потому что сердиться на эту женщину совершенно нельзя. Ее как бы и не видно и не слышно, но в доме всегда чистота и кормит меня так, как ни в каком ресторане не подают. Она да Василий мои самые доверенные люди.

– Алексей Алексеевич, – сказала Васильевна, – вы уж меня извините, что беспокою вас, когда вы что-то пишете, да вот я подумала, что вам бы не помешало и секретаря иметь, чтобы мысли ваши никуда не пропадали. Чтобы вы говорили, а кто-то записывал за вами. Так и пишется быстрее и мысли не пропадают. Резуме (не вздумайте переправлять это слово и уродовать ее говор своими буквами «ю») вот одной девушки. Сама учительница богославского языка, знает скоропись, и языки иностранные изучает. Она племянница моя троюродная. Родственница дальняя, да родственников-то у меня по пальцам одной руки можно пересчитать, так что она как бы близкая мне, а я уж за нее поручусь.

– Спасибо, Васильевна, – сказал я с улыбкой, – я обязательно посмотрю резюме и скажу вам, что и как.

– Молодец женщина, – подумал я, глядя ей вслед, – попала в самую точку. Я давно уже подумывал нанять на работу секретаря.

Сколько раз было, что перед тем как уснуть, вдруг приходила какая-то умная мысль или стихи вдруг рождались так явственно, что думаешь, вот встану утром и запишу. И ведь утром даже не можешь вспомнить, о чем ты думал. Все тома умных мыслей древних, средних и нынешних веков составлялись не авторами этих мыслей, а их секретарями. Тот же сборник афоризмов господина Черномырдина Виктора Степановича составлялся не им, а его биографом.

Я посмотрел на листок резюме. Маленькая фотография симпатичной девушки. Двадцать семь лет. Институт закончила позже меня. Факультет богославского языка. Знает стенографию. Пишет стихи. Занимается литературным творчеством. Это вообще-то положительно, но ведь и я занимаюсь литературным творчеством и пишу стихи. Если возьму ее к себе секретарем, то у меня будет конкурент. Обязательно окажется, что она пишет лучше меня, и стихи у нее складнее и вообще. Никогда она не будет моим секретарем.

Извините, Васильевна, но я возьму в секретари мужчину. Да, именно так. Потому что секретарь-женщина мне может понравиться. А когда женщина нравится, то мужчина распускает хвост как павлин и становится глупым как фазан. Вот тут-то из него и делают дичь в жареном виде на золоченом блюде. Фиг вам.

Глава После суток раздумий я сказал Васильевне, чтобы она пригласила свою протеже для собеседования.

Встреча с девушкой прошла ровно. Можно даже сказать – спокойно. Зовут ее Татьяна.

В любом романе есть Татьяна И для нее есть добрый гений, Печальный демон без изъяна С известным именем Евгений.

Ну, я, положим, не Евгений. И я не добрый. И я не демон, вообще-то. Но почему меня потянуло на лирику? Это все Пушкин. Его при виде женской юбки всегда тянуло на лирику.

Тону я в складках вашей юбки, Насквозь вас вижу как Рентген, Мне снятся ночью ваши губки И к холодцу ядреный хрен.

Шутка. Это, конечно, не Пушкин. Это снова я. Но мне понравилась скромность девушки и естественность ее поведения, словно она уже сто раз была здесь. А, может, действительно была, помогая своей тете по хозяйству. Но меня это не интересует.

Грамотный и образованный человек. С ней мои тексты тоже приобретут грамотный вид и никто не будет тыкать пальцем в несуразность в тексте, потому что, когда я пишу, то мало смотрю на всякие согласования, чтобы не потерять мысль и успеть ее записать до того момента, как она испарится. И вообще, как один поэт может быть конкурентом другому поэту, если у них разный стиль и пишут они о разном? В поэтических делах трудно, знаете, подражать кому-либо.

Мне вот говорят, что я подражаю Есенину. Да не подражаю я никому.

Я сам по себе пишу.

Отношения с Татьяной мы оформили честь по чести. То есть по договору, где обговариваются обязанности работодателя и нанимаемого лица. Хороший расчет залог долгой дружбы. Хочу сказать другим соискателям должностей и мест работы. Если вам говорят, поработайте, мол, а там посмотрим, то сразу разворачивайтесь и уходите. Порядочные люди так не говорят.

Порядочные люди принимают на временную работу с испытательным сроком, во время которого определяется пригодность работника, а потом уже оформляются долгосрочные трудовые отношения.

Для нее самой в моем доме я выделил кабинет – небольшую комнату, которую она сама должна обставить так, как ей будет удобно. Прямо скажу, вкус у девушки есть. При неограниченном кредите никаких лишних трат и излишеств. Прямо скажу, человек дела. Совсем не как наши нынешние депутаты и правители, которых больше заботит позолота на самой дорогой в мире мебели и совершенно не заботит то, сколько денег налогоплательщиков уйдет на создание им комфорта и роскошества или замены обивки мягкой мебели под цвет глаз спикера. А сколько жучков прилипает к удовлетворению тщеславия тех, кто выскочил в политическую элиту в связке с огромным административным ресурсом?

Работы Татьяне я отвалил немеряно, благо черновиков и записных книжек у меня скопилось предостаточно и если не привести в порядок все записи, то они так и останутся золотыми нитями в куче ненужного хлама, который будет сожжен в преддверии нового года.

Со своим новым секретарем я не встречался по нескольку дней, потому что не было особой в этом необходимости. Я не менеджер по персоналу, чтобы проверять, на месте ли нанятые мною работники. Да и секретарь тоже не горела мозолить мне глаза своей особой.

Я по натуре человек любознательный, но не любопытный. Я стремлюсь пополнить свой образовательный запас, но не путем вызнавания того, что не является составляющей интеллекта человека.

Мне хотелось разобраться в феномене трехсотлетия Преемничества в Богославии и представить, что ждет нас в ближайшие пятьдесят лет.

Нужно отправляться в гости к Майе и вести себя более осторожно, чтобы не попадать в различные неприятные истории, мешающиеся исследовательской работе.

Осторожные люди всегда достигают большего. Чего достиг Дон-Кихот, бросавшийся с копьем на ветряные мельницы? А ничего.

Получил деревяшкой по хребту и отлеживался в сарае, пока боли в спине не прошли.

А возьмите составителя нашего гимна. То есть составителя всех наших гимнов. Писал детские стишки и гимны, и прожил долгую и счастливую жизнь в окружении детей и родственников. С этого человека нужно брать пример. И сын его младший тоже полная копия папаши. Снимает фильмы. Удачно и неудачно, но все же успешный режиссер и всегда на стороне тех, кто в большинстве. Типичный большевик. Вот и я там буду типичным большевиком, но сильно не усердствующим в восхвалении существующей власти. И буду стараться, чтобы по темечку палкой меня не били. Потому что в прошлый раз ко мне приложились не понарошку. Голова еще три дня побаливала.

Глава Наконец, настал день, когда я подготовился к визиту к Майе.

Диктофон, цифровой фотоаппарат с большой картой памяти, зарядные устройства, авторучка, несколько блокнотиков, какое-то количество долларов и евро, уж с ними-то ничего не сделается.

С утра я собрал всех моих сотрудников – секретаря, домохозяйку, водителя, – и объявил, что я буду заниматься очень серьезными делами в кабинете и прошу меня не беспокоить до тех пор, пока я сам не выйду из кабинета. Пусть пройдет, день, два, три, но если я не вышел, значит – я работаю и нечего ко мне стучаться.

Всем, кто будет звонить, говорите, что я в командировке и буду на следующей неделе.

– А как питаться будете, Алексей Алексеевич? – спросила домохозяйка.

– Нормально, Васильевна, святым духом питаться буду, – отшутился я.

Все стояли и смотрели на меня так, как смотрят на людей, которые то ли начинают чудить, то ли они сами по себе сошли с ума и ничего путного от них ждать не приходится.

Я закрыл дверь кабинета на ключ, открыл сундук, уселся поудобнее, и вдруг услышал стук в дверь.

– Чего там еще? – крикнул я.

– А нам здесь оставаться или можно куда-то уйти? – спросила секретарь.

– Чего хотите, то и делайте, – крикнул я и закрыл крышку сундука. – Идите хоть к черту, – подумал я и вдруг увидел, что я иду по многолюдной улице в большом городе. В моей руке кожаный портфель с ярлычком «Made in Hungary». В портфеле было что-то тяжеленькое. Я открыл и посмотрел. Точно бутылка водки.

«Столичная». Бутылка марочного вермута. Палка полукопченой колбасы. Банка огурчиков и банка неочищенных томатов с ярлыками «Bulgarplodimpex». Кусок сыра. Четыре крупных марокканских апельсина и небольшая коробка шоколадных конфет «Птичье молоко»

Бабаевской кондитерской фабрики. Такая небольшая коробочка, в которой конфеты лежат в два ряда одна к другой и этих конфет там намного больше, чем в огромной и раскрашенной коробке стоимостью раз в десять дороже этой коробочки. Люди платят деньги за полиграфию, а не за шоколад.

– Мужик, дай пятьдесят копеек, – какой-то небритый тип протягивал ко мне руку. В его глазах светилось крупными буквами:

«Войди в положение, трубы горят, не дай сдохнуть представителю славной когорты мужского населения нашей Родины», – ты не бойся, я за небесплатно, я отработаю, – частил он, почувствовав в моем лице того, кто может помочь.

– Ну и как ты отработаешь? – спросил я из чистого любопытства, продолжая движение по улице, которая, судя по надписи на доме, называлась проспект Мира.

– А хочешь, я тебя рассмешу? – сказал мужичок. – Если ты рассмеешься, то дашь мне полтинник, если нет, то на нет и суда нет.

– Ну, давай, рассмеши, – сказал я и сунул руку в карман, чтобы проверить, есть у меня деньги или нет. Какая-то мелочь в кармане была.

Мужичок оглянулся по сторонам и побежал к троллейбусной остановке. К остановке только что подошел троллейбус номер четыре.

Мужичонка схватился за свисающие сзади веревки и потянул «рога»

троллейбуса на себя. Тут же он обратился к полненькому интеллигентному мужчине в плаще и при портфеле, возможно, с таким же продуктовым набором.

– Мужчина, подержите веревки, мне нужно кое-что исправить и обесточить троллейбус, – очень даже уверенно как заправский водитель троллейбуса попросил он.

Мужчина взялся за веревки и для удобства зажал портфель между ногами, чтобы руки были свободны.

А в это время водитель троллейбуса тщетно пытался сдвинуть с места свой корабль больших проспектов и что он ни делал, электромашина не реагировала. Выйдя из транспортного средства, он увидел, что «рога» не касаются контактных проводов, а зайдя за машину, увидел интеллигента, добросовестно выполнявшего просьбу подержать веревки.

– Ты что делаешь, мать-перемать, – закричал водитель и кинулся на интеллигента в драку. Тот отпустил веревки, «рога»

коснулись проводов и троллейбус дернулся. Водителя как ветром сдуло, а мне и вроде бы смешно, и вроде бы не смешно. Я достал из кармана мелочь, отсчитал пятьдесят копеек и дал шутнику:

– Держи, заработал, – сказал я.

– А хочешь, я тебя со Сталиным познакомлю? – предложил мне мужичок.

Я молча покрутил у виска указательным пальцем и пошел вперед, стараясь сообразить, где это я и в каком городе есть проспект Мира. По моим размышлениям выходило, что проспект Мира есть в каждом городе. И по проспекту гуляют как по миру. Так обычно называли все улицы и проспекты, носившие имя Сталина.

– Не, мужик, я серьезно, – забежал передо мной мой знакомец, – ты не жадный как все и мне тоже не жаль поделиться нашими достопримечательностями.

– Это какими нашими? – спросил я.

– Нашими, значит нижнемосковскими, – сказал он.

– А что есть верхнемосковские достопримечательности? – снова спросил я.

– Не знаю, я не слыхал, – сказал мужичок, – но Сталин настоящий, он там давно живет. У них во дворе и Ленин с Троцким тоже проживают.

– Это в мавзолее, что ли? – спросил я.

– В каком мавзолее? – удивился мужичок.

– Ну, который на Красной площади, – усмехнулся я.

– Ну, ты даешь, – как-то с подозрением сказал мужик, – на Красной площади отродясь никаких мавзолеев не было, да и не в наших это традициях покойников не хоронить. Хотя, как сказать, мы здесь все покойники, хотя живем почему-то. Плохо, но живем. Так знакомить тебя со Сталиным или нет?

– Ну, пойдем, познакомишь, – сказал я. Просто не хотелось обижать мужичка, и интересно было посмотреть на двойника Сталина в странном городе Нижнемосковске.

Глава Пройдя примерно с квартал, мы свернули в домовой проезд и очутились в просторном дворе. Не было никаких гаражей и ракушек инвалидов. Было все чинно и пристойно. Зелень присутствовала в изобилии в виде невысоких деревьев и клумб с обязательными георгинами и анютиными глазками. В песочницах игрались дети. За столом сидели доминошники и изо всех сил лупили костяшками по столу. Оттуда доносились крепкие словца, перемежаемые безобидными словами типа «рыба» и «козел», но признаков подготовки к драке не было.

– Вот, Иосиф Виссарионович, гостя вам привел, – сказал мужичок, став сразу стройнее и показав строевую выправку.

– Вы от кого, товарищ? – спросил меня мужчина лет семидесяти, с усами и с кавказской внешностью, сидевший у будочки «Срочный ремонт обуви» с «лапой» между ног и надетой на нее женской туфелькой. Седые редкие волосы были зачесаны назад и левая рука, которой он придерживал «лапу» была явно больной.

Я ничего не ответил мужчине и показал пальцем наверх, оттуда, мол, но меня поразил тембр его голоса. Я неоднократно слышал записи выступлений Сталина, и у меня не было никаких сомнений в похожести его голоса.

– Доброго вам здоровьишка, Иосиф Виссарионович, – сказала проходившая за моей спиной старушка с сумкой-авоськой.

– Спасибо, Пелагея Никаноровна, – сказал старичок-сапожник и обратился ко мне, – я слушаю вас, излагайте свое дело.

– Да, у меня собственно нет никаких дел, – замялся я, – просто так вот зашел посмотреть.

– Понятно, – протянул сапожник, – так сказать, наружный осмотр мест поселений и проверка режима содержания?

– Что, палач, не отлились тебе слезы депортированных народов и сосланных борцов за независимость? – почти прокричал старичок с длинными отвислыми усами.

– Замучили эти бандеровцы, – вздохнул сапожник, – нам здесь не дадут поговорить, пойдемте ко мне. – Он снял и повесил в будку свой фартук, убрал маленькую табуреточку с мягким ременным сиденьем, закрыл дверку своей будки, навесил маленький замочек и повернулся ко мне. Передо мной стоял натуральный Сталин в полувоенном френче с отложным воротником, такого же цвета брюках с напуском и хромовых сапогах. Из кармана он достал кривую трубку, набил ее табаком и прикурил. Сделав приглашающий жест рукой, он степенно двинулся в сторону дома.

– Если хотите кому-то испортить жизнь, то подселите к нему бандеровца, – сказал негромко человек, похожий на Сталина, совершенно не заботясь о том, слышит его собеседник или не слышит, зная, что каждое его слово будет услышано, – и скоро этот человек жизнь в аду будет считать жизнью в раю.

Внезапно все доминошники бросили костяшки на стол, встали по стойке смирно и повернулись в нашу сторону.

– Продолжайте, товарищи, продолжайте, – и мой спутник успокаивающе помахал им рукой. С каждым шагом мне все больше верилось, что передо мной Сталин и отношение всех этих людей к нему не наигранное, а искреннее.

Мы поднялись на третий этаж и вошли в просторную квартиру еще сталинской постройки с толстыми стенами и высокими потолками.

В зале стоял огромный круглый стол, накрытый тяжелой красной бархатной скатертью с крученой шелковой бахромой. Хозяин квартиры достал из огромного красного дерева серванта бутылку вина и два хрустальных резных фужера. На бутылке было написано «Хванчкара». И никакой наигранности.

– А можно посмотреть ваши документы? – осмелился я задать вопрос.

Ни слова не говоря, хозяин достал из этого же шкафа листок и подал мне.

На листке было написано:

«ОРДЕР. Сим удостоверяется, что Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович, 21.12.1879 года рождения, определен на жительство по адресу: Новомосковск, проспект Мира, 51, корпус 2, кв. 17.

Управляющий делами Люций Фер. Марта пятого числа одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года по общему летоисчислению». И подпись красными чернилами.

– Все в порядке Иосиф Виссарионович, – сказал я, возвращая бумагу. – Может, мы добавим к вину вот это? – спросил я, доставая из портфеля все его содержимое.

Посмотрев на стол, Сталин подошел к телефону, набрал три цифры и, немного подождав, сказал:

– Лев Давидович, здравствуйте. У меня товарищ оттуда.

Захватите Владимира Ильича с Надеждой Константиновной и заходите ко мне. Хорошо. Я жду. Нет, я не буду обижаться на ваши жалобы на меня. Хорошо.

Положив трубку, он повернулся ко мне и спокойным и ровным голосом сказал:

– Я пригласил к себе нескольких моих соседей, которых очень интересует все, что происходит там. Надеюсь, вы не против?

Не слушая моего ответа, он снова повернулся к телефону и сделал несколько звонков.

Минут через пять пришла симпатичная женщина среднего возраста, которая накрыла стол белой скатертью, произвела сервировку и унесла продукты на кухню.

– Ну, что же, уважаемый товарищ или как вас звать-величать, – сказал Сталин сев в кресло и предложив мне место напротив себя, – как там дела?

– Трудно однозначно сказать, товарищ Сталин, – сказал честно я.

– Понятно, – сказал хозяин квартиры, – просрали вс. Кто хоть был последним партийным секретарем в партии?

– Горбачев Михаил Сергеевич, – сказал я, – он же был первым и последним Президентом СССР.

Сталин задумался и сидел минут пять.

– Знал я одного Горбачева, и тоже Михаила, и тоже Сергеевича, – сказа он. – Парнишка молодой, кажется, лет семнадцать ему в 48-м году было. Орден я ему вручал как заслуженному комбайнеру.

Трудового Красного Знамени орден. Он?

Я утвердительно кивнул головой.

– Надо же, как я тогда не разглядел в нем могильщика всего нашего дела? – сокрушенно сказал Сталин. – Надо было его тогда же расстрелять и СССР существовал бы вечно. Эх, немножко я не довел до конца национальный вопрос. Всякий перегиб в сторону национального в ущерб интернациональному грозит распадом СССР.

Так и произошло?

– Почти что так. Те, кто пришли под руку царя, а потом и под руку ВКПб с голыми яйцами, получили невиданное развитие. Они посчитали, что это за счет своих талантов и умений у них уровень жизни выше, чем в собственно Богославии, которая все, что было можно, гнала на национальные окраины, часто не доедая и не развиваясь. Только не он поставил окончательную точку в СССР, а другой, его ровесник, строитель по профессии, ставший Первым Президентом Богославии, – рассказывал я.

В дверь кто-то позвонил.

Глава Сталин пошел в прихожую встречать гостей. Я привстал из-за стола и увидел натурального Ульянова-Ленина, жену его Надежду Константиновну, которую нельзя ни с кем спутать из-за явных признаков базедовой болезни и самого Троцкого, Льва Давидовича, которого все неоднократно называли проституткой, что не сделаешь ради партийного пиара, но к делам личным это отношения не имеет.

Троцкий стоял с огромной шахматной доской.

– Мат я вам сегодня поставлю, Иосиф Виссарионович, а вот руку не буду подавать принципиально по причине наших с вами политический разногласий, – сказал он, снимая галоши и проходя в гостиную.

– Вот, товарищи, – сказал Сталин, входя вслед за Троцким в гостиную, – представляю вам товарища оттуда. Извините, – обратился он ко мне, – не расслышал вашего имени… – Алексей Алексеевич, – подсказал я.

– Товарищ Алексей, – продолжил он, – мы с ним перекинулись парой слов. Он нам расскажет такое, что насухую воспринимается так, так будто рашпиль без смазки стали использовать в проктологии. Так что, прошу к столу, чем нас товарищ Алексей порадовал. Вот, смотрите. Колбаса финская. Сыр голландский. Вермут венгерский.

Огурцы и помидоры болгарские. Водка «Столичная» и то не наша, у американцев патент на ее производство, и конфеты шоколадные у нас сделанные. С голоду подыхает страна наша. Ничего своего нет. Как только капиталисты кран перекроют, так на самогоне и помрет то, что осталось от нашей страны.

– Что? Никак ветер свободы подул над нашей многострадальной родиной? – Троцкий встал и простер руку вперед. – Стоило только богославскому народу сбросить я себя ярмо коммунистического крепостного права, как он толпами ломанулся в свободные страны, оставив обломки коммунистической империи агонизировать посреди огромных кладбищ сталинского режима.

– Помолчите вы, Лев Давидович, дайте человеку слово сказать, – укоризненно сказал Сталин.

– Что значит помолчите? – визгливо закричал Троцкий. – Я классик мирового уровня и имею право говорить все, что мне вздумается. Марксизм есть? Есть! Ленинизм есть? Есть! Троцкизм есть? Есть! А вот сталинизма как не было, так и нет, и не будет. Это я вам однозначно говорю.

– Вы, батенька, либо сядете со своим троцкизмом, либо мы вас с Иосифом Виссарионовичем выпрем отсюда, и еще доской вашей шахматной вам же и по голове настучим. Я правильно говорю? – обратился Ленин к Сталину. Тот утвердительно кивнул головой. – А скажите-ка, голубчик, что там было с сельским хозяйством после года. Хочется нам знать, верна ли была политика товарища Сталина по сельскому хозяйству. Судя по его словам, сейчас Богославия должна стать первой в мире в области сельского хозяйства и основным экспортером продовольственных товаров, включая и деликатесную продукцию.

Ничего себе вопросы задали. Это же нужно целую диссертацию писать по этому вопросу. Ладно, попробую чего-нибудь рассказать.

Только я что-то никак не пойму, как они живут в добром здравии, если в наше время их проклинают или превозносят миллионы людей.

От одной отрицательной энергии можно враз инфаркт получить, а от положительной энергии – инсульт. А с такими диагнозами люди долго не живут. А тут на дворе две тысячи десятый год от рождества Христова, а они сидят себе голубчики, вино-водку пить собираются, сервелатом закусывать и огурчиками болгарскими похрустывать.

Может, все это галлюцинации. Я сейчас проснусь, и весь этот квартет распадется. Я взял Ленина за руку и сильно ущипнул.

– А-а-а, – закричал Владимир Ильич, – вы чего это, батенька, щипаетесь? Смотрите, обязательно синяк будет, – сказал он, показывая всем ладонь руки.

– Давай, Володенька, я тебе на руку подую, – сказала Крупская, взяла его за руку и стала дуть на место, куда я ущипнул.

– Наденька, ты у меня просто передвижной госпиталь, – засмеялся Ленин, явно довольный тем, что о нем так заботятся, а о других нет. – Так мы вас слушаем, товарищ Алексей, – сказал он мне, откинулся на спинку, заложив большие пальцы рук за жилетные проймы для рук и выражая повышенное внимание к тому, что я скажу.

– А давайте-ка мы пропустим по рюмочке «Столичной» оттуда?

– предложил Троцкий.

– Лев Давидович хорошо предложил, – сказал Сталин, – я сам водку буду пить и вам, Владимир Ильич, тоже рекомендую, сердечную мышцу расслабляет… – Так вот, пусть прямо сразу и рассказывает, – запальчиво сказал Ленин, – может, это мне и надо, чтобы моя сердечная мышца не выдержала. Сколько же можно так жить среди этих скрюченных людей? Это же не жизнь, это ад какой-то.

– Так уж лучше такая жизнь, Володенька, чем никакая, – сказала Крупская.

– Что ты понимаешь в жизни? – сказал сварливо Ульянов Ленин. – Жизнь – это когда ты самый главный, все слушают тебя, прислушиваются к каждому слову, записывают все твои мысли, конспектируют все твои размышления и вообще, когда по всей стране миллионы твоих памятников. Вот это жизнь. Даже в сибирской ссылке я был величиной. Ты же помнишь это. Ты тогда приехала ко мне, и мы там поженились. А здесь вокруг кто? Человек, который узурпировал партию большевиков и оставил меня не у дел, перекрыв доступ к информации и влиянию на партию. Или человек, который призывал вести всех людей в светлое будущее под дулами пулеметов… – Неча на зеркало кивать, коли рожа крива, Владимир Ильич, – запальчиво сказал Троцкий, – были бы сборники ваших сочинений здесь, я бы вам документально написал, насколько вы человечны и насколько вы безгрешны, уважаемый революционер бельгийских пивных и рюмочных. Когда мы с Иосифом Виссарионовичем делали революцию, вы гуляли себе с тросточкой по Унтер ден Линден, пропивая денежки немецкого Генштаба.

– Да как вы смеете так говорить, – вскочил с места Ленин, – а кто миллионы золотых рублей переводил в американские банки? Где сейчас эти денежки? Люди недоедали, а вы… – Ах, недоедали? – закричал Троцкий. – Да вы спросите вот этого отца народов, скольких человек он заморил голодом? А сколько товаров набрал по ленд-лизу, а?

– Что вы как бабы на базаре? – спокойно сказал Сталин. – Революция есть революция, издержки неизбежны, а что там говорят по поводу этого голода? – обратился он ко мне.

Все затихли и вопросительно уставились на меня.

Глава – Что сказать, – начал я отвечать, – позорнее голода в стране, которая экспортировала продовольствие, придумать нельзя. Хуже то, что это бедствие стали использовать в качестве демонстрации умышленного геноцида одного народа в пользу другого народа. По всей своей стране поставили памятники, и всех богославов заставляют покаяться в этом геноциде.

– Неужели хохлы? – живо спросил Ленин, словно забыв о том, что он писал в статье «К вопросу о национальностях или об «автономизации».

– Они, – ответил я.

– От этих можно было ожидать чего угодно, – подтвердил Троцкий. – Где были еврейские погромы? В МалоБогославии? Кто под немца лг? Опять же МалоБогославия. Жовтоблакитники готовы с дьяволом побрататься, лишь бы москалям было худо. Я с ними жил, я их натуру знаю досконально. И это все результаты вашей национальной политики, Владимир Ильич.

– Я уже сто раз слышал, что вам не нравится моя национальная политика, – запальчиво сказал Ульянов-Ленин, – но это не моя лично политика, а политика, выработанная партией. Коллективное решение всегда бывает самым правильным и верным.

– Как бы не так! – закричал обрадованный Троцкий, понимая, что его оппонент заглотил наживку, которая была одним из стратегических пунктов расхождения большевиков и меньшевиков. – Ваш демократический централизм уничтожил свободу творчества и свободу волеизъявления. Всех несогласных вы разогнали или уничтожили в концлагерях.

– Все это ложь и провокация, батенька, – совсем спокойно сказал Ленин, – мы вас уже достаточно наслушались и хотим послушать товарища оттуда.

– Неет, – твердо сказал Троцкий, – я хочу добиться истины и решить, кто же все-таки прав в нашем извечном споре.

– А это вам надо, господин Троцкий? – ехидно спросил Сталин, покручивая в руках свою кривую трубку. – Единой истины нет! Это понимали даже древние философы. Можно при помощи партийной и государственной дисциплины установить единую истину для всех.

Несогласных разгонять при попытке собраться вместе, изолировать их от общества. И все равно в глубинах общества вырастет какой-то Галилей, который даже у расстрельной стенки будет кричать: «А все таки она вертится!». Когда я прибыл сюда, то вы только-только распрямились, и у вас исчезал горб… – Зато мы помним, господин Сталин, каким вы прибыли сюда, – засмеялся Троцкий. Вслед за ним захихикал и Ленин. Крупская скромно улыбнулась и прикрыла рот ладошкой. – Вот, Надежда Константиновна, единственная из нас все время была нормальной. Так и кажется, что она сюда попала случайно.

– Нет, я не случайно попала сюда, – запротестовала Крупская, – я прибыла сюда осознано по собственному пожеланию. И мне пошли навстречу. Вот, товарищ оттуда может это подтвердить.

Все уставились на меня.

Я сидел и думал, что мне сказать в ответ и не придумал ничего другого кроме бессмертных слов Кисы Воробьянинова с огромной паузой, достойной Малого художественного театра:

– Да, …………уж.

– Вот, – обрадовано сказала она, потому что мой ответ можно было понять и так, и эдак. Кто как хотел, так и понимал, – и мне сказали, что политика – это наркомания безнаркотического типа, которую можно сравнить с манией и что при добавлении новых порций политики синдром Квазимодо может возвращаться, и каждый рецидив чреват более тяжкими последствиями.

– Какими еще последствиями? – закричал Троцкий.

– По шкале эволюции будет происходить регресс личности, – как-то осторожно сказала Крупская, – и человек из прямоходящих может вернуться в исходное состояние ногорукого существа и далее до рептилий и амб.

Это правда? – быстро обернулся ко мне Троцкий с вопросом.

Я кивнул головой. Ведь недаром Люций Фер собирает здесь людей, чьи грехи отмолить невозможно. Это там их превозносят, считая, что миллионные жертвы их правления являются лишь подтверждением правильности их политики. У Люций Фера черное называется черным, а белое – белым и нет тысяч градаций серого оттенка от ярко-белого до ярко-черного.

Каждый человек, уходя туда, становится на весы и на их чаши насыпается все хорошее, что им сделано и все плохое. Если хорошее перевешивало, то человек отправлялся к апостолу Петру, если плохое – к Люций Феру. Так что, рядом со мной сидели не агнцы Божьи, а те, чью деятельность в человеческом обществе иначе как преступной назвать нельзя.

Второй главный вопрос – почему для них избрана такая милостивая кара, которая не похожа на то, что видел Данте Алигьери во время путешествия в страну, над входом в которую написано:

«Оставь надежду всяк сюда входящий»? Почему? Очень трудно дать точный ответ. Здесь бывшему человеку предоставлено все, чтобы утолить голод по самому любимому делу – политике, но ею нельзя заниматься под угрозой превращения в одноклеточный организм.

Похоже, что и у банкиров здесь под ногами рассыпаны ассигнации всех валют мира, но на них ничего нельзя купить и нельзя пустить в дело. И наркоман купается в наркотиках. И убийца среди убийц. И так для каждой категории.

Те, кто сидят передо мной, тоже не хотят превращения в почти ничто, они думают, что дойдут до синдрома Квазимодо и вернутся обратно. Но они не знают Люция Фера. Он такой… Как бы это сказать? Лучше Лермонтова, пожалуй, и не скажешь: «Он недоступен звону злата и мысли и дела он знает наперед». Он не фраер, он все видит, каждое возвращение назад записано в книжку и придет еще черед расплаты, когда он придет и скажет, а вы, господин хороший не политик вселенского масштаба, а уже крепостной крестьянин у феодала. Допрыгались, а ведь я вас предупреждал.

Глава Что-то мне кажется, что сегодня для всех собравшихся день откровений. То ли они этого не знали, то ли они считали, что легко отделались и обошлись без народного и Божьего суда, но есть еще суд того, кто стоял рядом с Богом и был низвергнут вниз для управления всей землей.

– Наденька, это правда? – как-то отрешенно спросил Ленин.

– Да, Володенька, правда, – виновато ответила Крупская.

– Вранье это все, – завопил Троцкий, – меня ни в какие амебы не переделать. Я даже среди амеб буду Троцким. Однозначно.

– Там вам и место, – рассудительно сказал Сталин, – а я все думаю, чего это у меня после посиделок с вами все суставы и спину ломит, а потом у меня стали исчезать седые волосы. Да и у вас, Владимир Ильич, тоже признаки молодости проявляются. А вы, Надежда Константиновна, все так в вот неведении держали нас.

Нехорошо это. Не по-коммунистически.

В комнате воцарилась тишина.

– Может партию в шахматы? – спросил Троцкий, но на его предложение никто не прореагировал.

Ульяновы встали и пошли собираться. За ними поднялся Лев Давидович со своей шахматной доской. Я тоже стал собираться, раздумывая о том, куда мне направить свои стопы в этом мире, где живут люди, не имея какой-либо определенной надежды или мечты.

– А вы где собираетесь остановиться? – обратился ко мне Сталин.

– Пока не знаю, – сказал я.

– Если не будет возражений, то я предлагаю вам остаться у меня, покушений я уже не боюсь, – он рассмеялся, – а вы мне все-таки расскажете, как там обстоят дела.

– Да-да, и к нам обязательно в гости завтра. Всенепременнейше, – сказал Владимир Ильич, – ведь так, Наденька?

Надежда Константиновна согласно кивнула головой.

Троцкий ничего не сказал и первым вышел из квартиры, ни с кем не прощаясь.

– Садитесь за стол, товарищ, – пригласил меня за стол вождь и учитель народов. – Так гости ничего не попробовали и не выпили.

Расстроились. Я тоже расстроился.

Он налил в большую стопку водку, выпил и закусил сервелатом.

– Ничего водка, и колбаса хорошая, – сказал Сталин, – а вы почему не пьете? Ах да, забыл обязанность хозяина – налить гостю.

Привычка, знаете ли. Грузинского во мне ничего не осталось, разве только пристрастие к хорошему виноградному вину да к зажигательным танцам. Люблю посмотреть на них. Раньше у меня было заведено, что каждый наливал себе сам, и первое-второе тоже сам себе накладывал. Зачем лишним людям давать возможность смотреть на великих людей. Если хотите, я вам налью, но лучше налейте себе сами. Я и раньше подозревал, что здесь чего-то не так.

Как мы соберемся да схватимся с Троцким, так я неделю отойти не могу. И Троцкий-то умер давно. И Ленин тоже. Как же они ко мне в гости приходят? Где мое государство? Где мои подчиненные? Где Президиум ЦК партии? Значит, и я тоже умер? И что это здесь у нас, рай или ад? Где ангелы, где черти? Я не атеист, но Божьего здесь я не вижу. Кто эти люди, которые на улицах? Почему они со мной здороваются? Вот видите? Одни вопросы, а ответов на них нет. Хоть бы кто-то правила здешней жизни рассказал?

Сталин задумался, кивнул головой на бутылку и подождал, пока я не налью в бокалы. Мы выпили, закусили. Я попробовал консервированные томаты. Давно забытый вкус молодости. Умеют болгары консервировать овощи, на этом и валюту зарабатывают. И до сих пор непонятно, маленькие бедные страны день ото дня богатеют, уровень жизни их народа постоянно повышается, а в нашей огромной стране с неисчислимыми богатствами мы день ото дня беднеем, а уровень жизни простого народа постоянно и неуклонно откатывается к черте, за которой начинается нищета. Ну, почему это так? Какой Менделеев или Кулибин это объяснит?

– Так что осталось на месте империи, – вдруг спросил Сталин, – от чего она погибла? От нашествия гуннов или от саморазложения, как Римская империя?

– Гуннов не было. Была холодная война, но она могла продолжаться еще сто лет, и никто бы в ней не победил, – сказал я. – Партия коммунистов привела к развалу всего и вся. Когда одни не могут руководить, а руководимые не хотят подчиняться, то тогда приходят другие, которые могут и которым подчинятся. Так ведь гласит теория революции? Во всем мире технический прогресс и демократия, а в СССР однопартийный феодализм, как в Китае и в Корее. Но мы же не корейцы и не китайцы. Тем скажут, и они уже через пятнадцать минут, все как один, будут клеймить кого угодно или восхвалять только что ими клейменных врагов как самых лучших друзей, любовь к которым постоянно тлела в их горячих сердцах. Но даже китайцы поняли, что нужна перестройка и перестройка именно в экономике, потому что бытие определяет сознание. У китайцев все перестройки начинались по решению ЦК КПК и проводились активно и с огоньком.

И наши партийные руководители тоже поняли, что нужна перестройка, но начали они с уничтожения идеологических основ, оставив пустыми прилавки магазинов. Все волнения в Риме начинались с криков – «хлеба и зрелищ». У нас были зрелища телевизионных трансляций партийных съездов и конференций на всю страну. На все это смотрели как на представления в цирке. Зрелища были, а хлеба не было. Поэтому, когда партия попыталась было призвать людей к порядку, ее смахнули как муху, севшую на кусок жирного пирога. И пошло, и поехало. Еле Богославию смогли удержать от распада. И все по пьянке. Был такой парад суверенитетов, что горячие головы могли и атомные бомбы на горячих сторонников демократии сбросить.

– Но Богославия-то осталась? – спросил тихо Сталин.

– Осталась, но сильно обрезанная, – сказал я. – Ваш любимчик Никита Хрущев сразу после вашей смерти в 1954 году отдал Крым Украине. Затем для создания целинного края отдал пять богославских областей Казахстану. А до этого еще при вас переданные Украине богославские области. Все ухнуло как в трубу. Никто даже не подумал о том, что нужно решить территориальные вопросы между бывшими советскими республиками. Те были готовы на все, чтобы выскочить в незалежность, а богославский руководитель в пьяном угаре махнул рукой и сказал: «Берите, что хотите». Потом нам всем доказывали, что решение было мудрейшим из мудрых, что, мол, устами пьяного глаголет истина – он так предотвратил войну между бывшими республиками. Тьфу. И он должен обитать где-то здесь. Может, прячется, или все еще в квазимодовском состоянии?

– А как Черноморский флот? – глухо раздался голос вождя народов.

– Пока держится, – сказал я, – но к 2017 году он должен уйти из Севастополя как побежденный из захваченных врагами богославов богославских земель. Украина с Грузией пригласили американские военно-морские силы чувствовать себя в Черном море как дома. И они уже были там.

Наступила тишина. Мы сидели молча. Каждый думал о своем.

Глава Треск ломаемого стекла вывел мня из задумчивости.

– Суки, – сказал Сталин, высыпая из ладони на стол осколки хрустального фужера. Один осколок воткнулся в ладонь и торчал как обелиск криминальному авторитету на сером городском кладбище. Я схватил салфетку, намочил ее водкой и бросился на помощь. Кусок стекла вошел глубоко в ладонь. Я быстро вытащил его и приложил салфетку. Салфетка стала пропитываться кровью, но вместо красного пятна на ней появилось синее пятно. Я приподнял салфетку и увидел сочащуюся кровь голубого цвета. Мне на салфетке она показалась синей, но настоящий ее цвет голубой.


– Ничего себе, – подумал я, – это у всех руководителей кровь становится голубой от важности занимаемого им положения или все обитатели хозяйства Люция Фера меняют цвет крови?

Я взял со стола кусочек хрусталя и чиркнул им по своей руке.

Моя кровь была красной.

– Я тоже вначале удивлялся, – сказал Сталин, – потом привык, хотя прекрасно знаю, что я происхождением не из голубых кровей.

Возможно, что у каждого из живущих здесь свой цвет крови. Я чиню обувь, отцовское ремесло, хоть какое-то разнообразие, но что делают все остальные? Народу прибавляется. Хотя, как я замечаю, одни приходят, а другие куда-то уходят. Может, права Крупская, что у тех, кто не может остановиться от своих грехов, происходит регресс, и они в виде амеб и всяких инфузорий выбрасываются на поверхность земного океана. Все в природе взаимосвязано и ничто не исчезает бесследно и не возникает ниоткуда. И я когда-нибудь тоже вернусь на землю в виде холерного эмбриона, возбудителя чумы или оспы, чтобы обо мне помнили и не забывали.

– Не беспокойтесь, там вас не забудут, – буркнул я.

– Вы так считаете или это объективная реальность, – спросил меня Сталин, – а как вы сами ко мне относитесь?

– Как вам сказать, – сказал я задумчиво, – и так, и так. Если применить математические методы анализа личности, то вы на шестьдесят процентов злодей, если же отбросить математику и применить личностный метод, то вы ужасный злодей. Восемьдесят процентов вашей деятельности можно считать направленной во вред нашего государства.

– То есть как, – в Сталине начинал просыпаться прежний Сталин, – то есть как это полный злодей? Товарищ Сталин ничего не делал во вред СССР, это недобросовестные исполнители и, если хотите, враги народа старались извратить все мои начинания, чтобы скомпрометировать Советскую власть и товарища Сталина.

– Конечно, конечно, – поспешил я согласиться с ним.

– А почему это вы товарищ так быстро и поспешно со мной соглашаетесь? Почему не спорите со мной? – важно сказал вождь и учитель всех народов.

– А чего с вами спорить? – сказал я. – Любой больной старается доказать, что он не больной, а все вокруг него – больные.

– Так, это вы назвали меня сумасшедшим на вашем дипломатическом языке, – констатировал Сталин, – никто не осмеливался мне говорить так. Ни один из расстрелянных маршалов не сказал, что я плохой человек. Все кричали: «Да здравствует товарищ Сталин!». А вы мне такое заявляете. Не боитесь?

– Даже и не знаю, – честно сказал я, – вас нет, а последователи ваши остались и они ждут, когда представится возможность повторить все то, что вы сделали с нашей страной. Богославия сейчас в таком состоянии, что ей впору сверять свой уровень развития с годом. Вс в упадке. Промышленность разрушена, сельское хозяйство на боку. Наука утекла за границу. Образование американизируется.

Деньги вывозятся из страны. Богатые люди ведут как купчишки.

Демократы готовы лечь под любого и сломать все, что еще не сломано, лишь бы их признали европейцами и членами мирового сообщества. Армия вряд ли способна защитить суверенитет государства. Народу оставили только одно право выбирать президента из двух преемников да голосовать за партии, которые будут представлять их интересы в парламенте… – И мне досталась такая же империя, которую хотели растащить в стороны разноцветные националисты. Пятая колонна готовила заговор и капитуляцию перед Антантой. Видные большевики вывозили золотые червонцы за границу. Жили как Крзы в то время, как народ просто голодал. Не было денег. И ведь навели относительный порядок, потому что полного порядка по определению навести невозможно…, – он махнул рукой и вышел в другую комнату.

Я взял свой портфель и положил туда несколько бутербродов из моей колбасы и сыра, нужно же чем-то питаться в незнакомом месте.

После такого разговора с хозяином квартиры оставаться в ней нельзя.

Я пошел к выходу и вдруг услышал голос Сталина:

– Оставайтесь, вам уже постелено и запомните, товарищ Сталин на правду не обижается.

Я расположился на отдых. Что характерно в этой квартире, нет ни радиоточки, ни радио, ни телевизора, нет даже клочков каких-либо газет и в туалете нет туалетной бумаги. Возможно, что вместо нее используется какой-либо электронный прибор? Я улыбнулся, вспомнив перестроечный анекдот во время тотального дефицита на туалетную бумагу. В магазине. У вас есть туалетная бумага? Нет, но могу предложить наждачную.

Я лег на диване на белоснежную простыню, укрылся легким одеялом и постарался уснуть. Мне вроде удалось уснуть, но поскрипывание паркета и звук тяжелых шагов разбудил меня.

Затем в мою дверь постучали.

– Вы спите? – раздался голос Сталина.

– Нет, заходите, – сказал я.

Сталин вошел. Он был в расстегнутом полувоенном кителе, генеральских брюках с лампасами и в шлепанцах.

– Не спится, знаете ли, – сказал он, присаживаясь на стул у окна.

– Может, хоть вам расскажу, почему я ни в чем не виноват перед Богославией и перед богославами.

– А нужно ли это? – спросил я.

– Нужно, – твердо сказал он, – вы снова вернетесь туда. Вам никто не поверит, что вы встречались с товарищем Сталиным, но вы не сможете не рассказать о наших встречах. Напишите о них. Пусть все люди знают, что думает товарищ Сталин по прошествии многих лет с того момента, как он стал жить отдельно от населения СССР.

Глава – Так получилось, что во главе революционного движения в Богославии всегда стояли иностранцы, – начал Сталин, глядя в окно. – Да и революций-то в полном понимании их слова не было. Были бунты. Крестьянские, дворянские, казачьи. Бунт всегда есть бунт, бессмысленный и беспощадный. И подавляться он должен так же, может быть, даже с большей жестокостью, чтобы жестокость подавления затмила память о самом бунте.

Возьмите хотя бы лидера декабристов полковника Пестеля Павла Ивановича, урожденного Пауля Бурхарта лютеранского происхождения. Вы думаете, что у него были думы о богославском народе? Ничуть не бывало. Он везде подчеркивал свое внешнее сходство с Наполеоном Бонапартом и мечтал о карьере своего кумира – свержение царя, директория, первый консул и, наконец, богославский император с прицелом на господство в Европе и с перспективой занятия лидирующего положения во всем мире. Пестель запарывал до смерти своих солдат, чтобы они ненавидели начальство.

И все солдаты хотели ему угодить, чтобы барин не начал экзекуции, кончавшиеся отпеванием провинившихся. Неизвестно, что бы ждало нашу многострадальную Богославию, если бы Николай Первый не повесил Пауля Бурхарта.

А давайте вернемся во времена более ближние. Вы считаете, что дворянин Ленин думал о богославском народе? Он вообще ничего не думал. Жажда мести заполонила все его сознание. Он сразу стал виноватить богославский народ во всех бедах государства, и устанавливать диктаторские порядки в создавшемся Петербургском союзе за освобождение рабочего класса. Вспомните его рассуждения о великодержавном шовинизме и о том, что богослав уже по факту своего рождения виноват в угнетении малочисленных народностей. И это при том, что в Богославии сохраняются и развиваются все народы и народности, пришедшие под руку Белого царя. И у этих народов и народностей сохраняются их обычаи и религии. Да, православие было господствующей религией, но гонений на другие конфессии не было.

А на просвещенном западе многие народы и языки попросту исчезли, и продолжают исчезать по сей день. И какой бальзам на сердце малых народов лил господин Ульянов? Он растопил их сердце как защитник угнетенных от господства тирании. С подачи Ленина Запад подхватил лозунг о Богославии как о тюрьме для народов, чтобы этим лозунгом закрыть прорехи в своем национальном вопросе.

А вы знаете, какая самая заветная мечта у низкорослого человека? Вырасти? Ничуть не бывало. Дать по роже рядом стоящему верзиле. Каждая маленькая банда стремится стать мафией, которой подчиняются все и вся. И искусство революции сродни созданию преступного сообщества для передела власти и сфер влияния.

Мне кажется, что парламентским путем и массовыми выступлениями трудящихся мы могли заставить власти пойти на уступки народу, приступить к действительному реформированию государственного устройства и участию людей в управлении государством. Мы добились бы больших успехов с меньшими жертвами и не отбросили бы Богославию на уровень 1913 года после многих лет борьбы и потрясений. Возможно, у нас была бы конституционная монархия, и никто не говорил, что богославы без царя в голове.

Мне иногда становится горько и стыдно за то, что мы сделали с Богославией. Мне часто стыдно именно перед богославским народом за то, что мы его нещадно эксплуатировали и оставляли без куска хлеба для того, чтобы другие жили сытно. Во время голода 32- годов, когда от голода умирали люди в Поволжье и на Украине, в Тбилиси на каждом шагу продавались булочки, жареные сосиски и мороженое в стаканчиках. Разве мог я после этого быть грузином?

Нет, я стал богославским человеком и оставался им до самого конца.

Все, виновные в голоде, понесли самые заслуженные наказания.

Думаете, что нам нечем было кормить людей? Было чем, но вся система подозрительности, существовавшая тогда, поиск врагов народа сделали все, чтобы загнать проблему внутрь, спрятать концы в воду за свои просчеты. Я тоже виноват в этом, но кто же может обвинить товарища Сталина? Никто.

Мог ли я прекратить ту политику, которую проводила коммунистическая партия с момента назначения товарища Сталина генеральным секретарем и до 1953 года включительно? Мог и не мог, потому что начался бы такой хаос, по сравнению с которым гражданская война будет цветочками. Был бы неминуемый распад Богославии, столетние войны за единую и неделимую, а после этого война Красной и Белой розы. И все бы снова вернулось на круги своя и тогда оставшиеся в живых воскликнули бы: а за что же мы воевали?


Сталин замолчал и курил трубку, глядя в темное окно, сквозь которое не было видно ни неба, ни звезд, ни луны. Была сплошная темнота, вязкая как черная жидкость. Где-то я слышал стихотворение про темноту.

Мне ночь не нравится, Она без звука несет в себе людей, Как будто речкою струится По тонким тропкам заводей.

И яркий свет убрать не может Для всех налитой черноты Она и в душах, липнет к коже, Меняет чувства и черты.

И так мы ждем всегда рассвета, Стремясь увидеть вновь себя, И первый встречный с сигаретой Вдруг улыбнется вам любя.

И эта ночь здесь очень похожа на ту, что описал поэт. Ночь началась внезапно. Был свет, и наступила тьма. На широтах ближе к экватору ночь тоже приходит очень быстро, но не наступает внезапно, как здесь. Как будто кто-то щелкнул выключателем.

– Да, диктатором нужно быть и нужно быть им до конца, – сказал Сталин и вышел.

Собственно говоря, я не совсем понял то, что Сталин хотел довести до меня. Какие откровения я должен был донести до всех?

Все и так известно. По общечеловеческим меркам Сталин преступник и его нахождение здесь закономерно. Мне кажется, что он и сам это понимает, но душа его все равно стремится обелить себя и сказать, что она не такая, она делала все, чтобы смягчить участь репрессируемых людей, но Noblesse oblige (положение обязывает).

Глава Как наступило утро, я не видел. Я проснулся и увидел, что светло. На небе не было ни облаков, ни солнца. Просто светящийся небосвод, как высокий белый потолок в больничной палате.

Почему-то сравнение здешнего неба с больничной палатой мне показалось очень удачным. Я почувствовал себя пациентом огромной клиники, где все больные находятся на амбулаторном лечении, занимаясь своими повседневными делами.

Как-то так получилось, что в свое путешествие я не взял зубной щетки с зубной пастой и не взял бритвенных принадлежностей. Что то я об этом совершенно не подумал. Я провел рукой по щеке и не почувствовал привычной для каждого утра щетины.

– Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, – подумал я, – а время-то у них движется или нет?

Я посмотрел на часы. Часы показывали утреннее время, и календарь прибавил одно число.

– Ну и что, – не сдавался я самому себе, – часы это механизм, а механизму все равно, движется время или нет. Вдруг здесь все как в больничной палате. Утром приходит медсестра, включает свет и сует каждому под мышку термометр, чтобы занести в журнал учета показания. Так же она приходит вечером, выключает свет и желает всем спокойной ночи. Может, и здесь так же.

Шесть сердец лежат в палате, Весел ритмов перестук, Ходит девушка в халате, Уменьшая громкий звук.

Может, и я посетитель огромной больницы, где людей вылечивают от тех недугов, которыми они страдали в реальной жизни. Но зачем это нужно? Какое кому дело, кем был человек в той жизни. Ну, умер он, похоронили его. Кого как хоронят. Убийц миллионов человек хоронят с почетом в стене, в нишу ставят урну с прахом и сверху прикручивают пластинку черного мрамора с золотыми буквами, такой-то жил тогда-то и был тем-то. Другого, убийцу трех человек зарывают в полной тишине в яме у забора. Тот угробил миллионы жизней за идею или из принципа, а этот для собственного обогащения или удовлетворения своих низменных пристрастий. Один осыпан орденами с головы до ног, другой – с головы до ног изрисован наколками. Немало людей лежат под покосившимся забором только за идею. Решили шагнуть в будущее семимильными шагами. Хотели построить капитализм для отдельно взятых людей в социалистическом обществе. Так вот, этих здесь нет.

Они там, у апостола Петра. Зато вождь и уголовный преступник в одной больничке, но в разных палатах. И здесь сохраняется иерархия.

Я пошел в ванную комнату и увидел на полочке стакан с зубной щеткой, круглую картонную коробочку с зубным порошком «Мятный», коробочку с безопасной бритвой, пачку лезвий «Нева», мыльный порошок, помазок и чашечку для взбивания пены. И бумажка с надписью: «Это для вас».

Как это все знакомо. Этим я брился в самые мои молодые годы.

Потом пришли лезвия «Спутник», иранские «Perma Super», затем пришла очередь «Jillett» и прочих аксессуаров, привычных для любого человека. А тогда наша страна плелась как кляча за повозкой с товаром для международной ярмарки, подбирая то, что падало с телег, под завязку загруженных всякими разностями, улучшающими жизнь простого человека. Зубочистки, удобные зубные щетки, зубные пасты, красивое и ароматное мыло, шампуни, зубочистки, туалетная бумага, удобные унитазы, миксеры, всякие приспособления для приготовления пищи… Меня всегда коробило то, что проклятые капиталисты, сосущие все соки из наемных работников, делали все для удобства этих людей, из которых сосут соки, а первое государство рабочих и крестьян следило только лишь за тем, чтобы освобожденный от капиталистического и царского ярма человек в сортире не вытер задницу газетой с портретом видного партийного деятеля.

Мы обезьянничали и называли это низкопоклонством перед Западом. Мы копировали западные образцы и тратили огромные деньги на то, чтобы сделать дрянь. Иностранная зажигалка «Ronson»

зажигалась с первого щелчка, а скопированная нашими умельцами та же зажигалка представляла собой примитивное соединение кресала и кремня для воспламенения трута, смоченного в низкокачественном бензине А-76, на котором работали все имеющиеся в стране автомобили, за исключением правительственных «ЗиЛов» и «Чаек».

Я смочил зубную щетку и прикоснулся ею к порошку. Щетку с прилипшим порошком я вставил в рот и стал чистить зубы, разбрызгивая в разные стороны белые капельки. Сполоснув рот, я развел мыльный порошок в чашечке и помазком стал взбивать пену. В станок безопасной бритвы я вставил черное лезвие с белой надписью «Нева», намазал мыльной пеной щеки и приступил к бритью.

Проведя станком по щеке, я выматерился про себя семиэтажным матом (я мог бы это воспроизвести на бумаге, но вряд ли это точно охарактеризовало идейный уровень коммуниста, стоящего с бритвенным станком у зеркала). После бритья, уподобимого пыткам в застенках гестапо или НКВД, все лицо горело. Холодная вода несколько снизила раздражение, и я подумал, что в первый раз всегда бывает так. Даже первый сексуальный контакт с женщиной не всегда приносит удовольствие, зато последующие, более осмысленные, несут с собой удовольствие и высшее блаженство.

Так и бритье лезвиями «Нева». Сначала больно. Потом привыкается, а потом человек испытывает даже удовольствие, когда он бреется лезвием, которое покрутил внутри стеклянного стакана, «наточив» таким образом, тупую металлическую пластинку. Не помню кто, но какой-то знаменитый писатель сказал об этом так:

– Ко всему привыкает человек. Привык и Герасим к городской жизни.

Глава Когда я вышел умытый и одетый в общую залу, на столе уже стоял накрытый на одного человека завтрак. Стакан сметаны. Черный хлеб. Булочки. Сливочное масло. Сахарный песок. Чай. Бросив ложку сахара в сметану, я с удовольствие поел сметану с черным хлебом.

Что-то давно я не ел так сметану. Попив чай с бутербродом, я встал из-за стола, и тут же в комнату вошла женщина в темном платье с белым фартучком и кружевной наколкой на волосах.

– А как товарищ Сталин? – спросил я.

– Товарищу Сталину нездоровится, – кратко ответила она.

– А что с ним? – поинтересовался я.

– Да как обычно после встречи с товарищами Лениным и Троцким, – буднично сказала женщина.

– А можно на него взглянуть? – спросил я.

– Не нужно, – сказала она, – человек и так мучается, судорогами все тело свело, шевельнуться не может.

– А вы за что здесь? – задал я внезапный для нее вопрос.

Женщина остановилась и задумалась, то ли вопрос ее поставил в тупик, то ли она формулировала ответ на мой вопрос так, чтобы не выглядеть в моих глазах исчадием ада.

– Да я в тюрьме работала, – как-то скромно сказала она.

– Плохо вели там себя? – задал я вопрос и улыбнулся.

Тюремщики нужны при любом режиме. Они люди аполитичные. Им все равно, кто сидит в камере – царский чиновник, бандит и налетчик, партийный деятель или писатель. Для него они все одинаковы – зэки.

Зэк-чиновник, зэк-бандит, зэк-полицейский, зэк-партработник, зэк писатель. Сегодня он зэк, завтра – главный полицейский начальник или думский депутат. Жизнь штука переменчивая. В Богославии от сумы и от тюрьмы не зарекаются. Слово не так скажешь, десять уголовных дел заведут и посадят. А потом захотят, враз все обвинения снимут и выпустят. И никто за облыжные обвинения и неправедный суд наказан не будет. Система такая. Никому не понятная и никаким законам не подвластная. Хотя нет, есть закон. Телефонная трубка.

Подняли трубку и сказали:

– Посадить!!!

– Есть, – сказали на другом конце провода и посадили.

Через неделю снова подняли трубку и сказали:

– Освободить!!!

– Есть, – сказали на другом конце провода и освободили.

Побрили, почистили, фингалы пудрой замазали и перед высокие очи представили.

– Обиду в душе держишь? – спросили высокие очи.

– Никак нет, – отвечает человек, радостный до безобразия от того, что стоит не у стенки, а сидит за столом и пьет чай с лимоном из стакана в серебряном подстаканнике, – готов к труду и обороне.

– Ну, иди, – строго говорили высокие очи, – и не забывай того, о чем мы договорились.

Я стоял и смотрел на женщину, совершенно не представляя, как эта скромная особа привлекательной внешности могла стать клиентом Люция Фера. Хотя, в тихом омуте всегда черти водятся.

– Я все приказы выполняла и работала добросовестно, с огоньком, проявляла инициативу, – сказала женщина, – меня даже орденами награждали, и звание полковника присвоили. Вот я и удивляюсь, почему я здесь и почему у меня занятие такое не престижное?

– А кем вы работали? – снова спросил я, перебирая в уме прегрешения, которые могла совершить женщина-полковник в петинционарной системе того времени. – Женской колонией командовали?

– Я приводила в исполнение приговоры, – скромно сказала женщина.

На тебе!

Я слышал, что в некоторых управлениях НКВД были палачи женщины. Пожалуй, это советское ноу-хау. Women Murders. Красный террор был и во Франции, но там женщин-палачей не было.

Мартын Лацис, заместитель председателя ВЧК в ноябре года писал в газете «Красный террор»: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность Красного террора».

Может, и сегодня всех коммунистов подвергнуть такой же процедуре, как наследников вампиров революции?

В таких условиях палачом становился любой обладатель красной книжечки с надписью ВКПб. Мужчина, женщина, ребенок… В восемнадцатом году в Одессе была женщина-палач «Дора».

Свидетели рассказывали, что «она буквально терзала свои жертвы:

вырывала волосы, отрубала конечности, отрезала уши, выворачивала скулы...» За три месяца ею одной было расстреляно 700 с лишним человек. Гордость Одессы. В такой странной стране как Богославия, самыми популярными городами, городами юмора и веселья были города с засильем бандитов и изощренными палачами – Ростов-папа, Одесса-мама.

В девятнадцатом году в Москве была молоденькая женщина палач, лет двадцати с небольшим. Всегда ходила с папироской в зубах, с наганом за поясом без кобуры и с хлыстом в руках.

А некая Ревекка Пластинина-Майзель-Кедрова лично расстреляла 87 офицеров, 33 гражданских лиц и потопила баржу с беженцами и солдатами армии Миллера.

Кто-то говорил, что женщины-палачи есть в израильской армии, были во Франции, но достоверно известно лишь о Богославии. Вот уж полная эмансипация и равенство полов.

Иисуса Христа распяли римляне, но на Голгофу отправили его же соотечественники. Но мужчины. Рассказывают, что новый Мессия, который пришел для спасения мира в третьем тысячелетии и искупления человеческих грехов, погиб именно в Богославии и пал от руки женщины-палача.

В Новом Писании от Иисуса Христа он говорит об этом так:

– Ты не тот человек, за которого тебя все принимают. Тебя избрал я, чтобы ты в третьем тысячелетии от рождества Моего рассказал людям о пришествии на землю сына Его, который разрешит все противоречия, раздирающие землю.

Людям нельзя внушить истину. Как творение Божье они сами себя познают Истиной. Они придумывают новых Богов, чтобы посеять вражду на земле и уничтожить других людей, как бесполезную живность. Они развяжут всеобщую войну, будут скрываться за спинами детей и женщин, не боясь применять страшное оружие, которое может уничтожить то, что создано Богом. Месть их оружие. Она ослепляет их в борьбе с Богом и его творением, выжигает мысли о том, что и другие люди такие же, как и они, и созданы одним Богом, а не разными.

Ты уйдешь первым. Не бойся, ты не умрешь. Все произойдет так, что ты ничего не почувствуешь. Когда ты будешь спускаться по лестнице под конвоем очень красивой женщины, она выстрелит тебе в затылок из Нагана, и на последней ступеньке ты тихо упадешь и погрузишься в темноту, в которой тебе будет тихо и спокойно. Ты встанешь и пойдешь вперед. Вдали ты увидишь огонь. Это свет жизни. Иди к нему и не бойся. Я приду к тебе. Ты меня узнаешь сразу.

Я думаю, что ты и твои друзья будете ждать меня, а все те, кто живет рядом с вами, будут знать о моем приходе в Богославию.

– И как? – задал я глупый вопрос женщине.

– Да, так, – спокойно ответила она, – работа как работа.

Забойщиком на мясокомбинате работать страшнее.

Глава – Да, ……уж, – сказал я с паузой.

– Вы осуждаете меня? – спросила меня бывшая женщина-палач.

Я молчал. Как можно ответить на этот вопрос? В нашем обществе идет полемика об отмене смертной казни для тех, кто недостоин жить рядом с людьми, потому что он нелюдь. Большинство наших граждан выступает за оставление смертной казни и правительство это понимает. Поэтому и принимаются самостоятельные решения как бы в поддержку противоположного мнения народа и в порядке присоединения к еврочеловекам.

Некоторые философы говорят, что уничтожение зла не говорит о том, что оно не повторится. На место одного маньяка приходит другой маньяк. Богом назначенное место пусто не может быть. А если разоблаченный маньяк будет пожизненно находиться в тюрьме, то его место уже никто не сможет занять. Не пусто оно. Так и думайте, уничтожать ли одно зло, чтобы вызвать к жизни другое, его замещающее, или изолировать это зло?

«Лишить человека жизни легко». Так говорят только маньяки, для которых убийство это изощренный способ получения удовольствия или блаженства. Для нормального человека лишить жизни другого человека – это вообще невообразимое дело, даже в процессе самообороны. К этому привыкают на войне и привыкают люди, которым поручают обязанности палача. Не думаю, что найдутся люди, которые придут по объявлению в газете: «Н-ской тюрьме срочно требуется палач, мужчина или женщина в возрасте от 25 до 40 лет, без вредных привычек, высшее образование и знание иностранных языков не обязательны».

Возможно, что я не прав. Добровольцы найдутся, если и зарплата будет приличная, паек, социальный пакет, жилплощадь.

Работа как работа. А вы сами, согласились бы на такую работу? Нет?

Ну, так и нечего обливать презрением тех людей, которые вместо вас взяли на себя обязанность избавлять людей от маньяков и убийц. За другие преступления смертной казни не может быть по определению.

Не коммунистические времена.

Те люди, которые умнее и ближе к Богу, нежели воинствующие атеисты, выступают против смертной казни не только потому, что человек – творенье Божье и только Бог может решать вопрос его жизни и смерти. Человек уже давно взялся решать вопросы, которые относятся к компетенции Бога, поэтому люди интуитивно чувствуют, что смертные казни несут новые беды и испытания человечеству.

Человек, уходящий из жизни по срокам, которые ему прописаны в Книге судеб, уходит либо в ведомство апостола Петра, либо в епархию Люция Фера. Человек, которого лишают жизни по причине совершенных им преступлений, реинкарнируется в другого человека и продолжает свою преступную деятельность. Это, как мне кажется, мелкая месть со стороны Люция Фера людям, которые подменяют Бога.

Пусть этот человек сидит и никогда он не воплотится в другом человеке. Умерщвленного человека помнят долго. Человек, умерший своей смертью, пусть даже в заключении, быстро забывается. И это намного хуже смерти на лобном месте. О таких песен не поют.

– Не мое дело осуждать вас, – сказал я, – если вы не оскорбляли ваших жертв, то только Бог может быть вашим судьей.

– Вот Бог меня и осудил, – тихо сказала женщина и вышла из комнаты.

Я подошел к телефону на тумбочке в прихожей, в алфавитной записной книжке рядом с телефоном нашел номера Ленина и Троцкого. Все номера были трехзначные. У Ленина номер 666, у Троцкого – 667.

Позвонил по трем шестеркам.

– Квартира Ленина, – коротко ответил в трубке голос Крупской.

– Здравствуйте, – сказал я, – это гость товарища Сталина. Я хотел договориться о встрече с товарищем Лениным.

– Знаете, – голос ленинской жены был ровен и спокоен, – Владимир Ильич чувствует недомогание и вряд ли в ближайшее время сможет кого-то принимать. Но мы вам позвоним, когда ему станет лучше. Всего вам самого наилучшего.

В трубке щелкнуло, и наступила тишина. Прелестно. Это называется отлуп. Хотя, их понять можно. У нас не было со Сталиным никаких дискуссий, а его скрючило как Квазимодо. А Ленин посидел рядышком в качестве внимательного слушателя и получил чувствительные судороги мышц тела и лица. Подойдите к зеркалу и попробуйте покорчить себе самые страшные рожи. Так вот и есть первые признаки синдрома Квазимодо.

Набрал две шестерки и семерку.

– Алл, – раздался в трубке ироничный голос Троцкого.

– Здравствуйте, Лев Давидович, это гость товарища Сталина, – сказал я, – пользуясь вашим приглашением, хотел согласовать время моего визита к вам.

– Ко мне, – удивился Троцкий, – и гость товарища Сталина? Так вот, друзья некоего Сталина не являются моими друзьями. У меня с ним непримиримые противоречия. И второе, что вы от меня хотите услышать? Что-то о Сталине? Так я об этом написал большую книгу и добавить мне нечего, потому что я с 1940 года обретаюсь здесь. У вас сейчас нет ВКПб? Нет. Так вот возьмите учебник истории и почитайте, кто был Троцкий и в чем заключается сущность троцкизма.

Я, понимаете ли, сохраняю трезвый ум и относительное здоровье только лишь пофигистским отношением ко всему и вся. Кто я такой здесь? Никто и звать меня никак. Я никакой не Предреввоенсовета и не Наркомвоенмор. Никто. И я даже не лидер Четвертого Интернационала. Все здесь никто. И даже ты – никто. Пришел – ушел.

Ну и что? А ты уверен, что ты сюда попал не навсегда? Сюда собрали всех сволочей со всей Богославии на перевоспитание. И для чего их перевоспитывать? Для новой революции? Так мы же все зомби. Кто готовит армию зомби и для чего? Вот это самый главный вопрос здешней философии. А мне на все это наплевать. Наплевать на то, что делалось в Богославии после меня? Без меня вы там все развалили и сейчас с тоской думаете, эх, а вот если бы Троцкий сейчас появился… Так вот, я не появлюсь и делать тебе у меня нечего, однозначно. Я лучше сам собой в шахматы поиграю, а тебя забуду сразу, как ты положишь трубку телефона. Еще вопросы есть? Нет. И забудь мой номер.

В рубке щелкнуло и тишина.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.