авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Книги Анатолия Марковича MAP КУШИ... Он написал их много, сто пять. Их много издавали, общий ти¬ раж за всю его жизнь — больше 15 000 000 (пятнадцати милли¬ онов!) Но о чём ...»

-- [ Страница 4 ] --

Впрочем, отметку за то приземление он сформулировал для себя четко - нормально. И до последнего дня своей летной службы пользовался немудреной «двухбалль¬ ной» системой - нормально и ненормально. Позже он вычитал в ученой книге знаменитого Михаила Громова:

все летчики делятся на две категории - надежные пило¬ ты и ненадежные, остальные градации, считал Громов, от лукавого, они ничего не отражают...

— 149 — С его любимым самолетом «Лавочкиным» у Алексея Васильевича было связано еще одно огорчительное вос¬ поминание. Вроде бы ни с того ни с сего во время пробе¬ га, на приличной еще скорости, переломилась стойка шасси, и его основательно приложило головой о прицел.

Слава богу, лоб оказался крепче прицела. Алексей Ва¬ сильевич отделался минутной потерей сознания и зеле¬ новато-голубым синяком над глазом. Вечером к нему пришел инженер эскадрильи. Вид у него был весьма жалкий - откровенно испуганный.

- Выручай, Леша! - лейтмотив его заискивающей ре¬ чи звучал примерно так: нога, зараза, подломилась как раз по стакану... присмотреться - опоясывающая трещи¬ на... И на три четверти ржавая! Выходит, технический недосмотр, халатность... А у меня, Леша, двое детей, те¬ ща на шее, жена-сердечница... Выручай, Леша.

- Как? - не понял Алексей Васильевич. - Что я могу для тебя сделать?

- Напиши в рапорте - не учел боковик, приземлился со сносом, усугубил положение резким торможением.

Ну, дадут тебе трое суток и не станут поднимать шума...

Кто не ошибается? Ошибка ведь, не халатность.

И Алексей Васильевич, пожалев инженера, доброго му¬ жика и тихого выпивоху, у которого в полку были не только друзья, принял грех на душу, написав в рапорте все, о чем тот просил. Все бы это скорее забылось, но бу¬ квально через три дня поломка повторилась на другой машине. И снова подломилась правая нога и тоже по стакану. Летчику пришлось покруче, чем Алексею, пе¬ релом руки, повреждение позвоночника... И снова обна¬ ружилась кольцевая, покрытая ржавчиной трещина.

Заводской дефект проявился со всей очевидностью. На всю двадцать первую серию поставили бракованные правые стойки шасси. Кто-то, утешая Алексея Василье¬ вича, получившего, как говорят, шприц за сомнитель¬ ный рапорт, сказал: «Не сотвори добра, не получишь зла». Но его это сомнительное мудрствование не очень успокоило. Он чувствовал себя виноватым, не хотел и не мог себе простить, что подавшись чувству сострадания, не подумав о возможных последствиях, грубо уклонился — 150 — от истины.

Пройдут годы, он будет всеми доступными средства¬ ми убеждать сперва Лену, а потом и подрастающего Ти мошу - едва ли не все беды на земле проистекают от вра¬ нья, как бы оно ни маскировалось более пристойными словами. И будет переживать - убедил ли, сумел ли осте¬ речь своих близких?..

Но стоял он на своем твердо, хотя и колебался, преж¬ де чем написал, например, такое письмо:

"Письмо мое ответа не требует. Ты получишь его, Сергей, после того, как я присоединюсь к абсолютному большинству, прошедших по жизни... Для чего пишу?

Пожалуй, больше для себя, чем для тебя, хотя, как знать, ведь решение написать это письмо подсказал мне ты, Сергей. Случайно увидел тебя в воскресной телевизион¬ ной передаче. Ты хорошо смотрелся - вальяжный ста¬ рик, чистый червовый король, я бы сказал. И ты рассуж¬ дал о приверженности к... богу! Ты вдохновенно врал, как не вчера пришел к вере, катапультировавшись с вы¬ соты семь тысяч метров, когда твоя машина лишилась вдруг управления. Ты объяснял доверчивым слушате¬ лям, что только провиденье не дало тебе сгинуть в тот час. Матершинник и бабник, наглый пролаза и про¬ жженный циник, ты без зазрения совести разглагольст¬ вовал о справедливости божьей, ты вытаскивал из фор¬ менной рубашки крест и поигрывал им... По-моему, тебе и в голову не приходило, что он, крест, нательный, и об¬ нажать этот знак принадлежности к православию, по меньшей мере, неприлично. Впрочем, о каких приличи¬ ях можно говорить, применительно к твоей персоне.

Верно, когда-то мы дружили. Мне нравилась твоя хватка, твоя нагловатая напористость, может быть еще и потому, что сам я не обладал и пятой долей твоей про¬ бивной силы. И я не сомневался в тебе, пока к нам в полк не приехал Мельников. Помнишь его? Этот штатский, лысеющий человек - в жизни бы не догадался - испыта¬ тель первого класса, летавший на ста тридцати типах са¬ молетов - должен был подобрать двух-трех кандидатов во вновь создававшуюся школу летчиков-испытателей.

Желающих в полку сыскалось с десяток. Подходили же — 151 — по возрасту, образованию и прочим параметрам - четве¬ ро. Откуда ты знал Мельникова раньше - или успел вте¬ реться к нему в доверие за считанные часы - мне неведо¬ мо, помню, однако, во всех подробностях тот общий ужин, чтоб не сказать коллективную пьянку, которую ты мастерски организовал и так здорово ею дирижиро¬ вал. Ты не упустил возможности без особой на то причи¬ ны похвалить мою маму. Ты очень выразительно произ¬ нес:

«Фаина Наумовна - непостижимая, редкая женщина!

Фаина Наумовна и партизанка... и знаток человеческой души...» Тон делает музыку, и ты, Сергей, это хорошо знал. Кроме того, ты нашел повод обратить внимание Мельникова на прискорбный факт приписки налета.

«Кое-кто приплюсовал себе аж триста часов налета, что¬ бы не промахнуться, когда начнется отбор кандидатов в испытатели...» Ты не случайно не раскрыл имени «об¬ манщика» - пусть Мельников подозревает всех, кроме тебя. Было?

В школу летчиков-испытателей ты просочился и, я слышал, неплохо зарекомендовал себя в полетах. А вот с товарищами, кажется, не особенно ладил. Удивляться ли? Ведь тебе приписывают слова, сказанные в день ка¬ тастрофы Кости Жаркова: «Земля-матушка дураков первыми прибирает...» Не буду защищать Костю, на мой взгляд, он ни в какой защите не чуждается, а тебя хочу спросить: это правда? Ты на самом деле говорил такое?

Если правда, что сказать - подлец ты, не взирая ни на ка¬ кие звания и заслуги.

Пишу и думаю невольно: почему же люди - и я в том числе - так терпимо относятся к воинствующей подлос¬ ти? В прежние времена подлеца вызывали на дуэль, офицера - изгоняли из полка, самое малое - подлецу не подавали руки. А теперь? Что же такое случилось с на¬ ми?

Ты ушел в отпуск, не доведя программы на каприз¬ ной машине Себрикова. За тебя долетывал Аркаша Мо монов и... накрылся. Так? Никто тебя, понятно, ни в чем обвинить не может.

Но я, Сергей, подозреваю - совсем не случайно ока — 152 — зался ты в тот момент на Мацесте, как годом позже тоже не случайно сумел подменить Гиви Кавтарадзе и по­ пасть на салон в Париж.

Тебе нужно было блистать там, срывать аплодисмен­ ты, позировать перед камерой и ты совершенно не вол­ новался - за чей счет...

Я смотрел на тебя в телевизоре, Сергей, и думал: по­ чему же так получается, что ползать на самой границе стратосферы в сомнительной надежности скафандре мы, пожалуйста, готовы, носиться у самой земли на су­ масшедшей скорости - за милую душу, а сказать подле­ цу: ты - подлец! - это извините... Грустно сознавать - я улыбался тебе и руку подавал, я, случалось, чокался, как ни в чем не бывало. Теперь думаю - гадость какая... прав­ да, добродетель, порядочность отсиживаются в обороне, а подлецы, откровенные мерзавцы безбоязненно атаку­ ют, хотя мы давно еще учили - лучшая оборона наступ­ ление.

Могу представить, как, прочтя это письмо, ты скри­ вишь губы брезгливой усмешкой, притворно вздохнешь и скажешь что-нибудь в таком духе: «А я, дурак, еще со­ бирался на его похороны сходить».

Ты прав, Сергей, это письмо своего рода фига в кар­ мане. И все-таки я не смог удержаться и не написать то­ го, что написал. Пусть, хотя бы для успокоения собст­ венной совести... К сожалению, прав был великий ку­ кольник, твой тезка, когда говорил мне: «не на свою со­ весть надо ориентироваться, Алексей, ее легко успоко­ ить, уговорить, увести в сторону: выбери безупречного, на твой взгляд, героя и сверяйся с его совестью. Проще говоря, спрашивай, а как бы поступил он в аналогичной ситуации, что сказал бы, окажись на твоем месте?» Это мудро! Едва ли, думаю, Чкалов стал бы пить с тобой вод­ ку на брудершафт, хотя, как известно, выпить он был да­ леко не дурак, и уж точно знаю - моя мама очень не одо­ бряла моего юношеского к тебе тяготения.

Вот, пожалуй, и все. Желаю тебе жизни... Не все можно так просто списать и скинуть со счетов, Сергей".

Улетать в действующую армию Алексею Васильеви — 153 — чу предстояло из окрестностей Харькова, только что ос¬ вобожденного нашими войсками. Здесь полк прошел недолгую тренировку и переучивание на новую матери¬ альную часть, оставалось по программе пролетать еще три или четыре дня и - вперед, на Запад!

При каждой возможности летчики норовили сор¬ ваться в город, за два с половиной года жизни в Монго¬ лии они изрядно стосковались, как говаривал Сережка Игнатов, по цивилизации. Впрочем, особой цивилиза¬ ции в ту пору в Харькове не наблюдалось. Угнетали раз¬ валины, лишь отдаленно напоминавшие о былом облике города и жизнь, что разворачивалась перед глазами на кое-как расчищенных улицах, тоже не радовала. В быв¬ шей парикмахерской, например, наспех оборудовали...

церковь. Подвесили к балкону второго этажа бывший вокзальный колокол и с его помощью созывали верую¬ щих. Алексей наблюдал, как из этой церкви неспешно выходила пара: он - однорукий старшина-артиллерист с грудью, густо бронированной медалями, она - не очень молодая «молодая». Они только что обвенчались. На ней были кирзовые сапоги солдатского покроя и белое пла¬ тье, собранное из лоскутов марли. Наблюдать такое убо¬ жество было и страшно, и забавно, и обидно. Но что сде¬ лаешь, когда война и кругом такая невероятная разруха.

Еще Алексей Васильевич видел, как по пыльной улице вели колонну пленных. Конвойные растянулись жи¬ денькой цепочкой по обеим сторонам печального шест¬ вия. Сопровождал колонну дряхлый грузовичок. На его кабине нелепо торчал допотопный пулемет «максим».

Немцы были странно экипированы и совсем не походи¬ ли на тех немцев, что показывала кинохроника. Внезап¬ но Алексей Васильевич сообразил - это же власовцев ве¬ дут. Он не успел определить своего отношения к ним, как, прорываясь сквозь жиденький заслон конвоя, жен¬ щины стали совать им картохи, ломти хлеба, что-то еще съестное, явно отрывая от себя, от своих детей... Это бы¬ ло так непостижимо, так не стыковалось с информаци¬ ей, что несли газеты.

Война. Сколько же неожиданных обликов она при¬ нимала, как больно ранила воображение, воспитанное — 154 — на убогом наборе пропагандистских стереотипов.

На другой день, болтаясь по опустевшим капонирам аэ¬ родрома, Алексей стал свидетелем факта невообразимо¬ го - Витька Лихонос поднял с земли яркую, непонятно как оказавшуюся на летном поле, игрушку - металличе¬ скую бабочку с полураскрытыми пестрыми крылышка¬ ми. Он стал расправлять эти крылышки, не вспомнив о предостережениях, и поплатился тремя паяцами левой руки. Бабочка оказалась коварной миной. Заряд не от¬ личался большой мощностью: он был рассчитан на пора¬ жение ребенка! Заряда хватало, чтобы распороть живот маленькому человечку.

Харьков был неожиданным. Наверное, даже не столько Харьков-город не желал укладываться в созна¬ нии, сколько та жизнь военного времени, настоятельно требовавшая отказаться от привычных норм. Удавалось это с трудом и душевной болью, даже в тех случаях, ко¬ гда ничто откровенно трагического и не происходило. С Сашком Барабохой, которого все называли Хохля - он не обижался, скорее даже, гордился - и еще двумя слу¬ чайными попутчиками Алексей забрел на базарчик. По¬ купать ребята ничего не собирались, завернули, чтобы поглазеть - чем и почем торгуют? Здесь продавали ма¬ хорку и самосад маленькими гранеными стаканчиками, можно было купить и популярные папиросы «Беломор»

- они шли штучно. Кроме курева, оказалось неожиданно много всякой домашнего приготовления снеди и черт знает каких обносков - все по астрономическим ценам.

Сашок, он же Хохля, первым углядел бабулю с аккурат¬ ной кадушечкой моченой антоновки.

- По яблочку, мужики? - предложил Сашок, и мужи¬ ки сдались без сопротивления. Антоновка оказалась со¬ вершенно сногсшибательной - и по виду, и по запаху, и но вкусу. Ну, не оторваться. Отведали по второму яблоч¬ ку. Бабуля явно забеспокоилась - как бы не сбежали хлопцы, не заплатив, и Сашок, выложив на прилавок нею наличность, спросил:

- На цибарку хватит, чи ни?

Хватило. И они дожевали все до последнего яблока, пос¬ ле чего Сашок поинтересовался:

— 155 — - А запить можно? Дюже рассол трогательный...

- Вы не с тюрьмы, хлопцы? Таки голодны... та пейте на здоровье. Денег не треба. Хай то в премию буде.

Тут они переглянулись и придирчиво осмотрели друг друга. И впрямь - арестанты! Сорок пять дней в дороге, эшелоном, товарными вагонами (сорок человек или во¬ семь лошадей) явно ребят не украсили. И это тоже было - от войны...

На другой день Алексей Васильевич полетел в Белго¬ род. Повез на У-2, самолетике тихоходном, в недавнем прошлом учебном, какие-то штабные пакеты и запча¬ сти. Взлетел, лег на курс, огляделся. Земля лежала под ногами вся-вся в сплошном весеннем камуфляже. Снег почти совсем сошел, ориентироваться в такой пестроте было трудно. Он чаще обычного поглядывал на компас, счислял скорость. Заблудиться было - раз плюнуть. Сов¬ сем скоро после взлета Алексей почувствовал посторон¬ ний запах, проникавший в кабину. Забеспокоился, хотя ничего в его тихом У-2 не горело и показания приборов не тревожили. Минуте на десятой до него дошло - отвра¬ тительный запах поднимался с земли и достигал его на стометровой высоте: Алексей летел над рвами, в кото¬ рые были сброшены тысячи трупов, вешние воды смыли верхний слой земли, эксгумировали могилы, следы пре¬ ступлений сделались явными. И такое означало - война.

Алексей Васильевич вернулся из Белгорода под ве¬ чер, приземлился в ранних сумерках, он был хмур и от¬ чаянно голоден. Ребята сказали, что с полетами, наме¬ чавшимися на завтра, ясности пока нет: привезли бен¬ зин или еще везут - никто толком не знал. И главный за¬ водила эскадрильского масштаба Серега Игнатов пред¬ ложил - махнем в город, мужики! Должно же там быть что-нибудь украшающее тыловую жизнь? Тащиться в город, голосуя на обочине разбитого шоссе, Алексею не хотелось, но и оставаться один на один со своими мысля¬ ми тоже не улыбалось.

Для начала они всем гамузом затесались в какой-то импровизированный клуб. Попали на самодеятельный сборный концерт. Всех едва не до слез растрогала соли¬ стка лет пяти-шести. Наряженная в платьишко военного — 156 — покроя со старшинскими полевыми погонами на плечах, она пела тоненьким чистым голоском: «Бьется в тесной землянке огонь, на поленьях смола, как слеза...», и зал азартно хлопал малышке, и кто-то исступленно орал:

«Бис! Катя, бис! Давай "Синенький платочек»! Катя кланялась, жеманясь посылала воздушные поцелуи в зал - ни дать ни взять настоящая провинциальная дива. По¬ ка Алексей со своими ребятами умилялся вместе с за¬ лом, Игнатов времени зря не терял и воротясь в клуб че¬ рез полчаса, докладывал:

- Есть договоренность, мужики - нас приглашает гру¬ зинский полевой госпиталь, они отмечают свое убытие в действующую армию после отдыха и формирования.

Дамам из постоянного состава сильно не хватает кавале¬ ров. Спирт есть. Закуска - тоже. Я им пообещал надеж¬ ное авиационное прикрытие на сегодняшний вечер, нас с нетерпением ждут.

Так Алексей очутился в сумрачном, едва освещенном одной керосиновой лампой подвале, самодеятельно из¬ готовленные светильники из снарядных гильз прибавля¬ ли не столько свету, сколько копоти. Народу в этом под¬ вале собралось человек двадцать пять-тридцать, боль¬ шинство - женщины. Разглядеть дам толком не удава¬ лось: свет не достигал лиц, хорошо просматривалась только поверхность стола, накрытого, очевидно, госпи¬ тальными простынями и заваленного роскошными по военному времени закусками. В лабораторных бутылях краснел подкрашенный вареньем спирт, как несколько позже оказалось, коварно разведенный градусов до ше¬ стидесяти...

Поначалу публика никак не отрывалась от стен: кого то ждали. Все чувствовали некоторую скованность. На¬ конец этот важный кто-то появился. Крупный, совер¬ шенно седой полковник, очевидно начальник или глав¬ ный врач госпиталя, еще на ходу сказал несколько слов по-грузински, но едва завидел летчиков, немедленно пе¬ решел на русский:

- Прошу всех к столу. Есть предложение знакомить¬ ся, так сказать, в рабочем порядке: время дорого и все голодные. Женский состав, я твердо надеюсь, сумеет — 157 — правильно разместить наших дорогих гостей, наших гордых соколов. Прошу и будем начинать.

После первых двух тостов - за великого и мудрого во¬ ждя всех времен и народов, за нашего Верховного, за то¬ варища Сталина и за победу, застолье пошло потихонеч¬ ку в разнос. Никто не упомянул ни разу - завтра на фронт, и что случится послезавтра - поди знай, но трево¬ га жила в каждом из пировавших и витала над всеми.

Алексей оказался подле крупной женщины, свобод¬ но, хотя и с сильным акцентом, говорившей по-русски.

Была она врачом или медицинской сестрой, он не понял.

Полевые, защитного цвета маленькие погоны без зна¬ ков различия ни о чем не говорили: такие могли носить и рядовые солдаты и генералы. Впрочем, воинское зва¬ ние соседки Алексея не очень интересовало, он все пы¬ тался толком разглядеть ее лицо, чтобы хоть приблизи¬ тельно оценить возраст. О чем-то они говорили, прилеж¬ но чокались, он усиленно старался острить. Внезапно ог¬ лушающе зазвучал аккордеон. Играл молодой искале¬ ченный солдатик, надо сказать, играл виртуозно. Одна¬ ко попытка коллективно исполнить любимую песню то¬ варища Сталина «Сулико» удалась не вполне: видно гру¬ зинский и русский тексты, накладываясь друг на друга, не способствовали стройности исполнения. Переключи¬ лись на танцы, но и тут не все пошло гладко - во-первых, тесновато оказалось, во-вторых, подкрашенный ковар¬ ный спирт начал оказывать свое действие.

Заполучив женщину в руки, первое, о чем подумал Алексей, было - куда б ее увести? Желание танцевать его тут же покинуло. Впрочем, и она была не слишком расположена к танцам.

- Пойдем? - спросила она, обдав Алексея легким спиртовым ветерком.

-Куда?

- Это моя забота...

Она вела его за руку сквозь кромешную темноту. На¬ до было обладать выдающимся штурманским талантом, чтобы не сбиться с пути, не споткнуться на какой-то не¬ видимой ступеньке, не таранить ящик приготовленным в путь госпитальным скарбом. Они одолели лестницу, — 158 — сделали еще несколько шагов в темноте, и Алексей ус¬ лыхал:

- Ну вот, мы пришли. - И женщина отпустила его руку.

Она зашуршала чем-то бумажным. Алексей догадал¬ ся - раскрывает шторы затемнения. И действительно, чернота несколько ослабла. Обозначились контуры ок¬ на, за окном еле-еле тускнели звезды. Женщина снова взяла Алексея за руку, он попытался ее обнять, но она сказала:

- Не будем терять время. Раздевайся, - и как слепому сориентировала его руку:

- Вот стол, вот табуретка...

- А мы где?

- Пока - на этом свете... в моих персональных хоромах...

Он слышал, как она стягивала гимнастерку, как осво¬ бождалась от прочей амуниции, как заскрипела кроватью.

- Чего ты ждешь? Не теряй время.

- А пистолет куда?

- Что? Пистолет? - она засмеялась. - Надеюсь, не со¬ бираешься меня застрелить... брось его на стол... - она, недавно мобилизованная, не могла понять, что сохран¬ ность личного имущества и целость партийного билета были первейшей заботой всех воевавших. Так уж их воспитали, их - кадровых вояк.

- Иди же ко мне, ну сунь твой проклятый пистолет в сапог... Алексей и вообразить не мог, что бывают такие женщины. Его весьма скромный опыт общения с пред¬ ставительницами противоположного пола учил: сперва ее нужно уговаривать, преодолевать чаще всего при¬ творное сопротивление, раздевать, демонстрируя или же изображая нарастающее нетерпение, прилаживаясь к топографии незнакомого тела, полагается целовать его и бормотать что угодно, скрывая неуверенность, нико¬ гда не покидавшую его, - получится ли и не завершится ли все преждевременно...

В руках этой женщины он оказался ведомым. - Не спеши, не волнуйся, все хорошо, - подсказывала она, спокойно... А теперь давай...

Пройдут годы, пройдет большая часть жизни, а Алек¬ сей Васильевич, возмужавший и успевший постареть, — 159 — будет вспоминать ту ночь, тело той женщины... Когда его перестанет вдохновлять уже и не первая законная супруга, когда прискучит и временно исполняющая обя¬ занности жены дама, он будет воображать, что рядом с ним Джунджула, как он условно именовал грузинскую медичку из Харькова. Почему - условно? В ту ночь, за¬ бываясь коротким сном, словно, проваливаясь в обмо¬ рок, он вновь и вновь ощущал - будит и совсем тихо спрашивает:

- Можешь? Давай... тебе помочь, глупенький? - У нее были волшебные руки, да и все тело, казалось, творит чудеса, будто отдавая ему часть своей неисчерпаемой энергии.

Это продолжалось бесконечно долго, пока она не объявила:

- Тебе пора: скоро рассвет.

Одеваясь в заметно поредевшей темноте, Алексей не столько разглядел, сколько угадал на тумбочке фотогра¬ фию в рамке и прихватил ее с собой. Ему очень нужно было увидеть ее лицо при дневном свете, хотя бы на фо¬ тографии, ему и в голову не пришло, что снимок мог быть и не ее, а, например, любимой матушки. Но это по¬ том, потом... На оборотной стороне фотографии было что-то нацарапано по-грузински.

Через много месяцев новый заместитель командира эскадрильи капитан Цихелашвили с трудом разобрал бледный карандаш и перевел:

- Похоже тут написано: Джунджула после окончания медицинского училища... - он еще раз взглянул на карточ¬ ку и полюбопытствовал:

- А вообще-то кто эта маймуна?

- Как ты сказал, - не понял Алексей, - маймуна?

- Маймуна - обезьяна по-грузински...

Алексей терпеть не мог казарменных «разборов по¬ летов», когда мужики без зазрения совести и не стесня¬ ясь в выражениях, только что не анатомировали своих партнерш, едва вернувшись из увольнения. Он был не столь уж целомудрен, сколько брезглив. И Цихелашви¬ ли так и не узнал, почему и для чего хранилась у Алексея фотография Джунджулы. Впрочем, и сам Алексей едва — 160 — ли мог объяснить, что заставляет его беречь этот сни¬ мок. А погибла та фотография в когтистых пальчиках од¬ ной из пассий совсем уже не юного Алексея Васильеви¬ ча, та порвала снимок, капризно прокомментировав:

- Невозможно смотреть на такую морду!

Алексей Васильевич не вымолвил и слова. Говорить было и поздно, и бессмысленно, а про себя подумал:

«Что - морда? Погасил свет и нет никакой морды». Он и без фотографии, случалось, вспоминал Джунджулу, прикидывал - сколько же лет ей может быть теперь, ес¬ ли уцелела в войне, если жива еще? Выходило - в районе восьмидесяти... и ужасался.

Все чаще Тимоша изумлял деда неожиданными воп¬ росами и совсем не детскими умозаключениями. Порой он казался Алексею Васильевичу вовсе не ребенком, скорее - карликом, изображавшим малыша.

- Вчера звонил этот, - угрюмо сообщал Тимоша. Сле¬ довало понимать - законный его отец. Тимоше тысячу раз пытались внушить - нехорошо, невежливо так име¬ новать родителя, но Тимоша упорно избегал таких слов, как отец, папа, батюшка;

в редчайших случаях, когда Ле¬ на грозила немедленно его наказать, - «Смотри, ты у ме¬ ня получишь с южного конца!» - он выдавливал издева¬ тельским тоном - папанчик звонил и спрашивает, поче¬ му меня не приводят к нему в гости?

- И что же ты ему ответил? - сохраняя полнейшую ин деферентность, интересовался Алексей Васильевич.

- Это собак или лошадей п р и в о д я т, еще - уголов¬ ников в тюрьму, конечно, если поймают. Ну, этот взвил¬ ся: «Да как ты смеешь с родным отцом так разговари¬ вать?» А я тоже разозлился и велел ему придержать язык и не портить атмосферу. Тогда он пообещал, что достанет меня через суд, - и тут глаза воинственно на¬ строенного Тимоши вдруг дрогнули, и он боязливо спро¬ сил:

- А как ты думаешь, деда, он правда может меня че¬ рез суд...?

- Вообще-то - может. Только, как понимать - достать?

Никакой суд не в силах переселить тебя к нему. Это уж не сомневайся - не проходит! А вот обязать Лену отпус¬ кать тебя на свидания с отцом, скажем, раз в две недели — 161 — или раз в месяц - это суд вполне может.

- Но я же не хочу, ты понимаешь? Я совсем не хочу его знать!

- Что делать: закон не спрашивает, чего ты хочешь и чего не хочешь, закон предписывает, что и как следует делать, и приходится подчиняться, Тимоша.

- Что же мне делать? Я ж не могу убить этого...

А в другой раз он спросил у Алексея Васильевича, не со¬ гласился бы тот жениться на Лене?

- Ясное дело - это невозможно. Твоя мама - моя дочь...

- Подумаешь! Ты и сам говорил, что очень ее лю¬ бишь... или ты только притворяешься, деда?

- Люблю, конечно, но закон такие браки - между близкими родственниками - запрещает.

- Закон? Опять закон... а нельзя как-нибудь без таких дурацких законов обходиться?.. А то все нельзя, все за¬ прещается!

- Подожди шуметь, Тимофей, объясни мне толком, для чего, собственно, ты хотел бы меня женить на Лене?

Мы же и так живем вместе?

- Ха! Зачем?! Во-первых, каждой женщине нужен обязательно муж. Или я не так говорю? Во-вторых, если ты станешь ее мужем, сможешь меня усыновить. Так?

От подобных разговоров у Алексея Васильевича голова шла кругом. Он пытался объяснить внуку, что для усы¬ новления требуется прежде всего официальное согла¬ сие подлинного отца... И снова приходилось упоминать о законе. Алексей Васильевич с тревогой замечал, как накапливается в Тимохиной головенке ненависть к за конопослушанию, как зреют в нем анархические за¬ машки. При этом он отчетливо чувствовал - необуздан¬ ная жажда независимости в маленьком внуке имеет ге¬ нетические корни и может завести, бог знает, куда.

Центральный аэродром столицы, бывшая печально знаменитая с николаевских времен Ходынка, на разных этапах нашей капризной истории то жила с широко рас¬ пахнутыми воротами, то оказывалась наглухо запертой.

Здесь проводились авиационные празднества и здесь же принимали высоких зарубежных гостей, отсюда отправ — 162 — ляли в рейсы и принимали из перелетов пассажиров Аэ¬ рофлота, стараясь соблюдать расписание, а в иные вре¬ мена с Ходынки уходили (и, увы, не всегда возвраща¬ лись) в испытательные полеты первейшие пилоты Рос¬ сии. С молодых ногтей Алеша Стельмах испытывал к этой земле, если только можно так выразиться, благого¬ вейное почтение и тайный восторг.

Алексей Васильевич не помнил, но знал - в давнюю пору присел на Ходынку самый популярный пилот зем¬ ли - Чарльз Линдберг, тот, что первым пересек в беспо¬ садочном одиночном полете Атлантику. В Москве он приземлился позже, совершая грандиозный рекламный перелет из Америки в... Америку. Кажется в «Извести¬ ях», так во всяком случае помнилось Алексею Василье¬ вичу, был напечатан фотоочерк, посвященный этому со¬ бытию. На одном из снимков широко улыбающийся Линдберг шагает по траве Ходынки, за ним - собачка, со¬ провождавшая его в полете, о чем упоминали все репор¬ теры, а подпись гласила: «Линдберг с женой...» Почему этот курьез намертво впечатался в память и напоминал о себе на пути к Ходынке, объяснить трудно. А путь этот был неожиданным и странным. В Харькове, за несколь¬ ко дней до отлета на фронт, Алексея позвал командир полка и не приказал, а попросил:

- Ты, как москвич и ходок, можешь рвануть в столицу и доставить пакет по адресу? Трое суток на всю опера¬ цию могу дать, чтобы вернулся до отлета на фронт.

Трое суток, подумал Алексей, успею повидать маму, и спросил:

- На чем лететь, командир?

- С попутными, как сумеешь... в строевом отделе по¬ лучишь законные проездные документы - литер и ко¬ мандировку, а дальше... соображай. И очень прошу воз¬ держаться от лишнего трепа.

Пакет не занял и половины парашютного чехла, с ко¬ торым Алексей Васильевич прибыл в аэропорт. Небреж¬ но козырнув вахтеру или кому-то в этом роде, он, будто свой, ввалился в диспетчерскую и без труда узнал: борт на Москву заявлен, командир корабля подписал полет¬ ный лист и только что ушел на стоянку.

— 163 — «Ноги в руки! - скомандовал себе Алексей. - Аллюр три креста!» - припустился во весь дух к самолету. Ко¬ мандира корабля он нагнал на половине пути, тот пока¬ зался ему пожилым, угрюмым и меньше всего располо¬ женным к благотворительности. Но выбирать и приве¬ редничать не приходилось. Время подпирало. Алексей козырнул, протянул пилоту литер и собрался, было, по¬ хлопав по парашютному чехлу, напустить тумана: спец¬ задание... срочно... Но не успел.

- Только не бреши, - сказал командир корабля, - все слова - колебания воздуха, а у меня тонна с лишком пе¬ регруза...

- Командир, я три года маму не видел, - оказал Алек¬ сей, - и командировка у меня на трое суток рассчитана, а там лечу на «Лавочкине»... на фронт лечу... Во мне ше¬ стьдесят восемь кэгэ, командир, это меньше семи про¬ центов от тонны...

- Бодро считаешь, истребитель, - и жестом показал лезь, - черт с тобой...

Разбег был долгим, набор высоты - ленивым, но в Мо¬ скву они все-таки прилетели, с небольшим опозданием, правда, но вполне благополучно. Приземлились на Хо¬ дынке. Еще на рулении Алексей увидел - вдоль самолет¬ ной стоянки выстроен военный оркестр, на землю бро¬ шена красная ковровая дорожка. «Странно, - подумал Алексей, - с чего бы такой размах, кого ждут? Военное время все-таки? Ему и в голову не могло придти - встре¬ чали угрюмого, по его оценке, командира корабля. Ока¬ залось, Леонтьев маршрутом Харьков - Москва подвел черту под миллионом налетанных километров. Летчи¬ ков-миллионеров на всю Россию было в ту пору раз-два и обчелся. На музыку, нагрудные знаки, славословие то¬ гда не наводили экономию. И эта церемония, косвен¬ ным участником которой Алексей Васильевич оказался по чистой случайности, прочно осела в его памяти.

Пакет, аккуратно упакованный в крафт, перевязан¬ ный тонкой стропой от вытяжного парашютика, Алек¬ сей доставил на Малую Бронную. Адресатом оказалась женщина, по оценке Алексея - «дама красоты необыкно¬ венной. Скорее всего - киноактриса!» Кстати, она уси — 164 — ленно приглашала Алексея зайти: «Чашка чая с дороги не может же вам повредить!» И ему смертельно хоте¬ лось принять приглашение - пообщаться с такой женщи¬ ной! - но он поблагодарил хозяйку дома и спешно откла¬ нялся: изменить он мог бы любой другой женщине, но не собственной маме, которую и правда не видел уже три года.

С той женщиной он встретится. Увы, на Кунцевском кладбище, узнает ее на фотографии. Поймет, прикинув дату рождения и смерти, она славно попраздновала на этом свете. А фотография, что на могиле, давняя. Может, так и надо?! Пусть люди помнят красавиц красивыми...

Что он привез тогда из Харькова, какое отношение имел к ней командир полка - ничего этого Алексей не уз¬ нает. Впрочем, в настоящей жизни, а не в бесконечных телесериалах, где все всегда под конец проясняется, на самом-то деле мало кому удается решать уравнения с оп¬ ределенными корнями...

Очутившись в районе Ходынки, теперешний Алек¬ сей Васильевич мысленно увидел себя молодым на фо¬ не, хотя и сильно изменившегося, тщательно загаженно¬ го, но все же узнаваемого ландшафта. Думать о былом он вроде не собирался, да и внимание его отвлек старик, шагавший от аэровокзала к троллейбусной остановке.

На нем была сильно поношенная аэрофлотовская фу¬ ражка, вылинявшая голубая рубаха, явно форменная, в руке он держал тоже прилично послужившую на своем веку аэрофрансовскую дорожную сумку.

- Привет авиации! - вскинул руку Алексей Василье¬ вич. С некоторых пор его потянуло на общение с отстав¬ ными авиаторами. Для какой цели он искал такие встре¬ чи, Алексей Васильевич не сумел бы ответить. Скорее всего, в этом и не было никакой корысти, просто душев¬ ная потребность. А может быть в подсознании жила тре¬ вога - золотой век авиации прошел, ремесло, которому он отдал себя без остатка, утрачивает блеск, свое благо¬ родство. По новой, так сказать, табели о рангах пилот уже не рыцарь пятого океана, а работник системы воз¬ душного транспорта, а в военном варианте - во-первых, офицер, а уже потом, во-вторых, в-третьих, и так далее — 165 — летчик...

- Коллега? - вежливо поинтересовался старик, чуть растерянно улыбнулся. - Извините, не припоминаю...

- «Экс-президент» звучит не очень, а «экс-пилот» и вовсе не звучит, но никуда не денешься: все проходит.

Они обменялись еще несколькими самыми незначи¬ тельными словами и присели на лавочку. И Алексей Ва¬ сильевич услыхал:

- Удивляюсь, как сумели так загадить Ходынку, глаза бы мои на это безобразие не смотрели... Спросите, чего я сюда тем не менее хожу, в жизни не догадаетесь... старик поспешно раскрыл молнию аэрофрансовской дорожной сумки, и Алексей Васильевич увидал - полная сумка щавеля. - Подножный корм собираю. Дожил! А было время - меня тут с оркестром встречали, с цветами и великим почетом, хотя это и в военную пору происхо¬ дило...

- Когда? - спросил Алексей Васильевич.

- Что - когда? - не сразу понял старик. - По весне со¬ рок третьего года, если угодно...

- Вы пришли рейсом Харьков - Москва на Ходынку?

- Вполне вероятно...

- Стало быть, вы - Леонтьев?! Вот как довелось встре¬ титься! Не помните - вы тогда привезли меня к маме...

Можно сказать, безбилетного, пожалели и взяли с собой.

Никакой теорией эту встречу невозможно было бы предсказать, а жизнь пожелала и свела. Подумаешь - со¬ рок лет миновали! Человек пошел за дармовым щаве¬ лем, а другой и вовсе без определенной цели передви¬ гался, гулял, разминал кости, и траектории движения пересеклись. Они стали перезваниваться с той поры, за¬ ходить друг к другу, как говорится, на огонек. Лене эти посещения были не по душе, а Тимошу приводили в пол¬ ной восторг: дедушка Палыч умел такие фокусы показы¬ вать, совсем как в цирке.

- Объясни, что тебе этот Иван Палыч дался? - допра¬ шивала отца Лена. - Ворчит и ворчит, жалуется, тоску только нагоняет. Неужели тех хрычей полковников ма¬ ло, еще этого приволок - ископаемое какое-то...

- Постыдилась бы, Лена. Иван Павлович ничего пло — 166 — хого тебе не сделал. Человек всю жизнь пролетал, соста¬ рился и один одинешенек на всем белом свете остался...

Дочь схоронил, не говоря уже о других близких, так что, тебе стакана чая человеку жалко?

- Тебя, а не чая мне жалко. В присутствии этого Ива¬ на Павловича ты же на глазах меняешься и тоже начина¬ ешь скрипеть: в ваше время и водка была крепче, и в нарзане пупырышков больше всплывало... а летали мы как...

- Перестань, Лен, не передергивай... Тебе известно, что математики подсчитали: нормально людские судьбы могут пересекаться через пять звеньев, а тут случилось прямое пересечение... Радоваться надо!

- Какие пять звеньев, какие математики, что ты пле¬ тешь, дед? Кому эти сказки...

- Постой, назови мне имя любого человека, кого хо¬ чешь... ну!

- Сталин.

- Прекрасно! Ты училась в шестьсот двадцать пятой школе, по старому она называлась - двадцать пятая об¬ разцовая, верно? Кого из старых учителей ты помнишь?

- Ну, Шевченко Прасковью Максимовну помню.

- Отлично! Считай, Шевченко - раз, она учила Васи¬ лия Сталина - два, он, понятно, с отцом общался. Выхо¬ дит, в цепочке три звена.

Арифметика показалась неожиданной и заинтересовала Лену.

- А каким звеном я окажусь, если, положим, назову, назову... не Сталина, а, например, Черчилля?

- Дядю Федю Опойкова помнишь? Его сын Ленька работал шофером в гараже министерства иностранных дел, наверняка он контачил с дипкурьерами, которые возили почту в Англию, видели там нашего посла, а тот, само собой, с Черчиллем встречался. Так что цепочка в четыре звена - штука вполне реальная, и не длиннее, чем в пять.

- Чертовщина какая-то, - выговорила Лена, - никогда бы в голову такое не пришло.

- Близко люди друг к другу стоят, только почему-то не на контакты, не на общение нас тянет, а на противосто — 167 — яние, критику, сплетни. Ведь неразумно пилить сук, на котором сидим, а пилим, черт возьми, и стараемся при этом...

Идея дармового подножного корма, подсказанная Иваном Павловичем, неожиданно показалась Алексею Васильевичу весьма заманчивой, и он, облачившись в поношенные летние брюки и старую куртку, отправил¬ ся на Ходынку. Преодолеть совершенно условные загра¬ ждения не составило никакого труда. И глазам его от¬ крылась обветшавшая до крайности бетонная полоса, травянистое нескошенное поле, зажатое со всех сторон наступающими городскими постройками. Шум от сов¬ сем близко протянувшейся автомобильно-троллейбус¬ ной трассы, отсекся, и Алексей Васильевич отчетливо различил почти забытые птичьи голоса. Он обратил вни¬ мание - а трава-то имеет запах настоящего луга, недавно окропленного дождиком... Он повел взглядом от края и до края взлетно-посадочной полосы и обнаружил побли¬ зости от замыкающего летное поле забора пару белых самолетиков-малюток. Странно было обнаружить эти бипланчики с толкающим воздушным винтом, располо¬ женным позади пилота, ни дать - ни взять они напомина¬ ли выходцев из начала века.

Алексей Васильевич, человек основательный, при¬ выкший строго регламентировать свою жизнь - пришел за щавелем, так и собирай щавель, нечего отвлекаться!

Он и принялся за дело, хотя чувствовал себя основатель¬ но сбитым с толку. Надергивая нежные листочки щаве¬ ля, следя, чтобы в пакет не попадала посторонняя трав¬ ка, он невольно косил глазом на тот конец взлетно-поса¬ дочной полосы, где притулились незнакомые и такие привлекательные летательные аппараты, явно не гармо¬ нировавшие с настоящим временем. Когда одна белая машинка застрекотала, энергично закрутила воздуш¬ ным винтом, он не выдержал - распрямился, бросил ща¬ вель, и тихо побрел в сторону стоянки. И, странное дело, «москвич и ходок», по давнему определению харьков¬ ского командира полка, тут Алексей Стельмах испытал явный прилив несвойственного ему, какого-то мальчи — 168 — шеского, можно сказать, смущения. «Ну, подойду и что скажу: здравствуйте, люди! Не глупо ли? Вот и я, прошу любить и жаловать... Тоже не очень остроумно». Раз¬ мышляя на ходу, так и не сумев преодолеть растерянно¬ сти, он стремительно приближался к самолетам, будто они притягивали его к себе фантастической магнитной силой. Когда расстояние сократилось до каких-то жал¬ ких десяти шагов, машина с вращавшимся винтом вне¬ запно покатилась, выскочила на бетонку, развернулась и пошла на взлет. Это произошло так быстро, что Алек¬ сей Васильевич не успел разглядеть слишком многого:

самолет - двухместный, пилотские сидения расположе¬ ны рядом - плечо к плечу, тесная кабина застеклена, фю¬ зеляжа, можно сказать, нет: к трубе прикреплены и крылья, и кабина, и хвостовое оперение, и трехколесное шасси...

Человек, сопровождавший самолет на взлетную по¬ лосу, не обратил на Алексея Васильевича ровно никако¬ го внимания, видать, подумал Стельмах, тут привыкли к любопытствующим. Стоило машине оторваться от зем¬ ли, сопровождающий повернулся спиной к старту и медленно побрел к домику, стоявшему метрах в двух¬ стах от бетонки. И получилось - Алексей Васильевич и второй самолетик остались, что называется, тэт-а-тэт.

Ни охраны, ни соглядатаев, ни живой души рядом. С борта этой одноместной машины на Алексея Васильеви¬ ча внимательно смотрел живописный утенок, непости¬ жимым образом переходивший в самолетик. Эмблема была милая, очень какая-то домашняя, предельно свой¬ ская. Тот, кто ее придумал, можно не сомневаться, был доброжелательным и остроумным человеком.

Что может сказать незнакомому летательному аппа¬ рату старый летчик, зная, что никто не услышит его слов?

- Здравствуй, милый! Как твои дела?

- Привет, и ты здравствуй, - отзовется самолет, - что дела, стоит ли о них толковать... Дела, как в Польше, ле¬ таем мало, шумим все больше...

И потекла неспешная беседа над Ходынкой - откро¬ венная, неспешная, не очень уж безупречная в смысле — 169 — подцензурной чистоты, в основе своей - вечная: тот, кто летает, мало что в этой жизни решает, а те, которые все решают, мало что в пилотском деле понимают... Душа Алексея Васильевича распахнулась перед незнакомым самолетом, он не сомневался - машина его поймет, как хорошо понимали все ее предшественницы на протяже¬ нии долгих лет. Алексей Васильевич вернулся в состоя¬ ние нормальной гравитации, когда рядышком, за спи¬ ной застрекотал движок зарулившей на свое место спарки. Из кабины одновременно, каждый на свою сто¬ рону, выбрались пилоты и сразу задвигали ладонями, продолжая «пилотировать», что-то азартно поясняя друг другу. Неискушенному могло бы показаться, что они ссорятся. Алексей Васильевич залюбовался летающими ладонями и подумал: это, наверное, уже в вечности, если можно считать такой меркой отсчет лет, начатый брать¬ ями Райт в самом начале нашего века... Самолеты, име¬ нуемые материальной частью, преходящи, и поколения пилотов сменяют друг друга, а имитирующие полет жи¬ вые ладони, это навсегда...

Хорошо.

До последнего времени Алексей Васильевич не очень интересовался прошлым авиации, а теперь стал разы¬ скивать изданные в довоенное время книги, перечиты¬ вал их и... раздражался. Его злили верноподданнический тон авиационной литературы, ее бравурность. И все-та¬ ки он читал старые книги, стараясь оценить излагавши¬ еся в них факты с высоты сегодняшних своих знаний. И получалось: знаменитый Сталинский маршрут над Арк¬ тикой, начавшийся в Москве, протянувшийся до Петро павловска-на-Камчатке, дальше - на юг, завершился вы¬ нужденной посадкой на заброшенном островке Удд, а вовсе не во Владивостоке или Хабаровске, как предпо¬ лагалось... И второй Чкаловский перелет через Север¬ ный полюс в Соединенные Штаты, понаделавший столь¬ ко шума во всем мире, тоже выглядел теперь не совсем так, как был задуман: побить мировой рекорд дальности экипажу не удалось (самолет, кроме имени АНТ-25, имел ведь еще маркировку РД, что расшифровывалась как «рекорд дальности»). В тех неудачах вины экипажа — 170 — не было, так уж сложились обстоятельства, но все равно перечитывать хвастливые реляции, ставшие «историче¬ скими», было неуютно и как-то неловко. Тем более, что факты набегали друг на друга: полет Коккинаки из Мо¬ сквы в Нью-Йорк тоже завершился вынужденной на островке Мискоу, а скандальный финиш женского эки¬ пажа Гризодубовой, когда и до цели не дошли, и штур¬ мана Раскову, чтобы не убить на внеаэродромном при¬ землении, выбросили с парашютом в тайгу... Ее тогда с трудом нашли. Были и досадные накладки в полюсной экспедиции Водопьянова - все это воспринималось Але¬ ксеем Васильевичем совсем не так, как Лешкой Стель махом, восторженным поклонником авиации, романти¬ ком-идеалистом.

Что же мы за народ, - размышлял старый Стельмах, почему не можем без брехни, без хвастовства? И не стыдно было самим себе дифирамбы петь? Этими мыс¬ лями он поделился при случае с Леонтьевым, но понима¬ ния не встретил. У Ивана Павловича имелся свой взгляд на прошлое, в самом сжатом виде он выглядел прибли¬ зительно так: лапотная, малограмотная, отсталая Россия залетала практически одновременно с просвещенной и индустриально развитой Францией. Факт? Факт! Зале¬ тала, будь здоров как: Ефимов, Уточкин, Попов, Несте¬ ров - их же признал весь мир! К черту подробности! По¬ чему это стыдно гордиться тем, что было на самом деле?

И самолеты, построенные в России, держались вполне на уровне своего времени, а, бывало, и превосходили за¬ граничные машины... Не справедливо спрашивать с тех, кто летал и строил аэропланы, ответа за дурость чинов¬ ников и прихлебателей, за подлость холуев, каких и се¬ годня хватает. Нашего брата-авиатора славили не за красивые глаза... Пусть Чкалову на борту и нарисовали «Сталинский маршрут», что с того? Ну, не побил он тог¬ да мирового рекорда дальности, ну и плевать на рекорд, лучше вспомнить, как молодежь после этого перелета повалила валом в летные школы! Вот где надо суть ви¬ деть! Зря старое копать, на зуб пробовать, без пользы это...

- Ты вот запомнил, - рассуждал Леонтьев, - как меня в — 171 — сорок третьем на Ходынке встречали? Запомнил! Выхо¬ дит, не все так черным-черно было, как некоторые сего¬ дня изображают.

Алексею Васильевичу такая точка зрения Леонтьева была не по душе: прошлое не надо приукрашивать, счи¬ тал он, отрицательный опыт - тоже опыт и его надо знать, чтобы не повторять... Но в спор с Иваном Павло¬ вичем он не пускался, сказывались тут и десять лет раз¬ ницы в возрасте, и армейская выучка - старших следует почитать. Но, пожалуй, больше всего мешала лезть в по¬ лемику установка, полученная в летной школе. Коман¬ дир эскадрильи на всю жизнь вразумил своего курсанта:

критика, не подкрепленная позитивной программой, штука совершенно безнравственная. Видишь - дело пло¬ хо, не галди зря, предложи, как сделать, чтобы стало, ес¬ ли не совсем хорошо, то хотя бы лучше.

С Леонтьевым Алексей Васильевич не ссорился, не¬ чаянная их встреча на Ходынке получила вполне благо¬ получное продолжение, но дальнейшее развитие этих отношений шло уже не так стремительно, как в самом начале. Алексей Васильевич не сразу оценил сдержан¬ ность Ивана Павловича, когда, случалось, разговор ка¬ сался полетов, награждений, популярности одних и без¬ вестности других пилотов. Очень удивил Леонтьев Але¬ ксея Васильевича своим резким осуждением тарана.

- Таранами войну не выиграешь, и расписывать это дело было, по меньшей мере, глупо, а золотить - ах, ге¬ рои, ах, богатыри пятого океана! - тем более срамно. Ес¬ ли по футбольному оценивать, что получается? Как пра¬ вило, один-один выходит! Ничейный, то есть, счет... А еще скажу - сколько раз и так бывало: ты таранил, а я в общей свалке с противником столкнулся, но умный зам¬ полит расписал все, как надо постарался: «Два тарана в одном бою!» - и пошло из газеты в газету: вот какая идеологическая работа в полку, вот какое сознание у летчиков - никто живота своего не щадит... - и без види¬ мой связи вспомнил, как довелось ему встретиться со знаменитым авиаконструктором Яковлевым. Призвал его творец, как тогда писали в газетах «лучшего в мире самолета-истребителя», и завел разговор о дальнейших — 172 — планах Леонтьева, о видах на будущее. Иван Павлович почуял: прощупывает, видимо, собирается пригласить на фирму. Иметь своего пилота-миллионера и престиж¬ но, и в рекламных целях, что уж говорить, выгодно. Раз¬ говор раскручивался легко и непринужденно, генераль¬ ный привычно переходил от одной темы к другой, слов¬ но перелистывал старый конспект своих лекций. Нео¬ жиданно Яковлев спросил, а знает ли Леонтьев, сколько у него, Яковлева, орденов Ленина? Иван Павлович, мыс¬ ленно усмехнувшись, ответил: «Точно не скажу, думаю, штук шесть, иначе бы вы не стали спрашивать...» И ус¬ лыхал: «Ошибаетесь! Восемь! Больше моего ни у кого в стране нету!..»

- Короче говоря, не нашли мы с генеральным общего языка и работать на его фирму я не пошел, хотя сулили мне «златые горы и реки полные вина»... Не понравился стиль. Не очень, я думаю, это здорово в нашем ремесле арифметикой увлекаться: десять сбитых самолетов про¬ тивника имеешь - ты сила, а коли пять, ты всего - полси¬ лы... Чем-то это напоминает рекомендации расплодив¬ шихся нынче сексопатологов, что разложили любовь на минуты интима и число фрикций...

- Однако хватанул ты, Иван Павлович! - сказал было Алексей Васильевич, но Леонтьев не дал ему продол¬ жить:

- Ничего не хватанул. Прочитай, как Хемингуэй в «Прощай, оружии» любовь рисует, вспомни. Умирать и рождаться... одновременно, вместе... Вот она мера на¬ стоящей любви... А ордена на штуки считать - это же по¬ шлость и несусветное свинство, - и, кажется впервые за их знакомство, Иван Павлович рассказал о полете, в ко¬ тором поседел.

Шел он тогда с Севера, аэродромы закрывало один за другим - туманы, видимости нет. Горючего оставалось минут на двадцать. Принял решение заходить на бли¬ жайшую точку, а диспетчер гонит: все закрыто облачно¬ стью...

- Спрашиваю: «Куда идти?» Молчит, гад. Знает - идти мне некуда. Докладываю: «Начал снижение». Курс дер¬ жу посадочный. Прошел дальний привод, успел поду — 173 — мать: «Включили все-таки... соображают маленько...» А земли нет и нет. Сплошное молоко перед глазами, а ра¬ диовысотомер показывает чуть больше нуля. Подбираю обороты, еще малость снижаюсь и тихонечко начинаю выбирать штурвал на себя, по миллиметру, можно ска¬ зать, подтягиваю. Сам себе говорю: «Нормально, Иван, сядешь... сейчас сядешь, Иван...» И тут вроде проблески фар замечаю, словом, просветление какое-то, еще чуть штурвал подобрал и жду... Не поверишь, думаю, но чест¬ ное слово даю - услыхал, как колеса по траве зашурша¬ ли. На самом деле сел! Верно, чуть правее полосы уго¬ дил, метров на десять. Не верю - жив! Выключаю движ¬ ки: рулить не могу, просто не вижу, куда. Ко мне «вил¬ лис» послали, так шофер минут пятнадцать в молоке петлял, пока на машину мою случайно не наткнулся. Бы¬ ло. Умирал и выжил. И завтра был готов снова рискнуть, если понадобится. Вот ты мне и ответь, при чем тут орде¬ на на штуки, при чем внеочередные звания? В нас долж¬ но быть оно - лётное, как бы лучше оказать, наверное, чувство... Может, вернее будет - дух?!

Коротенькая эта история, несколько сомнительная в своей абсолютной достоверности, не прошла мимо Але¬ ксея Васильевича, напомнила, как начинающим пило¬ том, почти мальчишкой, он обижался на судьбу: другие садились вынужденно, покидали горевшую машину с парашютом, преодолевали всякие непредвиденные си¬ туации, а у него все было тип-топ, все в полном ажуре, ну, никакой возможности показать себя, блеснуть, про¬ славиться. И так продолжалось день за днем, месяц за месяцем. Лешка Стельмах не верил ни в бога, ни в черта, однако был уже готов просить о милости хоть у бога, хоть у дьявола - ну, пожалуйста, устройте мне какое-ни¬ будь чэпэ, дайте же показать себя...


Это случилось на шестом году службы. Но сперва, бу¬ квально, три строчки, исключительно для ясности: «ко¬ зел» на авиационном жаргоне - грубая ошибка на посад¬ ке, когда самолет, ткнувшись колесами в землю, подска¬ кивает и теряет скорость. Вовремя не исправленный ко¬ зел, как правило, приводит к более или менее тяжелой поломке... А теперь о том, что случилось на шестом году — 174 — безупречной службы. Звено Стельмаха дежурило во второй готовности: летчики валялись на нарах в жарко натопленной землянке и травили нескончаемый аэро¬ дромный «банк», то есть, рассказывали всякие были и небылицы из летной жизни;

так, сами того не сознавая, они творили особый авиационный фольклор;

кто-то без особого успеха пытался сосредоточиться и читать;

кто то уныло предлагал «сгонять» партию в шахматы. Банк, как обычно, вертелся вокруг всяких невероятных про¬ исшествий, случающихся в летной жизни.

- Вот у нас в Борисоглебске, - начал Вася Коляда, - был такой цирковой, можно сказать, номер: Витька Талалаев заходит на И-5 на посадку и безбожно мажет, невоору¬ женным глазом видно - метров за сто улетит за «Т». Ему, понятно, красную ракету под нос стреляют, финишер красным флагом машет: давай на второй круг! А Витька - ноль внимания и прет к земле... Летали мы тогда без ра¬ диосвязи, подсказать ему ничего невозможно. Но этого мало! На посадочной полосе застревает Симаков, мотор у него, как назло, скис... Короче, Талалаев бьет колесами в землю, едва не под самым хвостом Симакова, подска¬ кивает метра на три, перелетает через заглохшую маши¬ ну и досаживает свой И-5. В жизни я больше такого «козлища» не видел. Но самое смешное...

Что было самого смешного, летчикам узнать не при¬ шлось: звену объявили готовность номер один. Все раз¬ бежались по своим машинам, торопливо попадали в ка¬ бины, пристегнулись привязными ремнями, готовые к немедленному запуску моторов и к взлету через одну минуту.

Вскоре зеленая ракета подняла Стельмаха в воздух.

Ему полагалось набрать полторы тысячи метров высоты и барражировать над аэродромом. Запустив двигатель, Алексей Васильевич прямо со стоянки рванул на взлет.

На И-16, самолете легендарном, он летал не первый год.

Свыкся с машиной и любил ее, искренне считая, само¬ лета лучше быть не может! Курносый, хищных очерта¬ ний этот поликарповский истребитель никого равно¬ душным не оставлял: одни, подобно Стельмаху, превоз¬ носили его за скоростные качества, за удивительную для — 175 — моноплана маневренность, другие, напротив, проклина¬ ли И-16 - «строг «ишак» сверх всякой меры, чуть перетя¬ нешь руку - штопорит...» - уверяли проклинавшие маши¬ ну летчики. Алексей Васильевич спорил: да вовсе не так страшен черт, как его малюют. Кто машину хает - слаба¬ ки. Она деликатного обращения требует - это, конечно, факт. Пилотировать на ней надо вежливо, и все будет всегда нормально...

Взлетая по тревоге, Стельмах не сразу ощутил - что то не так в моторе: ревет, как зверь, а тянет слабовато.

Но полоса уже кончалась, убирать газ и прерывать раз¬ бег было поздно. Впереди отчетливо просматривались столбы телеграфной линии, за ними проходила дорога.

Решение? Ну!.. Стельмах чуть-чуть передрал хвост:

скорость, набрать скорость еще немного, еще... Столбы приближались отчаянно быстро. Белые изоляторы про¬ сматривались совершенно отчетливо. Не спешить... ско¬ рость!.. Еще... еще чуть-чуть...

Он рванул ручку на себя, перепрыгнул через теле¬ графные столбы, а там на поле за дорогой, которая зна¬ чилась резервной посадочной площадкой на случай вы¬ нужденной сразу после взлета, растянулась колонна танков. Почему они тут оказались, для чего? Впрочем, размышлять на эту тему у Алексея Васильевича не было никакой возможности. Он подумал: «Все. Отлетался:

«броня крепка и танки наши быстры...» Глупо...» И, со¬ противляясь всеми своими скрытыми силами, казалось, непреодолимой неизбежности, он принял сигнал взмет¬ нувшийся с глубины подсознания: «Как Талалаев да¬ вай! » Он ткнулся колесами в землю, опасно покачиваясь с крыла на крыло, перескочил через броню и грубо плюхнулся на землю. У машины подломилась правая пи¬ рамида шасси, И-16 лег на крыло, дернулся, будто раз¬ мышляя, опрокидываться на спину или нет, и затих.

Поспешно расстегнув привязные ремни, освободив¬ шись от парашюта, Алексей выбрался из кабины. Понял - машина не горит. Его еще колотила нервная дрожь, но постепенно он начал успокаиваться. Прижался лицом к теплому капоту, убедился - жив, все позади. Он обошел самолет, приблизился к обтекателю винта и поцеловал — 176 — храповик, выглядывавший из желтого кока. Храповик был холодный, шершавый, от него разило бензином и моторным маслом. «Все правильно, - мысленно произ¬ нес Алексей Васильевич, имея ввиду свои действия. - Не понятно только, отчего упала тяга?» Ему не хотелось грешить на механика. Механик был верный... Позже аварийная комиссия установила причину падения тяги на разбеге - отказал РПД - регулятор постоянного давле¬ ния. Виновником признали изготовителя.

Больше Стельмах уже никогда не завидовал падав¬ шим, горевшим, борющимся с отказами материальной части собратьям. Он не мечтал с этого дня отличиться, получить возможность показать себя. И писателей, что со вкусом и даже со знанием дела повествовали о всяче¬ ских рядовых и чрезвычайных происшествиях, невзлю¬ бил. «Писаки! - произносил он с тихим презрением. И когда Тимоша приставал к деду, чтобы тот рассказал че¬ го-нибудь такого этакого... сердился и всячески старался перевести разговор на другую тему.

Тимоша рос быстро и Алексея Васильевича тревожил - очень уж стремительно паренек взрослел, дед замечал это не столько по все укорачивающимся рукавам его курточек, сколько по вопросам, которые Тимоша зада¬ вал ему с утра до вечера.

- А почему нельзя убить всех воров сразу и всех бан¬ дитов?.. - спрашивал мальчиш, искругляя глаза. - Сразу бы другая жизнь началась...

- Как думаешь, деда, а мама правильно делает, если врет по телефону... я же слышу? - на замечание: врет, при¬ менительно к маме, говорить нельзя, Тимоша реагировал тут же:

- Ладно, не врет... если она говорит неправду...

- Скажи, деда, а почему летчики лучше, чем те, кото¬ рые не летчики?

- Кто это говорит? Глупость какая-то: и те и другие люди, а все люди бывают разными, - говорил Алексей Васильевич.

- Но ты же сам всегда летчиков о-го-го, как хвалишь!

Или я, по-твоему, опять неправильно говорю?

Пожалуй, именно Тимоша и заставил Алексея Василье¬ вича всерьез задуматься, чем на самом деле отличается — 177 — человек летающий, от того, кто не летает?

В жизни он встречал среди летчиков очень разных людей - и щедрых, с открытой душой, впрочем, попада¬ лись и куркули;

у многих в характере бесспорно главен¬ ствовала смелость, хотя он не мог исключить из числа коллег людей достаточно осторожных, расчетливых, на взгляд со стороны, они могли показаться даже трусова¬ тыми, но это - только непосвященному... Чертовщина какая-то! Вроде ничем наш брат от всей прочей публики и не отличается. Чтобы вовсе не запутаться в своих раз¬ мышлениях, Алексей Васильевич попробовал подойти к проблеме с другого конца. «В чем главное отличие само¬ лета от любой движущейся наземной машины? В полете не тормознешь, на обочину не свернешь и, задрав капот, в двигателе не поковыряешься... Значит, человек летаю¬ щий, пока он жив, - сама ответственность. Теперь рассу¬ ждения Алексея Васильевича обрели ясность, он почув¬ ствовал себя увереннее, нащупал главное! Из начально¬ го курса аэродинамики известно: полет - это скорость, нет скорости - прекращается полет и начинается паде¬ ние. Значит, соображать надо быстро и решения в поле¬ те принимать безошибочные. Самому! Лично! А даль¬ ше? Есть такой в авиации закон, охотно повторяемый старыми летчиками, этот закон, написанный кровью, гласит: приняв однажды решение, даже худшее из воз¬ можных, не меняй его. Суета, метания, поспешные дей¬ ствия неизменно приводят к панике. А уж коль ты за¬ гнал себя в этот неуправляемый и неконтролируемый режим полной неопределенности, беды не миновать...

Теперь Алексею Васильевичу надо было обдумать, как все эти далеко не простые вещи донести до сознания Ти моши. Дед не загадывал, станет ли летчиком внук, когда вырастет. Он бы не рискнул сказать, что в тайне мечта¬ ет об этом, но где-то, считая свое ремесло лучшим на свете, желал Тимоше крыльев, и понимать такое его же¬ лание не следует слишком буквально.

Старые пилоты охотно рассказывают, как в летной комнате испытательного института, где по утрам и вече¬ рам, можно сказать, собирался весь цвет отечественной — 178 — авиации, вывесили приказ министра, которым объявля¬ лось об очередном снижении расценок на эксперимен¬ тальные полеты. Понятно, народ заволновался, загудел:

- Вот тебе и с добрым утром и с хорошим днем...

- Его бы, - имелся ввиду министр, - полетать заста¬ вить!..

- Это - форменный бардак, мужики...

И тут в летную комнату вошел едва ли не самый попу¬ лярный и чтимый испытатель страны. Он мгновенно ощутил напряженность, сориентировался в обстановке и шагнул к стене, от которой, как он понял, исходило возбуждение. Своим единственно зрячим глазом прочи¬ тал текст приказа, неопределенно хмыкнул и сказал:

- Не здорово получается: летать придется теперь в два раза больше...

Была то легенда или быль, подхваченная Алексеем Васильевичем в очередном аэродромном банке, сказать трудно. Возвращался он к ней всякий раз, когда речь за¬ ходила о лице настоящего летчика. Бескорыстие Стель мах ценил очень высоко, почти так же, как правдивость.


Тот понедельник Алексей Васильевич запомнил во всех подробностях: двое предшествовавших суток он жил в несвойственном ему нервном напряжении. В пятницу, во второй половине дня позвонила Ленина подруга и сказала, чтобы до понедельника Лену дома не ждали, она не появится.

- Что случилось? - стараясь не выдавать тревоги, спросил Алексей Васильевич. - Только, Наташа, я тебя очень прошу, ответь толком, без твоих любимых хохмо¬ чек и без брехни.

- Обстоятельства... так сказать, вынужденные обсто¬ ятельства.

Не понимаю. Какие обстоятельства, что случилось?

- Потерпите до понедельника, Алексей Васильевич, не волнуйтесь, миленький, Лена вернется и сама введет вас в курс... Я же только исполняю ее поручение.

- Она здорова?

- На сколько это вообще возможно в наше ненор¬ мальное время. Пожалуйста, не мучайте себя.

Так и не поняв, что бы это могло значить, переживая, ло — 179 — мая голову, как объяснить Ленино отсутствие Тимоше, он же непременно спросит, где мама, когда она вернет¬ ся, Алексей Васильевич окликнул внука:

- Мужичок, а мама тебе ничего не говорила, когда она собирается сегодня придти домой?

- Мама сказала: «Я испаряюсь на два или на три дня».

Она велела мне: «Не обижай деда, слушайся его и не приставай". А еще она сказала, чтобы мы не волнова¬ лись...

- Как странно. Тебе хоть что-то сказала, а мне - ни гу-гу...

- Так тебе же тетя Наташа звонила. Что - не звонила?

Мама сказала: «Наташа выдаст ему, - тебе, значит, - пол¬ ную информацию». Чего ты молчишь? Не выдала Ната¬ ша? А когда мама уходила, тебя не было дома.

В Ленину жизнь Алексей Васильевич старался без крайней необходимости не вмешиваться и не вникать, он придерживался принципа - нужно будет - сама ска¬ жет, спросит, словом, даст знать. Стремление родителей руководить взрослыми детьми, опекать их чуть не до са¬ мой пенсии, он не одобрял. Такой патронаж до добра не доводит.

Лена явилась домой в понедельник, к вечеру. Едва взглянув ей в лицо, Алексей Васильевич спросил:

- Как это понимать? Что случилось?

- Ничего, будем считать, не случилось: теперь уже все в порядке.

- Не понимаю... неужели ты не могла предупредить, по-человечески объяснить, не подключая Наташу... ты же знаешь...

- Не заводись, дед. Прибери обороты. Я - дома. Ну, для чего тебе какие-то подробности? Сам любишь говорить:

«Давай без беллетристики!»

- Но я же тебе не чужой, Лена. Могла бы чуточку об отце подумать.

- Правильно, я о тебе и подумала, именно - о тебе.

- И поэтому...

- Но ты же не гинеколог! Есть ситуации, не обсужда¬ емые с мужиками, если они не врачи. Постарайся по¬ нять, дед, и не обижайся ты, ради бога.

- Интересно, а что ты станешь брехать Тимоше?

— 180 — - Придумаю что-нибудь, не бери в голову.

Ситуации не для обсуждения с мужиками - мысленно повторял Алексей Васильевич и, с тоской оглядываясь на прожитое, вроде бы добавлял от себя: это мы прохо¬ дили... Бывало стыдно, угрызения совести давали себя знать и в то же время никак не удавалось отделаться от легкого ощущения брезгливости... Он был не однажды женат и прошел школу интимных отношений без хан¬ жеских ограничений. Его одаривали своей благосклон¬ ностью и свободные женщины, и чужие жены. С чужи¬ ми женами он бывал особо разборчив - на жен своих друзей, товарищей по службе не позволял себе загляды¬ ваться. Не признавал он и платных любовных услуг. К профессионалкам относился с сочувствием, не осуждал их, скорее - жалел. Никогда не стремился к «первоот¬ крывательству» и плохо представлял себе, почему столь многие мужчины почитают невинность невесты таким уж замечательным достоинством... При всем этом Алек¬ сей Васильевич не очень-то почитал «лучшую часть» че¬ ловечества, искренне полагая - снебрежничал созда¬ тель, допустил возмутительно высокий процент брака в бабах.

Лену он жалел, считал ее неудачницей: не нашла она своей ниши в этой бестолковой жизни. Вроде и не дура, а не сумела поставить перед собой четкой цели. Училась только потому, что все учились, без интереса и без удо¬ вольствия. Работала тоже, подражая всем, можно ска¬ зать, трудилась за корм. И замуж пошла, что в первый, что во второй раз, чтобы не отставать от подруг. Ребенка родила, сказала: «Так уж вышло»...

За невеселыми этими мыслями он прошел большую часть пути к Ходынке. Вроде, на аэродром он не соби¬ рался, ноги сами принесли его сюда. Усмехнулся: ста¬ рую лошадь на конюшню тянет, - и вышел на кромку летного поля. Трава, частью пожухшая, местами не¬ брежно выкошенная, едва колебалась под слабыми ду¬ новениями ветра, будто вымаливала сочувствия - ну, что ж это за бесхозяйственность такая, не стыдно ли?! Ведь корм пропадает, и никому дела нет... Было тихо кругом, пусто и пронзительно одиноко. «Сбежал, - думал Алек — 181 — сей Васильевич, - оставил Лену один на один с Тимошей, отбрехивайся, как хочешь, а мое дело сторона, - он сер¬ дился, виноватил себя и тут же находил оправдания:

- Но сколько же можно, я и так и жнец, и швец, и на дуде иг¬ рец. Не обязан. Хватит». Прожив жизнь, старый Стель мах так и не научился разграничивать - это вот я обязан, а дальше, извиняюсь, не обязан... Его всю жизнь вьючи¬ ли, он вез, порой качаясь от усталости, но все равно - вез.

Ходынка действовала на него успокаивающе. Никакой мистики в этом не было - тут к нему не являлись тени прошлого, не возникали героические картины минув¬ ших лет, отошедшие в еще ненаписанную историю авиации;

просто на краю летного поля он оставался на¬ едине с собой. Это случалось не каждый раз, но когда случалось - тревоги отступали, волнение стихало, на ду¬ ше становилось спокойно...

Очередной его заход на Ходынку совпал с летным днем. Летали, как и в прошлый раз две машины - одно¬ местный и двухместный бипланчики. К Алексею Ва¬ сильевичу приблизился пилот, ожидавший своей очере¬ ди и поинтересовался:

- А ты, отец, замечаю, болельщик авиации! Ведь не первый раз приходишь?

- Болельщик, - несколько растерявшись, ответил Але¬ ксей Васильевич. - Нашему поколению смолоду внуша¬ ли: "мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодо¬ леть пространство и простор», для чего мы, якобы, снаб¬ жены вместо сердца пламенным мотором!..

Пилота позвали куда-то, и общение, едва начавшись, оборвалось. Но позже, стоило Алексею Васильевичу по¬ явиться на старте, с ним непременно здоровались:

«Привет, отец!» В особые откровения летчики не пуска¬ лись, они были заняты своими делами, но благорасполо¬ жение к старику-болельщику демонстрировали охотно.

Алексей Васильевич в собеседники не набивался, пред¬ почитая помалкивать и наблюдать аэродромную суету. В этом было что-то радостно-праздничное для него. Аэро¬ дромная обстановка возвращала его в годы ученичества, в эпоху аэроклубной романтики. Постепенно, из мель¬ ком услышанных реплик, из наблюдения за разбегом — 182 — бипланчиков, их посадок, руления, заглядывая мельком в кабину, Алексей Васильевич, ни у кого ничего не спра¬ шивая, оценил отвагу конструкторов, сумевших пре¬ дельно упростить летательный аппарат, наградив его весьма высокими для своего класса возможностями.

Никак не думал, не гадал старик, что здесь на милой его душе Ходынке, придется пережить жестокую и глупую обиду. Как-то на летном поле появился относительно молодой человек, весьма упитанный, с шикарными куд¬ рями, с усталым и ленивым взглядом. К великому удив¬ лению Алексея Васильевича, едва ли не все присутство¬ вавшие в этот час на старте притихли и насторожились.

«Неужели начальник? - удивился Алексей Васильевич. Из молодых, видать, да ранних...» И тот, словно спеша подтвердить предположение Стельмаха, принялся выда¬ вать указания. Возражений он не слышал, вернее, не слушал: никого, кроме собственной персоны, всерьез не воспринимал.

Ему доложили: двухместная машина готова к поле¬ там, полностью заправлена и осмотрена, а с другой - на¬ до еще малость повозиться.

- Сколько?

- Минут, пожалуй, тридцать...

Он выматерил механиков, волком огляделся по сто¬ ронам и, кажется, только тут заметил Алексея Василье¬ вича, спросил, ни к кому персонально не обращаясь:

- А это еще что за чудо природы?

- Преданный болельщик авиации, - начал было объяс¬ нять пилот-доброжелатель Алексея Васильевича, - наш общий и преданный друг... - слова эти он выговаривал каким-то удивительно противным, липким, совершенно не свойственным ему голосом.

- Эй, старый! - окликнул Алексея Васильевича, наде¬ вая защитный шлем, начальник:

- Не хочешь перед смер¬ тью слетать пропердеться? - и начальник показал на правое сиденье. - Нет желания?

Последовала секундная пауза. Слетать Алексею Ва¬ сильевичу хотелось давно, хотелось, как говорится, до писка, но стерпеть подобное обращение он не мог.

- Благодарю покорно, летать с тобой у меня желания — 183 — нет. Воняющих на высоте не жалую, и хамов на земле тоже! - и он зашагал прочь со старта, ни разу не обернув¬ шись. И, наверное, зря: немая сцена за его спиной была достойна созерцания.

К вечеру припожаловала Ленина подруга. Не застав Лену дома, - та ушла с Тимошей в гости, на чьи-то име¬ нины или день рождения, Наташа готова была, поохав для приличия, застрекотать, сообщая свежайшие «ново¬ сти». Это было ее любимое занятие. «А знаете, какой вчера грандиозный скандал на кинофестивале произо¬ шел - с ума можно сойти и оглохнуть... это почище того развода, что будет слушаться в четверг аж в областном суде, еще бы - такая фигура - он... А про убийство в Со¬ кольниках вы читали? Всю семью, пять человек, зареза¬ ли, как баранов, и вообразите, ничегошеньки не взяли ни вещей, ни денег... Кошмар!".

Отдавая должное внешности Наташи, старательно «работавшей» под девочку, Алексей Васильевич с тру¬ дом переносил ее неуемную болтовню. Но терпел. Чего темнить - разглядывать Наташину великолепную фигур¬ ку, ее красивые, тщательно ухоженные светлые волосы и всегда наманикюренные ногти было для него больше, чем удовольствием.

На этот раз Наташа была в ярко-красных одеждах. В вырезе на груди светилась золотая цепочка хорошей ра¬ боты, на ней висел, выставленный на всеобщее обозре¬ ние,'крестик. Прежде, чем Наташа начала вещать, Алек¬ сей Васильевич успел спросить:

- Скажи мне, подруга, ты в бога веришь?

- В каком смысле, Алевас?

- В самом прямом - веришь или не веришь?

- А почему вы спрашиваете?

- Тот, кто верит, должен крест - он же нательный - на груди держать. Это же неприлично выставлять крест на¬ показ.

- Ну-у, а если человек не очень верит?

- Тогда он оскорбляет своим беспардонством верую¬ щих, превращая святой крест в финтифлюшку-украше¬ ние...

- Но теперь все так носят, - сказала Наташа и двину — 184 — — 185 — лась к Алексею Васильевичу. Она подошла к нему сов¬ сем близко и, блудливо поигрывая по-детски чистыми орехового оттенка глазами, смиренно попросила:

- Алевасик, миленький, пожалуйста, заправьте кре¬ стик, чтобы было прилично... своею собственной рукой заправьте.

Алексей Васильевич повиновался не столько смутив¬ шись, сколько удивившись реакции Наташи - у нее уча¬ стилось дыхание, она напряглась и порозовела, пока он погружал крестик в проем между грудей, не стесненны¬ ми лишней галантереей. «Неужели так лихо притворя¬ ется, - подумал Алексей Васильевич, - но для чего? »

Крестик исчез из поля зрения посторонних, и Наташа, поблагодарив Алексея Васильевича «за услугу», будто продолжая случайно прерванный разговор, сообщила:

- А у нас дома такое безобразие - опять горячую воду отключили. Жалко, я не сообразила у Лены спросить можно мне в вашей ванне искупаться...

- Мойся. Для этого, подруга, Ленина санкция, я пола¬ гаю, не обязательна.

Прислушиваясь к шуму воды, наполнявшей ванну, Алексей Васильевич живо представил себе Наташу, ос¬ вобождающуюся от нарядных красных одежд, и смутил¬ ся: словно бы наплывом, как бывает в кино, перед ним прошло видение Джунджулы из Харькова, еще кое-что вспомнилось... «Я не я буду - позовет! Придумает какой нибудь дурацкий повод и кликнет», - решил Алексей Ва¬ сильевич и встревожился: он был вдвое старше этой смурной Наташи и, пожалуй, раз в пять менее искушен в тонкостях... В этот момент приоткрылась дверь ванной - сразу шум воды сделался гуще - и раздался жалостли¬ вый голосок Наташи:

- Алевасик, миленький, у меня почему-то душ не включается, сил не хватает кран своротить...

Вроде бы совершенно некстати ему вспомнилось в этот момент, как его доброму приятелю позвонил старый друг и сказал:

- Котэ, если тоже подыхаешь от жары и угнетен оди¬ ночеством, я знаю - жена, дети на даче, давай галопом ко мне. По дороге можешь разориться на бутылку шампан — 186 — ского. У меня славная публика собралась. Хорошо си¬ дим...

Котэ не заставил себя уговаривать.

Двери ему открыл стопроцентно голый, как мать ро¬ дила, хозяин и молвил:

- Раздевайся, а я шампанское в холодильник суну.

Один момент!

Озадаченный Котэ неуверенно провел ладонями от плеч к поясу, сделал нервное глотательное движение и спросил у вновь появившегося перед ним хозяина дома:

- Совсем раздеваться? А для чего?

- Мода такая, старик! Интеллигенция всей Европы собирается в своем кругу, понятно, выпивает и беседует в полнейшем дезабийе а ля натюрэль, вот так, мон шер...

Котэ скинул рубашку, вылез из узких брюк, недоверчи¬ во поглядел на хозяина, а тот заметил:

- Хочешь быть белой вороной, ступай так... Порази общество твоими профсоюзными трусами... - хозяин был профессиональным психологом и умел воздейство¬ вать на чужое сознание...

Котэ распахнул дверь, и вся компания - в ней были и дамы - чинно сидевшие за столом, разумеется, вполне одетая, хотя и не во фраках, встретила его аплодисмен¬ тами. Впрочем, дружные рукоплескания предназнача¬ лись не голому Котэ, а хозяину дома: он выиграл пари, пообещав собравшимся, что сумеет внушить своему другу столь, казалось бы, нелепую идею - ввалиться к столу голым. Человек - внушаем.

И теперь, прежде чем шагнуть в ванну на помощь На¬ таше, Алексей Васильевич в мгновение ока разоблачил¬ ся и, смеясь, перешагнул порог. Наташа сидела в воде, прикрыв плечи мохнатым полотенцем и, увидев Алексея Васильевича, так сказать в полной боевой готовности, смогла произнести лишь одно словечко: однако...

Впрочем, большой любовной игры в романтическом стиле не случилось: потешились и разошлись, не без удовольствия вспоминая - надо же, как получилось!..

Как и прежде Наташа время от времени появлялась у Лены, обычно она приходила под прикрытием и объяв¬ ляла с порога:

— 187 — - Знакомьтесь, мой новый обожатель по кличке Ар¬ кадий...

Иногда, вероятно, чтобы доставить удовольствие Алексею Васильевичу, она несколько видоизменяла вступительный текст:

- А я, извините, не одна, прошу любить и жаловать моего ведомого Семена Исаевича, можно короче - Сему...

Наташины ведомые бывали обычно крепкими ребя¬ тами в возрасте около тридцати лет, более или менее на¬ гловатыми, не слишком испорченными воспитанием.

Разговоры во время этих посещений, на взгляд Алексея Васильевича, велись самые нелепые, но он не покидал «зала заседаний», не прятался в своей комнате: хотел по¬ нять - что же это за публика явилась сменять его поколе¬ ние?

Один из последних Наташиных обожателей весьма упитанный, рослый Кирилл, он же Кирибор (от Кирилла Борисовича), скинув темно-красный пиджак с золотыми пуговицами - ему было жарко, принялся толковать о но¬ вейших исследованиях «конкретно доказывающих всем, как бы и не верящим, о существовании жизни по¬ сле смерти».

- Простите, - деликатно перебил его Алексей Василь¬ евич, - вы сказали «как бы не верящим». Так я не понял, что и кому доказала наука?

- Еще древние знали - вот, человек... да? Фактически он отжил свой срок, ну, как бы сказать, в человеческом образе... и умер. Понятно? А через энное число лет воз¬ вращается в новом образе...

- Например, попугаем, - ехидно поинтересовался Алексей Васильевич. - Может такое быть?

- Не исключено... - и тут в разговор вступила Наташа.

Ее чрезвычайно занимали сведения, связанные с теле¬ патией и летающими неопознанными объектами...

Алексею Васильевичу как-то сразу сделалось вдруг смертельно скучно. Все эти сомнительные открытия он называл обычно шаманством и в компании своих свер¬ стников, вообще - единомышленников, говаривал, при¬ мерно, так: "Жизнь работой ставится, а не ворожбой и шаманством. Не люблю юродивых и поповствующих не — 188 — переношу. Вот на старости лет дважды перечитал от корки до корки Евангелие - последние волосы и те ды¬ бом встают! Не убий, говорят, а кругом в этом же самом Евангелии не просто убиение, а сплошное мучительст¬ во..."

- Простите, Кирилл Борисович, а вы лично в чудеса верите? - деликатно поинтересовался Алексей Василье¬ вич, и пока Кирибор нес какую-то ерунду, переставил свой стул к углу стола и попросил:

- Позвольте вашу ручку, молодой человек.

Наташин обожатель с готовностью протянул раскрытую ладонь, очевидно ожидая гаданье по линиям руки, но ус¬ лыхал:

- Нет-нет, на локоточек, пожалуйста, поставьте руч¬ ку... Вот так... Попробуем?

Кирилл Борисович оказался куда сильнее, чем можно было ожидать, Алексей Васильевич это сразу, по захвату почувствовал, и все в нем всколыхнулось боевым задо¬ ром, не зря он был в свое время азартным и хитрым воз¬ душным бойцом. До сих пор он гордился тем, как пере¬ играл в честном воздушном бою своего последнего про¬ тивника. Небо в тот день было подернуто противной дымкой - вроде и не густая, а видимость - хуже не приду¬ маешь. Алексей Васильевич поздновато заметил атако¬ вавший его «мессершмитт», тот не спешил открывать огонь, шел и шел на сближение, видимо, намереваясь расстрелять Стельмаха в упор. Мгновенно оценив об¬ становку, Алексей Васильевич резко убрал газ, риско¬ ванно ощетинился посадочными щитками, сунул ногу до отказа в сторону, еще и шасси выпустил, и противник, никак не ожидавший такого, проскочил атакуемого, подставив ему свой хвост.

Надо разозлиться... как следует разозлиться... в лю¬ бой схватке это важно... Его нынешний противник, этот краснопиджачный бугай, что сидел набычившись за сто¬ лом, ненависти у Алексея Васильевича не вызывал... Тут требовалось, очевидно, изменить тактику... да-да-да... И Алексей Васильевич стал дышать притворно прерыви¬ сто и часто, он покраснел лицом. Всполошилась Лена:

- Сейчас же прекрати, дед! Хочешь, чтобы тебя конд — 189 — рашка хватила... Хватит!

Алексей Васильевич поглядел в глаза противника и, понося того последними словами, разумеется, про себя, мысленно, обнаружил едва уловимое трепетание его зрачков. «Ну, сука ржавая, ну сейчас я тебя натурально сделаю». И Алексей Васильевич на ничтожное мгнове¬ ние ослабил давление на руку Кибора. Не оценив ковар¬ ства старика, тот, выражаясь по авиационному, включил форсаж и... выдохся. Распластав чужую руку на столе, Алексей Васильевич, обращаясь исключительно к Ната¬ ше, прокомментировал:

- Рановато, подруга, твой обожатель кончил, мог бы вполне еще малость продержаться, но... И теперь я позво¬ лю себе сказать: он пошлый болтун, твой ведомый, бота ло... - с этими словами Алексей Васильевич откланялся и удалился в свою комнату, где обнаружил спящего на де¬ довом диване не раздетого Тимошу. У самой подушки ле¬ жал старинный ветрочет, навигационная линейка и нако¬ ленный планшет - его любимые игрушки, бывшие неко¬ гда «табельным» имуществом Алексея Васильевича.

Не нарушая ночного полета внука, дед стащил с него башмаки и уселся в кресло. Его донимали мысли, непо¬ стижимым образом связывавшие день нынешний со временем давно минувшим. Когда-то ему внушали: пио¬ неры - не плачут;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.