авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 17 |

«Умберто Эко Маятник Фуко Умберто Эко Маятник Фуко «Маятник Фуко»: ...»

-- [ Страница 10 ] --

Не знаю, все ли то, что я припоминаю с такой хаотичной точностью, произошло на самом деле или же мне только хотелось, чтобы так случилось, но уверен, что именно в этот вечер в наших мыс лях обрел ясные очертания План – так, как бывает, когда хочешь придать какую-то форму бесфор менному переживанию, превращая в фантастическую реальность ту фантазию, которую кто-то вооб разил реальностью.

– Наш маршрут носит ритуальный характер, – пояснял Алье во время подъема. – Это висячие сады, такие же, или почти такие же, как построил Соломон де Каус для Гейдельберга, точнее для Па латинатского курфюрста Фридриха V, в великом веке торжества розенкрейцеров. Света здесь немно го, но так и должно быть: нужно чувствовать, а не видеть;

наш радушный хозяин не передал в точно сти замысел Соломона де Кауса – сконцентрировал его на более тесном пространстве. Сады Гейдельберга воплощали собой макрокосмос, а тот, кто создал их здесь, является последователем микрокосмоса. Посмотрите на этот грот, украшенный раковинами и камнями… Несомненно, он очень вычурный. А де Каус имел в виду эмблему «Аталанты Бегущей» Михаэля Майера, где коралл – философский камень. Де Каусу было известно, что форма садов может влиять на небесные тела, потому что в них существуют знаки, которые своей конфигурацией повторяют гармонию Вселен ной… – Невероятно! – изумился Гарамон. – Но каким образом сад влияет на небесные тела?

– Есть такие знаки, которые склоняются друг к другу, смотрят друг на друга, обнимаются и принуждают к любви. У них нет и не может быть четкой и определенной формы. Каждый из них, в зависимости от того, что он диктует – страсть или порыв духа, – воздействует на определенные силы, как это происходит с египетскими иероглифами. Контакты между нами и божественными существа ми могут осуществляться только посредством печатей, символов, букв и обрядов. Исходя из тех же соображений божества обращаются к нам исключительно через сны и энигмы. Так и в случае с сада ми. Каждая часть этой террасы воспроизводит одно из таинств искусства алхимии, но, к сожалению, нам, как и нашему хозяину, не дано его постичь. У этого человека, который тратит все собранные на протяжении многих лет средства на построение идеограмм, не понимая их смысла, небывалая при верженность тайне, согласитесь со мной, господа.

По мере того как мы поднимались от террасы к террасе, сады меняли свой облик. Некоторые из них были похожи на лабиринт, другие имели форму эмблемы, но при этом общий рисунок нижних террас можно было увидеть, только поднявшись на верхние, так что я узрел внизу контуры короны и еще много других симметрий, которые не мог заметить ранее и которые все равно не смог бы рас шифровать. Если идти между живыми изгородями, каждая терраса, вследствие действия закона пер Умберто Эко Маятник Фуко спективы, открывает определенный образ, а если смотреть с верхней террасы, то можно сделать но вые открытия, которые иногда имеют совершенно противоположный смысл, чем увиденное ранее;

таким образом, каждый уровень этого каскада говорил одновременно на двух различных языках.

Мы поднимались все выше и теперь увидели небольшие строения. Вот фонтан фаллической формы, который виднелся то ли из-под арки, то ли из-под портика, с Нептуном, стоящим верхом на дельфине, ворота с колоннами, напоминавшими ассирийские, и опять арка неопределенной формы, что-то вроде нагромождения треугольников и многоугольников, причем верхушку каждого из них венчала фигурка животного – лося, обезьяны, льва… – И все это имеет какое-то значение? – спросил Гарамон.

– Несомненно! Достаточно лишь прочесть «Mundus Symbolicus» Пицинелли, содержание кото рого было предварено еще великими предсказаниями Альциата. Весь сад можно прочесть как книгу или колдовское заклинание, что, впрочем, одно и то же. Если бы, господа, вы могли шепотом произ носить слова, которые произносит сад, то управляли бы одной из тех неисчислимых сил, что имеют влияние и оказывают воздействие в подлунном мире. Сад – это устройство для обладания Вселенной.

Он показал нам один из гротов. Болезненное сплетение водорослей и скелетов морских живот ных, неизвестно – настоящих ли, из гипса ли или из камня… В глубине его виднелись туманные очертания наяды с чешуйчатым хвостом большой библейской рыбы, отдыхающей в объятиях быка в потоке воды, что текла из раковины, которую держал в лапах тритон так, как держат амфоры.

– Я хотел бы, чтобы вы уловили глубокий смысл того, что при других обстоятельствах было бы банальной водяной игрушкой. Де Каусу было хорошо известно, что если взять сосуд, наполнить его водой, закрыть отверстие и просверлить другое, даже в днище, вода не вытечет. Но если проделать отверстие еще и вверху, то вода начнет вытекать или струиться вниз.

– По-моему, это очевидно – сказал я. – Во втором случае воздух, проникая через верх, выталки вает воду вниз.

– Типичное научное объяснение, в котором причину подменяют следствием или же наоборот.

Не следует задаваться вопросом – почему вода вытекает во втором случае. Вы должны подумать, по чему она не вытекает в первом.

– А почему она не вытекает? – с беспокойством спросил Гарамон.

– Потому что, если бы она вытекала, в сосуде образовалась бы пустота, а природа не терпит пустоты. Nequaquam vacui, это был один из принципов розенкрейцеров, позабытый современной наукой.

– Впечатляюще, – оценил Гарамон. – В нашу прекрасную историю металлов эти вещи обяза тельно должны быть включены, Казобон! И не говорите, что вода – это не металл. Больше воображе ния, черт возьми!

– Простите, – обратился Бельбо к Алье, – но вы представили аргумент post hoc ergo ante hoc. To что следует за причиной, уже предшествовало ей.

– Не стоит рассуждать линейными категориями. Вода в этих фонтанах ведет себя иначе. Не по ступает так и природа, поскольку она не обращает внимание на время. Время – это изобретение За пада.

По дороге мы встречали других гостей. При виде некоторых из них Бельбо подталкивал локтем Диоталлеви, а тот шепотом комментировал: «Да, похожи на герметистов».

Именно среди паломников, похожих на герметистов, я повстречал господина Салона с улыбкой суровой снисходительности на лице. Держался он несколько обособленно. Я улыбнулся ему, и он от ветил мне тем же.

– Вы знаете Салона? – спросил Алье.

– А вы? – ответил я вопросом на вопрос. – Что касается меня, то это совершенно естественно – я живу возле его мастерской. Что вы о нем думаете?

– Я мало его знаю. Некоторые из друзей, которым можно полностью доверять, говорят, что он – осведомитель полиции.

Вот почему Салону было известно о Гарамоне и Арденти. Какая же связь могла существовать между Салоном и Де Анжелисом? Однако я ограничился вопросом:

– А что может делать осведомитель полиции на таком приеме?

– Осведомители полиции ходят повсюду – ответил Алье. – Любое событие, о котором можно затем сочинить информацию, может стать для них полезным. Чем больше знает полиция – или же делает вид, что знает, – тем она сильнее. Неважно, насколько эти сведения правдоподобны. Самое главное, обратите внимание, – обладать тайной.

– Но зачем сюда пригласили Салона? – поинтересовался я.

Умберто Эко Маятник Фуко – Друг мой, – промолвил Алье, – возможно, потому, что наш гость следует золотому правилу разумного рассуждения, которое гласит, что каждая ошибка может оказаться мимовольной носи тельницей истины. Настоящему эзотеризму не страшны противоречия.

– Вы хотите сказать, что в конце концов все эти люди приходят к взаимному согласию?

– Quod ubique, quod ab omnibus et quod semper. Инициация открывает горизонты непреходящей философии.

Так, философствуя, мы достигли вершины террас и оказались в начале дорожки, ведущей через раскидистый сад ко входу в здание – то ли это была вилла, то ли небольшой замок. При свете самого большого факела, водруженного на колонну, мы увидели девушку, одетую в голубое, усеянное золо тыми звездами платье, которая держала в руке трубу наподобие той, в которую дудят герольды в оперных спектаклях. К плечам девушки были прикреплены два больших белых крыла, украшенных миндалевидной формы узорами, которые были помечены в центре точкой, поэтому при определен ном усилии воображения их можно было принять за глаз – совсем как в церковных мистериях, в ко торых ангелы выставляют напоказ свои крылья из папиросной бумаги.

Мы увидели профессора Каместра, одного из первых сатанистов, посетивших нас в издательст ве «Гарамон», ярого противника Порядка Храма Восточного. Узнали мы его с трудом, поскольку он был одет, как нам показалось, довольно-таки странно, однако, как объяснил Алье, вполне в духе про исходящего события: его тело было обернуто в белое льняное полотно, перевязанное красной лентой, которая перекрещивалась на груди и на спине, а на голове красовалась странная шляпа, по форме на поминавшая головной убор XVII века, в которую он воткнул четыре красные розы. Он опустился на колени перед девушкой с трубой и произнес несколько слов.

– Воистину, – прошептал Гарамон – на небе и на земле есть еще много вещей… Мы прошли под украшенным узорами порталом, который напомнил мне вход на кладбище Стальено, Вверху, над сложной аллегорией в неоклассическом стиле, я увидел выгравированные сло ва: CONDOLEO ET CONGRATULOR.

Внутри было многолюдно и оживленно, гости толпились у буфета, устроенного в большом вес тибюле, откуда две лестницы вели на верхние этажи. Я заметил другие знакомые лица, в числе кото рых был Браманти и, к моему удивлению, командор Де Губернатис, ПИСС, выпотрошенный Гарамо ном, хотя, по всей видимости, ему еще не обрисовали ту ужасную перспективу, когда нужно спасать все экземпляры своего шедевра, пока их не пустили под нож, поскольку он сразу же направился на встречу моему патрону, еще издали жестами проявляя почтение и признательность. Алье тоже удо стоился знаков почтения, но со стороны низкорослого человечка с фанатичным взглядом, который бросился к нему. По ярко выраженному французскому акценту мы узнали в нем Пьера, того самого, голос которого слышали через портьеру кабинета Алье, когда он обвинял Браманти в колдовстве.

Я подошел к буфету. Там стояли графины, наполненные разноцветными жидкостями, происхо ждение которых я не смог определить. Я налил себе желтого цвета напиток, показавшийся мне ви ном;

с привкусом старой наливки, он оказался не так уж плох и при этом довольно-таки крепок. Воз можно, в него было что-то добавлено: у меня начала кружиться голова. Вокруг толпились герметисты, а рядом с ними виднелись суровые лица вышедших в отставку префектов;

до меня доле тали обрывки разговоров… – На первой стадии ты должен научиться связываться с другими умами, затем передавать иным существам мысли и образы, заряжать местность эмоциональными состояниями, обрести власть над царством зверей. На третьем этапе попытайся спроецировать своего двойника на любую точку про странства: биолокация, как у йогов, ты должен одновременно явиться в нескольких разных обличьях.

Затем нужно перейти к сверхчувственному познанию растительных эссенций. И наконец, попытайся раздвоиться: здесь речь идет о том, чтобы постичь теллурическую связь тела, о том, чтобы раство риться в одном месте и появиться в другом, но полностью, повторяю, а не просто как двойник. По следняя стадия – продление физической жизни… – А бессмертие… – Не сразу.

– А ты?

– Для этого необходима концентрация. Не скрою, это ужасно трудно. Знаешь, мне ведь уже не двадцать лет… Я нашел свою компанию. Они входили в комнату с белыми стенами и закругленными углами.

В глубине ее, словно в музее Гревена (только в этот вечер в моем воображении возник образ алтаря, который я видел в Рио в шатре умбанды), стояли две восковые статуи почти в натуральную величи ну, прикрытые блестящей материей, достойные разве что очень скверного бутафора. Одна из фигур Умберто Эко Маятник Фуко представляла восседавшую на троне даму, облаченную в безупречное или почти безупречное платье, усеянное блестками. Над ней свисали на нитках создания неопределенной формы, похожие на вой лочные куклы Ленчи, которые некогда служили украшением. Из усилителя, установленного в углу, доносились далекие звуки труб. Они были приятны, возможно какое-то произведение Габриэли, так что аудитивный эффект был намного лучше визуального. Справа, рядом с позолоченными весами, находилась еще одна женская фигура, одетая в кармазиновый бархат, подпоясанная белой лентой, с лавровым венком на голове. Алье объяснял нам значение каждой представленной здесь вещи, но я солгал бы, сказав, что слушал его внимательно. Меня больше интересовало выражение лиц много численных гостей, которые переходили от статуи к статуе, проявляя почтение и восторг.

– Они нисколько не отличаются от тех, которые ходят в храм, чтобы взглянуть на черную Бого родицу в платье, расшитом серебряными сердцами, – шепнул я Бельбо. – Возможно, они думают, что это сама мать Христа во плоти? Нет, но и противоположной точки зрения они тоже не имеют. На слаждаются сходством, для них зрелище – это видение, а видение представляется реальностью.

– Да, – согласился Бельбо, – но проблема состоит не в том, чтобы определить, хуже ли эти люди тех, кто ходит в храм. Я как раз раздумывал над тем, кто такие мы сами. Мы, которые верим в Гамле та больше, чем в собственного консьержа. Имеет ли право осуждать их такой человек, как я, который скитается по свету в поисках мадам Бовари, чтобы устроить ей сцену?

Диоталлеви покачал головой и шепотом произнес, что не следовало бы воспроизводить образы божественного и что эти фигуры сродни золотому тельцу. Однако он находил это забавным.

Алхимия – это благонравная проститутка, у которой много любовников, но она всех обманывает и никого не заключает в свои объятия. Она превращает глупцов в сумасшедших, богатых в нищих, философов в болванов, а обманутых в весьма красноречивых обманщиков… Tritheme. Annalium Hirsaugensium. Tomus II, S. Gallo,1690, c. Неожиданно полумрак окутал зал, а вот стены его осветились. Только сейчас я заметил, что три четверти стен занимает полукруглый экран. Когда этот экран ожил, я понял, что часть потолка и пола сделана из какого-то материала, который отражает свет, и что некоторые предметы, вначале пора зившие меня своей грубоватостью – блестки, весы, щит и несколько медных пластин, – тоже отра жают свет. Мы оказались как бы погруженными в водную среду: кадры в ней умножались, делились на сегменты, смешивались с тенями присутствующих, пол отражал потолок, потолок – пол, и оба они – фигуры, появлявшиеся на стенах. Вместе с музыкой по залу распространялись тонкие запахи: вна чале это был индийский ладан, затем какие-то другие, менее определенные запахи, которые време нами бывали неприятны.

Затем полумрак превратился в непроглядную темноту, послышалось легкое бульканье вязкой жидкости, кипение лавы, и мы оказались в кратере вулкана, внутри которого клейкая и темная мате рия клокотала в прерывистом блеске желтых и синеватых языков пламени.

Испарялась какая-то маслянистая, липкая жидкость, чтобы через минуту вновь упасть на дно в виде росы или дождя, а изнутри исходил зловонный запах гнили, затхлости и плесени. Я вдыхал ис парения могилы, мрака, Тартара, меня окружала ядовитая навозная жижа, текущая между озерами перегноя, угольная пыль, болото, менструальные выделения, дым, свинец, экскременты, кора, пена, керосин, чернота чернее черноты, которая, слегка отступив, представила нашему взору двух репти лий – бледно-голубую и красноватую, – сплетенных, словно в объятиях любви;

они кусали друг дру га за хвост, образуя какую-то единую кругообразную фигуру.

Ощущение было таким, будто я перепил спиртного: я уже не видел своих спутников, они рас творились где-то в полумраке, не распознавал больше фигур, сновавших вокруг меня, воспринимая их лишь как разложившиеся флюидные очертания… Вдруг я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Я знал, что этого не может быть, и все же не решался обернуться, чтобы не убедиться, что ошибся. Я ощутил запах духов Лоренцы и только теперь понял, насколько она желанна для меня. Это должна быть Лоренца. Она оказалась рядом, чтобы продолжить диалог прикосновений, поскребыва ния ногтей о дверь, тот диалог, который она так и не завершила вчера вечером. Казалось, что сера и ртуть соединяются, образуя страстную влагу, от которой я ощутил пульсацию в паху, впрочем, не очень бурную.

Я ждал Ребиса, ребенка-гермафродита, философскую соль, венец белого дела.

Мне казалось, что я знаю все. Возможно, все, что я успел прочесть за последние месяцы, при Умберто Эко Маятник Фуко ливом наполнило мою голову, а может быть, Лоренца передавала мне свои познания прикосновением руки, и поэтому я не переставал ощущать ее слегка влажную ладонь.

Я с удивлением заметил, что шепчу далекие имена, имена, которыми, как мне было известно, философы обозначали Белое, а я, возможно, с их помощью взывал к Лоренце;

не знаю, может, я по вторял их про себя словно искупительную молитву: Медь белая, Агнец непорочный, Аибатест, Аль борах, Святая Вода, Ртуть очищенная, Аурипигмент, Азок, Борак, Камбар, Каспа, Белила, Свеча, Шайя, Комериссон, Янтарь, Евфрат, Ева, Фада, Ветер западный, Первооснова Искусства, Камень драгоценный Дживиниса, Алмаз, Зибах, Цива, Вуаль, Нарцисс, Лилия, Гермафродит, Хае, Ипостась, Гиле, Молоко Богородицы, Камень единственный, Луна полная, Мать, Масло животворящее, Стру чок, Яйцо, Флегма, Точка, Корень, Соль Природы, Земля лиственная, Тевос, Тинкар, Пар, Вечерняя Звезда, Ветерок, Мужеподобная Женщина, Стекло Фараона, Моча Ребенка, Гриф, Плацента, Менст руация, Слуга мимолетный, Рука левая, Сперма Металлов, Душа, Олово, Сок, Сера елейная… В смолянистом вареве, приобретшем теперь сероватый оттенок, появилась черта горизонта, ее составляли скалы и усохшие деревья, над которыми заходило черное солнце. Затем вспыхнул осле пительный свет, и возникли искрящиеся изображения, которые отражались со всех сторон, создавая эффект калейдоскопа. Повеяло литургическим, церковным запахом, у меня разболелась голова, я как бы почувствовал груз на лбу, и перед глазами предстал утопающий в роскоши зал с золочеными го беленами: возможно, происходило свадебное пиршество, женихом был принц. Одетая в белое невес та, за ними – старый король и королева на тронах, рядом – воин и еще один король, чернокожий. Пе ред королем небольшой алтарь, на нем – обтянутая черным бархатом книга и канделябр из слоновой кости. Рядом с канделябром – вертящийся глобус и часы, на верхушке которых возвышался неболь шой хрустальный фонтан, откуда непрерывно била вода цвета крови. На фонтане, кажется, лежал че реп, из его глазницы выползала белая змея.

Лоренца шептала мне на ухо слова, легкие как дыхание. Но я не слышал ее голоса.

Змея двигалась в такт грустной и медленной музыке. Сейчас старые монархи переодевались во все черное, перед ними поставили шесть накрытых крышками гробов. Послышалось несколько уг рюмых звуков басовой трубы, и появился человек в черном капюшоне. Пришло время священной экзекуции, которая проходила как бы при замедленной съемке, причем король давал на нее согласие с какой-то скорбной радостью, смиренно опустив голову. Затем человек в капюшоне замахнулся то пором, лезвие молниеносно начертило маятниковый путь, удар его отразился на каждой блестящей поверхности, передавшись дальше, на другие поверхности, покатились тысячи голов;

и с этого мо мента кадры сменяли друг друга, но я уже был не в состоянии уследить за их смыслом. Кажется, все, в том числе и чернокожий король, были обезглавлены и положены в гробы, а затем зал превратился в берег моря или озера, и мы увидели, как причалили шесть освещенных кораблей, на них перенесли гробы, корабли отплыли по водному зеркалу и растаяли в темноте за линией горизонта, а тем време нем запах ладана стал осязаем, поскольку превратился в густое испарение;

на какой-то миг в меня вселился страх оказаться среди приговоренных, а вокруг меня то и дело раздавался шепот: «свадьба, свадьба…»

Контакт с Лоренцой прервался, и только теперь я обернулся, чтобы отыскать ее среди теней.

А зал уже превратился в склеп или огромную гробницу, своды которой освещал небывалой ве личины карбункул.

В каждом углу появились женщины в одеждах девственниц, а вокруг двухэтажного котла воз вышался замок на каменном цоколе, портик был похож на печь;

из двух боковых башен виднелись два алембика, оканчивающихся яйцевидными колбами, а третья, центральная, башня верхушкой пе реходила в фонтан… В цоколе замка видны были обезглавленные тела. Одна из женщин принесла шкатулку, вынула из нее какой-то круглый предмет и положила его на цоколь, прямо под сводами центральной башни, на вершине сразу же заработал фонтан. Прошло какое-то время, пока я узнал этот предмет: это был голова мавра, пылавшая теперь словно сухое полено, доводя воду в фонтане до кипения. Испарения, шипение, бульканье… На этот раз Лоренца положила мне руку на затылок и стала осторожно поглаживать мне голову, как она это делала в машине с Якопо. Пришла женщина, в руках она держала золотой шар, поднесла его к печи цоколя, открыла краник и наполнила шар красной густой жидкостью. После этого сфера раскрылась, и внутри нее вместо красной жидкости оказалось большое красивое яйцо, белое как снег.

Женщины достали его и установили на земле, на куче желтого песка, яйцо раскрылось, и из него вы шла птица, пока еще бесформенная и вся истекающая кровью. Однако, орошенная кровью обезглав ленных людей, она стала расти на наших глазах и превратилась в великолепное создание.

Умберто Эко Маятник Фуко Теперь они отрубили голову птице и сжигали ее на небольшом алтаре до тех пор, пока она не превратилась в пепел. Кто-то замесил пепел словно тесто, которое затем уложили в две формы и по ставили в печь, раздувая огонь через трубки. Наконец формы открыли. Из них вышли почти про зрачные, нежные, облаченные в плоть фигурки мальчика и девочки ростом не более четырех пядей, похожие на живые создания, однако с глазами еще стеклянными, неорганическими. Их усадили на подушки, и какой-то старик поил их по капле кровью… Пришли другие женщины с позолоченными трубами, украшенные зелеными коронами, и про тянули одну из труб старику, он поднес ее ко ртам двух созданий, все еще пребывающих в состоянии между растительной вялостью и сладким животным сном, чтобы вдохнуть душу в их тела… Зал на полнился светом, свет постепенно сменился полумраком, а затем – полной темнотой, которую слегка рассеивали лишь оранжевые лампочки, после чего наступил величественный рассвет, высоко и звуч но запели трубы, вокруг разлился ослепительный рубиновый свет. В этот момент я потерял Лоренцу и понял, что больше не смогу ее найти.

Все стало огненно-красного цвета, который медленно перешел в цвет индиго, а затем в фиоле товый, и экран погас. Головная боль стала невыносимой.

– Мистериум Магнум, – громко и спокойно произнес стоявший рядом со мной Алье.

– Возрождение нового человека через смерть и страдания. Должен признать, отличное испол нение, даже если пристрастие к аллегориям повлияло на точность воспроизведения всех этапов. Ес тественно, вы видели всего лишь представление, но оно рассказывает о Вещи. И наш хозяин утвер ждает, что ему удалось эту Вещь воспроизвести. Пойдемте, господа, посмотрим на свершившееся чудо.

И если рождаются такие чудовища, надо полагать, что это – творение природы, хотя внешне они отличаются от человека.

Paracelse. De Homunculis, в: Operum Volumen Secundum, Geneva, DeToumes, 1658, с. Мы вышли в сад, и я сразу же почувствовал себя лучше. Я так и не решился спросить у осталь ных, действительно ли приехала Лоренца. Это был сон. Но сделав несколько шагов, мы вошли в оранжерею, и я опять ощутил удушье от жары. Среди растений, в основном тропических, стояли шесть стеклянных, герметично закрытых и опечатанных колб, отлитых в форме груши или, возмож но, слезы и наполненных жидкостью лазурного цвета. Внутри каждой из них плавало по существу сантиметров двадцать ростом. Мы узнали седовласого короля, королеву, мавра, воина и двух отроков – один голубой, другой розовый – увенчанных лаврами… Они совершали грациозные плавательные движения так, словно находились в родной среде.

Трудно было понять, сделаны они из пластика, воска или же речь идет о живых существах, по скольку мутная жидкость не позволяла увидеть, действительно ли их слабое дыхание настоящее или же это просто оптический обман.

– Похоже, они растут с каждым днем, – сказал Алье. – Ежедневно с утра сосуды зарывают в ку че свежего навоза, конского, еще теплого, который обеспечивает самую подходящую для роста тем пературу. Именно поэтому Парацельс указывает, что гомункулусов необходимо выращивать при температуре лошадиной утробы. Наш хозяин утверждает, что эти гомункулусы разговаривают с ним, поверяют ему секреты, пророчат, один раскрывает настоящие размеры Храма Соломона, другой рас сказывает, как изгнать демонов… Честно говоря, лично я никогда не слышал, чтобы они говорили.

У них были очень выразительные лица. Король нежно смотрел на королеву, его взгляд был по лон любви.

– Хозяин говорит, что однажды утром увидел неизвестно как выбравшегося из сосуда синего отрока, который пытался откупорить сосуд своей спутницы… Находясь вне своей стихии, он с тру дом дышал;

его еле удалось спасти, поместив обратно в жидкость.

– Ужасно! – произнес Диоталлеви. – Вообще-то, мне бы не хотелось их иметь. Пришлось бы постоянно носить с собой эти сосуды и искать навоз. А что делать с ними летом? Оставлять на кон сьержа?

– Но, возможно, – заключил Алье. – они всего лишь людионы, картезианские дьяволы. Или же автоматы.

– Черт возьми, черт возьми! – пробормотал Гарамон. – Вы только что открыли для меня новый мир, доктор Алье. Дорогие друзья, нам всем не мешало бы быть смиреннее. Есть многое на небесах и Умберто Эко Маятник Фуко на земле… Но, в конце концов, на войне, как на войне… Гарамон был просто-напросто потрясен. Лицо Диоталлеви выражало циничную заинтересован ность, Бельбо никак не проявлял своих чувств.

Желая освободиться от всяких сомнений, я обратился к нему:

– Как жаль, что Лоренца не поехала с нами, ее бы это развлекло.

– Да, жаль, – подтвердил он тоном человека, мысли которого находятся где-то очень далеко.

Лоренца не приехала. А я ощущал себя, как Ампаро в Рио. Мне было не по себе. Я чувствовал себя обманутым. Никто не подал мне агогон.

Я оставил своих спутников, вернулся в здание и, прокладывая себе путь сквозь толпу, добрался до буфета и взял какой-то прохладительный напиток, хотя опасался, что это может быть и приворот ное зелье. Я искал туалетную комнату, чтобы смочить себе виски и затылок. Найдя ее, я наконец ис пытал облегчение. Однако, когда я оттуда вышел, меня заинтересовала небольшая винтовая лестни ца, и я не смог противостоять соблазну нового приключения. Быть может, хотя мне казалось, что рассудок вернулся, я продолжал искать Лоренцу.

Несчастный безумец! Неужели ты настолько наивен, что полагаешь, будто мы в самом деле откроем тебе самую великую из тайн? Уверяю тебя, каждый, кто возьмется объяснить с точки зрения обычного и литературного смысла слов то, о чем пишут философы-герметисты, тут же попадет в объятия лабиринта, из которых не сможет освободиться, и у него не будет нити Ариадны для того, чтобы найти выход.

Artephius Я очутился в скудно освещенном зале, расположенном ниже уровня земли, стены его, как и фонтаны в парке, были украшены раковинами и камнями. В одном из его углов я обнаружил отвер стие, похожее на раструб замурованной трубы, и еще издали услышал доносящиеся оттуда звуки. Я приблизился, и звуки стали более различимы, я уже прекрасно понимал слова, чистые, отчетливые, будто их произносили где-то совсем рядом. Ухо Дионисия!

Ухо, очевидно, сообщалось с одним из верхних залов и служило для подслушивания разговоров тех, кто в этот момент находился в непосредственной близости от входного отверстия.

– Мадам, я скажу вам то, чего еще никому не говорил. Я устал… Я работал с киноварью, рту тью, сублимировал спирт, ферменты, соли железа, стали и их шлаки, но не нашел Камня. Затем я приготовил укрепляющую, разъедающую и горящую воду, но результат был тот же. Я использовал яичную скорлупу, серу, купорос, мышьяк, нашатырь, соли стекла, алкалиновую, кухонную и камен ную соли, селитру, натриевую соль, соль винного камня, карбонат калия, алембротскую соль, но, по верьте мне, не стоит всему этому доверять. Лучше избегать несовершенных, грубых металлов, иначе вы рискуете обмануться, как это было со мной. Я испробовал все: кровь, волосы, душу Сатурна, мар касситы, чеснок, марсианский шафран, стружки и шлаки железа, свинцовый глет, сурьму – все на прасно. Я работал над тем, чтобы извлечь из серебра масло и воду;

я обжигал серебро со специально приготовленной солью и без нее, а также с водкой, и добыл из него едкие масла, вот и все. Я упот реблял молоко, вино, сычужину, сперму звезд, упавших на землю, чистотел, плаценту;

я смешивал ртуть с металлами, превращая их в кристаллы;

я направил свои поиски даже на пепел… Наконец… – Что – наконец?

– Ничто на свете не требует большей осторожности, чем истина. Обнаружить ее – это все равно что пустить кровь прямо из сердца… – Довольно, довольно, мои нервы и так уже не выдерживают… – Вам одному я могу доверить свою тайну. Я не принадлежу ни к какому месту, ни к какой эпо хе. Я существую вечно вне времени и пространства. Существуют люди, у которых нет ангела хранителя, и я один из них… – Но зачем же вы привели меня сюда? Послышался еще один голос:

– Ну что, дорогой Бальзамо, играем в миф о бессмертии?

– Придурок! Бессмертие не миф, а реальность!

Эта болтовня мне надоела, и я уже готов был уйти, как вдруг услышал голос Салона. Говорил он тихо, с придыханием, словно удерживал кого-то за руку. Я узнал голос Пьера.

– Да бросьте, – говорил Салон, – не станете же вы утверждать, что пришли сюда из-за этой ал химической буффонады. И не для того, чтобы подышать свежим воздухом в саду. А вы знаете, что Умберто Эко Маятник Фуко после Гейдельберга де Каус принял приглашение короля Франции заняться очисткой Парижа?

– Очисткой фасадов?

– Он не был Мальро. Подозреваю, что речь шла о канализации. Странно, правда? Этот госпо дин придумывал символические апельсиновые рощи и яблоневые сады для императоров, а, в сущно сти, его интересовали подземелья Парижа. В те времена в Париже не существовало настоящей кана лизационной сети. Это была путаница из выходящих на поверхность земли каналов и подземных туннелей, о которых мало что было известно. Еще во времена республики римляне знали все о своей Cloaca Maxima, а через тысячу пятьсот лет в Париже никто понятия не имел, что происходит под землей. И тогда де Каус принял предложение короля, потому что хотел узнать нечто большее. Но что? После де Кауса Кольбер решил очистить подземные стоки (это был только предлог, поскольку, заметьте, речь идет об эпохе Железной Маски) и послал туда каторжников;

они отправляются в рейс по реке экскрементов, плывут по течению по направлению к Сене и беспрепятственно удаляются в своей лодке, поскольку никто не посмел встать на пути этих несчастных, источавших ужасную вонь и окруженных роем мух… Тогда Кольбер ставит жандармов у каждого выхода к реке, и каторжники нашли свою смерть под землей. В течение трех веков в Париже удалось пройти всего лишь три ки лометра канализации. Однако в XVIII веке пройдено уже двадцать шесть километров, и произошло это как раз накануне революции. Вам это ни о чем не говорит?

– О, знаете, это… – Дело в том, что к власти пришли новые люди, которым было известно нечто такое, чего не знали их предшественники. Наполеон отправляет целые отряды людей, которые бредут в темноте сквозь отбросы великой метрополии. Тот, кто не побоялся этой работы, обнаружил там много вещей.

Кольца, золото, колье, другие драгоценности, которые неизвестно как попали в эти стоки. Я говорю о людях со здоровыми желудками: ведь они проглатывали то, что находили, а после выхода наружу принимали какое-нибудь очистительное средство и остаток жизни проводили в достатке. Было также обнаружено, что от многих домов подземные ходы ведут в канализацию.

– Ну, это уже… – Во времена, когда содержимое ночного горшка выбрасывалось прямо в окно? И почему еще с тех времен остались туннели с боковыми ступеньками, а в их стены по обе стороны вмурованы два железных кольца, за которые можно ухватиться? Эти ходы вели к неким tapis francs, где собирались отбросы общества, la pegre, как тогда говорили, и в случае появления полиции можно было нырнуть в такой подземный ход и явиться на свет в совершенно другом месте.

– Узнаю газетных писак… – Ах вот как? Интересно, кого вы хотите защитить? При Наполеоне III барон Хаусманн специ альным декретом предписал, чтобы для каждого дома в Париже были построены автономный мусо росборник и канал, по которому отходы поступали бы в канализационный коллектор… Это туннель два метра тридцать сантиметров высотой и метр тридцать шириной. Вы только себе представьте!

Каждый дом Парижа сообщается подземных ходом с канализацией. А знаете, какова сегодня длина парижской канализации? Две тысячи километров на различных уровнях. А все началось с того, кто спроектировал в Гейдельберге эти сады… – И что из этого?

– Вижу, у вас действительно нет желания разговаривать со мной. Или вы что-то знаете и не хо тите мне сказать.

– Прошу вас, оставьте меня;

вы меня здесь держите, а там меня ожидают, чтобы начать собра ние.

Звук удаляющихся шагов.

До меня так и не дошло, чего хотел добиться Салон. Я огляделся вокруг, насколько мне позво ляло узкое пространство между стеной, украшенной раковинами и камнями, и раструбом трубы, и у меня возникло ощущение, что я тоже нахожусь в подземелье, а надо мной сомкнуты своды, и что этот канал подслушивания ведет не иначе как в темные подземные туннели, которые сходятся в са мом центре земли, где слышится поступь Нибелунгов. Меня обдало холодом. Я уже собирался уйти, как вдруг услыхал еще один голос:

– Пойдем. Сейчас начинаем. В потайном зале. Позовите остальных.

Это Золотое Руно стережет трехглавый Дракон. Одна его голова произошла от воды, другая – от земли, а третья – от воздуха. И эти три головы должны быть обязательно соединены в одном, самом Умберто Эко Маятник Фуко сильном Драконе, который сожрет всех остальных Драконов.

Jean d'Espagnet. Arcanum Hermeticae Philosophiae Opus, 1623, Я вернулся к своим спутникам и рассказал Алье, что слышал о каком-то собрании.

– А вы становитесь любопытным! – сказал Алье. – Но я могу вас понять. Если человек решил углубиться в тайны герметизма, он ничего не хочет упускать. Так вот, насколько мне известно, сего дня вечером должна состояться инициация нового члена Старинного и Общепринятого Ордена Ро зенкрейцеров.

– А можно это увидеть? – спросил Гарамон.

– Нельзя. Не положено. Не подобает. Не нужно. Однако мы поступим, как те герои греческого мифа, которые увидели то, на что не должны были смотреть, и подставим чело гневу богов. Я дам вам возможность на это взглянуть.

Он провел нас по узкой лестнице в темный коридор, отодвинул портьеру, и через закрытую за стекленную дверь мы увидели расположенный ниже зал, освещенный пылающими жаровнями. Сте ны его были обиты камчатной тканью, расшитой лилиями, а в глубине возвышался трон с позоло ченным балдахином. По обе его стороны на двух треногах стояли вырезанные из картона или пластика модели Солнца и Луны, примитивно выполненные, однако покрытые то ли оловянной фольгой, то ли металлическими пластинами, разумеется золотыми и серебряными, и это производило не наихудший эффект, поскольку каждое из небесных тел было подсвечено пламенем жаровен. Над балдахином с потолка свисала огромная звезда, сверкающая драгоценными камнями или стеклянны ми изразцами. Потолок был обит синей камчатной тканью, усеянной серебряными звездами.

Перед троном стоял длинный, украшенный пальмами стол, на котором лежала шпага, а прямо перед столом стояло чучело льва с широко раскрытой пастью. Очевидно, в голову зверя была встав лена красная лампочка, поскольку его глаза сверкали, а пасть, казалось, изрыгала пламя. Я подумал, что к этому, должно быть, приложил руку господин Салон, и наконец понял, о каких особенных кли ентах он говорил в тот день в Мюнхене.

Около стола стоял Браманти, наряженный в пурпурную тунику и зеленые расшитые литургиче ские одежды, на плечи его была наброшена белая мантия с золотой бахромой, на груди висел крест, а на голове был убор, чем-то отдаленно напоминающий митру и украшенный бело-красным султаном.

Перед ним, расположившись в иерархическом порядке, стояло еще человек двадцать, тоже одетых в пурпурные туники, но без убранства для литургии. У всех на груди было что-то позолоченное, пока завшееся мне знакомым. Я вспомнил об одном портрете эпохи Ренессанса: большой габсбургский нос и у пояса этот странный ягненок с бессильно свисающими ножками. Эти люди использовали его в качестве имитации Золотого Руна.

Браманти что-то говорил, воздев руки кверху, словно произносил литанию, а присутствующие вторили ему. Затем Браманти поднял шпагу, и все достали из-под туник стилеты или ножи для разре зания бумаги и скрестили их. Именно в этот момент Алье опустил портьеру. Мы увидели слишком много.

Мы удалились (на манер аллюра Розовой пантеры, как определил Диоталлеви, прекрасно ин формированный по части извращений современного мира) и, слегка запыхавшиеся, опять очутились в саду. Гарамон был потрясен. – Так это… масоны?

– О, – протянул Алье. – Кто такие масоны? Это последователи одного рыцарского ордена, ко торый опирается на розенкрейцеров, а косвенно и на тамплиеров.

– Но разве все это имеет отношение к масонству? – настаивал Гарамон.

– Если то, что вы только что увидели, и имеет что-либо общее с масонством, так это то, что об ряд, придуманный Браманти, является хобби для людей либеральных профессий и провинциальных политиков. Так уж сложилось с самого начала: франкмасонство всегда сводилось к чистой спекуля ции на мифе о тамплиерах. Карикатура карикатуры. Но эти господа воспринимают все безумно серь езно. Увы! Мир кишит такими поклонниками розенкрейцеров и тамплиеров, которых вы видели се годня. От подобных людей не приходится ожидать серьезных познаний, хотя именно среди них иногда можно встретить образованного человека, достойного нашей веры.

– Однако вы бываете в их кругах? – спросил Бельбо безо всякой иронии и заметного подвоха, словно этот вопрос касался его лично. – Кому из них… извините… кому можно было бы доверять?

– Конечно же, никому! Неужели я похож на человека доверчивого? Я смотрю на них также – с хладнокровием, пониманием, интересом – как любой теолог наблюдает за неаполитанской толпой, орущей в ожидании чуда на праздник святого Януария. Эта толпа – свидетельство веры и глубокой потребности в чуде, и теолог бродит среди потных и обслюнявленных людей в надежде встретить Умберто Эко Маятник Фуко святого, который сам себя не знает, который является носителем истины высшего порядка и может однажды пролить свет на тайну Пресвятой Троицы. Но при этом не следует путать Пресвятую Трои цу со святым Януарием.

Он был неуязвим. Не знаю, какими словами можно охарактеризовать его герметический скеп тицизм, его литургический цинизм, его высочайшее неверие, позволявшее ему с уважением отно ситься к тем предрассудкам, которые сам он презирал.

– Все просто, – продолжил он свой ответ, – если подлинные тамплиеры оставили тайну своим продолжателям, необходимо разыскать этих людей, а сделать это проще всего в среде, где им легко скрываться и где они, возможно, сами придумывают новые обряды и мифы, чтобы действовать, не обращая на себя внимания, словно рыбы в воде. Как действует полиция, когда разыскивает беглого преступника, высочайшего класса гения зла? Она прочесывает дно, на котором обитают отбросы об щества, например пользующиеся дурной репутацией бары, где обычно околачиваются мошенники мелкого калибра, не способные подняться до уровня величайших преступлений, которые по плечу разыскиваемому беглецу. Как действует стратег террора, чтобы завербовать сообщников, найти сво их, обнаружить близких себе по духу? Он кружит по барам, где собираются псевдовозбудители по рядка, особи слишком низкого полета, чтобы что-нибудь возбудить, их удел – демонстративное под ражание своим кумирам. Утерянный огонь ищут среди горящих углей или в лесных зарослях: там палят костры, и маленькие искорки тлеют еще под сухими ветками, торфом, полусожженной лист вой. А где же лучше спрятаться настоящему тамплиеру, как не в толпе карикатур на самого себя?

Друидическими общинами можно считать общины, которые называются таковыми и преследуют цели, начертанные друидами, а также совершают инициации, обращаясь к друидизму.

M.Raoult. Les druides. Les societes initiatiques celtes ontemporaines, Paris, Rocher, 1983, с. Близилась полночь, и согласно программе, составленной Алье, нас ожидал еще один сюрприз.

Мы покинули дворцовые сады и продолжили нашу прогулку среди холмов.

Через три четверти часа Алье посоветовал припарковать наши машины на краю лесных зарос лей. Как он пояснил, нам нужно было пробраться сквозь чащу на одну поляну, куда не было ни доро ги, ни тропинки.

Мы шли немного под гору, продираясь сквозь лесные заросли;

нельзя сказать, чтобы здесь бы ло мокро, но наши ноги ступали по настилу из гниющих листьев и скользким корням. Время от вре мени Алье доставал карманный фонарик, чтобы сориентироваться, где лучше пройти, но после этого сразу выключал его, говоря, что не стоит уведомлять о нашем присутствии участников церемонии.

Диоталлеви в какой-то момент попытался было вставить какой-то комментарий, не помню уже ка кой, возможно, он вспомнил о Красной Шапочке, но Алье достаточно настойчиво попросил его воз держаться.

Когда мы уже выходили из кустов, услышали отдаленные голоса. Наконец-то мы добрались до лесной поляны, освещенной рассеянным сиянием – возможно, лучинами или, скорее, светлячками, которые волнообразно двигались у самой поверхности земли и излучали слабый серебристый свет, – как будто горела какая-то летучая субстанция, холодная с химической точки зрения, заключенная в мыльные пузыри, которые витали над травой. Алье попросил нас остаться на месте, под прикрытием кустов, и не подавать признаков жизни.

– Скоро сюда прибудут жрицы. Друидессы. Они будут взывать к великой космической богома тери Микиль, известной в христианстве как святой Михаил. И не случайно этот святой – ангел, а зна чит андрогин, который мог занять место женского божества… – А откуда они должны прибыть? – шепотом осведомился Диоталлеви.

– Из разных мест: из Нормандии, Норвегии, Ирландии… Сегодня особенное событие, а мест ность благоприятна для проведения обрядов.

– Почему? – спросил Гарамон.

– Потому что одни места магические, а другие нет.

– Но кто они… в повседневной жизни? – допытывался Гарамон.

– Люди. Секретари-машинистки, страховые агенты, поэтессы. Люди, которых, встретив завтра, вы можете не узнать.

Мы увидели небольшую группу людей, готовящихся к выходу на середину поляны. Я понял, что тот холодный свет исходил от маленьких фонариков, скрытых в ладонях жриц, а поскольку по Умберто Эко Маятник Фуко ляна лежала на вершине холма, то создавалось впечатление, будто они светят над самой поверхно стью земли;

издали я увидел, как жрицы, подходя со стороны долины, появлялись на противополож ном конце поляны. На них были белые туники, развевавшиеся на легком ветерке. Они стали в круг, а на середину вышли три жрицы.

– Это три hallouines из Лизье, Клонмакнуа и Пино Торинезе, – пояснил Алье.

Бельбо поинтересовался, почему именно из этих мест, но Алье лишь пожал плечами.

– Тише, подождите. В трех словах мне не объяснить значение обряда и иерархию нордической магии. Вам придется довольствоваться тем, что я успеваю сказать. Если я не даю более пространных пояснений, то потому, что сам не знаю… или не могу вам это открыть. Я должен почитать обет мол чания… В самом центре поляны я заприметил груду камней, по своей форме напоминавшую, хотя толь ко в общих чертах, дольмен. Возможно, эти глыбы и определили выбор места для проведения обряда.

Одна из трех жриц поднялась на дольмен и подула в трубу. Эта труба, по сравнению с инструментом, который мы видели несколькими часами раньше, еще больше походила на горн для триумфального марша Аиды. Однако из нее раздался приглушенный, мрачный звук, который, казалось, долетал от куда-то издалека. Бельбо взял меня за локоть:

– Это же настоящая рамсинга тугов под священным баньяном… В ответ я поступил совершенно неделикатно. Я не сразу понял, что он шутит для того, чтобы не вызывать других аналогий, и бросил щепоть соли на его рану:

– Конечно, генис был бы менее волнующим.

Бельбо утвердительно кивнул.

– Потому-то я и стою здесь, что не хочу генис. Не знаю, может, именно в этот вечер он стал улавливать связь между своими видениями и тем, что случилось с ним за последние месяцы.

Алье не слышал наш разговор, но заметил, что мы перешептываемся.

– Это не сигнал и не предупреждение, – сказал он, – а определенного вида ультразвук, позво ляющий установить контакт с подземными волнами. Видите, жрицы взялись за руки и стали в круг.

Они таким образом создают некий живой аккумулятор, который принимает и концентрирует теллу рические вибрации. Сейчас должно появиться облако… – Какое облако? – шепотом спросил я.

– По традиции называется зеленым облаком. Немного терпения… Я не был готов к появлению никакого зеленого облака. И вот совершенно неожиданно с земли поднялась шелковистая дымка, которую можно, было бы назвать облаком, будь она однообразной и более плотной. Однако она состояла из отдельных хлопьев, которые скреплялись в какой-то опреде ленной точке, а затем, подхваченные дуновением ветра, взлетали, словно клубы сахарной ваты, про плывали в воздухе и снова сбивались в ком на другом конце поляны. Это было необыкновенное зре лище: иногда хлопья появлялись где-то на фоне дерева, иногда все терялось в бледноватом тумане, потом вдруг в центре поляны поднимался клуб дыма, скрывая от нашего взгляда все, что там проис ходило, и оставляя видимыми только край поляны и небо, где по-прежнему светила луна. Движения хлопьев были резкими, неожиданными, словно они повиновались какому-то капризному дуновению.

Сначала я подумал, что это могут быть химические штучки;

затем, поразмыслив, решил, что на высоте в шестьсот метров вполне реальны настоящие облака. Они были предусмотрены ритуалом, призваны? Вполне вероятно, что нет, возможно, жрицы вычислили, что на такой высоте при благо приятных обстоятельствах у самой земли могут образовываться эти величественные облака.

Трудно было не восхищаться великолепием зрелища, тем более что одеяния жриц сливались с белизной дымки и их силуэты то появлялись, то исчезали в этой молочной субстанции, словно по глощались ею.

Наступил момент, когда облако заняло весь центр поляны, а одинокие клубящиеся шары, удли няясь, взлетали вверх и почти полностью закрывали луну, при этом, впрочем, не превращая поляну, которая оставалась светлой по краям, в мертвенно-белую пустыню. И вдруг мы увидели, как от обла ка отделилась друидесса и, вытянув вперед руки, с криком бросилась к лесу;

я даже подумал, что она обнаружила нас и теперь старается обратить на нас свое проклятие. Однако в нескольких метрах от нас она неожиданно изменила направление и принялась бегать вокруг белого пятна, затем исчезла в облаке с его левой стороны, чтобы через несколько минут возникнуть с правой, и опять она пробежа ла так близко от нас, что я смог разглядеть ее лицо. Это была сивилла с большим дантевским носом над тонким, словно расщелина, ртом, раскрывавшимся будто морской цветок, беззубым, если не счи тать двух резцов и нарушающего симметрию клыка. Глаза ее были быстрые, хищные, с пронизы вающим взглядом. Мне послышалось или показалось – и на этот образ накладываются другие воспо Умберто Эко Маятник Фуко минания, – что вместе с серией слов, произнесенных на языке, который я принял за гаэльский, я ус лышал пару заклинаний по-латыни, нечто вроде «о pegnia (oh, е oh! intus) et eee uluma!!!», и неожи данно облако почти полностью растаяло, поляну опять залил яркий свет, и я увидел, что ее оккупи ровало стадо приземистых свиней с ошейниками из недозрелых яблок. Друидесса, которая играла на трубе, все так же стояла на дольмене, потрясая ножом.

– Пошли, – сухо бросил Алье – Это все. Слушая его, я заметил, что облако нас полностью оку тало, я уже почти не видел моих спутников.

– Как это, все? – послышался голос Гарамона. – Похоже, что самое интересное только начина ется!

– Это все, что можно вам видеть. Остальное – исключено. Давайте уважать обряд. Пошли.

Я вошел в лес, и тут же меня обволокла окружающая нас влага. Мы шли, дрожа от холода, скользя по настилу из гнилых листьев, тяжело дыша, не разбирая пути, словно солдаты обратившей ся в бегство армии. Мы добрались до дороги. Через два часа можно было уже быть в Милане. Садясь в машину Гарамона, Алье на прощание сказал:

– Извините, что прервал зрелище. Я хотел, господа, чтобы вы кое-что узнали, чтобы вы узнали кого-то, кто живет вокруг вас и для кого вы, собственно, отныне собираетесь работать. Однако боль ше этого вам видеть нельзя. Когда мне сообщили об этом событии, я пообещал, что не нарушу хода церемонии. Наше присутствие могло бы отрицательно сказаться на том, что последовало дальше.

– А свиньи? Что там происходит? – попробовал выведать Бельбо.

– Я уже сказал все, что мог.

– О чем ты думаешь, когда смотришь на эту рыбу?

– О других рыбах.

– А когда смотришь на других рыб?

– Еще о других рыбах.

Джосеф Хеллер. Уловка 22 /Joseph Heller. Catch 22. New-York, Simon &

Schuster, 1961, XXVII)/ Из Пьемонта я вернулся обуреваемый угрызениями совести. Однако, увидев Лию, позабыл о всех своих вожделениях.

Следует сказать, что эта поездка навела меня на новые следы, и теперь меня больше всего забо тило то, что я прежде этим не занимался. Я как раз главу за главой упорядочивал иллюстрации к ис тории металлов, и мне никак не удавалось вырваться из объятий демона аналогии, как это уже одна жды случилось в Рио. Чем отличаются друг от друга цилиндрическая печь Реомюра 1750 года, инкубатор для выведения птенцов и атанор XVII столетия, эта материнская утроба, мрачная матка для выращивания Бог знает каких мистических металлов? У меня было такое ощущение, будто в пьемонтский замок, где я побывал неделю назад, перевезли весь Немецкий музей.


Мне становилось все труднее вылущивать мир магии из того, что мы называем сегодня миром точных измерений. Я вновь сталкивался с людьми, о которых еще в школе говорили, что они несут свет математики и физики в дебри суеверий, и обнаруживал, что свои открытия они делали, опира ясь, с одной стороны, на лабораторию, а с другой – на Каббалу. Возможно, всю истерию я читал по новому, глазами сатанистов? Однако вскоре мне в руки попались подлинные тексты, где рассказыва лось о том, как физики-позитивисты прямо с университетской скамьи спешили на десерт посетить сеансы медиумов и собрания астрологов и каким образом Ньютон открыл закон всемирного тяготе ния, веря в существование оккультных сил (я вспомнил его исследования по космологии розенкрей церов).

Я дал себе обещание все в науке подвергать сомнению, но теперь я не мог доверять даже мэт рам, которые учили меня во всем сомневаться. Я сказал себе, что в этом похож на Ампаро: не верю, но уступаю. Я ловил себя на размышлениях о том, что высота большой пирамиды действительно равна одной миллиардной расстояния между Землей и Солнцем, или о том, что между мифологиями кельтов и американских индейцев сами собой напрашиваются аналогии. И тогда я начинал вопро шать все, что меня окружало: дома, вывески магазинов, облака в небе, гравюры в библиотеках, умо ляя раскрыть не их собственную историю, а ту, другую, которую они несомненно скрывали, но о ко торой можно было догадаться, исследуя их свойства и таинственную схожесть.

Меня выручила Лия, по крайней мере на какое-то время. Я рассказал ей все (или почти все) о своей поездке в Пьемонт, и с тех пор каждый вечер возвращался домой с новыми интересными дан Умберто Эко Маятник Фуко ными, которые включал в свой список совпадений. Лия комментировала: «Ешь, ты стал тощий как щепка». Однажды вечером она присела к моему столу, волосы разделила посреди лба, чтобы смот реть мне прямо в глаза, руки сложила на животе, как это делают крестьянки. Она никогда не сидела так, с расставленными ногами, с юбкой, натянутой между коленями. Я подумал, что эта поза лишена привлекательности. А потом взглянул на ее лицо, и оно мне показалось как никогда светлым и неж ным. Я выслушал ее – хоть сам еще не знал почему – с уважением.

– Пиф, – сказала она, – мне совсем не нравится то, как ты работаешь в издательстве «Ману ций». Прежде ты собирал факты и нанизывал их словно ракушки. А теперь создается впечатление, будто ты зачеркиваешь номера в лото.

– Это только потому, что числа мне кажутся более забавными.

– Это не забава, а увлечение, это разные вещи. Смотри, ты можешь заболеть.

– Не будем преувеличивать. Кроме того, больны пока что они. Человек не становится сума сшедшим только потому, что работает санитаром в психиатрической клинике. – Это еще надо дока зать, – Знаешь, я всегда с недоверием относился к аналогиям, а теперь у меня в голове парад анало гий, какой-то Кони Айленд, Первое Мая в Москве, целый Святой Год аналогий. Я замечаю, что некоторые из них лучше, чем другие, и задумываюсь, нет ли тому объяснений.

– Пиф, – сказала Лия, – я видела твои карточки – ведь в мои обязанности входит раскладывать их по порядку. Какие бы открытия ни сделали твои сатанисты, они уже давно здесь, стоит только хо рошо присмотреться.

И она похлопала себя по животу, бокам, бедрам и по лбу. Когда она сидела так, с расставлен ными коленями, которые натягивали юбку, то казалась крепкой и цветущей кормилицей – она, такая тонкая и гибкая, – потому что кроткая мудрость придавала ей матриархальный авторитет.

– Пиф, нет архетипов, существует тело. Живот внутри прекрасен, потому что там созревает ре бенок, туда радостно влетает твой птенчик и оставляет очень вкусное блюдо, поэтому так хороши и важны пещеры, овраги, норы, подземелья и даже лабиринты, которые напоминают нашу добропоря дочную и святую требуху, и если кто-нибудь захочет создать нечто весьма значимое, он добудет это нечто именно из живота, ведь ты тоже из него появился в день своего рождения;

плодородие всегда связано с какой-нибудь дырой, в которой вначале что-то томится, а затем появляется маленький ки таец, финик, баобаб. Однако верх всегда лучше, чем низ, поскольку, когда стоишь на голове, в мозг приливает чересчур много крови, потому что ноги воняют, а волосы нет, потому что лучше взобрать ся на дерево и собирать плоды, чем закончить под землей и откармливать червяков, потому что, уст ремляясь вверх (собственно, ты хотел идти на чердак), ты редко причиняешь себе боль, а последст вия падения на землю обычно бывают весьма болезненными, а значит, верх – вместилище ангельских сил, а низ – дьявольских. Но поскольку то, что я перед тем сказала о моем красивом животике тоже правда, обе вещи соответствуют истине: низ и середина прекрасны с одной стороны, а верх – с дру гой, и ни всемирные противоречия, ни дух Меркурия ничего не могут тут поделать. Огонь дает тебе тепло, а холод приносит бронхит, и если рассуждать с точки зрения ученого, жившего четыре тыся челетия назад, именно огонь обладает полезными и таинственными свойствами, тем более что на нем можно изжарить себе цыпленка. Однако холод консервирует этого же цыпленка, а если сунешь руку в огонь, сразу же появится волдырь, о, такой огромный;

так что если хочешь подумать о чем-то, что хранится тысячелетиями, как разум, то лучше это делать на вершине горы (мы уже видели, как это хорошо), или же в пещере (что тоже хорошо), или же в вечном холоде тибетских гор (что вообще прекрасно). А если хочешь знать, почему разум пришел к нам с Востока, а не, скажем, со швейцар ских Альп, так это потому, что взоры твоих предков, которые просыпались еще до восхода солнца, были устремлены на восток в надежде, что солнце взойдет и не будет дождя. Что за время!

– Конечно, мама.

– А как же, малыш. Солнце хорошо уже тем, что согревает тело, и еще потому, что у него хва тает ума вставать каждое утро, хорошо все то, что возвращается, а не то, что отходит и навсегда ис чезает и с глаз, и из сердца. Наилучший способ вернуться туда, откуда ты вышел, не повторяя дваж ды пройденного пути, это идти по кругу. А поскольку единственное существо, способное свернуться в бублик, – змея, это и объясняет причину появления такого множества мифов и культов, связанных со змеей;

ведь непросто представить себе возвращение Солнца, скручивая в крендель бегемота. Кро ме того, если при проведении ритуала тебе необходимо воззвать к Солнцу, лучше всего перемещать ся по кругу, поскольку если ты идешь по прямой линии, то всего лишь удаляешься от изначального места и церемония продлится недолго, а с другой стороны, круг – наиболее удобен для любого об разца, и знают об этом даже огнеглотатели, выступающие на площадях: став в круг, все могут видеть то, что происходит в его центре, а если бы целое племя выстроилось в шеренгу как солдаты, тем, Умберто Эко Маятник Фуко дальним, ничего не было бы видно. Вот почему круг – это движение, а движение – круговое, и цик личные возвращения лежат в основе каждого культа и каждого обряда.

– Конечно, мама.

– А как же! А теперь давай перейдем к магическим числам, которые обожают твои авторы.

Один – это ты, потому что второго такого нет, у тебя одна штучка, вот здесь, и у меня одна штучка, вот здесь, один нос, одно сердце, сам видишь, сколько важных вещей существует в единственном числе. Два глаза, уха, две ноздри, мои груди и два твоих яичка, две ноги, руки и половинки ягодиц.

Число три наиболее магическое, потому что наше тело его не знает, в нем ничего нет в количестве трех, это должно быть очень таинственное число, которое мы приписываем Богу, где бы мы ни жили.

Однако давай поразмыслим: у тебя есть одна хорошенькая штучка, у меня есть одна хорошенькая штучка – сиди и молчи, свое остроумие оставь при себе, – так вот, если эти две штучки сложить, на свет появится еще одно существо, и нас будет трое. Да неужели же нужно быть профессором универ ситета, чтобы объявить о том, что абсолютно все народы имеют троичную структуру, говорят о троице и так далее? Не забывай, что в религии все расчеты проводятся без помощи компьютера, а наши предки были людьми из крови и костей, которые трахались точно так же, как и мы, так что все троичные структуры не представляют собой тайны, а лишь рассказывают то, что делаешь ты и что делали они. И дальше: две ноги и две руки – это четыре, ну и четыре – тоже хорошее число, ты вспомни: у животных по четыре лапы, маленькие дети ползают на четвереньках, о чем хорошо знал сфинкс. О пяти не стоит даже говорить, у нас пять пальцев на руке, а если посмотришь на свои две руки, то увидишь еще одно священное число – десять, это и понятно, ведь заповедей тоже десять, ес ли бы, например, их было двенадцать, то священник, перечисляя их по пальцам: один, два, три… дойдя до последних, должен был бы использовать руку ризничего. А теперь посмотри на свое тело и сосчитай все части, торчащие из туловища: руки, ноги, голова и пенис, итого шесть, но у женщины – семь, именно поэтому твои авторы никогда не принимают шестерку всерьез, разве только как сумму трех, поскольку она относится только к мужчинам, которые не могут иметь семерку, и когда они ко мандуют, то считают это число священным, забывая, что мои соски тоже торчат вперед, но – терпе ние. Восемь… Боже мой, у нас нет ни одной восьмерки… нет, погоди, если руки и ноги считать не одной единицей, а двумя, принимая во внимание колени и локти, то получится восемь длинных кос тей, торчащих из туловища, прибавь к этой восьмерке туловище – и получишь девять, плюс голова – десять. Тебе нужно лишь тело и ничего больше, чтобы получить все числа, которые захочешь, а по думай-ка об отверстиях.


– Об отверстиях?

– Да, сколько отверстий у тебя на теле?

– Ну… Глаза, ноздри, уши, рот, попа – итого восемь.

– Видишь? Еще один повод, чтобы признать восемь хорошим числом. А у меня их девять! И именно через девятое ты появился на свет, вот почему число девять более божественно, чем восемь!

Хочешь, чтобы я тебе объяснила другие повторяющиеся символы? Нужно ли обнажать анатомию менгиров, о которых без устали твердят твои авторы? Днем человек на ногах, а ночью он лежит, даже твой пенис (только не рассказывай сейчас, что он делает по ночам) работает стоя, а отдыхает лежа.

Следовательно, вертикальное положение олицетворяет собой жизнь и находится в прямой связи с Солнцем, и даже обелиски тянутся вверх, как деревья, а горизонтальное положение и ночь – это сон и смерть;

поэтому все боготворят менгиры, пирамиды и колонны и никто не почитает балконы или балюстрады. Приходилось ли тебе когда-нибудь слышать о древнем культе Священных Перил? Вот видишь! И опять же тому причиной строение тела, ты почитаешь вертикальный камень, даже если вас много, все его видят, а если бы все поклонялись горизонтальному предмету, он был бы виден лишь из первых рядов, а остальные толкались бы, крича: «а я, а я?!», что претит магической церемо нии… – А реки… – Рекам поклоняются не потому, что они горизонтальны, а потому, что в них течет вода, и ду маю, ты не станешь настаивать, чтобы я тебе объяснила, что связывает воду с телом… Ладно, короче говоря, мы такие, какие есть, у нас тела такие, а не другие, и поэтому мы, находясь за тысячи кило метров друг от друга, выбираем одни и те же символы;

следовательно, все сходно, и ты сам знаешь, что люди, у которых есть хоть капля соображения, глядя на закрытую и теплую внутри печь алхими ка, отождествляют ее с чревом матери, готовой произвести на свет ребенка, и лишь твои сатанисты, видя готовую вот-вот разродиться Богородицу, думают, что это намек на печь алхимика. Так и про вели они тысячи лет в поисках тайного послания, а ведь все находилось рядом, достаточно было лишь посмотреть в зеркало.

Умберто Эко Маятник Фуко – Ты всегда говоришь истину. Ты – мое Я, которое, впрочем, есть моей Душой, увиденной че рез твое Я. Я хотел бы открыть все тайные архетипы тела.

С этого вечера в наш язык вошло выражение «заниматься архетипами», которым мы определя ли минуты нежности. Я уже засыпал, когда Лия прикоснулась к моему плечу.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Я беременна.

Мне следовало бы прислушаться к словам Лии. Она говорила с мудростью человека, знающего, откуда берет свое начало жизнь. Спускаясь в подземелья Агарты, забираясь в пирамиду Изиды беэ покрывал, мы приближались к Гевуре, сефире ужаса, в тот момент, когда в мире чувствовалась злость. Позволил ли я себе соблазниться хоть на миг мыслью о Софии? Моисей Кордоверо утвер ждает, что Женское начало лежит по левую сторону, и все его направления исходят из Гевуры… Раз ве что муж сумеет использовать эти способности, чтобы преобразить свою Супругу, и, сокрушив ее, направит к добру. Это как бы подтверждает мысль о том, что каждое желание должно оставаться в рамках своих возможностей. Иначе Гевура превращается в Строгость, в мрачное видение – во вме стилище демонов.

Подчинить желание дисциплине… Так я и поступил в шатре умбанды, играя на агогоне и уча ствуя в представлении вместе с оркестром, и благодаря этому я избавил себя от возможности впасть в транс. Точно так же я поступил и с Лией, усмирив желание во имя Супруги, и был за это вознагра жден в лоне моих чресел, семя мое было освящено.

Однако я не смог устоять. Вскоре Тиферет соблазнила меня своей красотой.

ТИФЕРЭТ Мечтать о жизни в новом незнакомом городе – значит в скором времени умереть. В самом деле, мертвые обитают в другом месте, и никто не знает, где.

Gerolamo Cardano. Somniorum Synesiorum, Basel, 1562,1, Если Гевура – это сефира зла и страха, то Тиферэт – сефира красоты и гармонии. По словам Диоталлеви, – освещающая созерцание, древо жизни, блаженство, пурпурная иллюзия. Это – Гармо ния Правила и Свободы.

И этот год стал для нас годом блаженства, шутливого извращения вселенского текста, време нем совершения священного богослужения в честь обручения Предания с Электронной Машиной.

Мы творили, и это нам доставляло удовольствие. Это был год создания Плана.

Для меня этот год был несомненно счастливым. Беременность Лии протекала без осложнений, а я, удачно маневрируя между издательством Гарамона и своей собственной деятельностью, научился жить без материальных проблем, мой офис так и остался в старом здании фабрики, но мы значитель но обновили квартиру Лии.

Чудесное приключение металлов уже пребывало в руках корректоров и печатников. И именно в этот момент господину Гарамону в голову пришла гениальная мысль.

– Иллюстрированная история магических и герметических наук! Через какой-то год, с помо щью материалов, которые поступают от всех этих сатанистов, вашей компетенции и советов такого необычного человека, как Алье, мы сможем издать книгу большого формата, четыреста богато иллю стрированных страниц, вклейки в таких цветах, что у читателя дух забьет. При этом мы сможем об легчить себе дело, запустив в работу часть иконографического материала из истории металлов.

– Да, но этот материал совершенно иного плана, – возразил я. – Что я стану делать, например, с фотографией циклотрона?

– Чего вы так переживаете? Больше воображения, Казобон, больше воображения! Что происхо дит в атомных механизмах, ну, в этих мегатронных позитронах, или как еще там они называются?

Разваривают материю, добавляют немного швейцарского сыра, и получается кварк, черная дыра, от центрифугированный уран или что там еще! Магия должна сделать свое дело, Гермес и Алхермес, – в общем, вы сами должны преподнести мне готовую сенсацию. Здесь, с левой стороны, должна быть гравюра Парацельса, абракадабра и алембики, конечно же на золотом фоне, а справа – квазары, сме ситель тяжелой воды, гравитационно-галактическая антиматерия, – неужели я сам должен до этого додумываться? Тот, кто не способен во всем этом разобраться и барахтается как слепой в плену сво их предубеждений, должен признать, что недостоин быть магом, он всего лишь ученый, который Умберто Эко Маятник Фуко выманил тайну материи. Открывать чудеса вокруг нас, внушать, что в Монте Паломар сами не знают, что говорят… Для поощрения моего энтузиазма он довольно ощутимо увеличил мне гонорар. Я бросился ра зыскивать миниатюры в «Liber Solis» Трисмозина, в «Liber Mutus» Псевдо-Луллия. Я набивал свои папки пятиконечными звездами, деревьями сефирот, деканами, талисманами. Ходил в самые забытые залы библиотек, покупал десятки книг у книготорговцев, некогда торговавших культурной револю цией.

Я крутился среди сатанистов с непринужденностью психиатра, который проникся пониманием и любовью к своим пациентам и находит благотворными запахи, витающие в вековом парке его ча стной клиники. Вскоре такой психиатр начинает писать о психозе, а через какое-то время с этих страниц встает психоз. Психиатр не осознает, что пациенты соблазнили его, ему кажется, что он стал артистом. Так и родилась мысль о Плане.

Диоталлеви согласился участвовать в игре, потому что для него это была молитва. Что же каса ется Якопо Бельбо, то поначалу я полагал, что он забавляется так же, как я. И лишь теперь понятно, что игра не доставляла ему никакого удовольствия. Он участвовал в ней и не мог сдержаться, совсем как тот, кто привык грызть ногти.

А может быть, он принял правила этой игры, чтобы найти хотя бы одно ложное направление или театр без сцены, о которых он повествует в файле под названием «Сон». Заменяющее богословие для ангела, который никогда не должен был бы появиться.

Имя файла: Сон Не могу припомнить, было ли это одним сном, состоявшим из нескольких картин, либо не сколькими снами, увиденными в течение одной ночи один за другим, или же просто смешавшимися друг с другом видениями.

Я ищу одну женщину, которую знаю, с которой был связан так сильно, что не могу понять, по чему я ослабил эту связь, – все произошло по моей вине, потому что я не приходил. Мне кажется глупым то, что я упустил столько времени. Я уверен, что ищу именно ее, более того – их, она не од на, их было много, и я всех их потерял по одной и той же причине – из-за собственной лени, и удру чает меня чувство неуверенности в себе, и одной из них было бы для меня вполне достаточно, по скольку я знаю, что, потеряв их, я потерял многое. Обычно я не могу решиться раскрыть свой блокнот с номерами телефонов, а если даже раскрываю его, то не могу прочесть имен – как будто у меня дальнозоркость.

Я знаю, где она живет, точнее, не знаю, знаю только, как выглядит то место, в памяти у меня запечатлелись подворотня, ступени, лестничная площадка. Я не бегаю по городу в поисках этого места, мной овладела какая-то тревога, чувствую заторможенность, не перестаю злиться на себя за то, что позволил или захотел, чтобы наши отношения угасли, – даже если это произошло просто по тому, что я не пришел на последнее свидание. Я уверен, что она ждет моего звонка. Если бы я знал, как ее имя, хоть я прекрасно знаю, кто она, вот только не могу припомнить черты лица.

Временами, в наступающей полудреме, я подвергаю этот сон сомнению. Попытайся вернуть себе память, ты знаешь и помнишь все, только уже свел со всем этим счеты, или у тебя этих счетов никогда не было. Нет ничего, о чем бы ты не знал. где это находится. Ничего.

Меня мучает подозрение, что я что-то упустил, позабыл в суете о какой-то важной вещи, как забывают деньги или записку с нужными сведениями в одном из карманов брюк или в старом пид жаке, и лишь какое-то время спустя человек осознает, что речь шла о чем-то чрезвычайно важном, решающем, единственном, Образ города более выразителен. Это Париж, я сейчас на левом берегу, знаю, что если перейду через мост – окажусь на площади, кажется на площади Вогезов… нет, на какой-то большей по разме рам, и в глубине вырисовывается здание, похожее на Мадлен. Я пересекаю площадь, обхожу костел, попадаю на улицу (на ее углу стоит антикварный книжный магазин), которая круто поворачивает на право, разветвляясь на множество улочек и переулков, и конечно же, я в Барселоне, в Баррио Готико.

Надо выйти на какую-то улицу, очень широкую, ярко освещенную, и именно на этой улице, я с точ ностью помню, на правой стороне, в глубине глухого переулка стоит Театр.

Невозможно точно описать, что происходит в этом храме блаженства, несомненно что-то лег комысленное, веселое и вместе с тем подозрительное, как стриптиз (из-за этого я не решился навести более точные справки), и я знаю об этом достаточно, чтобы возбужденно думать о возвращении туда.

Но напрасно: в окрестностях Чатам Роуд все улицы путаются.

Умберто Эко Маятник Фуко Я просыпаюсь с сознанием того, что упустил важную для себя встречу. Не могу согласиться с тем, будто я не знаю, что же именно потерял.

Временами я вижу себя в большом деревенском доме. Он действительно велик, но я знаю, что в нем есть еще одно крыло, куда я никак не могу попасть – словно все входы в него замурованы. А в этом крыле множество комнат, которые я уже однажды видел, и невозможно, чтобы они привиделись мне в другом сне, а в этих комнатах старинная мебель и потемневшие гравюры, столики с изогнуты ми ножками, на которых стоят вырезанные из картона театрики XIX века, диваны, покрытые боль шими расшитыми накидками, этажерки, полные книг. Все ежегодники «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море», это неправда, что они совершенно истрепались, по тому что их часто читали, и мама отдала их старьевщику. И я не могу понять, кто так запутал все эти коридоры и лестницы, ведь именно здесь, среди дорогих моему сердцу запахов старины, я хотел бы обустроить свое последнее пристанище.

Почему мне, как всем остальным, не снится выпускной экзамен?

Конструкция эта, высотой в шесть метров, была помещена в центре зала. Ее поверхность состояла из множества деревянных кубиков величиною с игральную кость, одни побольше, другие поменьше. Все они были сцеплены тонкими проволочками. На каждую из сторон кубиков было наклеено по кусочку бумаги, а на этих бумажках написаны были все слова их языка во всех временах, склонениях и спряжениях, но без всякого порядка… По его команде каждый ученик взялся за одну из железных рукояток, которые в количестве сорока были прикреплены к ребрам рамы, и когда они ее вдруг повернули, расположение слов совершенно изменилось. Тогда профессор приказал тридцати шести ученикам прочесть вполголоса образовавшиеся строки в том порядке, в каком они разместились на поверхности рамы;

если случалось, что три или четыре слова, следовавших одно за другим, могли составить часть фразы, их диктовали остальным четырем ученикам… J.Swift. Gulliver's Travels, III, Думаю, в своих рассуждениях на тему сна Бельбо еще раз вернулся к мысли об упущенной возможности и предназначении, которое заставляет его отказаться от Момента, даже если такой под вернется, поскольку он не может его использовать. Он положил начало Плану, ибо согласился с тем, что будет создавать себе иллюзорные моменты.

Я попросил его найти какой-то текст, он принялся рыться в стопках рукописей, нагроможден ных на столе без всякого порядка и вне зависимости от их объемов и размеров. Наконец он нашел то, что искал, и когда попытался вытащить нужную папку из-под горы других рукописей, свалил их все на пол. Падая, папки раскрылись, а их содержимое разлетелось по сторонам.

– Разве нельзя было ее достать, сняв сначала верхнюю часть стопки? – заметил я.

Не стоило утруждать себя ответом, он всегда так поступал. И при этом неизменно отвечал:

– Ничего, вечером Гудрун соберет их. Необходимо, чтобы у нее в жизни было какое-то занятие, иначе она может деградировать как личность.

Однако на этот раз он натолкнулся на мою личную заинтересованность в сохранности материа лов, ибо отныне я входил в число сотрудников издательства.

– Гудрун не сумеет разложить их в правильном порядке, она перепутает все рукописи.

– Диоталлеви не помнил бы себя от радости. Ведь из этого получатся совершенно иные книги, эклектичные, случайные. Это вполне соответствует логике сатанистов.

– Мы бы оказались в положении каббалистов. Целые тысячелетия, чтобы найти подходящую комбинацию. Для Гудрун вы просто отводите роль обезьяны, которая целую вечность стучит по кла вишам печатной машинки. Единственная разница – время. В смысле эволюции мы ничего не выиг рываем. А нет ли программы, по которой Абулафия мог бы сделать эту работу?

В этот момент появился Диоталлеви.

– Конечно, такая программа есть, – ответил Бельбо, – и теоретически она позволяет ввести до двух тысяч данных. Достаточно лишь сесть и написать такую программу. Допустим, речь идет о строках различных поэтических произведений. Программа спрашивает, какое количество строк должно иметь стихотворение, скажем десять, двадцать или сто. После этого программа проводит случайный выбор, а говоря проще, создает все новые комбинации, Даже если строк будет десять, можно получить тысячи и тысячи случайных произведений. Вчера вечером я ввел в программу стро ки вроде дрожат нахолоде липы, мои веки отяжелели, если бы аспедистра пожелала, жизнь тебе дают, и так далее. И вот вам пару результатов.

Умберто Эко Маятник Фуко Я не сплю ночами, играя на систре, Смерть, твоя победа Смерть, твоя победа… Если бы аспедистра пожелала… Из сердца зари (о, сердце) Если бы аспедистра пожелала… Из сердца зари (о, сердце) зловещий альбатрос (если бы аспедистра пожелала…) Смерть, твоя победа.

Дрожат на холоде липы, Я не сплю ночами, играя на систре, Смотрит зловеще удод.

Дрожат на холоде липы.

– Тут есть повторы, и мне пока не удается их избежать;

похоже, это сильно усложняет про грамму. Но ведь повторы тоже имеют поэтическую ценность.

– Интересно, – подхватил Диоталлеви.

– Так, может быть, соединить меня с твоей машиной. А что, если я введу в нее всю Тору и по том попрошу – как это сказать? – произвести случайный выбор, сможет ли она стать как настоящая Темура и восстановить все строки Книги?

– Конечно, но только это вопрос времени. Ты сможешь получить результат через несколько ве ков.

Я предложил:

– А если ввести в нее несколько десятков предложений из произведений сатанистов, скажем о том, что тамплиеры бежали в Шотландию или что «Герметический Корпус» в 1460 году оказался во Флоренции, добавить к ним несколько связующих слов типа «очевидно, что…» или «таким образом, это доказывает, что…», и тогда мы сможем извлечь часть нужных нам сведений. Затем достаточно заполнить пропущенные места, а повторения истолковать как пророчества, внушение и напоминание.

В самом худшем случае мы придумаем не опубликованный пока раздел истории магии.

– Гениально! – воскликнул Бельбо, – давайте займемся этим сейчас же!

– Нет, уже семь часов. Отложим до завтра.

– А я сделаю это сегодня же. Прошу вас только на минуту задержаться, нужно поднять с пола любую из двадцати страниц, и первая попавшаяся на глаза фраза станет нашей отправной точкой.

Я нагнулся и подобрал какой-то лист.

– «Иосиф Аримафейский перевез Грааль во Францию».

– Отлично, записано! Продолжайте.

– «Следуя традиции тамплиеров, Годфрид де Буйон основал в Иерусалиме Великое Аббатство на Сионе. Дебюсси был розенкрейцером».

– Простите, – прервал нас Диоталлеви, – но необходимо также ввести несколько нейтральных данных, например что коала живет в Австралии или что Папен изобрел скороварку.

– Или что Минни обручена с Микки, – подсказал я.

– Не будем преувеличивать.

– Наоборот, будем преувеличивать. Если допустить возможность того, что во Вселенной суще ствует хотя бы одна отправная точка, которая не является знаком чего-то иного, мы сразу же выхо дим за рамки герметического мышления.

– Верно. Пусть будет Минни. И если позволите, я введу ключевые данные: «Тамплиеры всегда к этому причастны».

– Это само собой разумеется, – подтвердил Диоталлеви. Мы работали так минут десять, пока не заметили, что уже действительно поздно. Однако Бельбо заверил нас, что мы можем не переживать.

Он сам закончит работу. Пришла Гудрун и сказала, что пора закрываться, однако Бельбо ответил ей, что останется поработать и попросил собрать разбросанные по полу страницы. Гудрун издала нечле нораздельные звуки, которые могли равно принадлежать латинскому языку и языку черемисов, но при этом абсолютно определенно выражали при этом недовольство и возмущение, и в этом виделся знак родства всех без исключения языков, произошедших от единого Адамового корня. Однако она все же выполнила поручение.

Умберто Эко Маятник Фуко Утром Бельбо весь сиял от счастья.

– Функционирует! – восклицая он. – Функционирует и дает небывалые результаты! Он протя нул нам распечатанный файл.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.