авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Рой Медведев Солженицын и Сахаров Аннотация Александр Исаевич Солженицын и Андрей Дмитриевич Сахаров. Великий ...»

-- [ Страница 5 ] --

Крайнее неодобрение вызывают у Солженицына все крупные российские города. И дело не только в их размерах, в неприличной высоте зданий, в шуме транспорта, в искусственности их комфорта. Эти города уже не могут быть центрами национальной жизни, они смешали все религии и все нации. Именно горо да стали в России местом жизни "безстатусных" народов - евреев, поляков, греков, а после распада СССР армян, азербайджанцев, грузин, выходцев из Средней Азии, даже китайцев и корейцев. Что же нужно делать в России, чтобы сберечь и спасти русскую национальную жизнь и русский дух? По мнению Солженицына, Россия должна укрепить и усилить свою изоляцию не только от стран Запада, но и от стран Востока. А для России Востоком являются сегодня многонациональный Кавказ и Средняя Азия. Поэтому Россия должна уйти из Закавказья, она должна убрать свои войска из Таджикистана, не вмешиваться в "чуждые нам междуусобицы" и не создавать никаких оборонительных союзов с этими странами, такие союзы "слишком отяготительны". Россия должны брать в этом пример с Японии, которая строго оберегает от всякого вмешательства свою национальную жизнь и свою цивилизацию. О Японии и ее склонности к самоизоляции Солженицын пишет с большим уважением. Россия, по его мнению, обидела Японию в 1945 году и должна ныне отдать ей безоговорочно Курильские острова. "Тут непростительная упорная тупость наших властей с Южными Курилами. Беспечно отдав десяток обширных русских областей Украине и Казахстану, они с несравненной лжепатриотической цепкостью и гордостью отказываются вернуть Японии острова, которые никогда не принадлежали России, и на которые до революции она никогда не претендовала"19. Это весьма спорный тезис, ибо до 1870 года Курильские острова не принадлежали и Японии, и решение всей этой проблемы не может быть столь простым, как думает Солженицын. Беспокоят Солженицына и отношения России с громадным Китаем. Как удержать Сибирь от ее "мирного освоения" Китаем? И здесь Солженицын снова возвращается к своей любимой мысли еще из "письма вождям" - надо сделать Сибирь центром национальных усилий и центром национальной жизни России, разом решив все те национальные проблемы, которые уже невозможно решить ни в многонациональной Москве, ни в чуждом для российского духа Санкт-Петербурге. "Нашей правящей олигархии, - утонувшей во внутренних интригах, ничтожных расчетах и жадном обогащении - хоть когда-нибудь оторваться бы и поднять глаза на эти Божьи просторы несказанной красоты, души и богатств, - которые по несчастному року, но лишь на отмеренный срок, достались в ее вредительное владение"20. Еще в начале 70-х годов в сборнике "Из-под глыб" Солженицын написал своеобразное поэтическое эссе о россий ском Северо-Востоке, который включает весь Север Европейской России, всю Сибирь и весь Дальний Восток, особенно "выше магистрали":

- и бесконечные просторы тайги, и тундру, и вечную мерзлоту Колымы, Камчатки, Чукотки, Таймыра и Ямала. Северо-Восток, по Солженицыну, это "тот ветер, в котором вся судьба России", это тот вектор, который давно указан России для ее естественного движения и развития, но не угадан Петром и заброшен позднее. Мы Россия - "Северо-Восток планеты, и наш океан - Ледовитый, а не Индийский. Наших рук, наших жертв, нашего усердия, нашей любви ждут эти неохватные пространства, безрассудно покинутые на четыре века в бесплодном прозябании. Северо Восток - ключ к решению многих якобы запутанных русских проблем. Не жадничать на земли, не свойственные нам, русским, или где мы не составляем большинство, но обратить наши силы, но воодушевить нашу молодость - к Северо-Востоку. Его пространства дают нам место исправить все нелепости в построении городов, промышленности, электростанций, дорог. Его холодные, местами мерзлые пространства еще далеко не готовы к земледелию, потребуют необъятных вкладов энергии, но сами же недра Северо-Востока и таят эту энергию, пока мы ее не разбазарили. Это путь самоограничения, это выбор вглубь, а не вширь, внутрь, а не вовне;

все развитие свое - национальное, общественное, воспитательное, семейное и личное развитие граждан Россия направит здесь к расцвету внутреннему, а не внешнему. Это не значит, что мы закроемся в себе уже навек. То не соответствовало бы общительному русскому характеру. Когда мы выздоровеем и устроим свой дом, мы, несомненно, еще сумеем и захотим помочь народам бедным и отсталым"21.

Нет смысла спорить здесь с Солженицыным, доказывая ему, что именно в XX веке и особенно в советское время на Северо-Востоке и в освоении Ледовитого океана было сделано больше, чем в предыдущие 400 лет. Но что можно было сделать здесь еще больше, да еще без железных дорог и городов? Да и как жить здесь с дефицитом простого солнечного света? Кто согласится с мотивировками и сроками, которые предлагает писатель? Северо Восток России - это работа на столетия, а Солженицын еще в 1973 году говорил о предельных сроках в 25-30 лет, пугая нас заселением сибирской тайги другими народами.

Русские религиозные философы начала XX века также много говорили и писали о русском Севере. Но они имели в виду земли ар хангельские и вологодские, новгородские и вятские, мурманские и карельские, где русские люди жили и 600 лет назад, не зная татарского ига.

Солженицын признавал в своих литературных дневниках, что не слишком много читал и не слишком хорошо знает работы русских религиозных мыслителей. Однако сам способ и логика рассуждений, основанных не на реальных фактах, а на иррациональных предположениях и националистических фантазиях, приводит к удивительным совпадениям в выводах и предложениях А. Солженицына и тех русских религиозных философов, которые писали о пути и предназначении России не в конце XIX века, а в 30-е годы XX века. Многие из этих мыслителей думали тогда о том - какой должна быть Россия после неизбежного, по их мнению, падения Советской власти. Так, например, Иван Ильин (1882-1954), выступая в начале 30-х годов в разных эмигрантских аудиториях с докладом "Творческая идея нашего будущего", говорил, что созданию крепкого русского национального характера, который мог бы устоять перед соблазнами большевиков, мешали не только бесконечные войны России и вызванный этими войнами крепостной уклад, но и "разноименная толща малых, преимущественно азиатских народностей". "Этот предел, - заявлял Ильин, - мы должны в ближайшие 50 лет преодолеть и перешагнуть". Размышляя о путях создания нового национального русского государства после падения власти большевиков, Иван Ильин писал о необходимости для этого национального и православного духовного воспитания. "Русская душа должна приобрести уклад волевой, достойный и царственный". Русские люди могут победить только "соборным усилием, огромным и длительным напряжением веры, воли и политической мудрости", и этот порыв должен начаться "от меньшинства, которое должно сплотиться под руководством единоличного вождя". Демократия - это не русский путь, ибо слишком много препятствий и отрицательных факторов надо преодолеть22. Такой известный русский философ "как Павел Флоренский (1882-1943), уже находясь в тюрьме на Соловках, написал с согласия или даже по требованию следствия, большую работу с изложением своих взглядов на будущее государственное устройство России. В этой рукописи, к счастью сохранившейся, можно было прочесть, что в основе внутренней политики будущего русского государства "должен лежать принципиальный запрет каких бы то ни было партий.

Оппозиционные партии тормозят деятельность государства, партии же, изъявляющие особо нарочитую преданность, не только излишни, но и разлагают государственный строй". Верховному правительству идеального русского государства нужны только собрания советников разного типа, но при том условии, что их состав устанавливается каждый раз особым актом. "Обсуждаемое государство, - писал Флоренский, - представляется крепким изнутри, могущественным вовне и замкнутым в себе целым, не нуждающемся во внешнем мире и по возможности не вмешивающимся в него, но живущим своею полною и богатою жизнью". Новой Россией, по Флоренскому, должны править мудрые люди, и это должна быть диктатура. Всякое демократическое представительство вредно, это обман и политиканство. Страна должна составлять единую, нераздробленную и нерассеянную волю. Речь не может идти о восстановлении дореволюционной монархии. Оно может быть создано лишь в том случае, "если выдающаяся личность возьмет на себя бремя и ответственность власти и поведет страну так, чтобы обеспечить каждому необходимую политическую, культурную и экономическую работу над порученным ему участком"23. Эта картина будущей России по Флоренскому, очень похожа и на диктатуру Сталина в Советском Союзе, и на диктатуру аятоллы Хомейни в Иране в конце 70-х, начале 80-х годов, и на идеальное государство по Солженицыну, где все главные вопросы должны решаться "не по большинству голосов, а по правоте доводов". Но кто и как определит эту правоту?

Конечно, не все русские мыслители думали так, как Флоренский или И. Ильин. Такой авторитетный русский мыслитель как Георгий Федотов (1886-1951) писал в 1929 году в эмигрантском журнале "Вестник Р.С.Х.Д.", что будущую Россию соединит не религия, а культура, и, прежде всего, русская культура. "Многоплеменность и многозвучность России не умаляла, а повышала ее славу. Россия - не нация, но целый мир. Не разрешив своего призвания, сверхнационального, материкового, она погибнет - как Россия. Здесь верования не соединяют, а разъединяют нас. Но духовным притяжением для народов была и останется русская культура. Через нее они приобщаются к мировой цивилизации"24. Сходные мысли высказывал в эмиграции и Николай Бердяев (1874-1948).

Российская история по Солженицыну Нет необходимости доказывать, что и сегодня история продолжает оставаться полем достаточно жесткой политической и идеологической борьбы, и объективному рассмотрению событий нашего "непредсказуемого прошлого" мешает множество искусственных и ложных конструкций.

У большевиков была, как известно, своя концепция российской истории, в которой главное внимание уделялось тем лицам и событиям, которые прямо или косвенно содействовали революционному движению и прогрессу в его марксистском понимании. Нам много говорили в школе о Степане Разине и Емельяне Пугачеве, но мы ничего не знали о Сергии Радонежском или Ниле Сорском. Но и Александр Солженицын создает свою собственную концепцию истории России, не слишком заботясь об убедительности своих толкований и надежности источников.

В основе концепции Солженицына лежит идеализация древней и средневековой Руси.

Такая идеализация древности свойственна многим народам. Еще в литературе античного Рима можно было найти описание "золотого века", когда люди жили в полном согласии с природой - в лесах и пещерах, добывая пропитание сбором плодов и охотой. У них не было ни рабов, ни господ. Для Солженицына такой "золотой век" в России был почти 400 лет - от конца XII до конца XVI века, когда православие "находилось в своей высокой жизненной силе и держало дух русского народа более полутысячи лет"25. Да, конечно, это было время татарского ига, кровавых княжеских усобиц, эпидемий чумы и холеры, террора Ивана Грозного, - перечислять все эти беды, страдания и испытания можно долго. И тем не менее, по Солженицыну, "Россия до XVI века была могучей и избывающей здоровьем". Это могущество и здоровье страны и народа держали не князья и не московские великие бояре, даже не церковная иерархия, а такие праведники как Сергий Радонежский и Нил Сорский, которых народ и войско чтили больше, чем царей и митрополитов. "Самодержцы прошлых религиозных веков, - утверждал Солженицын, - при видимой неограниченности власти ощущали свою ответственность перед Богом и собственной совестью"26. "И террор Ивана Грозного ни по охвату, ни тем более по методичности не разлился до сталинского во многом из-за покаянного опамятования царя"27.

Благополучие России рухнуло в XVII веке и не столько из-за 40-летней Смуты с ее самозванцами и польским нашествием, сколько еще позже из-за церковного раскола, когда из-за бездушных реформ Никона началось вытравление и подавление русского национального духа, "началось выветривание покаяния, высушивание этой способности нашей. За чудовищную расправу со старообрядцами - кострами, щипцами, крюками и подземельями, еще два с половиной века продолженную бессмысленным подавлением двенадцати миллионов безответных безоружных соотечественников, разгоном их во все необжитые края и даже за края своей земли, - за тот грех господствующая церковь никогда не произнесла покаяния. И это не могло не лечь валуном на все русское будущее"28.

Эти слова были написаны Солженицыным в 1974 году. Но и через 20 лет в 1994 году писатель утверждал, что Россию погубили "три великих и болезненных Смуты Семнадцатого века, Семнадцатого года и нынешняя - ведь они не могут быть случайностью.

Какие-то коренные государственные и духовные пороки привели к ним"29, в результате чего Россия и ее народ целых четыреста лет растрачивали свои силы на ненужные и чуждые цели.

Солженицын ничего не поясняет своим читателям насчет причин и мотивов Раскола, который был порожден не спорами о догматах или об устройстве Церкви, а деталями в обрядах и разночтениями в переписанных от руки монастырских книгах. Но различия были здесь не только между греческой и московской традициями, но даже между бывшими Московским и Владимирским княжествами. Солженицын явно преувеличивает и влияние Раскола на российскую историю, и влияние патриарха Никона, которого царь Алексей в конце концов сместил с поста патриарха. Очень сильно преувеличены Солженицыным и масштабы репрессий против старообрядцев.

Вокруг истории и значения Раскола, а также фигуры патриарха Никона существует большая литература, и мало кто из историков, религиозных философов и богословов толкуют эти эпизоды в истории России и в истории церкви сходно с Солженицыным.

Многие согласны с тем, что в средние века в условиях раздробленности именно церковь объединяла Россию. Известный до революции философ и богослов Алексей Храповицкий, ставший митрополитом Антонием (1863-1936), писал: "Знакомые с отечественной историей знают, что целокупность русской жизни держалась в средние века не мирским правительством, не князьями и полководцами, а святителями стольного града. Более трехсот лет России не было, как единой державы, но была Россия, как единая метрополия, да и впоследствии до времен Петра Первого единство России как религиозного общества, было гораздо действительнее, надежнее и крепче, нежели ее единство государственное, колебавшееся то самозванцами, то междуцарствиями". Это единство было, однако, нарушено, по мнению Антония не Никоном, а его противниками. Антоний считает Никона одним из величайших людей русской истории. Главной задачей его реформы было ослабление русского церковного провинциализма, ибо национальные различия и местные предания должны подчиняться общецерковному канону. Никон при поддержке царя исправил святые книги, привлек в Москву патриархов и ученых, помог победить поляков и шведов, возведя Московию на степень величия "третьего Рима"30. Есть, конечно, и другие точки зрения, которые Солженицын даже не упоминает, так как свои утверждения он не считает нужным как-то доказывать. Едва ли не самое гневное осуждение Солженицына вызывает деятельность Петра Первого, который, по мнению писателя, "в угоду экономике, государству и войне" подавил национальную жизнь и религиозный дух России. Именно Петр внедрил в России яд секуляризма, который постепенно пропитал ее образованные слои и тем самым открыл "широкий проход марксизму и путь к Революции". Православие испарилось из кругов образованных и было повреждено в необразованных31. Поэтому только по недоразумению можно называть Петра Первого "Великим". На Россию "налетел смерч Петра" и "сломал страну". "Петр по большевистски растоптал исторический дух, народную веру, обычаи. Петр уничтожил Земские соборы, взнуздал Православную церковь, ломал ей хребет. От мобилизаций Петра замерли малые города, надолго замерло российское земледелие. На 200 лет Петр создал слой управляющих, чуждых народу по мирочувствию"32. Солженицын оценивает Петра Первого только как негативную силу в российской истории. Писатель отказывает Петру в уме, - царь обладал "вполне заурядным, если не дикарским умом", а также в звании реформатора, ибо настоящий реформатор "считается с прошлым при подготовлении будущего"33. Да, конечно, Россия нуждалась в открытии выхода к морю, но в первую очередь, по мнению Солженицына, надо было искать выход не к Балтийскому, а к Черному морю и не пытаться заимствовать на Западе те элементы западной культуры и цивилизации, которые возникли в иной психологической обста новке. Конечно же, Солженицын осуждает строительство Санкт-Петербурга, его дворцов, каналов и верфей, "загоняя вусмерть народные массы, так нуждающиеся в передышке". Это была "фантастическая постройка" и "безумная идея раздвоения столиц", "парадиз" - на удивление всей Европы" и т. д. Петр был к тому же "бездарным полководцем".

Все это поспешное перечисление "ошибок" и "неудач" Петра, которые лишь по недоразумению были названы позднее "великими преобразованиями", Солженицын завершает ссылкой на народ, "в котором не случайно создалась устойчивая легенда, что Петр - самозванец и антихрист"34. На самом деле такая легенда возникла лишь среди части старообрядцев, тогда как в сознании и памяти русского народа Петр Первый и до сегодняшнего дня остается наиболее уважаемой исторической фигурой, "отцом преобразователем", величайшим из правителей страны. Известны критические высказывания о Петре историка В. Ключевского. Весьма критически отзывался о Петре в своих дневниках Лев Толстой. О жестокости и варварстве Петра писали многие из идеологов славянофилов.

Идеализировать Петра нет никаких оснований, и спор об эпохе Петра и о самом царе не завершен и вряд ли в этом споре будет когда-либо поставлена точка. Литература о Петре огромна и продолжает пополняться. Но Солженицын не пытается более или менее объективно оценить эту литературу. Он ссылается в основном на книги, опубликованные русскими эмигрантами в Берлине и Праге. Основным же источником служит писателю неизвестная у нас книга Ивана Солоневича "Народная монархия", изданная в Буэнос-Айресе в 1973 году. Это вообще характерный прием исторической публицистики Солженицына;

он разыскивает повсюду и цитирует лишь те источники, которые согласуются с его собственным уже сложившимся мнением. Остальные источники просто игнорируются. Но как можно со столь слабыми доводами пытаться изменить сложившееся за столетия отношение российских граждан к Петру? Писатель Даниил Гранин совсем недавно завершил роман о Петре, начатый 10 лет назад. Поясняя свой взгляд на героя романа, Д. Гранин говорил: "Масштаб личности Петра Первого огромен. У него была воля. Бесстрашный человек, он мог вопреки всем традициям, всем обычаям, всей косности и сложности народа повернуть Россию и добиться своего. Он знал, чего хотел - в этом великое преимущество Петра перед многими нашими правителями. И в этом его вечная заслуга - он знал, куда хотел вести Россию, он хотел повернуть ее в Европу, хотел видеть земляков просвещенными"35. До сих пор на вопрос:

- "Какие периоды в истории страны вызывают у вас, как у россиян, наибольшее чувство гордости?" более 50% опрошенных называют эпоху Петра Первого. Лишь 7 и 8% российских граждан гордятся временами Ленина или Сталина, и только 3 и 4% соответственно называют в этой же связи эпохи Горбачева и Ельцина. Конечно, общественное мнение - это не истина в последней инстанции, и сами историки и социологи говорят о "мифе Петра". Но есть у историков и объективные показатели. Что останется через 100 лет от недавнего ускорения, перестройки, либерализации и приватизации? Но почти все реформы Петра вошли в национальную жизнь и остались в устройстве государства, общества, в институтах образования, в структуре армии. От Петра идет российская пресса и российская наука, российский флот и российский календарь. Этот перечень велик. От Петра идет и "петербургский период" истории России, который был, по мнению Солженицына, движением по неправильному пути. Многие историки различают понятия народа и нации.

Как единый этнос, русская народность сложилась еще в IX-XII веках. Этому способствовало образование первых восточнославянских государств, принятие христианства, развитие древнерусского языка и культуры, самым значительным памятником которой можно считать "Слово о полку Игореве". Не все, но многие из этих факторов были утрачены в последующие века феодальной раздробленности, которые вовсе не являлись для России и для русского народа "золотым веком". Новое сплочение русских уже как полноценной нации началось в XVII веке и завершилось ко второй половине XIX века. Именно в "петербургский период" сложился современный русский литературный язык, появились российские гуманитарные науки, русская живопись, музыка, архитектура, литература, т. е. все элементы богатой русской культуры. На иной уровень перешло и самосознание русских как одной из великих мировых наций, в жизни которой религия занимала важное, но все же не главное место. Но для Солженицына такой взгляд на становление русской нации неприемлем, и он считает весь "петербургский период" в развитии России потерянным временем - для внутреннего развития народа, для которого развитие экономики и просвещения имеют, по мнению писателя, второстепенное значение. Есть старинная китайская притча. - "Далеко ли до города Хань?" - спрашивает путник старца. - "Но ты идешь по другой дороге", отвечает старец. - "Я хочу знать, далеко ли до города Хань? - повторяет путник, продолжая идти вперед. "Чем дальше ты будешь идти по этой дороге, отвечает старец, - тем дальше ты будешь от города Хань". Но примерно также говорит Солженицын о России после Петра. Что толку в достижениях экономики или государства, если народ все дальше отходил от истинного православия, забывая Бога. Эта дорога не вела к Храму. Даже слова Солженицын подбирает как можно более пренебрежительные. "За Петром - катил и остальной XVIII век, не менее Петра расточительный", "открылась бездна", "неразумные", "неудачные", "неуклюже ведомые войны", "неверные союзники", "дипломатические ошибки", "скудоумная дипломатия", "магия заниматься чужими делами" и т. д. Солженицын делает удивительный упрек императорам и императрицам - они управляли страной и решали дела не в интересах народа и не по святой правде, а в своих политических интересах. А кто и где в те века правил иначе? Гибельным было в XIX веке расширение империи, но "русские правители испытывали зуд колонизации, а не упорство концентрации". "Для какой русской надобности завоевывался Дагестан?". Не нужны были России Грузия и Армения, но "российские императоры влезали на Кавказе во все новые и новые капканы"36. Не было у России, по мнению Солженицына, никаких интересов на Балканах, и не нужно было проливать кровь за южных славян, а тем более за румын и греков в войнах с Оттоманской империей. Всего лишь несколько строк уделяет писатель Отечественной войне 1812 года, которой "могло и не быть", если бы Россия не вмешивалась в чуждые ее интересам европейские дела. Не о мужестве русской армии и ее полководцев пишет Солженицын, а о предательстве - при отступлении русской армии после Бородина она бросила, якобы, на произвол судьбы в московских госпиталях своих раненых солдат и офицеров, из которых тысяч сгорело в московском пожаре. Но откуда взят этот явно придуманный страшный сюжет, которого нет ни в российских исторических хрониках, ни в романе Л. Н. Толстого?

Солженицын ссылается лишь на французского историка Альфреда Рамбо (1842-1905), одного из главных авторов многотомной "Истории XIX века37. Но это один из множества вымыслов, которыми были полны донесения Наполеона, которые он посылал в Париж из покинутой жителями горящей Москвы. Многие из такого же рода диких вымыслов о варварской России и ее нравах попали из тех же источников в работы французских историков.

Но для чего их повторять русскому писателю?! По мнению Солженицына, России не следовало продвигаться в Среднюю Азию, а в начале XX века можно было бы избежать войн с Японией и Германией. Не на высоте оказалась в XIX и в начале XX века Церковь. "Русская православная церковь в неизменности достаивала уже отмерянный оставшийся исторический срок"38. Началу XX века в России посвящен у Солженицына первый том "Красного Колеса" - "Август Четырнадцатого". Из всех российских "политиков" Солженицын выделяет премьера Петра Столыпина и не жалеет похвал в его адрес. "В оправдание фамилии, он был действительно столпом государства. Он стал центром русской жизни, как ни один из царей.

Это опять был Петр над Россией. Но это был совсем другой Петр, истинный русский царь и "под водительством нового Петра Россия выздоравливала непоправимо". И вот этого царя, надежду народа и России, убил в 1911 году в Киеве революционер, анархист, агент царской охранки, а главное еврей Мордка Богров, убил, "повинуясь трехтысячелетнему тонкому, уверенному зову". Тем самым, еврей-террорист убил не только российского премьер министра, но он уничтожил одним выстрелом "целую государственную программу, повернув ход истории 170-миллионного народа"39. Солженицын в данном случае крайне преувеличивает возможности и значение Столыпина, а соответственно и роль террористического акта в Киеве в истории России. Петр Столыпин был, несомненно, выдающимся государственным деятелем России, и он стремился к укреплению Российского государства после тяжелых поражений в борьбе с внешними и внутренними врагами Империи. Но он не был ни главой государства, ни лидером одной из влиятельных партий. Во многих отношениях он был одинок;

за ним не стояло политического движения, и у него не было, по современной терминологии, своей команды. В 1911 году все ждали скорой отставки Столыпина:

- наибольшим влиянием при царском дворе пользовался уже не Столыпин, а Григорий Распутин. В царском окружении Столыпина не любили, в кругах Государственной Думы относились к нему достаточно прохладно, а в революционной среде его ненавидели, так как на террор анархистов и эсеров Столыпин ответил также террором - тысячи революционеров разных направлений были повешены или отправлены на каторгу. За Столыпиным охотились: он пережил 8, а по другим данным 18 покушений на свою жизнь. И об убийстве Столыпина, и о его убийце Д. Г. Богрове имеется большая литература: две солидных работы на эту тему вышли в свет совсем недавно40.

Значительная часть авторов придерживалась версии о том, что Богров убил Столыпина именно как агент охранки, и улик на этот счет более чем достаточно. Другие авторы доказывали, что убийцей Столыпина был революционер, стремившийся отомстить за смерть тысяч молодых революционеров. Короткое расследование показывало, что Богров стал агентом охранки из-за страха перед арестом. В 1911 году он был почти разоблачен своими товарищами, и убийством Столыпина хотел себя реабилитировать. Другой выход по этике революционной молодежи того времени был лишь в самоубийстве. Богров не был религиозен, он думал о карьере, о деньгах и женщинах, но не о судьбах еврейского народа.

Об этом он сказал только перед казнью в беседе с раввином. Фраза из этой беседы:

"Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, но боролся за благо и счастье еврейского народа", - была естественной в беседе с раввином. Об этом писали в сентябре 1911 года многие газеты, не пытаясь, однако, развивать "еврейскую версию", как это сделал через 60 лет Солженицын. Осуществить задуманное Богрову помогла не "гениальность", о которой пишет Солженицын, а служба в царской охранке;

один из высших чинов киевской охранки лично провел его в партер Киевского оперного театра, где в одной из лож был не только Столыпин, но и Николай II. Солженицын и в данном случае подстраивает все события сентября 1911 года под свою субъективную, а во многих отношениях нелепую схему. При этом он просто отбрасывает большую часть наиболее достоверных источников, используя наименее значительные, но подходящие к версии писателя. В истории таким образом можно было бы "доказать" что угодно.

Уже в своей новой книге "Двести лет вместе", возвращаясь к теме убийства Столыпина, Солженицын писал: "От убийства Столыпина жестоко пострадала вся Россия, но не помог Богров и евреям. Кто как, а я ощущаю тут те же великанские шаги Истории, ее поразительные по неожиданности результаты. Богров убил Столыпина, предохраняя киевских евреев от притеснений. Столыпин - и без того был бы вскоре уволен царем, но несомненно был бы снова призван в 1914-1916, и при нем - мы не кончили бы так позорно, ни в войне, ни в революции. Шаг первый: убитый Столыпин - проигранные в войне нервы, и Россия легла под сапоги большевиков. Шаг второй: большевики, при всей их свирепости, оказались много бездарней царского прави тельства, через четверть века быстро отдавали немцам пол-России, в том охвате и Киев.

Шаг третий: гитлеровцы легко прошли в Киев и - уничтожили киевское еврейство". В том же Киеве в том же сентябре, только через 30 лет от богровского выстрела"41. "Не рой другому ямы", - замечает Солженицын не без злорадства. Называть все это "отстоянием неискаженной русской истории" нет никаких оснований.

Обо всей советской истории с 1917 по 1991 гг. А. И. Солженицын говорил много, в разных книгах и всегда только в высшей степени негативно. По Солженицыну главной задачей большевиков было планомерное и безжалостное уничтожение русского народа и православия. Я отмечу в этой связи лишь то странное обстоятельство, что Солженицын всегда, и непонятно для чего, преувеличивает численность жертв и потерь. Если погибли от сталинского террора в 30-40-е годы 5 миллионов человек, то Солженицын пишет о миллионах погибших. Если число жертв страшной кампании "расказачивания" на Дону весной 1919 года приблизилось к 50-60 тысячам, то Солженицын уверенно заявляет о расстреле на Дону "по приказу Ленина и Троцкого более 1 миллиона 200 тысяч гражданского казачьего населения"42. Но всего гражданского казачьего населения - с детьми, женщинами и стариками было на Дону в 1918 году 1,5 миллиона человек, остальных российская статистика относила к коренным крестьянам и иногородним. Более чем в 2 раза увеличивает Солженицын и без того огромную цифру боевых потерь Советской армии в Великой Отечественной войне.

Сам Солженицын признает, что он видит в российской истории мало примечательного или достойного патриотической гордости. Подводя итог своей главной работе по истории России, он отмечал: "Краткий и частный обзор русской истории четырех последних веков, сделанный выше в этой статье, мог бы показаться чудовищно пессимистическим, а "петербургский период" несправедливо развенчанным, если бы не нынешнее глухое падение"43. Ссылаясь на мнение русского религиозного философа С. Н. Булгакова (1871 1944), Солженицын заявляет, что именно любовь к России и принадлежность к русской нации дают ему право на "национальное самозаушение", даже на "поношение родины". Этот тезис весьма спорен. К тому же мы видим, что в своих "кратких и частных" очерках по российской истории писатель далеко уходит от исторической реальности, заимствуя свою методологию, а порой и концепции у создателей другого "Краткого курса". Да и чем, собственно, отличается главный тезис всей почти современной идеологии Солженицына:

- "Именно православие только оно и истинно" от знаменитого тезиса Ленина:

- "Марксистское учение всесильно, потому, что оно верно"?

Александр Солженицын и русские националисты Неприязнь Солженицына к "февралистам-демократам" или "лжедемократам" хорошо известна. "И вот мы докатились, - писал Солженицын, - до Великой Русской Катастрофы 90 х годов XX века". В нее вплелись все прежние катастрофы столетия, но прибавился и "нынешний удар Доллара по народу в ореоле ликующих, хохочущих нуворишей"44. Но и демократические публицисты и идеологи отвечают Солженицыну нескрываемой неприязнью. По их мнению, это ретроград и лжепророк, взгляды которого пронизаны религиозным обскурантизмом. "Солженицын - это иностранец в своей стране, - писал Михаил Новиков. - Ему чужда новая Россия, похожая сразу и на ненавистный СССР и на нелюбимый Запад"45. "Разберитесь с самим собой, - восклицал бывший поклонник писателя и редактор "Комсомольской правды" Александр Афанасьев. - Вы хотите быть новым Сусловым. Кто Вас собственно вызывал, чтобы вы констатировали мнимую смерть организма еще могучего, способного побороться за свою жизнь. Но вы еще раньше Гайдара стали разрушать Россию"46. "Под внешне благообразным обликом мудрого старца, утверждал Олег Давыдов, - в Солженицыне живет и другой человек, жестокий и хитрый. Он заносчив, консервативен и вздорен"47. С обеих сторон все это главным образом не доводы, а эмоции.

Нет ничего неожиданного и в решительном осуждении идеологии Солженицына современ-ными коммунистами. еще в середине 1998 года профессор Владимир Юдин из Твери попытался развернуть в одной из коммунистических газет дискуссию на тему:

"Александр Солженицын: наш или не наш?". "Не надо отдавать Солженицына нашим врагам и Западу, - писал В. Юдин, - он писатель-патриот, он болеет за Россию, он - явление глубоко русское, национальное, как магнит притягивающее к себе полярные общественно политические силы. Да, он лютый враг коммунистов, но очень многие его идеологемы удивительным образом взаимодействуют с национально-патриотическими лозунгами нынешних коммунистов"48. Это предложение было решительно отвергнуто "Советской Россией", ибо с "державниками роялистско-клерикального толка коммунисты не могут сотрудничать"49. Отвергли, однако, сотрудничество с Солженицыным и почти все русские националисты. Это течение не имеет сегодня в России ни признанных авторитетов, ни обшей идеологии, оно представлено сотнями мелких групп и организаций и десятками малоизвестных газет. Как признавал один из активных участников русского движения Александр Севастьянов, "это движение пока не структурировано и нафаршировано подставными фигурами и амбициозными псевдолидерами, не имеющими за душой ничего, кроме жажды власти. У него нет единой аутентичной идеологии и единой стратегии. Нет финансов. Нет действенных политических инструментов. Словом, нет почти ничего, кроме интенций миллионных масс, стремительно сознающих свое положение, свои интересы и цели"50. Нет поэтому ничего удивительного в том, что некоторые из участников русского национального движения призывали других националистов сплотиться вокруг Солженицына как наиболее известного в мире национального лидера. Особенно настойчиво этот призыв повторял в газете "Завтра" и в других изданиях Владимир Бондаренко. Однако этот призыв не поддержали ни националисты других направлений, ни сам Солженицын. В. Бондаренко об этом глубоко сожалеет. "России был крайне нужен наш национальный аятолла Хомейни, писал Бондаренко в одной из газет. - И Александр Солженицын вполне мог, а в силу взятой на себя ответственности, в силу Божьего замысла и обязан был стать этим нашим Хомейни.

Он должен был стать духовным лидером национального русского сопротивления и возглавить так называемый белый патриотизм. У нас были сотни национальных организаций, движений и фронтов, но не было единого духовного лидера. И если бы Солженицын по возвращении в Россию занял бы не олимпийскую надмирную позицию, а жесткую требовательную позицию духовного лидера белого русского патриотизма, наше национальное движение состоялось бы, как "Саюдис" или "Рух", как польская "Солидарность". На беду свою и нашу, Александр Солженицын не пожелал делать то самое, к чему он призывает в книге "Россия в обвале"51. Эти упреки не слишком справедливы. Сам характер и драматургия возвращения Солженицына в Россию свидетельствовали о его огромных амбициях и сознании своей исключительности. Но его проповедь не встретила поддержки, даже отдаленно сравнимой с той поддержкой, которую встретили в Иране конца 70-х годов проповеди аятоллы Хомейни. Почти все русские националисты гордятся русской и российской историей, а для "белого патриотизма" представляются особенно важными все те достижения Российской Империи, которые Солженицын осуждает. Как можно совместить представление Солженицына о России как о государстве русского или по крайней мере "трехславянского" народа с представлениями Александра Проханова о России как о "многонациональной империи, смысл которой в создании многоязыкого вселенского хора, в соединении разрозненного человечества для великих вселенских деяний"52. Солженицын призывает русский народ к самоограничению и временной изоляции на просторах Северо Востока, а идеолог российского христианского возрождения Виктор Аксючиц призывает "найти формулу сверхидеала и на ее основе разработать идеологию русского прорыва или идеологию мирового лидерства"53. Известный философ-традиционалист и главный идеолог общероссийского политического движения "Евразия" Александр Дугин также, как Солженицын, выступает против партий и партийной демократии, за земскую форму народного представительства. Но, во-первых, Дугин выступает за тесную интеграцию с государствами Средней Азии и Закавказья, чего не приемлет Солженицын, во-вторых, по мнению А. Дугина, все русские политики должны иметь эстетически приятные лица. "У российских политических деятелей, - заявлял А. Дугин, - лица должны соответствовать хотя бы минимальным параметрам симметрии. Ведь раньше в политике были хорошие, классические лица"54. Такого рода требований к российским политикам не предъявляет даже Солженицын, хотя и ему, как и Дугину, очень не нравятся Жириновский и Зюганов, Немцов и Гайдар. Александр Севастьянов, радикальные националистические проповеди которого по многим положениям совпадают с проповедями Солженицына, предлагает будущей России сказать "нет" только Западу, но не Востоку. Но для Солженицына Восток представляется даже более опасным, чем Запад.

О том, что большевики и Советская власть отражают многие качества именно русского национального характера, писали не раз такие русские философы как Г. Федотов и Н.

Бердяев. Эту же линию продолжает и известный русский поэт Станислав Куняев, который писал, что суть русского человека как раз в большевиках - они хотели достигнуть недостижимого и замахнулись на то, на что другие народы не решались замахнуться55. Но для Солженицына именно большевики ненавистны. Для националистов всех почти направлений совершенно неприемлемы оценки Солженицыным генерала А. Власова, перешедшего на сторону Гитлера и создавшего РОА - Русскую освободительную армию. Солженицын приветствовал даже тех русских людей, которые вступили в ряды РОА в самые последние месяцы Гитлера - зимой 1944/1945 года - "вот это был голос русского народа. Историю РОА заплевали как большевистские идеологи, так и с Запада, однако она войдет примечательной и мужественной страницей в русскую историю"56. Кто из российских патриотов самых различных направлений может поддержать этот тезис?! Все почти высказывания Солженицына об Отечественной войне 1941-1945 гг. вызывают возражения. Поражения Красной Армии летом и осенью 1941 года Солженицын считает результатом антисталинских настроений в войсках. Этим же объясняет Солженицын и обилие пленных в первые месяцы войны. "Прогремело 22 июня 1941 года, прослезил батька Сталин по радио свою потерянную речь, - и все взрослое население, и притом всех основных наций Советского Союза, задышало в нетерпеливом ожидании: ну, пришел конец нашим паразитам! Теперь-то вот скоро освободимся. Кончился проклятый коммунизм!"57. Так объяснял неудачное начало Отечественной войны Солженицын в одной из своих программных статей в американском журнале "Foreign Affairs", озаглавленной:

- "Чем грозит Америке плохое понимание коммунизма?". Но кто из русских патриотов, "красных" или "белых", может согласиться с этими нелепыми тезисами? По мнению Солженицына, только помошь Черчилля и Рузвельта спасла Сталина и СССР от поражения. А надо было бы западным демократиям воевать и против Гитлера, и против Сталина. Эти примеры удивительных по своей примитивности рассуждений и утверждений Солженицына во всех его публикациях, связанных с "русским вопросом", можно приводить на многих страницах. Но именно здесь лежит причина полного одиночества Солженицына в его национализме. Газета "Завтра" решительно осудила даже Валентина Распутина за то, что он согласился принять премию Солженицына за 2000-й год.

Выбор был для Распутина не прост, но он преодолел свои колебания, "хотя по крови своей он не из той армии. Но народ простит ему это за его талант"58. Перечислив все доводы "против" и "за", Сергей Кара-Мурза из "красных" патриотов - утверждал в той же газете, что он не может считать такого человека как Солжени цын патриотом59. И уж совсем нельзя найти каких-либо поводов для сотрудничества между Солженицыным и националистами из партии В. Жириновского, которые мечтали об Индийском океане, а не о мерзлых землях Чукотки и Таймыра. Национализм никогда не был и не мог быть массовым народным движением в многонациональной Российской империи. И славянофильство середины XIX века, и русская религиозная философия начала XX века объединяли вокруг себя лишь небольшие группы людей. В Советском Союзе русский национализм также не имел никаких шансов стать сколько-нибудь сильным и влиятельным движением. Но и сегодня проповеди Солженицына могут привлечь лишь очень немногих людей. В книге А. Солженицына "Россия в обвале" есть одна очень горькая строчка из читательского письма: "Страшно, что Россия что-то другое, не то, что мы себе напридумывали"60. Но эти же слова возникают и тогда, когда начинаешь знакомиться со всеми статьями и книгами А. И. Солженицына по "русскому вопросу".

Литература и примечания 1 Солженицын А. И. Публицистика. Ярославль, 1996. Т. 1. С. 64.

2 Солженицын А. И. "Россия в обвале". М., 1998. С. 202.

3 "Новый мир", 1994, № 7. С. 172-174.

4 Солженицын А. Публицистика. Т. 3. С. 481-482.

5 "Новый мир", 2000, № 9. С. 137.

6 СмитХ. "Русские", 1978. Иерусалим. С. 766, 767,782.

7 "Чикаго Таймс", 22 июня 1975 года.

8 Нива Жорж. "Солженицын", Лондон, 1984. Перевод с французского.

9 Штурман Дора. "Городу и миру". Париж-Нью-Йорк, 1988.

10 "Солженицын и американская демократия", Вашингтон, 1980. Цитировано по сборнику "Телекс", 1982, № 2. С. 102.

11 Солженицын А. И. Россия в обвале. М., 1998. С. 3.

12 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. Ярославль, 1996. С. 181.

13 Там же, с. 182.

14 Там же, с. 45, 46.

16 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. С. 449.

17 Солженицын А. "Россия в обвале". С. 203.

18 Солженицын А. "Россия в обвале". С. 115.

19 Там же, с. 45.

20 Там же, с. 47.

21 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. С. 85-86.

22 Цит. по газете "Завтра", № 14 за 2000 год.

23 Цит. по "Независимой газете" от 19 октября 2000 года. Публикация Сергея Земляного.

24 Федотов Г. П. "Лицо России", книга первая, Париж, 1988. С. 293.

25 Солженицын А. "Русский вопрос к концу XX века". М., 1995. С. 7.

26 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. С. 47.

27 "Новый мир". 1991, № 5. С. 17.

28 Там же, с. 17.

29 Солженицын. А. "Русский вопрос...". С. 104.

30 "Вопросы истории", 2001, № 6. С. 54-55.

31 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. С. 449.

32 Солженицын А. "Русский вопрос...". С. 9.

33 Там же.

34 Там же.

35 "Известия", 6 сентября 2000 года.

36 Солженицын А. "Русский вопрос...". С. 32.

37 Лависс и Рамбо А. История XIX века. М., 1936. Т. 2. С. 269.

38 Солженицын А. "Русский вопрос..." С. 76.

39 Солженицын А. Собрание сочинений. Т. 12. Париж, 1983. С. 146, 223, 226, 233.

Подчеркнуто Солженицыным.

40 Джанибекян Виктор. Тайна гибели Столыпина. М. 2001. Столыпин. Жизнь и смерть.

Саратов. 1997.

41 Солженицын А. И. Двести лет вместе. М., 2001. С. 444.

42 Солженицын А. Публицистика. Т. 3, Ярославль, 1996. С. 389.

43 Солженицын А. Русский вопрос... С. 104.

44 Там же, с. 105.

45 "Коммерсантъ", 11 декабря 1998 года.

46 "Российская газета", 25 июля 1998 года.

47 "Независимая газета", 19 мая 1998 года.

48 "Правда-пять", 3 июня 1998 года.

49 "Советская Россия", 3 декабря 1998 года.

50 "Независимая газета", 11 октября 2000 года.

51 "Книжное обозрение", 1998, № 39. С. 5. 52 "Завтра", 2001, №22.

53 "Независимая газета", 12 августа 2000 года.

54 "Литературная газета", 12-18 сентября 2001 года.

55 "Советская Россия", 19 июля 2001 года.

56 Солженицын А. "Русский вопрос...". С. 85-86.

57 Солженицын А. Публицистика. Т. 1. С. 360.

58 "Завтра", 2000, № 30.

59 "Завтра", 2000, №31.

60 Солженицын А. И. "Россия в обвале". С. 110.

Приложения Из дискуссий прошлых лет 1974-1976 гг.

О книге "Архипелаг ГУЛАГ" А. И. Солженицына Общая оценка книги В данной статье я попытался выразить лишь краткое предварительное суждение о новой книге А. И. Солженицына. И не только потому, что из трех томов автор опубликовал лишь первый. Уже опубликованное слишком значительно, чтобы охватить и оценить его сразу. Книга Солженицына до предела наполнена страшными фактами, и много меньшее количество которых с трудом укладывается в голове. В нем - конкретное описание необычных и трагических судеб сотен людей, столь типичных, однако, для прошедших десятилетий. Эта книга полна мыслей и наблюдений, как глубоких и верных, так и не всегда верных, но родившихся в чудовищных страданиях десятков миллионов людей, страданиях, каких еще не переживал наш народ за всю многовековую историю. Никто не выходил из страшного "Архипелага" сталинских лагерей и тюрем таким, каким он входил туда, и не только по возрасту и здоровью, но и по своим представлениям о жизни и людях. Думаю, мало кто встанет из-за стола, прочитав эту книгу, таким же, каким он раскрыл ее первую страницу. В этом отношении мне просто не с чем сравнить книгу Солженицына ни в русской, ни в мировой литературе.

О фактах, лежащих в основе повествования Солженицына Некто И.Соловьев пишет в "Правде" (14/1), что факты, приводимые в книге Солженицына, недостоверны, что они плод больного воображения или циничной фальсификации автора. Это, конечно, не так. Я не могу согласиться со многими оценками и выводами Солженицына. Но нужно твердо сказать, что все основные факты, приведенные в его книге, а тем более все подробности жизни и мучений заключенных от их ареста и до смерти (а в более редких случаях - до выхода на свободу) полностью достоверны.

Конечно, в столь обширном художественном исследовании, которое основано не только на наблюдениях самого автора, но на свидетельствах и рассказах (и пересказах) более чем 200 бывших заключенных, неизбежно встречаются некоторые неточности, тем более, что Солженицын вынужден был создавать свою книгу в глубокой тайне и не имел возможности обсудить ее до публикации даже со многими из близких своих друзей. Но этих неточностей очень мало для такой значительной книги. Я думаю, например, что размеры выселения из Ленинграда ("кировский поток") в 1934-1935 гг. были меньше, чем указывает Солженицын. Были выселены десятки тысяч людей, но не четверть населения этого уже тогда 2-х миллионного города. Но и у меня нет точных цифр, я руководствуюсь лишь отрывочными свидетельствами и собственными впечатлениями (я жил в Ленинграде больше 15 лет). Трудно поверить в рассказ безвестного информатора Солженицына об обычае Орджоникидзе разговаривать со старыми инженерами при двух пистолетах, лежащих справа и слева на письменном столе. Чтобы вылавливать чиновников старого царского аппарата (и не всех вовсе, а главным образом из судебных органов, жандармерии и т. п.) ГПУ не требовалось пользоваться какими-то случайными записями случайных людей:

соответствующие списки можно было найти и в местных архивах и в опубликованных справочниках. Думаю, что Солженицын преувеличивает число крестьян, выселенных в годы коллективизации (15 миллионов). Но если добавить к жертвам этих лет и крестьян, умерших от голода в 1932-1933 годах (только на Украине не менее 3-4 миллионов человек), то может получиться цифра и сравнимая с той, которую приводит Солженицын. После смерти Сталина были посажены в тюрьму или расстреляны (во многих случаях без открытого суда) не десять, а что-то около сотни ответственных работников МГБ-МВД. Но это все равно ничтожно мало в сравнении с количеством преступников из "Органов", которые остались на свободе и даже получили различные ответственные должности или крупные и почетные пен сии. Бухарин в 1936-1937 гг. не был уже членом Политбюро, как пишет Солженицын, а лишь кандидатом в члены ЦК. Во фразе о том, что кровь "штрафных рот" была "цементом фундамента Сталинградской победы", Солженицын явно пропустил небольшое слово "тоже".

Но все эти и некоторые другие неточности несущественны для столь грандиозного художественного исследования, которое предпринял Солженицын. С другой стороны, в книге Солженицына есть и другие "недочеты", о которых он сам пишет в Посвящении:

- он не все увидел, не все вспомнил, не обо всем догадался. Он пишет, например, об аресте амнистированных и репатриированных казаков в конце 20-х годов. Но ведь была еще страшная по своим последствиям кампания "расказачивания" и массового террора на Дону и Урале в зиму и весну 1919 года. Эта кампания продолжалась "всего" два с лишним месяца, но затянула гражданскую войну со всеми ее эксцессами не менее чем на год, дав белым армиям десятки новых конных полков. А расстрел 500 заложников в Петрограде, о котором в "Еженедельнике ВЧК" говорится всего в двух строчках... Чтобы все это описать, нужно еще много книг. Я верю - они будут написаны.


Если "Правда" пытается доказать, что факты, приведенные Солженицыным, недостоверны, то "Литературная газета" (16/1) пытается убедить своих читателей, что в книге Солженицына не содержится ничего нового. И это неверно. Хотя я занимаюсь изучением сталинизма более десяти лет, я нашел в книге Солженицына много для себя неизвестного. Если не говорить о старых лагерниках, то советскому человеку, даже хорошо помнящему еще XX и XXII съезды КПСС, вряд ли известна десятая часть фактов, о которых пишет Солженицын. А молодежь, пожалуй, не знает и сотой части этих фактов.

Солженицын о власовцах Многие газеты пишут, что Солженицын оправдывает, обеляет и даже воспевает власовцев.

Это сознательное и злонамеренное искажение. Солженицын пишет в "Архипелаге", что власовцы стали жалкими наемниками гитлеровцев, что "власовцев можно судить за измену" (С. 249), что они взяли оружие врага и, попадая на фронт, дрались с отчаянием обреченных.

Сам Солженицын со своей бата реей был едва не уничтожен в Восточной Пруссии огнем власовцев. Но Солженицын не упрощает этой проблемы власовцев и других подобных им подразделений фашистской армии.

В многочисленных "потоках" сталинских репрессий у многих из нас есть и свои особые трагедии. Я знаю, например, что для А. Твардовского это было "раскулачивание", под которое попал и его отец, старательный крестьянин из бедняков, недавний боец Красной Армии, защитник Советской власти. Он был выселен за Урал со всей семьей, случайно уцелел лишь его средний сын, ушедший учиться в город - будущий наш великий поэт. И приходилось Твардовскому тогда отказываться от отца. Обо всем этом он пишет в своей последней поэме "По праву памяти".

Для моей семьи трагедией стали репрессии 1937-1938 гг., особенно среди командиров и комиссаров Красной Армии, в числе последних был арестован и погиб мой отец, дивизионный комиссар и преподаватель Военно-политической академии РККА. Эти люди были бесконечно преданы Советской власти, социализму и большевистской партии, как участники гражданской войны они казались мне романтическими героями, и я никогда не верил, что они - "враги народа".

Для Солженицына такой глубоко личной трагедией стал не его собственный арест, а жестокая и страшная судьба миллионов советских военнопленных, ровесников Солженицына, ровесников Октября, составлявших в июне 1941 года большую часть нашей кадровой армии. Эта армия была разбита и окружена в первые дни и недели войны из-за преступных просчетов Сталина, не сумевшего подготовить ни армию, ни страну к войне, из за нелепых и глупых распоряжений Сталина в первый же день войны, из-за его фактического ухода со своего поста в первую неделю войны, из-за недостатка в армии опытных командиров и комиссаров, уничтоженных Сталиным. Около трех миллионов солдат и командиров попали тогда в плен и еще около миллиона позднее - в "котлах" под Вязьмой, под Харьковом, на Керченском полуострове, под Волховом. Но правительство Сталина предало своих солдат и в плену, отказавшись признать подпись России под международной конвенцией о военнопленных, из-за чего не шла помощь советским пленным (и только им) через Международный Красный Крест, и обречены они были умирать от голода в германских концлагерях. И еще раз предал Сталин тех из этих пленных, кто выжил, когда после победы почти все они были арестованы и пополнили население "Архипелага ГУЛАГа".

Это тройное предательство своих же воинов считает Солженицын самым тяжким и гнусным преступ-лением сталинского режима, невиданным за всю историю нашего тысячелетнего государственного существования. "Я ощутил, - пишет Солженицын, - что эта история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана" (С. 245).

Лишь десятая часть пленных завербовалась во власовские части, в полицейские подразделения, в рабочие батальоны, в отряды "добровольных" помощников вермахта.

Большинство завербованных искренне надеялись, подкормившись и получив оружие, перейти на сторону Советской армии или к партизанам. Это были, как скоро оказалось, ложные надежды, возможностей к такому переходу было слишком мало.

Солженицын не оправдывает и не воспевает этих отчаявшихся и несчастных людей. Но он просит суд потомков учесть и некоторые смягчающие их вину обстоятельства, эти молодые и часто не слишком грамотные, в большинстве своем деревенские парни были деморализованы поражением армии, им твердили в плену, что "Сталин от вас отказался", что "Сталину на вас наплевать", и они хорошо видели, что это так и есть и что их ждет голодная смерть в немецком лагере.

Конечно, не во всем можно согласиться и с Солженицыным. Я не испытываю, например, никакой жалости к некоему Юрию Е., советскому офицеру, по рассказу Солженицына, не голодавшему в лагере и перешедшему на сторону гитлеровцев совершенно сознательно, ставшему немецким офицером и даже возглавившему школу разведчиков. Из книги Солженицына видно, что этот Юрий Е. перешел на сторону Советской Армии, уже видя полный разгром немцев, и не столько потому, что "Родина его поманила", а рассчитывая передать нашей разведке "секреты немецкой разведки", т. е. фактически перевербоваться из немецкой разведки в советское МГБ. Да еще уверен этот Юрий, что война СССР с союзниками вспыхнет сразу же после разгрома Германии и что Красная Армия в этой войне потерпит быстрое поражение.

Что касается жестокого сражения под Прагой нескольких крупных власовских подразделений с немецкими частями эсесовского генерала Штейнера, то это исторический факт, который нельзя отрицать. Что было, то было.

Почти все "власовцы" получили 25 лет лагерей, их не коснулась ни одна амнистия и почти все они погибли в заключении и в ссылке на Севере. Я также думаю, что для большинства из них это слишком тяжелая кара. Ибо Сталин повинен в этой трагедии гораздо больше, чем кто-либо другой.

О "либерализме" гитлеровцев и русского царизма Обвиняют Солженицына и в том, что он умаляет злодеяния гитлеровцев и жестокость русского царизма.

Изучение немецкого "Архипелага ГУЛАГа" не входило в задачу Солженицына, хотя он и говорит в ряде случаев о пытках в гестапо и о бесчеловечном обращении фашистов с советскими военнопленными. Но Солженицын, право же, нисколько не отступает от истины, когда пишет, что Сталин начал массовые репрессии, миллионные депортации, пытки и фальсифицированные процессы задолго до того, как Гитлер пришел к власти. И все это продолжалось у нас еще много лет спустя после разгрома германского фашизма.

Тем более русским царям в этом отношении трудно сравниться со Сталиным. О царской тюрьме и каторге Солженицын немало говорит в своей книге, это была частая тема разговоров между заключенными, особенно если среди них оказывался старый большевик (заключенные из других социалистических партий почти все вымерли по лагерям еще до войны). В этих разговорах старая тюрьма или ссылка представлялись заключенным 40-х годов чем-то вроде дома отдыха. Да и размах репрессий... В годы революции (1905-1907 гг.) и в годы последующей реакции царские палачи расстреливали за год столько же рабочих, крестьян и солдат, сколько в 1937-1938 годах расстреливалось в нашей стране или умирало узников в лагерях и тюрьмах в течение одного дня. Что уж тут сравнивать!

Лучшая глава книги Я думаю, что на разных людей в книге Солженицына произведут наибольшее впечатление различные главы. Для меня были особенно важны главы "Голубые канты" и "К высшей мере".

Здесь автор достигает исключительной глубины в психологическом анализе поведения и тюремщиков, и их жертв. Солженицын идет здесь глубже, чем Достоевский.

Я вовсе не хочу сказать этим, что Солженицын более гениальный художник, чем Достоев-ский. Я не литературовед. Но, очевидно, что сталинские тюрьмы и лагеря, этапы и пересылки, которые Солженицын прошел через сто лет после ареста и каторги Достоевского, дали автору "Архипелага ГУЛАГа" в десятки раз большие возможности исследования различных форм и видов развращения человека злом и насилием, чем имел автор "Записок из Мертвого дома". И, конечно, Солженицын использовал эти трагические возможности так, как это мог сделать только великий писатель.

Солженицын о Сталине В книге Солженицына в различных местах содержится немало глубоких и точных, но высказанных как бы мимоходом характеристик Сталина и замечаний о его личности. Автор считает, однако, личную роль Сталина в постигшей нашу страну катастрофе и даже в создании изучаемого Солженицыным "Архипелага" настолько незначительной, что большая часть его высказываний о Сталине выносится из основного текста книги в короткие сноски и примечания. Так, в примечаниях на предпоследней 605-й странице тома Солженицын пишет:

"И в предтюремные и в тюремные годы я тоже долго считал, что Сталин придал роковое направление ходу советской государственности. Но вот Сталин тихо умер - и уж так ли намного изменился курс корабля? Какой отпечаток собственный, личный он придал событиям - это унылую тупость, самодурство, самовосхваление. А в остальном он точно шел стопой в указанную стопу".

Говоря очень кратко, во второй главе о репрессиях 1937-1938 годов (зачем говорить подробно о том, "что уже широко написано и еще будет многократно повторено"), когда в застенках НКВД были уничтожены основные кадры партийного руководства, партийной интеллигенции, командного и политического состава Красной Армии, большинство крупнейших хозяйственных руководителей, руководители комсомола, когда сменились насильственным образом верхи советского управления, верхи самого НКВД, дипломатического аппарата и т. д., Солженицын пишет (опять в примечании): "Теперь, видя китайскую культурную революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут историческую зако номерность. И даже сам Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной исполнительной силой" (С. 80).


С таким взглядом на роль и значение Сталина в трагедии 30-х годов согласиться трудно. Конечно, было бы ошибочным полностью отрывать эпоху сталинского террора от предшествующей революционной эпохи. Какой-то коренной, резко очерченной границы между этими эпохами не было ни в 1937 году, как думают многие, ни в 1934 году, как утверждая Хрущев, ни в 1929 году, как это думал ранее сам Солженицын, ни в 1924 году, когда умер Ленин и была разбита троцкистская оппозиция, ни в 1922 году, когда Сталин был избран Генсеком ЦК РКП (б). И вместе с тем, в каждый из этих годов, да и в некоторые другие происходил все же весьма существенный поворот в политике, что требует особого рассмотрения.

Конечно же, существует преемственная связь между той партией, которая взяла власть в октябре 1917 года, и той, какая стояла во главе СССР в 1937 году, в 1947 году, в 1957 году и в 1967 году, когда Солженицын заканчивал "Архипелаг ГУЛАГ". Но эта связь не означает идентичности или "гармонического развития". Не "стопа в стопу" шел Сталин. Он и в первые годы революции не всегда следовал ленинской "стопе". А уж потом он с каждым шагом уводил партию в другую сторону. Внешнее сходство в данном случае лишь маскирует очень большое внутреннее различие, в некоторых отношениях даже противоположность, и переход в эту противоположность вовсе не был закономерным, детерминированным, неизбежным.

Более глубокий научный анализ, которому, несомненно, будут еще подвергнуты события, о которых пишет в своем художественном исследовании Солженицын, неоспоримо покажет, что даже внутри и в рамках той системы партийных, государственных и общественных отношений, которая была создана в России при Ленине, Сталин произвел в несколько приемов коренной переворот, сохранив лишь внешнюю оболочку так называемых ленинских норм, лишь терминологию марксизма-ленинизма. Сталинизм во многих отношениях есть отрицание и кровавое уничтожение большевизма и всех революционных сил. В определенном смысле сталинизм - это самая настоящая контрреволюция. Разумеется, мы вовсе не считаем, что система, созданная в первые годы советской власти, была верхом совершенства и что ленинское наследие и ленинский период в истории нашей революции не нуждается в самом серьезном критическом анализе.

Солженицын не ставит своей задачей исследовать феномен сталинизма, его природу, особенности, историю его развития, его предпосылки.

Вероятно, для Солженицына просто не существует такого понятия как сталинизм, ведь Сталин лишь "точно шел стопой в указанную стопу".

В книге Солженицына почти нет того, что можно было бы назвать историческим фоном. Эта книга начинается главой "Арест", чем автор сразу подчеркивает, что он исследует и описывает лишь мир заключенных, мир отверженных, таинственную и страшную страну ГУЛАГ, ее географию, структуру, общественное устройство, ее писанные и неписанные законы, ее население, ее нравы, ее владык и ее подданных. Да и не очень нужен Солженицыну этот исторический фон, ведь по представлению Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ" появился еще в 1918 году и развивался с тех пор по каким-то своим внутренним законам.

Эта односторонность, нарушаемая, правда, отдельными, нередко весьма глубокими по мысли замечаниями, сохраняется на протяжении всего тома. Конечно, такой подход законное право автора.

И все же, не говоря ни слова о сталинизме и как бы отрицая правомерность такого понятия вообще, Солженицын своим художественным исследованием одной из самых главных частей сталинской системы очень помогает изучению и всей преступной и бесчеловечной системы сталинизма. Солженицын не прав, полагая, что эта система сохранилась в своих основных чертах и сегодня, но она и не ушла еще совсем из нашей общественной, политической и духовной жизни. Книга Солженицына наносит по сталинизму и неосталинизму удар очень большой силы. Никто из нас не сделал в этом отношении больше, чем Солженицын.

Солженицын о Ленине Еще во времена своей комсомольской молодости Солженицын сомневался в мудрости и честности Сталина. Это сомнение, высказанное в одном из писем с фронта, и было причиной ареста и осуждения капитана Советской Армии Солженицына в 1945 году. Но он нисколько не сомневался тогда в том, что "Октябрьская революция была великолепна и справедлива, и что вели ее к победе люди высоких намерений и вполне самоотверженные" (С. 229). Теперь Солженицын думает иначе и об Октябрьской революции, и о Ленине.

Из всех обвинений, которые Солженицын прямо или косвенно предъявляет сегодня Ленину, мы остановимся только на двух.

Солженицын считает, что Ленин настоял в 1917 году на проведении в России новой "пролетарской и социалистической" революции, хотя ни Россия, ни русский народ не были готовы к такой революции и не нуждались в ней.

Солженицын также считает, что Ленин злоупотреблял террористическими методами борьбы против своих политических противников.

Легко разбирать ошибки революционера через 50 лет после революции.

Но революционная ситуация обычно не дает политическим вождям времени для спокойного академического анализа. Впрочем, и сейчас можно предположить, что если бы российские буржуазные партии оказались способными осуществить в 1917 году хотя бы собственные буржуазно-демократические задачи (и вывести Россию из войны), то народ не пошел бы тогда на новую революцию. Но русская буржуазия по трусости и корыстности не смогла решить этих столь назревших проблем, эти проблемы взялись решить большевики во главе с Лениным, и русский народ, как показала история, их тогда поддержал.

Крайне сложен вопрос о методах революционной борьбы. Ибо первая социалистическая революция - это неизбежно шаг в неизвестное. Ее не с чем сравнить, и ее вождям не у кого перенимать опыт. Здесь невозможно все заранее рассчитать, взвесить и только затем принимать решения. Предвидеть события можно чаше всего на несколько дней или недель вперед. Основные решения и методы революционной борьбы принимаются или корректируются только в ходе событий. Ленин хорошо это понимал и нередко повторял слова Наполеона: "Сначала ввязаться в бой, а там посмотрим". Такая революция невозможна без риска, без риска поражения и без риска ошибок. Но и не дать сигнал к революции, когда она стала возможной, - это тоже очень большой риск для революционной партии.

Неудивительно поэтому, что у Ленина и возглавляемого им Советского правительства было немало ошибок и просчетов. Эти ошибки затянули гражданскую войну в России и сделали ее более ожесточенной. Эти просчеты затянули переход к НЭПу и усилили на первых порах хозяйственную разруху. Не оправдались и надежды Ленина на скорую революцию в Европе, которая даст России техническую и культурную помощь. Советское пра вительство пошло слишком далеко в ограничении демократии в нашей стране.

Этот список просчетов и ошибок можно продолжить. Однако никакая кибернетика не поможет доказать, что вооруженное восстание 24 октября 1917 года было исторически преждевременным шагом, и что все последующие злодеяния сталинского режима вытекали из этой роковой ошибки Ленина. Ибо и после смерти Ленина путь нашей партии вперед был движением по никем не изведанной дороге. К сожалению, те, кто сменил Ленина во главе партии, не имели его ума, знаний, умения находить в большинстве трудных ситуаций верное решение. Поэтому они не использовали и малой части тех возможностей, которые давала Октябрьская революция для быстрого продвижения вперед к подлинно социалистическому и демократическому обществу. Мы и сегодня еще далеки от этой цели. Сталин не только не шел "стопой в точно указанную стопу" (таких "точно указанных стоп" в истории не бывает).

Но и те несколько вешек, которые наметил Ленин в своих последних заметках, Сталин очень быстро отбросил в сторону.

В условиях революции и в условиях гражданской войны ни одно правительство не может обойтись без тех или иных форм насилия. Но и самый беспристрастный историк должен будет сказать, что разумная мера в использовании насилия была многократно превышена уже в первые годы Советской власти. С лета 1918 года нашу страну захлестнула волна как белого, так и красного террора. Большая часть этих актов массового насилия была совершенно излишней и вредной даже с точки зрения логики и интересов классовой борьбы.

Этот террор лишь ожесточил враждующие стороны, затягивал войну и порождал новые ненужные насилия. К сожалению, и Ленин в первые годы революции гораздо чаше произносил слово "расстрел", чем это вынуждалось складывающейся обстановкой.

Солженицын цитирует Ленина не искажая, но лишь неодобрительно комментируя. Но вряд ли кто-нибудь сегодня одобрит такой, например, приказ Ленина председателю Нижегородского губсовета Г. Федорову: "Надо напрячь все силы, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п." (подчеркнуто Лениным) (ПСС. Т. 50. С. 142). Вывезти - да, но зачем убивать женщин?

Об этих злоупотреблениях властью можно пожалеть, их следует осудить. И все же этот террор времен гражданской войны не предопределил страшный террор сталинской эпохи.

Ленин совершил немало ошибок, многие из которых он сам признавал неоднократно.

Честный историк несомненно должен отметить все эти ошибки и злоупотребления властью.

Однако обший итог деятельности Ленина, как мы уверены, был положительным.

Солженицын думает иначе. Это его право. В социалистической стране каждый должен иметь возможность высказывать свои взгляды и свои мнения о деятельности любого политического руководителя.

Солженицын о Крыленко Солженицын не жалует в своей книге ни одну из русских революционных партий.

Эсеры - это террористы и краснобаи, "никогда достойно не возглавляемые". Меньшевики, видимо, только краснобаи. Но более всего достается от Солженицына большевикам, которые хотя и сумели захватить и удержать власть в России, но проявили при этом чрезмерную и совершенно ненужную жестокость. Из большевистских руководителей Солженицын особенно выделяет Н. В. Крыленко, председателя Верховного революционного трибунала и прокурора Республики, главного обвинителя на многих "показательных" судебных процессах в первые годы Советской власти. Этим процессам Солженицын посвящает почти полностью две главы ("Закон - ребенок" и "Закон мужает"), да и в других главах имя Крыленко встречается часто.

Конечно, можно сказать, что первые годы Советской власти были временем самой ожесточенной борьбы Советской республики за свое существование. И если нужна была революция и Советская власть, то ее нужно было защищать от многочисленных и беспощадных врагов, а этого нельзя было бы сделать без военно-революционных трибуналов и без ВЧК. Но и при этих оговорках нельзя все же не видеть, сколь несправедливы и бессмысленно жестоки были во многих случаях эти "судебные" и внесудебные расправы, сколь много было и в ВЧК, и в трибуналах случайных, неумных и до предела озлобившихся людей. И Крыленко стал здесь скоро одним из главных режиссеров, мало отличаясь при этом от председателя якобинского трибунала Коффеналя, который вместе с активными роялистами отправлял на гильотину и простых обывателей, в том числе 70-летних старух и 18-летних девушек, и революционеров, недовольных Робеспьером, и знаменитого химика Лавуазье, просившего хотя бы позволить ему закончить важную серию опытов ("Нам не нужны ученые", ответил Коффеналь).

Конечно, Крыленко не был исключением среди большевиков. Но и не все руководители этой партии были похожи на Крыленко. К сожалению, революционерами становятся не только самые честные и мужественные люди своего времени. К революции, особенно в пору подъема, примыкают и люди озлобленные, тщеславные, честолюбивые, корыстолюбивые, люди с холодным сердцем и нечистыми руками, а также много просто неумных и тупых фанатиков, способных на все. Но это вовсе не повод, чтобы осуждать всякую революцию и всех революционеров.

Нужно учесть и другое. Для революционеров главным испытанием оказались не тюрьмы или каторга, не смелые атаки под пулеметным огнем белогвардейцев, не голод и холод, а власть, и при этом власть на первых порах почти ничем не ограниченная. Давно известно, что власть развращает и портит нередко и самых хороших людей. Приходится с сожалением отметить, что очень многие из большевиков не выдержали этого испытания властью. Задолго до своей гибели в мясорубке сталинских репрессий эти люди сами оказались руководителями и участниками многочисленных и жестоких репрессий, в большинстве своем ничем не оправданных, ненужных и вредных. Но из этого вовсе не следует, что и до революции все эти большевики были такими же несправедливыми и жестокими, равнодушными к страданиям людей, что они и тогда не руководствовались самыми лучшими побуждениями и самыми высокими целями и идеалами.

Надо полагать, что и Крыленко, вступивший в партию в 1904 году, был тогда не тем человеком, каким он стал в 1929 году.

Солженицын понимает это развращающее влияние власти над людьми. С предельной откровенностью он пишет, что и сам он после года тяжелой и голодной солдатской жизни, после года муштры и изматывающей шагистики, пережив немало несправедливостей от самых младших командиров, начисто все это забыл, едва лишь стал лейтенантом, а вскоре и капитаном. В своем сознании он стал резко отделять себя от подчиненных ему солдат, он все меньше понимал тяготы их фронтовой жизни, все более отделял себя от них, как человека иной породы и иной касты. Он не задумываясь пользовался всеми офицерскими привилегиями, называл на "ты" отцов и дедов, понукал своего денщика и даже был иногда настолько суров с солдатами, что какой-то старый полковник счел необходимым во время ревизии сделать ему выговор. "Оказалось, - признается Солженицын, - что от офицерских погон, всего два годика вздрагивавших на моих плечах, натряслось золотой ядовитой пыли мне в пустоту между ребрами" (С. 551). Более того, едва не стал Солженицын и офицером НКВД, его убеждали пойти в училище НКВД, и если бы сильнее нажали, то согласился бы. И вспоминая свое офицерство, Солженицын, беспощадный и к себе, признается: "Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был - вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове - может быть у Берии я вырос бы как раз на месте" (С.

175).

Но если за два года младшего офицерства так изменился Солженицын, то что говорить о Крыленко, который за срок намного меньший взметнулся от прапорщика до Верховного главнокомандующего всей русской армией, а затем и до председателя Верховного трибунала, заместителя наркома юстиции и главного прокурора РСФСР. Хотя и окончил Крыленко до революции два факультета, но от такой чрезвычайной власти опьянел и поглупел до неузнаваемости.

"Видимо злодейство, - пишет Солженицын, - есть тоже величина пороговая. Да, колеблется, мечется человек всю жизнь между злом и добром, оскользается, срывается, карабкается, раскаивается, снова затемняется - но пока не преступлен порог злодейства - в его возможностях возврат, и сам он "еще в объеме нашей надежды. Когда же густотою злых поступков или какой-то степенью их или абсолютностью власти он вдруг переходит через порог - он ушел от человечества. И может быть - без возврата" (С. 182).

"Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличием, - пишет в другом месте Солженицын. - Если б это было так просто! - что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?.. В течение жизни одного сердца эта линия перемещается и на нем, то теснимая радостным злом, то освобождая пространство рассветающему добру.

Один и тот же человек бывает в свои разные возрасты, в разных жизненных положениях совсем разным человеком. То к дьяволу близко. То к святому. А имя - не меняется, и ему мы приписываем все" (С. 175-176). В этом глубоком замечании Солженицына мы видим по крайней мере частичное объяснение той драмы и того грехопадения очень многих большевиков, которые еще до того, как они стали жертвой сталинского террора, были уже отнюдь не последними винтиками в созданной Сталиным машине произвола.

Что предлагает Солженицын ?

Но если власть развращает и портит людей, если политика, как думает Солженицын, "это даже не род науки, это - эмпирическая область, не описываемая никаким математическим аппаратом, да еще подверженная человеческому эгоизму и слепым страстям", если все профессиональные политики это "чирьи на шее общества, мешающие ему свободно вращать головой и двигать руками" (С. 393), то к чему мы должны стремиться, как строить справедливое человеческое общежитие?

Солженицын говорит об этом мимоходом, он заключает свои мысли в скобки, не разъясняя и не растолковывая их подробно. Но и из этих кратких замечаний видно, что Солженицын считал бы самым правильным такое построение общества, "когда его возглавляют те, кто могут разумно направить его деятельность" (С. 392-393). Такими людьми являются в первую очередь инженеры и ученые (а рабочие, по мнению Солженицына, лишь подсобники инженеров в промышленности). Но кто возьмет на себя нравственное руководство обществом? Из всех рассуждений Солженицына вытекает, что нравственное руководство обществом способна осуществлять не какая-либо политическая доктрина, но только религия. Только вера в Бога может служить опорой человеческой нравственности и только глубоко верующие люди смогли лучше других пройти через все тяготы сталинских лагерей и тюрем.

Эти мысли отдают утопией, они даже не слишком оригинальны. Солженицын наносит страшные по силе удары по всем видам политической лжи. Он справедливо призывает советских людей, и прежде всего молодежь не способствовать лжи и не сотрудничать с ложью. Но нужно не только убедить людей в ложности тех или иных политических доктрин, но и дать людям правду, убедить их в истинности тех или иных взглядов. Однако для подавляющего большинства советских людей религия уже не является и не может стать истиной, и молодежь XX века вряд ли найдет для себя руководство в вере в Бога. Да и как без политики и без политической борьбы инженеры и ученые смогут взять на себя управление общественными делами или хотя бы одной только экономикой? Но если бы это и было возможно, как предотвратить перерождение такого общества в диктатуру технократов? А разве передача религии функций нравственного руководства обществом не приведет со временем к возникновению самой худшей формы теократического государства?

Касаясь репрессий 1937 года, Солженицын пишет: "Может быть 37-й год и НУЖЕН был для того, чтобы показать, как малого стоит все их МИРОВОЗЗРЕНИЕ, которым они так бодро хорохорились, разворашивая Россию, громя ее твердыни, топча ее святыни" (С. 138).

Речь идет, как можно легко понять, о марксизме. Но Солженицын не прав. Не марксизм породил извращения сталинизма, и преодоление сталинизма вовсе не будет означать крушения марксизма и научного социализма. Да и хорошо знает Солженицын, и говорит в другом месте о том, что и религиозная идеология облегчила двухсотлетние зверства инквизиции, сожжение и пытки еретиков.

Во всяком случае меня очень мало устраивают эти идеалы Солженицына. Я глубоко уверен, что в обозримом будущем наше общество должно строиться на сочетании социализма и демократии, и что именно развитие марксизма и научного коммунизма позволит создать наиболее справедливое человеческое общежитие.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.