авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |

«ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Межрегиональный институт общественных наук при ИГУ (Иркутский МИОН) Восток России: миграции и диаспоры в переселенческом ...»

-- [ Страница 5 ] --

История создания Федеральной миграционной службы [Электронный ресурс]. Режим до ступа: http://www.fms.gov.ru/about/history/details/38013/5, свободный.

годы эти потоки были незначительны. Возникшие общины, в отличие от западной части страны, были не агрессивны и до статочно глубоко интегрированы в местный социум. Важнее были внутренние миграционные потоки (с востока на запад и с севера на юг) и внешняя миграция из сопредельного Китая1.

Соответственно массовые мигрантские «фобии» западной части страны мало затронули «восточную». Конечно, и здесь при региональных и муниципальных администрациях возник ли соответствующие органы, ответственные за этническую, а позже миграционную политику2. Однако их функция больше состояла в том, чтобы «вписать» региональную ситуацию в общегосударственный дискурс.

2.2. Дальневосточные «страхи» и восточная специфика миграционной политики Слабость традиционных для «запада» страны страхов, свя занных с миграционными потоками, в восточной части Рос сии компенсировалась собственными социальными фобия ми, которые в большей или меньшей степени переносились на мигрантов. Эти страхи, основанные на системе устойчивых региональных представлений (мифов), мы и предполагаем сделать предметом анализа в настоящем разделе.

Для выделения ключевых мифологем, которые предпола гается подвергнуть анализу, мы воспользовались материалом статей ряда газет и интернет-изданий за 1999 – 2009 гг. 3, посвя щенных восточной части России. В качестве дополнительно го материала привлекалась концепция стратегии социально экономического развития ДВФО и Байкальского региона, воз никшей в недрах Минрегиона в 2007-2008 гг. В ходе контент Гельбрас В.Г. Самое слабое звено в экономической безопасности России // Миграционная ситуация на Дальнем Востоке и политика России: М.: науч. докл. Московский Центр Карнеги, 1996. Выпуск седьмой.

Калугина Г.В. Местная власть и трансформация дискурса «национальной политики» в пост советскую эпоху (случай Иркутска) // Полития. 2010. № 2.

По результатам анализа контента пяти общероссийских газет («Известия», «Российская га зета», «КоммерсантЪ», «Аргументы и факты», «Независимая газета») и четырех интернет изданий («Новый регион», REGNUM, Газета.Ru, Грани. ру).

анализа отбирались концепты, наиболее часто используемые для характеристики Дальнего Востока. Отметим, что отобран ные концепты почти в 6 раз «опережали» остальные по часто те употребления. Такая частотность позволяет нам считать их репрезентантами глубинных коллективных представлений, мифов, а не «личным мнением» журналиста или издания. По казательно, что вне зависимости от «генеральной линии» из дания сам перечень ключевых концептов сохраняется, допу ская лишь незначительное частотное варьирование.

Выделенные концепты можно разделить на «позитивные»

и «негативные». Позитивный образ региона характеризуется концептами (по убывающей): «выход в АТР», «природные бо гатства», «форпост России», «ресурс будущих поколений», «Си бирь – территория согласия». В зависимости от направленно сти издания концепты «форпост России» и «ресурс будущего»

могут меняться местами по частоте упоминания, но само их наличие в «группе лидеров» сохраняется.

Негативный образ включает более широкий круг опреде лений: «удаленность», «безлюдье» («сокращение населения», «бегство» и т.д.), «миграция», «демографическое давление на гра ницы» (более политкорректный вариант концептов «китай ская угроза», «желтая угроза», «тихая экспансия» тоже часто встречающихся), «сложные природно-климатические условия», «тяжелый социально-экономический кризис», «преступность», «тотальная коррупция». Постоянно присутствует сравни тельно новая тема «правого руля», «подержанных иномарок» и «протестов автомобилистов». Однако самым «популярным»

концептом является «угроза». При «суммировании» этих пред ставлений возникает апокалипсическая картинка. Богатому региону, являющемуся воротами России в АТР, ее форпостом и залогом ее будущего, угрожает захват, сокращение населе ния, экономический кризис, преступность и коррупция. Этот тематический комплекс и муссируется в средствах массовой информации, да и в экспертных суждениях.

Но восточная часть России – не просто «богатый регион».

Это богатый регион, в котором остро заинтересовано государ ство. «Государственные же компании заинтересованы в вос токе, поскольку практически только там остались нераспре деленные стратегические месторождения, и оттуда ближе до динамичных рынков АТР» (Независимая газета. 2007. 9 нояб.).

А заинтересовано оно в регионе не только в силу его богатых природных ресурсов, но, прежде всего, из-за его транзитных возможностей, его «выхода в АТР». Бывший полпред в ДВФО Камиль Исхаков: «У Дальнего Востока России большие воз можности для участия в развитии транспортно-энергетической инфраструктуры АТР – строительство энергомостов из России в Японию, Китай. Мы готовы принять участие в реализации проекта Транскорейской магистрали, использование которой радикальным образом изменит торговые отношения стран АТЭС. Возлагаем большие надежды, рассчитывая на реальные результаты и активизацию всех форм сотрудничества с дру гими странами Азиатско-Тихоокеанского региона. Приходу иностранных инвестиций содействуют и федеральные, и ре гиональные власти»1. В статье с колоритным названием «Со хранит ли Россия Сибирь и Дальний Восток?»2 А. Хлопонин пишет: «Если в европейской части России, особенно в Москве и Санкт-Петербурге, главная составляющая экономической жизни – торговля и финансы, то Сибирь и Дальний Восток производят нефть и газ, никель и медь, золото и металлы пла тиновой группы, алюминий и электроэнергию, древесину и алмазы, рыбу – продукцию конкурентоспособную, востребо ванную и в России, и на мировых рынках».

Наличие еще не распределенных или подлежащих пере распределению природных ресурсов и выходы в АТР исчерпы вают позитивные характеристики региона в экономической сфере. Идея же «форпоста» России, ключевая в XIX – XX сто летиях, сегодня гораздо важнее для самих дальневосточников, нежели для «внешнего наблюдателя»3. Она выступала основой политического дискурса еще в период Империи, где «желтая угроза» оправдывала экономическую нерентабельность регио на. Функция форпоста, «прикрывающего» Россию с востока, Исхаков К.Ш. Верить в Россию, верить в Дальний Восток // Российская Федерация сегодня. 2006. № 18.

Хлопонин А. Сохранит ли Россия Сибирь и Дальний Восток? [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.mediatext.ru/docs/9928, свободный.

Ишаев В.И. Особый район России. Хабаровск, 1998.

определяла и его преимущественно военное освоение, и «осо бые права» его жителей. Подобную же функцию выполнял миф о форпосте и в 90-е годы.

Гораздо обширнее перечень угроз для региона, ставший столь же неотъемлемой его характеристикой, как и представления о его богатстве. «Угрозы» можно разделить на три кластера: «объ ективные», «внешнеполитические» и «внутриполитические».

Наиболее тесно с нашей проблематикой соотносятся именно внешнеполитические угрозы. Однако начнем наше изложе ние мы с «объективных угроз», как наиболее «несомненных».

Именно по отношению к этому смысловому блоку видно, что сами «угрозы» выступают существенными элементами полити ческой легитимации существования региона.

Это, прежде всего, суровый климат, удаленность от центра страны и Центра вообще, слабая заселенность. Казалось бы, эти параметры не подлежат обсуждению. Они просто есть. Бес конечные заснеженные дали, таежные дебри, редкие стоянки охотников и рыбаков – все это стало неотъемлемой частью об раза региона, воплотилось в книгах и фильмах. На деле это, ско рее, дань исторической традиции, нежели фиксация данности.

В Концепции стратегии социально-экономического раз вития Дальнего Востока и Байкальского региона территория региона была разделена на три зоны: абсолютно дискомфорт ная, экстремально дискомфортная и просто дискомфортная.

Понятно, что если за достаточный уровень комфортности принять климат Гавайских островов, то классификация эта выглядит вполне оправданной. В то же время температурный режим южной части Дальнего Востока, где и находится основ ное население региона, более благоприятен для проживания, чем климат, к примеру, Ленинградской или Вологодской обла стей. Средняя температура летом + 17…+ 26 градусов, зимняя температура тоже для России не катастрофична (от – 8 до – градусов). Действительно, здесь находится мировой полюс хо лода (Оймякон, Верхоянск). Но ведь и население там менее 10 тысяч человек, рассредоточенных на гигантском простран стве. Отчего же возникло это представление?

Здесь можно говорить о двух смысловых переносах, свер шившихся на заре освоения региона. Первый – перенесение образа «холодной Сибири», закрепленного в народнической мифологии, на еще более удаленные, а значит – еще более холодные земли1. Второй перенос связан с тем, что опорным пунктом первоначального освоения новых земель в XVII сто летии оказался не относительно «южный» Иркутск, а «север ный» Якутск2. Само же освоение шло вверх по Лене и далее до Охотска и Анадыря. Эти районы (богатые «мягкой рухлядью»

и «рыбьим зубом»), действительно, были климатически не особенно гостеприимны. Опыт же хозяйствования в Приаму рье в XVII – XVIII веках был достаточно кратковременным и, в целом, не особенно успешным, потому на «образ региона»

не оказал принципиального воздействия. Более того, история осады Албазина и отступления из Приамурья стала, своего рода, политико-невротической травмой, старательно вытес няемой из образа мирного освоения Сибири. Ведь, как показал А. Ремнев, идеологически Сибирь не завоевывали, а заселяли3.

Позднейшее освоение Приамурья и Приморья накладывалось на уже сформировавшийся образ «сурового края».

В позднейшие же годы «суровость» географо-климатических условий активно использовалась дальневосточными полити ками для обоснования «особого» отношения к региону, была способом прикрыть собственные хозяйственные просчеты.

Так, расходы на формирование приграничного казачьего на селения в течение XIX века оказались на 30 % выше плани руемых. Еще больший перерасход «пришелся» на каждую версту Транссиба и КВЖД4. В советский период «трудными климатическими условиями» объяснялся катастрофический уровень бытового обеспечения строителей Комсомольска на-Амуре и БАМа5, слабое развитие социальной инфраструк туры. «Суровость» климата и связанные с ним «районные» и Асалханов И.А. Социально-экономическое развитие Юго-Восточной Сибири в XIX веке. Улан Удэ. 1963.

Кабузан В.М. Дальневосточный край в XVII – начале ХХ века (1640 – 1917). М. 1985.

См. главу 1 настоящего издания.

История Дальнего Востока СССР: период феодализма и капитализма (XVII в. – февраль г.). Владивосток. 1983.

Заусаев В.К. Стратегический план устойчивого социально-экономического развития города Комсомольска-на-Амуре до 2025 года. Хабаровск. 2009.

«северные» надбавки стали важным элементом региональной самоидентификации. Не случайно среди старшего поколения жителей Владивостока до сих пор самой негативной фигурой «советских лет» является Н.С. Хрущев, отменивший ряд льгот.

Следующие «объективные угрозы» (удаленность и редкое на селение) тесно смыкаются с кластером «внешнеполитиче ские угрозы» региону, а значит – России, с темой миграции.

Их разумно будет рассмотреть в этом «блоке». Именно здесь устойчивые социальные страхи начинают взаимодействовать с «объективным» описанием региона и, в конечном итоге, с миграционной политикой.

В кластере «внешнеполитических угроз» лидирует «китай ская угроза», опережая, скажем, «японскую» по числу упоми наний почти в 3,4 раза. Последняя носит достаточно локаль ный характер и в качестве значимой воспринимается только на Сахалине. Китайская угроза разъясняется мифологемами более низкого уровня: «превращение в сырьевой придаток», «заселение Дальнего Востока и Сибири китайцами» («тихая экспансия»), «демографическое давление на границы» и не которые другие. Сам состав мифологем выступает как доста точно четкое видение ситуации.

Удаленность Дальнего Востока в XVIII – XIX веках име ла абсолютный характер. Центр страны и центр мира (Евро па) были бесконечно далеко. Только из них в регион крайне медленно притекали люди и инновации. Причем каждый раз притекали в «пустоту». Местное (стабильное) население было слишком незначительно по сравнению с людским потоком извне. Местные ресурсы не шли в сравнение с ресурсами цен трализованными. Сокращение «входящих» ресурсов в связи с временной утратой интереса к региону (истощение запасов пушного зверя, открытие более легкодоступных месторожде ний серебра и т.д.) вело к немедленной деградации большей части поселений, оттоку населения «на запад». Уже в конце XIX – начале ХХ столетия прозвенел «первый звонок», свиде тельствующий о том, что удаленность региона перестает быть абсолютной. Появление европейцев в Китае и поражение Рос сии в Русско-японской войне говорило о том, что ближайшее окружение из «пустого» становится враждебным.

Соответственно, усиливается и образ форпоста, осажден ной крепости, противостоящей враждебному окружению. Про странство региона превращается в крепость, а население – в ее гарнизон, необходимый, чтобы обеспечивать Дальневосточный военный округ. Природные богатства региона отходят на второй план, откладываются на будущее. На авансцену выходит ВПК в качестве основы экономики1. Принятый в 30-е годы первый советский план освоения Дальневосточного края имел ярко выраженный военный характер. Да, здесь развивалось океани ческое рыболовство, но гораздо активнее строились базы для военных кораблей и подводных лодок. Да, здесь формировал ся агропромышленный и природопользовательский комплекс, но куда более значимыми были заводы по производству танков («Дальдизель»), двигателей для подводных лодок («Дальэнерго маш»), самолетов и т.д. Эта ситуация сохраняется до последних лет существования СССР. Конечно, и здесь были свои «при ливы» и «отливы». Так, отмечается некоторый спад интереса к региону в послевоенное десятилетие. Однако в целом «прилив ная» тенденция сохранялась. Более того, строительство БАМа способствовало и возрождению образа «богатого региона», не обходимости хозяйственного (не военного) освоения этих бо гатств2. Иными словами, действительно актуальной весь пери од освоения региона оставалась внутренняя миграция, «входя щие» демографические потоки из «западных регионов» страны.

Внешняя миграция (китайская, прежде всего) осмыслялась как возможная угроза, которой необходимо противодействовать, но не как актуальная проблема, подлежащая регулированию.

В новом столетии Дальний Восток оказался «дальним»

только для собственной столицы. Рядом появляются «гло бальные города» (Токио, Осака, Шанхай, Гонконг3) с актив Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке СССР: 1922–1941 гг.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Иркутск. 2004.

По материалам исследования ФОМ «БАМ: вчера, сегодня, завтра», 2004. Опрос населения в 100 населенных пунктах 44 областей, краев и республик России. Интервью по месту жи тельства 24-25 июля 2004 г., 1500 респондентов. Дополнительный опрос населения Москвы – 600 респондентов, 100 из которых входят и в общероссийскую выборку.

Сергеев В.М., Казанцев А.А. Сетевая динамика глобализации и типология «глобальных во рот» // Полис. 2007. № 2.

ной экономикой, втягивающей в себя хозяйственные системы периферии. Здесь возникает концептуализация новых угроз, точнее, трансформируются старые. Неизбежная ориента ция периферийного региона на города – «ворота в глобаль ный мир» – вступает в противоречие с идеей форпоста. Об раз окружающей («враждебной») внешнеполитической среды трансформируется в идею «демографического давления» на границы. В среду, которая способна «поглотить» регион.

Этот образ начинает определять и «объективное», «науч ное» описание ситуации в регионе. «Если на всем российском Дальнем Востоке проживает 7,4 миллиона человек, то в северо восточных провинциях КНР – 102,4 миллиона (200 миллионов по другим источникам – Л.Б.). При этом плотность населения в первом случае составляет всего 1,2 человека на 1 кв. км, во втором – 124,4 человека»1. Более того, само население региона стремительно сокращается. «В последние десятилетия отмеча ется резкое снижение уровня жизни населения Дальнего Вос тока, утрачены сравнительные преимущества региона в обла сти доходов граждан, ухудшилась социально-экономическая и экологическая ситуация. Уровень реальных доходов в этом сложном по климатическим условиям регионе сегодня ниже, чем среднероссийский. В результате численность населения, особенно сельского, сокращается быстрыми темпами»2.

В самом деле, мы имеем стремительно сокращающееся на селение с одной стороны Амура и растущее население с мас сой свободных рабочих рук – с другой. Впрочем, попробуем приглядеться внимательнее и примем во внимание неравно мерность распределения населения по территории админи стративных единиц. Например, средняя плотность населения по Хабаровскому краю составляет 1,8 человек на кв. километр.

Однако приграничные районы населены существенно плотнее (от 6 до 20 человек на квадратный километр, а в Хабаровске – Мотрич Е.Л. Население Дальнего Востока и стран СВА: современное состояние и перспек тивы развития // Перспективы Дальневосточного региона: население, миграция, рынки труда. М.: Гендальф, 1999.

Портяков В.Я. Экономическая катастрофа грозит Дальнему Востоку // Демоскоп. 2004.

24 мая – 6 июня. С. 159 – 160 [Электронный ресурс] Режим доступа: http://demoscope.ru/ weekly/2004/0159/ gazeta06.php, свободный.

более 1,5 тысяч человек)1. Еще более плотно населен Примор ский край. Но миф диктует «потребность» в ином «знании».

Для «остроты картины» число жителей региона произволь но доводится до 3-4 миллионов2. Видимо, источником этого «знания» стало утверждение демографов, что если современ ные тенденции депопуляции сохранятся, то в 2050 году насе ление Дальнего Востока составит около 4 миллионов человек.

Более того, и оставшиеся «бегут».

В реальности все не так плохо, как хотелось бы. Те 1,5 мил лиона человек, которых лишился Дальневосточный регион, в основном уехали в начале 90-х годов, в эпоху катастрофи ческого распада империи. Позднее сокращение населения не прекращалось, но по численности до самого последнего вре мени не превосходило общероссийские показатели. При этом «естественная убыль», до того существенно не влияющая на картину, становится значимой. Конечно, эти цифры тоже не радуют, но и в область катастрофических значений не попада ют. Во многих субъектах федерации сохранилась вполне бла гоприятная возрастная структура с преобладанием молодых людей.

Не все просто и с приграничным населением КНР. По не вполне понятным причинам численность населения Дальнего Востока сопоставляют с провинциями, граничащими с Забай кальем и Прибайкальем, при этом авторы забывают «плюсо вать» население этих территорий. Да и Монголия, располо женная между КНР и РФ, как-то выпадает из их рассмотрения.

При ограничении района, непосредственно граничащего с Россией, давление отнюдь не выглядит таким впечатляющим.

6 – миллионному населению приграничья с российской сто роны «противостоит» 70–75 – миллионное китайское населе ние. Получается «перепад» в 12 – 15 раз, что, конечно, много, но вполне сопоставимо с аналогичным перепадом между се верными районами США и южными районами Канады. При этом никто не говорит об «американской опасности» по от Алешко В.А. Социально-экономическое развитие Хабаровского района. Хабаровск. 2001. С.

16.

Чернов М. Дальний Восток может стать китайским [Электронный ресурс] Режим доступа:

http://www.rbcdaily.ru/archive/2003/11/28/48842, свободный.

ношению к Канаде. Более того, не вполне понятно, почему, вообще, соотношение населения в приграничных районах осознается, как угроза?

Ответ кажется очевидным – «они уже здесь»! Сотни тысяч китайцев уже заселили Дальний Восток России. Цифры здесь фигурируют самые различные: от десятков тысяч (официаль ные данные миграционной службы – 34 тысячи граждан КНР, имеющих разрешение на длительное проживание в ДВФО) до миллионов «нелегальных мигрантов», взятых, в основном, из воспаленного воображения авторов. Отсутствие четкой ме тодики контроля и сколько-нибудь достоверных сведений о длительности пребывания создают возможность для самых разнообразных спекуляций.

Действительно, жители сопредельных районов Китая ак тивно участвуют в экономической жизни региона. Это от рицать трудно, да и бессмысленно. Гораздо труднее понять, почему это вызывает столь эмоциональную реакцию? Имен но китайские рабочие обеспечивают потребности в трудовых ресурсах дальневосточного строительного комплекса, служб ЖКХ. Именно китайские коммерсанты организуют мелко оптовую торговлю товарами народного потребления, создают предприятия общепита, инвестируют средства в сельское хо зяйство региона, индустрию досуга и гостеприимства. По экс пертным оценкам, приводимым Г.Р. Осиповым1 и Н.Н. Дидух2, до 60 % работников дальневосточного строительного комплек са – граждане КНР, примерно такое же количество граждан КНР заняты в мелкооптовой торговле на территории ДВФО.

Иными словами, именно китайцы создают то, что способству ет декларируемой цели развития Дальнего Востока – социаль ную инфраструктуру, «повышают уровень жизни населения».

В чем же опасность? Ведь все приведенные выше предельно эмоциональные описания Дальнего Востока вызваны именно гнетущим чувством угрозы чего-то, что радикально изменяет ситуацию в регионе, причем изменяет ее неправильно.

Осипов Г.Р. Взаимодействие формальных и неформальных методов управления в строитель ной отрасли города Хабаровск: автореф. дис. … канд. социол. наук. Хабаровск. 2007.

Дидух Н.Н. Трудовая миграция как фактор развития Дальневосточного региона (социоло гический анализ): автореф. дис. … канд. социол. наук, Хабаровск. 2009.

Часть ответственности за создание страшилок как «для центра», так и для «внутреннего потребления», лежит на самих жителях региона. Благодаря «страшилкам» внимание государ ства было привлечено к региону, не позволяя ему окончатель но «выпасть» из политического пространства страны. Более того, социальные процессы, разворачивающиеся в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, региональные власти были вы нуждены определять одновременно в нескольких системах концептов. Первый был связан с местными «фобиями» и мас совыми социальными установками, второй – с «фобиями» за падной части страны, воплощенными в федеральном законо дательстве. Понятно, что эти «фобии» не вполне коррелиро вали с местными, но именно они позволяли не особенно ще дро, но все же «выбивать» субсидии из федерального бюджета.

Именно они заставляли принимать многочисленные и почти всегда не выполняющиеся Программы развития региона. Вну тренние же страшилки способствовали мобилизации населе ния и формированию регионального самосознания, намного обогнавшего формирование самосознания общероссийского.

Для Дальнего Востока долгие годы самосознание базирова лось не только на концепте «гражданин России», «форпост России», но и «антикитаец».

Но если бы эти «страшилки» не находили отклика в созна нии ключевых политических акторов, да и в массовом созна нии, они навряд ли имели бы успех. Скажем, идея воссозда ния ДВР, популярная в 90-е годы у части дальневосточной интеллигенции, благополучно канула в лету, не найдя отклика ни у дальневосточников, ни у «западников». Зато представле ния о суровом и «пустом», но богатом регионе, находящемся под угрозой захвата со стороны сильного соседа слились с об разом Дальнего Востока, отторгая все, что не вписывается в него. Более того, этот образ достаточно плотно совместился с одним из «страхов» XIX столетия1, что вместо превращения удаленных территорий во «внутреннюю Россию» произойдет обратное влияние местного населения на пришлых жителей удаленной метрополии.

Ремнев А.В., Суворова Н.Г. Управляемая колонизация и стихийные миграционные процессы на азиатских окраинах Российской империи // Полития. 2010. № 3.

Здесь и определились две доминанты, детерминирующие региональный вариант миграционной политики. Первая – стремительное сокращение населения «богатого региона», от ток, внутренняя миграция. Вторая – нарастающая угроза засе ления опустевшего региона внешними мигрантами, падение форпоста. Соответственно, необходимо ужесточить контроль над мигрантами и сам режим пересечения государственной границы. Не менее важно удержать местное население от ми грации, заселить регион новыми, но «своими» мигрантами.

Обе эти доминанты и воплощались в миграционных Програм мах, принимавшихся в конце 90-х годов ХХ века и на рубеже веков. С помощью идеологем, совмещающих «страхи» запада и востока, региональным властям удавалось включить спец ифику региона в миграционную политику. Однако идеология миграционной политики в регионе, базирующаяся на ирраци ональных страхах и исторически заданных концептах «желтой угрозы» вошла в противоречие с повседневной социальной и хозяйственной деятельностью в регионе.

2.3. Восток России и «ворота в глобальный мир»

Проблема состояла в принципиальных изменениях, про изошедших в окружении «форпоста», сказавшихся на самом его существовании и взаимодействии с центральной властью.

Окружающее пространство объективно «втягивает» в себя удаленную окраину России. Регион оказался «дальним» толь ко для столицы собственной страны. Проблема состояла не только в том, что коммуникация с сопредельными странами оказалась намного проще, чем с западными областями РФ.

Изменилась структура «внешнего» пространства. Наи более адекватна для концептуализации ситуации модель А. и Д. Андерсонов1 «ворота в глобальный мир», развитая группой под руководством В.М. Сергеева. Согласно положениям этой модели функционирования глобального пространства, этот уровень социальной организации качественно отличается от субглобального, государственного уровня. Если первый уро Андерсон, А., Андерсон, Д. Ворота в глобальную экономику: пер. с англ. / под ред. В.М. Сер геева. М.: ФАЗИС, 2001.

вень, как показывают Э. Шилз и С.И. Каспэ1, организован на институциональной основе, которая заменяет в условиях го сударства межличностное доверие, то для второго свойствен сетевой принцип организации, основанный на персональном доверии. Исследования коллектива под руководством А.Ю.

Мельвиля2 позволяют констатировать, что институциональная среда в пространстве международных контактов не сложилась.

Их отсутствие компенсируется с помощью механизмов персо нального (внеинституционального) доверия, усиливающегося в результате каждого удачного контакта. В результате таких контактов и формируются «глобальные» социальные сети. Од нако глобальные сети не «размазаны» равномерно по планете.

Глобализация в данном случае создает новые неравенства, ко торые оказываются жестче предшествующих.

Суть этого неравенства состоит в том, что среди глобальных сетей, формирующихся в связи с развитием интернета, транс портных коммуникаций и т.д., выделяются особые – элитные – сети, функционирующие на основе стабильного опыта меж личностного общения, успешного опыта реализации совмест но принятых решений. Это сети наиболее крупных финан систов, предпринимателей, ученых, политических деятелей и т.п. Они располагаются «поверх границ» и конденсируются во вполне конкретных точках мирового пространства: «гло бальных воротах». По существу, «глобальные ворота» (ворота в глобальный мир) – это, прежде всего, точки пересечения транспортных путей. Такие точки впервые мы можем обна ружить уже на заре Нового времени в Генуе и Венеции, Ант верпене и Лондоне. В силу особого развития коммуникации, зачастую связанного со случайным стечением обстоятельств, в этих центрах быстрее происходит оборот капитала. Соответ ственно, именно там располагаются крупнейшие финансовые операторы и торговые корпорации, логистические центры.

Обилие финансов и кредитных структур объективным об Шилз Э. Общество и общества: макросоциологический подход //Американская социология:

перспективы, проблемы, методы. М., 2003. С. 348-359;

Каспэ С.И. Содружество варварских королевств: независимые государства в поисках империи // Полития. 2008. № 1.

Мельвиль А.Ю. и др. Политический атлас современности: опыт классификации стран // По лис. 2006. № 5.

разом способствует ускоренному развитию инфраструктуры гостеприимства, интеллектуальных центров, центров образо вания. Ведь именно там ученому, художнику, да и инженеру, проще получить заказ и воплотить свою идею. Не случайно первая Академия наук была создана Ф. Бэконом в Лондоне.

Наличие развитой коммуникационной инфраструктуры при водит к тому, что связь между такими центрами становится проще, чем между любыми иными точками глобального про странства. С точки зрения временных затрат на преодоление пространства «ворота в глобальный мир» располагаются бли же всего друг к другу. Основные коммуникативные, ресурс ные, финансовые и инновационные потоки функционируют между различными «воротами». «Ворота» как бы стягивают окружающее их пространство в себя. Именно там располага ется «ядро» наиболее значимых социальных сетей. Главное же, акторы, находящиеся в глобальных воротах, чаще и активнее коммуницируют друг с другом, соответственно обретая опыт внеинституционального, личностного доверия.

Таких «ворот», как показывает В.М. Сергеев1, в мире на считывается менее трех десятков. Ими обладают далеко не все страны. В России на этот статус может претендовать только Москва, обладатель и распределитель уникального сырьево го ресурса, совмещающий в себе функции властного центра, финансовой и образовательной площадки. Москва же вы ступает символическим центром территории, источником властного символизма, включающим в себя центры наиболее разветвленных и экономически сильных сетей, крупнейшие образовательные, научные центры и технические средства трансляции вырабатываемых «образцов» социального взаи модействия. Это подчеркивается и вполне очевидными ста тистическими данными. Столичный мегаполис, включающий в свое пространство около 10 % населения страны, обладает 29 % ресурсов индустрии гостеприимства (включая мини гостиницы), 83 % головных учреждений всероссийских фи нансовых и промышленных структур. Здесь проживают около 39 % государственных и муниципальных служащих России, более 35 % студентов, около 40 % работников наиболее нау Сергеев В.М., Казанцев А.А. Указ. соч.

коемких отраслей производства и т.д. Именно через Москву осуществляется контакт с максимальным числом глобальных городов мира. На Москву в 2008 году пришлось около 2/3 ино странных инвестиций и более половины товарооборота1. Эти характеристики и делают ее глобальным городом.

Но остальная территория планеты, которой не посчастли вилось стать «воротами в глобальный мир», не представляет собой гомогенного образования. Понятно, что именно в про странстве глобальных ворот порождаются инновации, форми руется продукция с высокой интеллектуальной составляющей.

Но «ворота» остро нуждаются в ресурсах, в том числе людских, которые и поставляет им периферия. Поставляет потому, что именно там сосредоточено больше всего покупателей, больше денег и, следовательно, выше цена. В зависимости от формы отношения прилегающей территории («хоры») и метрополии («ворот») можно выделить три вида периферии: региональные ворота, ближняя и дальняя периферия. Первые практически не отличаются от глобальных ворот по количественным показа телям, но коммуницируют не со всеми центрами, а замкнуты на вполне определенный центр. Такими региональными во ротами выступают Париж в Западной Европе (в отличие от агломерации Амстердам – Брюссель) или Санкт-Петербург в России. Ближняя «хора» в обмен на ресурсы получает инно вации и финансовые вливания. Переполняясь, пространство «ворот» выплескивается на ближайшее окружение, вынося туда избыток финансов, технологически передовых произ водств, образовательных структур и т.д. Яркий пример – раз витие социально-экономической инфраструктуры в «нулевые годы» в городах «золотого кольца» Москвы. «Дальняя перифе рия» практически ничего в обмен на поставляемые ресурсы не получает. Даже если эти ресурсы крайне ценны, блага «во рот» распространяются лишь на малую группу представителей дальней периферии, не затрагивая основного населения. Эта социально-экономическая разнородность территории плане ты и проявилась в условиях восточной окраины РФ.

По данным сервера Правительства Москвы [Электронный ресурс]. Режим доступа: http:// www.mos.ru/wps/portal/WebContent?rubricId=1716, свободный.

В результате бурных событий 90-х годов восточная часть страны оказалась «дальней хорой» по отношению к собствен ной столице. Протяженность территории страны и относи тельная слабость развития коммуникаций приводит к тому, что «хорой» московских ворот оказывается менее половины территории страны. Если «глобальность» Москвы до Вол ги видна просто при взгляде на карту дорожной сети, то уже в районе Урала это влияние перестает быть абсолютным. В районе Енисея сила символического воздействия, инноваци онный импульс «глобальных ворот» и их институциональной матрицы угасает. Еще более ослабевает возможность «ворот»

включать и использовать ресурсы сибирской и дальневосточ ной «хоры», транслировать социальные символы и институ циональные образцы. Огромный, составляющий едва ли не полстраны (в пространственном отношении) локал оказыва ется лишенным общей со всей страной символической систе мы, точнее, ее импульсы ощущаются не достаточно сильно для того, чтобы преодолеть сопротивление местных условий и иных институциональных образцов. Только в условиях их пол ного отсутствия властный импульс пробивается сквозь пласт «местных особенностей».

Между тем в географической близости от «покинутых»

регионов находятся другие глобальные ворота (Шанхай, Гонконг, Токио – Осака и др.). Импульсы от них ощущают ся в регионе гораздо сильнее, особенно импульсы, идущие от ближайших «китайских» ворот: от кулинарных предпочтений до выбора форм экономической активности. А. Милехин до статочно подробно показывает, как российский Восток может быть «втянут» и втягивается в экономику стремительно глоба лизирующегося Китая1. Это, конечно, не военная экспансия и даже не «мирный» захват. Это естественный и закономерный процесс. Чтобы получить доступ к интеллектуальным и техно логическим ресурсам постиндустриального уровня, население региона вынуждено взаимодействовать с «воротами», прини мая их правила игры, их институциональные нормы. Ориен тация на «ворота» АТР и трансформировала «классический»

сценарий на дальней окраине.

Милехин А. Россия и Китай в меняющемся мире // Россия в АТР. 2006. № 2. С. 18-23.

Традиционно и вполне логично «абсолютно удаленный»

Дальний Восток в периоды деградации стремительно архаизи ровался. Показательна распространенная легенда о том, что в годы Первой мировой войны колеса в Приамурье смазывали сливочным маслом. Поскольку инновации шли только с «за пада», а «запад» был временно заблокирован, регион перехо дил на «натуральное хозяйство» с установкой на автаркию, вы живал. Выживать он начинает и в 90-е годы. Но падение «же лезного занавеса» поставило Дальний Восток России лицом к лицу с наиболее интенсивно развивающимися экономиками мира. Азиатские «ворота в глобальный мир» оказывались го раздо ближе и доступнее, чем собственные, «национальные ворота»1. Их агрессивная экономика остро нуждалась в при родных ресурсах региона и готова была за них платить. Суще ственно, что эти «ворота» гипотетически могли выплеснуть на ближнюю периферию капитал и иные ресурсы, столь необхо димые в условиях «отрыва».

Период «челночной» торговли, всколыхнувший население региона, приватизация дальневосточной части «советского трофея» создали необходимые для включения в международ ную торговлю накопления. Однако в отличие от «большого трофея», который делился в европейской части страны, вос точный «трофей» был гораздо специфичнее. Он состоял в основном из предприятий ВПК, чей «политический продукт»

был не особенно рентабелен, а торговля им слишком сильно шла вразрез с интересами государства. Не случайно наиболее современные предприятия региона пребывают сегодня в жал ком состоянии в ожидании федеральных вливаний. Ценнее оказались «побочные» виды деятельности. Вылов ценных по род рыб и иных морепродуктов (рыболовецкие флотилии), до быча полезных ископаемых, лесные деляны и т.д. За них и шла борьба в первой половине 90-х годов. Конечно, рыба вполне могла быть потреблена в пределах региона, а из леса мож но было бы настроить избы. Но торговля давала качествен но больший ресурс и для региона, и доход для торгующих. В кратчайшие сроки доходные виды внешнеэкономической де ятельности становились массовыми, обрастали подсобными и Сергеев В.М., Казанцев А.А. Указ. соч.

смежными производствами, втягивая в новую экономическую деятельность большую часть населения. Спортивные ассоциа ции и комсомольские органы, рабочие бригады, землячества и кафедры в 90-е годы почти мгновенно развернулись в бизнес сети, чему способствовала развитая сетевая структура соци альной ткани региона и ослабленная структура институтов.

Через приграничную торговлю регион постепенно втя гивался в глобальный товарооборот. Навстречу лесу, рыбе и полезным ископаемым шли товары народного потребления, вычислительная техника, автомобили, валюта (судя по кос венным данным, баланс теневой торговли был активным) и многое другое. Конечно, регион интегрировался в АТР не со всем так, как мечталось идеологам Дальнего Востока, не в ста тусе постиндустриального центра, но в качестве поставщика ресурсов, то есть в качестве «хоры», а не метрополии. Однако в отличие от условий взаимодействия с «национальными во ротами» регион оказывался «ближней», а не «дальней» хорой.

Такое положение делало традиционные виды деятельности вполне доходными и экономически эффективными, особенно если учесть, что основной оборот товаров и финансов протекал вне государственного фискального контроля1 и, следователь но, имел все преимущества «льготного налогообложения». По казательно, что совокупный ВРП Дальнего Востока во второй половине 1990-х годов был почти на 40 % меньше стоимости потребленных населением услуг. Примерно так же соотносят ся номинальная заработная плата и «заявленный доход»2. По нятно, что просчитать точный объем «теневого оборота» това ров и услуг в регионе и при трансграничном взаимодействии чрезвычайно сложно, но даже приведенные данные говорят о его масштабах. Вполне понятно, что такое активное взаимо действие не могло не сказаться на восприятии ближайших со седей и на самом образе региона, как форпоста, крепости во вражеском окружении. Требовались изменения отношений Изменение поведения экономически активного населения в условиях кризиса (на примере мелких предпринимателей и самозанятых)/ под ред. Л.Е. Бляхера. М.:

МОНФ, 2000.

Заусаев В.К. Указ. соч.

как к «возможному противнику»1, так и «китайским мигран там».

Традиционная для региона роль «форпоста», крепости, прикрывающей восточные рубежи, снижается. Соответствен но выпадает из актуального оборота и мигрантофобия. Точнее, она остается в сигналах, транслируемых в центр, поскольку их ждут, но не в поведенческих практиках населения. «Внутри»

же региона мигрантофобия существует латентно, актуализи руясь в двух случаях. В ситуации выборов, как способ моби лизации населения и привлечения электората, и в условиях возрастания миграционного оттока, как способ оправдания себя уезжающими или готовыми уехать. В то же время здесь формируются более или менее разветвленные структуры, в большинстве своем частные, но не исключительно, которые сглаживают несоответствие миграционной политики и по требности в контакте с сопредельными странами. Их усилия ми организуются «таможенные коридоры», упрощающие про цесс пересечения границы. Создаются «гостиничные участки»

в общежитиях, где проживают гости из дальнего зарубежья, оказываются разнообразные услуги в сфере коммерции2. В течение 90-х и начала «нулевых» годов именно эта – нефор Материалом, позволяющим продемонстрировать эти изменения, выступает коллекция биографических интервью с предпринимателями Дальнего Востока, собранная автором в 1997 – 2008 гг. (47 неформализованных интервью). Интервью собирались в несколько этапов. В 1997 г. было проведено 5 неформализованных (биографических) интервью в Ха баровске при поддержке фонда «Институт «Открытое общество». Основная проблема – но вые практики, возникающие в этот период и новые формы установления контактов. В – 2000 гг. было собрано 20 бизнес-биографий жителей городов Хабаровска, Комсомольска на-Амуре и Владивостока в ходе работы над темой: «Изменение поведения экономически активного населения в условиях кризиса». Этот проект реализовывался при поддержке фонда Форда и «Института «Открытое общество». Основная проблема, которую мы стреми лись рассмотреть в этот период – неформальные отношения в сфере бизнеса. Следующая серия биографических интервью была собрана в 2003 г. при поддержке РФФИ (10 интервью) и касалась в первую очередь трансграничных взаимодействий и их принципов. Последняя по времени серия (2008 г.) состояла из 12 интервью с жителями Хабаровска и Биробиджана, касающаяся административных барьеров в бизнесе, осуществлялась при поддержке пра вительства Хабаровского края.

Бляхер JI.E. Диалог через границу: региональные варианты кросскультурного экономиче ского взаимодействия // Вестн. Евразии. 2003. № 4.

мальная, а порой и нелегальная структура – была формой осу ществления миграционной политики на территории. Важно отметить, что достаточно часто ее проводниками были вполне легальные должностные лица, «приватизировавшие» те или иные государственные полномочия. В отличие от федераль ной миграционной политики, «неформальная политика» осу ществлялась достаточно дифференцированно, как дифферен цированны были и сами граждане сопредельных государств.

Если для первой половины 90-х годов граждане КНР – это, главным образом, розничные и мелкооптовые торговцы, то уже к концу 90-х ситуация усложняется. По отношению к мелким коммерсантам из Поднебесной осуществлялась до статочно сложная политика региональной власти. Полити чески их наличие признавалось негативным фактором. Соот ветственно, на них обрушивались многочисленные проверки «паспортного режима», других контролирующих органов.

Именно на них указывалось в период, когда на фоне эскала ции антикитайских настроений региональным властям было необходим заработать «политические очки» перед электора том или федеральным центром. С другой стороны, их наличие было жизненной необходимостью. Ведь именно они запол няли товарами прилавки магазинов и рынков, удовлетворяли потребности населения и в продуктах, и в товарах народного потребления. В силу этого, сам репрессивный по отношению к мигрантам режим оказывается селективным. Его можно «обойти». Более того, в рамках структур, ответственных за поддержание репрессивного режима, формируются механиз мы, способствующие небезвозмезному облегчению проблем.

Так, при паспортно-визовых столах в Хабаровске образовы вались «фирмы», в которые рекомендовали обращаться ино странным гражданам для решения проблемы легализации их пребывания в России1. Сходным образом «решались пробле мы» и с иными контролерами. Создавались квази-легальные институты, позволяющие эффективно функционировать при граничной торговле и одновременно составляющие «админи стративную ренту» представителей соответствующих служб.

Изменение поведения экономически активного населения в условиях кризиса...

После кризиса 98-го года, столь благотворного для отече ственной экономики, массовой становится новая категория мигрантов – иностранные рабочие. Собственно, иностранные рабочие (прежде всего, корейцы) присутствовали в регионе большую часть послевоенного периода. Однако их ниши (ле созаготовки и сельскохозяйственные работы) не предполагали ежедневного контакта с аборигенным населением. Их, конеч но, стремились включить в общую «идеологическую канву», проводили вечера советско-корейской дружбы и т.д. Но сам процесс этот был не особенно активен и населения не затра гивал.

Теперь китайские рабочие становятся элементом повсед невности. На новых «гостей» распространяются практики, сложившиеся по отношению к «торговцам». Миграционная политика, выступая номинально репрессивной, оказывается на деле достаточно либеральной. Более того, именно такие «не вполне легальные» работники являются наиболее выгод ными для работодателя. Принятый на рубеже веков Трудовой кодекс (№ 197-ФЗ)1 был откровенно дискриминирующим по отношению к работодателю. Государство практически лиша ло его свободы маневра в уровне и формах оплаты, возлага ло серьезный объем социальных гарантий перед работником.

Иностранные же рабочие, существующие в условиях «устного найма», даже если они получали не меньше граждан РФ, ока зывались для предприятия намного «дешевле» за счет отсут ствия всевозможных «начислений на фонд заработной платы»

и «отчислений в социальные фонды». Мигранты заполняли те «ниши» на рынке труда, которые не вызывали восторга у отечественных работников. Порою, конкуренция возникала (сельскохозяйственные предприятия ЕАО, ремонт и отделка квартир в Хабаровске и Владивостоке и т.д.) с наименее квали фицированным сегментом рынка труда, но здесь иностранные рабочие оказывались более квалифицированными и непри хотливыми. Да и местные кадры отнюдь не бились за рабочие места, сравнимые по уровню оплаты с пособием по безрабо тице. В условиях огромного дефицита трудовых ресурсов со Трудовой кодекс Российской Федерации [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.

consultant.ru/popular/tkrf/, свободный.

хранение статуса безработного достаточно часто оказывалось сознательным выбором.

В начале текущего столетия к уже существующим потокам добавился новый отряд – предприниматели, финансисты, ученые из сопредельных стран. Это было качественно новое явление, причем тщательно опекаемое местными партнерами.

Ведь иностранные бизнесмены не только обеспечивали рын ки сбыта или поставку товаров, но и позволяли брать креди ты в китайских банках под принципиально иные проценты, инвестировали в совместное производство. Китайские ученые и педагоги из робких учеников в начале 90-х годов все чаще оказывались в функции старших партнеров, гораздо более интегрированных в международные исследовательские сети.

Наличие таких контактов все более осмыслялось, как ресурс, который необходимо оберегать. Соответствующие сигналы трансформировали политику региональных властей и муни ципалитетов. На региональном и муниципальном уровне за ключаются долгосрочные договоры о сотрудничестве, реали зуются многочисленные совместные инициативы.

В центр же, по-прежнему, транслировался образ «пустого пространства», которому угрожает «чуждое» заполнение. Тем удивительнее для центра оказался провал Программы пере селения соотечественников. В пустом регионе были готовы принять менее тысячи человек. Причина понятна: это очень дорогие работники, а рынок труда уже заполнен и устоялся.

Они просто не нужны. К тому же, взяв на себя не самые обре менительные вопросы правового и финансового обеспечения собственно процесса переселения, федеральный центр деле гировал ключевые вопросы адаптации переселенцев на муни ципальный уровень, у которого для этого нет ни средств, ни полномочий1.

Столь же холодно местное сообщество отнеслось к либе рализации миграционного законодательства, начавшегося с 2006 года. Ведь формы, механизмы и инструменты мигра ционной политики в регионе уже были отработаны и функ ционировали. Изменение рамочных правил игры, задаваемых См. главу 7.

федеральным законодательством, вело к сбою в работе много численных и взаимосогласованных структур.

Китайцы все более осознаются, как «возможность», «ре сурс», который находится под угрозой, который могут «от нять». Причем «отнимает» его именно центр, реализующий масштабную программу по развитию региона, которая на практике превращается в программу по освоению ресурсов ре гиона внешними акторами, т.е. к возвращению к положению «дальней хоры». Коммуникация и циркуляция финансовых по токов все более ориентируется на контакт между китайскими и российскими «воротами в глобальный мир», минуя регион.

Но если в предшествующий период региональные власти об ладали механизмами смягчения недоразумений федерального законодательства, то сегодня уровень их воздействия на жизнь региона существенно снизился. Власть губернатора, который по типу легитимности в 90-е годы был равен президенту стра ны, сегодня все более ограничивается распределением бюд жетных средств. В результате «борьба за китайцев» все более переносится в область неформальных практик, обессмысли вая официальную региональную миграционную политику.

2.4. Парадоксы миграционной политики в Иркутской области Если для Хабаровского края внешняя миграция составляла основную проблему, нивелируя значение внутренней, то в Ир кутской области значение последней было существенно выше, а переселенцы с юга и севера не менее значимы, чем мигран ты с востока. Миграционная политика, реализуемая здесь, в целом соответствовала тому, что было описано выше. Однако, поскольку «страхи», да и объективные условия были несколько иными, возникали и местные вариации. Если основное про тиворечие в реализации миграционной политики на Дальнем Востоке лежало между федеральной и региональной властью, то в Иркутской области не менее значимо было противоречие между государственным и муниципальным уровнем.

Здесь большое значение имела внутрирегиональная мигра ция из сельской местности и малых городов в крупные города, прежде всего в Иркутскую городскую агломерацию. В то же время правовая основа для регулирования этого потока отсут ствовала. Интересы государственной власти, заинтересован ной в притоке трудовых ресурсов извне, вступали в противоре чие с интересами муниципалитетов, вынужденных принимать на себя дополнительную нагрузку по организации жизнеобе спечения новых жителей. Ведь эти «мигранты» были гражда нами России. Соответственно, автоматически получали (по крайней мере, номинально) весь социальный пакет. Для них отсутствовала и система федеральной поддержки, ориентиро ванная на «соотечественников». Федеральная миграционная политика ориентировалась на внешние миграционные потоки.


Как следствие, на это же ориентируются региональные власти в рамках своей компетенции. В частности, подавляющая часть соответствующих нормативных документов Иркутской обла сти и ее муниципалитетов связана с миграциями внешними.

Единственным исключением стала областная целевая про грамма по регулированию миграции из северных районов Ир кутской области1. Ее принятие было связано с тем, что эконо мический коллапс и закрытие целого ряда районообразующих предприятий в северных территориях области в конце – первой половине 1990-х гг. привели к резкому росту потен циала миграционного выбытия из этих территорий. Муници пальные образования оказались вынуждены в административ ном порядке закрывать отдельные населенные пункты. Сло жившаяся ситуация была оценена администрацией области как «социально-демографическая напряженность», которую необходимо было снять, чтобы избежать социального взрыва.

Хотя задачи сохранения демографического потенциала, наро досбережения властью не ставились, объективно данная про грамма должна была способствовать решению этих задач.

Первые шаги начали предприниматься администрацией области еще в середине 1990-х гг., однако комплексная про грамма была сформирована лишь в 1999 г. Предполагалось, что ее реализация позволит предоставить государственную Постановление Законодательного собрания Иркутской области от 24 ноября 1999 г. N 34/22 ЗС «Об областной целевой программе «Регулирование миграции экономически избыточ ной части населения севера Иркутской области на 1999-2005 годы».

поддержку в строительстве и приобретении жилья 6,3 тыс. се мей. Однако сейчас можно констатировать провал программы и незаинтересованность власти в ее реанимации. По состоя нию на июль 2008 г. в очереди на переселение состояло более 13 тыс. жителей севера области1. Недостаточное финансиро вание (прежде всего, из федерального бюджета) делает шансы получения предусмотренных компенсаций и субсидий совер шенно призрачными. При сохранении норм финансирования из федерального бюджета последний из очередников сможет получить субсидию через 280 лет2. Выехавшие из северных районов неоднократно принимали участие в акциях протеста, однако существенных результатов не добились.

Иных попыток воздействовать на миграционные процессы в пределах региона властью более не предпринималось. Ситуа ция отпущена на самотек и, похоже, не осознается властью как проблема. Ни в одном из документов в отношении перспектив и стратегии социально-экономического развития Иркутской области внутрирегиональная миграция даже не упоминает ся. Процессы перемещения населения в пределах региона и внешние для области миграции властью искусственно (хотя, видимо, неосознанно) разводятся. При этом внутрирегио нальная миграция воспринимается как процесс, не имеющий сколько-нибудь заметного влияния на ситуацию в области, а все внимание сосредотачивается на миграции внешней.

Таким образом, учет специфики регионов, со значительной долей внутренней миграции, их объективных потребностей в стимулировании или ограничении миграционных потоков через нормативно-правовые инструменты крайне затруднен, а иногда, фактически, невозможен. Возникает ряд драматич ных противоречий между интересами федеральной и регио нальной властей, характером и методами регулирования ми грационных процессов и интересами регионального бизнеса, между задачами региональной власти, федеральных ведомств Замечательный дом в 3 минутах от города [Электронный ресурс]. Режим доступа: http:// babr.ru/?pt=news&event=v1&IDE=46187, свободный.

Бывшие «северяне» устроили пикет у здания администрации Иркутской области [Электрон ный ресурс]. Режим доступа: http://www.irk.ru/news/20060315/piket.html?news=1, свобод ный (15 марта 2006).

и органов местного самоуправления. В отсутствие легитим ного выхода из этих противоречий миграционная политика на уровне регионов формируется как система формальных (правоприменительных) и, главным образом, неформальных практик региональной власти, ведомств (в том числе судов, сталкивающихся с серьезными пробелами в миграционном и административном законодательстве, отсутствием значимых прецедентов), муниципалитетов, бизнес-структур.

Анализ региональных комплексов практик субъектов ре гулирования миграции позволяет выявить чрезвычайно бо лезненную проблему. Суть ее заключается в несовпадении интересов основных акторов миграционной политики. Декла рируемая на федеральном уровне заинтересованность страны в притоке иностранных мигрантов (как временных трудовых, так и постоянных, ориентированных на оседании в России) зачастую не находит заинтересованной поддержки в бизне се. Бизнес-структуры ориентированы на использование труда временных трудовых мигрантов. Такая рабочая сила является для них значительно более эффективным вложением средств.

Привлечение постоянных мигрантов является с точки зрения экономики дорогостоящим долгосрочным вложением, не су лящим прибыли в обозримой перспективе. Вероятно, именно поэтому бизнес-сообщество пассивно реагирует на призывы федеральной и региональной властей к участию в Программе.

Новые ориентиры федеральной миграционной политики в части стимулирования иммиграционного притока в страну (прежде всего, через программу переселения соотечествен ников) наталкиваются на пассивность региональной власти.

Геополитические и макроэкономические цели федеральной власти для региона остаются абстракцией. Есть, правда, ин терес в получении федеральных ресурсов1. И в этом контексте неуспех политики привлечения иммигрантов, объясненный Подобные интересы региональной власти так прокомментированы главой думского коми тета по делам СНГ и связям с соотечественниками Алексеем Островским: «…некоторые губернаторы с расчетом на получение значительных средств отправили в правительство заявку на участие в программе. А на самом деле рассчитывают, что переселенцы сами по заботятся о жилье и работе» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://demoscope.ru/ weekly/2009/0373/gazeta024.php, свободный.

«недостаточным федеральным финансированием», иногда даже выгоден региональным властям.

Все это делает справедливой постановку вопросов: в чьих интересах формируется и реализуется миграционная полити ка России? Кто является бенефициарием этой деятельности?

Существует ли хоть один актор, реально заинтересованный в изменении миграционной политики страны? Являются ли мигранты бенефициариями в миграционной политике стра ны? Четкого ответа на сегодняшний день нет.

Это влечет за собой целый ряд глубоких последствий. Не проработанность федерального миграционного законодатель ства, невозможность его диверсифицированного применения с учетом региональной специфики фактически вытесняет практическую деятельность на региональном уровне в сферу разнообразных неформальных практик. Часть этих проблем типична и имеет общий характер для большинства российских регионов. Однако бльшая их часть специфична для отдель ных регионов, что обусловливает формирование специфич ных же комплексов региональных практик. В силу природы миграционных процессов, они не ограничиваются практи ками правоприменительными, а охватывают более широкую сферу жизнедеятельности региональных сообществ. Это и управленческие, административные решения на муниципаль ном уровне (регулирование предпринимательской деятельно сти иностранных мигрантов, прежде всего в сфере розничной торговли), экономические практики (наиболее очевидными из них являются практики распределения квот на привлече ние иностранных рабочих), практики политические – исполь зование миграционной проблематики в предвыборной борьбе, властная риторика в региональных СМИ.

Это позволяет говорить о том, что миграционная политика на региональном уровне реализуется через комплексы прак тик, формирующихся с учетом специфики региона. Так про исходит диверсификация, приспособление унифицирован ной федеральной миграционной политики к потребностям региона. Жесткая рамка федерального законодательства, не позволяющая легализовать значительную часть этих практик, включив их в систему правовых инструментов, определяет их функционирование в неформальном режиме. Это ведет к тому, что практическая деятельность региональной власти не только не ликвидирует лакуны миграционного законодательства, но и способствует их сохранению и поиску новых пробелов в нем.

Сложившиеся механизмы реализации миграционной по литики в регионах, разрыв компетенций и интересов ключе вых участников регулирования миграционных процессов в сочетании с серьезными пробелами в законодательстве ведут к проявлению все новых и новых «пустот» в миграционной сфере. И эти «пустоты» немедленно заполняются посредниче скими структурами, выполняющими не всегда легальные, но жизненно необходимые функции стыковки интересов участ ников миграционных процессов. Пожалуй, именно практики регулирования миграции и практики посреднических услуг в 2000-е годы в Иркутской области, как и в Хабаровском крае, стали главными характерными чертами миграционной ситуа ции и миграционной политики на региональном уровне.

Определение региональной миграционной политики как комплекса практик закономерно ставит и вопрос о ее субъекте (или субъектах). Действительно, анализ практик как инстру мента реализации миграционной политики региона требует и понимания того, кто им пользуется, вырабатывает эти инстру менты, иными словами – вопрос об акторах этой политики.


Очевидно, что ключевым актором являются органы госу дарственной власти субъектов РФ. Однако широкий спектр практик предполагает и широкий круг акторов, прежде всего, в ключевом для регионов процессе взаимодействия мигрантов и принимающего общества. Помимо властных структур, в этот круг входит бизнес-сообщество, органы местного самоуправ ления, локальные (территориальные) сообщества, средства массовой информации, для которых миграционная тематика является товаром и т.д. Характер их взаимоотношений крайне непростой, что определяется разностью их интересов, целей, методов, отношения к сформировавшимся «правилам игры»

на миграционном поле.

Реализация интересов этих акторов, в свою очередь, вовле кает в рассматриваемый процесс новых, «неочевидных» участ ников. Например, школу и шире – всю систему образования, включающую как собственно учебные заведения (учителя, ученики-мигранты, или дети мигрантов, их родители и родите ли местных учеников), так и организационно-управленческие структуры, чиновников, систему учебных программ и стандар тов;

систему социального обслуживания и обеспечения;

учреж дения здравоохранения и др. У них появляются собственные интересы, диктуемые не столько интересами региона в целом, сколько узковедомственными целями и задачами, отношения ми с вышестоящими органами, и ограничения (например, си стема ведомственных нормативных документов, стандартов, регламентов) в сфере регулирования миграции.

Такой подход позволяет отойти от сложившегося представ ления о региональной миграционной политике как реализации установок федеральной власти, связанной преимущественно с адаптацией мигрантов. Признание разности интересов и мето дов множества акторов этого процесса дает возможность рас сматривать взаимную адаптацию мигрантов и принимающего общества не как двусторонний процесс, предполагающий не кую консолидированную позицию мигрантов, с одной сторо ны, и принимающего общества – с другой, но как сложную мно гоуровневую полисубъектную систему. Систему, в которой те или иные акторы, теоретически вписанные в силу «происхождения»

в одну из «сторон» процесса, нередко выступают с интересами противоположной «стороны» либо выполняют функции по средников между прочими участниками.

Это позволяет поставить вопрос о возможности рассмотре ния региона как единого субъекта миграционной политики.

И дело уже не в возможностях и ограничениях для формиро вания и реализации регионами собственной миграционной политики. Насколько регион (субъект Федерации) можно рассматривать в качестве единого актора в этом процессе?

Можно ли говорить о консолидированном региональном ин тересе или будет вернее рассматривать групповые интересы региональных акторов, сложно соотносящихся между собой, не всегда совпадающих, а порою и противоречащих интересам как общегосударственным, так и региональным, понимаемым как «государственный» интерес развития региона? Более того, складывающиеся «миграционные» практики бизнес-структур, которые становятся все более и более значимым актором реги ональной политики в сфере миграции, позволяют выдвинуть гипотезу о межрегиональном характере интересов этого субъ екта миграционной политики, не совпадающих с интересами как федеральной власти, так и регионов.

Мигрантское сообщество тоже неоднородно и включает различные группы, имеющие не только разные интересы, но и различные стратегии вхождения в принимающее сообщество, использующие различные практики и взаимодействующие с различными акторами региональной миграционной полити ки. Иными словами, за двумя полюсами двунаправленного процесса взаимодействия мигрантов и принимающего обще ства стоит как минимум несколько групп субъектов, взаимо действующих в разных плоскостях и использующих самые разнообразные инструменты в рамках «правил игры», задан ных федеральным законодательством в сфере миграции и, шире, полномочий регионов в целом.

Однако определение таким образом системы взаимной адаптации мигрантов и принимающего общества (как системы акторов) будет неполным без понимания того пространства, среды, в котором это взаимодействие происходит. И здесь важ но то, что данная система функционирует в логике не только внешних, но внутренних для региона миграций. На первый взгляд, последние лежат в иной логике – в логике перемеще ния, перераспределения населения в одной территории, что не меняет базовых характеристик принимающего общества, значимых для взаимодействия с иноэтничными, инокультур ными мигрантами, прибывающими из-за пределов региона и страны. Однако сопоставление тенденций пространственно го распределения мигрантов внутренних и внешних в рамках одного региона заставляет усомниться в обоснованности тако го разграничения.

Важнейшей территорией, сохранившей функцию притяже ния для жителей области, является Иркутская агломерация. В последние годы ее значение как точки «собирания» населения области, важнейшего центра притяжения для жителей регио на, заметно выросло. Агломерация имеет положительный ми грационный баланс более чем с 80 % муниципальных образо ваний области, при этом объем этих миграций несопоставимо выше, чем иных внутриобластных потоков. Наряду с Иркут ской агломерацией выделяются несколько локальных центров притяжения мигрантов: города Братск, Саянск и в меньшей степени – Усть-Илимск. Таким образом, во внутрирегиональ ной миграции четко выделяются несколько устойчивых век торов движения населения, сформированные точками притя жения для населения области. Прежде всего, это ареал Иркут ской агломерации и несколько средних городов, обладающих не только экономическим потенциалом, достаточно широким рынком труда, но и предоставляющих относительно высокое качество среды обитания.

Анализ пространственного распределения зарубежных временных трудовых мигрантов позволяет определенно гово рить о их явной локализации. Важнейшим центром притяже ния для них служат города и районы Иркутской агломерации.

Именно здесь сосредоточена основная часть строительного сектора экономики, формирующего основной спрос на при влечение рабочих из-за рубежа. Здесь же наиболее высока по требность в дешевой рабочей силе для предприятий сферы об служивания (в том числе и в сфере коммунального хозяйства).

Наконец, именно здесь наиболее широки возможности для предпринимательской легальной, «серой» и совсем нелегаль ной деятельности. В прилегающих сельских районах (прежде всего, Иркутском районе области) сформировались крупные тепличные хозяйства, в которых работают преимущественно мигранты из КНР. Успешность этого бизнеса (она формиру ется и дешевизной труда, и возможностью продажи продук ции под брендом «местного товара») обусловливает стабиль ный спрос на рабочие руки из Китая, а сформировавшиеся за последние годы миграционные сети и механизмы адаптации мигрантов позволяют предположить стабильность этой терри тории как точки притяжения таких мигрантов.

В значительно меньших масштабах, но тем не менее цен трами привлечения иностранных мигрантов являются города Братск, Усть-Илимск, Бодайбо. Здесь, однако, спрос на ино странных рабочих более узкий как в масштабах, так и по спе циализации. В этих центрах строительный бизнес в несколько раз меньше по масштабу (а в Бодайбо его фактически нет), и неквалифицированные рабочие востребованы мало.

Таким образом, центры притяжения внутриобластной ми грации и миграции внешней практически полностью совпа дают. Это может быть объяснено рядом экономических, соци альных, психологических и других факторов. Однако важнее другое. Выделенные центры (прежде всего – Иркутская агло мерация), их население становятся принимающим обществом не только для внешних (иноэтничных), но и внутренних (при бывающих из городов и сел области) мигрантов. При этом, в силу качественно более высокого образовательного и культур ного уровня жителей Иркутска, внутренние мигранты тоже оказываются, в известной степени, в инокультурной среде. Их образ жизни, ценностные ориентиры и трудовые привычки до статочно существенно отличаются от тех, которые приняты в «университетском» Иркутске. В силу этого такие «внутренние переселенцы», несмотря на наличие гражданства, достаточно часто вытесняются на «нижние этажи» рынка труда, сталкива ясь там с внешними мигрантами.

Такое сочетание позволяет предположить возможность за метного усложнения (именно усложнения, а не затруднения) адаптационных процессов. Их становится больше (адаптация вчерашних сельчан к крупному городу и городского населения к ним, взаимная адаптация коренных горожан и иностран ных мигрантов, малоизученный процесс взаимодействия иностранных мигрантов и маргинализированных вчерашних сельчан, адаптирующихся в крупном городе), они могут на кладываться друг на друга, дополнять или противоречить друг другу и тем самым повышать адаптационный потенциал при нимающего общества, но могут и снижать его.

Вместо заключения Ко второй половине 2000-х в миграционной сфере позиция федерального центра определилась окончательно: миграци онная политика выстраивается исходя исключительно из «го сударственных» интересов. Те же немногочисленные попытки (или их декларации) в той или иной степени учесть специфику регионов в миграционной политике, которые изредка пред принимаются, строятся на двух ошибочных посылках.

Первая заключается в том, что интересы регионов опреде ляются исходя из общегосударственных задач. Наиболее яркий пример – выбор регионов вселения для участников репатриа ционной программы. Например, продиктованное стратеги ческими интересами государства (укрепление стратегических рубежей на востоке страны через ре-заселение приграничья) включение в репатриационную программу Амурской области совершенно не учитывало реальную ситуацию здесь и объек тивные потребности региона в миграции временной трудовой.

Трехлетний опыт реализации Программы убедительно пока зал, что ни один из региональных акторов не заинтересован в притоке репатриантов-соотечественников, и программа оста лась «не прихотью областного правительства», но требовани ем федерального центра1. Очевиден вывод о том, что если в ре гионе нет субъекта, серьезно заинтересованного в следовании федеральному курсу миграционной политики, шансы на успех исчезающе малы.

Вторая посылка заключается в том, что регионы рассматри ваются как некая консолидированная, а потому – совершен но абстрактная общность, а их интересы предстают в качестве средней температуры по палате. Попытка учесть позиции и интересы хотя бы ключевых акторов региональной миграци онной политики чрезвычайно сложна в силу широты спектра таких акторов и высокой вариативности их интересов.

Разность интересов акторов миграционной политики в значительной мере отражает несовпадение стратегических целей, обозначенных в федеральной миграционной полити ке, и тактических задач, которыми живут регионы. Это по рождает замкнутый круг: регионы, не видя своих интересов в федеральной миграционной политике, реализуют комплексы мероприятий, которые лишь по форме и декларируемому це леполаганию соответствуют федеральным документам. Но ис пользуемые управленческие инструменты, практики работы с миграцией и мигрантами далеко не всегда способствуют реа Трансграничные мигранты и принимающее общество: механизмы и практики взаимной адаптации. Екатеринбург, 2009. С. 95-101.

лизации федеральных установок, а иногда и прямо противоре чат им. Вполне очевидно, что подобное противоречие обрека ет федеральные документы оставаться дорогостоящей декла рацией. В условиях же «вертикали власти» это, в свою очередь, стимулирует «закручивание гаек» и дальнейший отказ от учета потребностей регионов.

Но противоречия интересов не ограничиваются федераль ным и региональным уровнем. Свои противоречия в мигра ционной сфере складываются даже между двумя уровнями местного самоуправления. Хорошим примером является си туация в муниципальном районе, примыкающем к Иркутску.

Массовый приток мигрантов полярно оценивается местными и районной администрациями. Если для первых приток ми грантов из города – безусловное благо (рост налогооблагаемой базы недвижимости, развитие мелкого бизнеса в сфере обслу живания, общее оживление жизни в селах), то для районной «власти» – настолько же безусловная обуза. Причина – пре жде всего финансовая: налог на недвижимость (на который можно рассчитывать в связи с переездом в село горожан) со гласно Налоговому кодексу поступает в бюджет поселений, тогда как «район» может рассчитывать только на налог на до ходы физических лиц. Но поскольку большинство мигрантов сохраняют работу в городе, то дополнительных доходов от мигрантов районные власти не видят. Вместе с тем, рост на селения в районе означает безусловное возрастание нагрузки на социальную сферу, входящую в зону ответственности рай онной администрации, и рост бюджетных расходов. Как след ствие, администрацией района приток мигрантов из област ного центра расценивается едва ли не как стихийное бедствие, справиться с которым невозможно.

Менее острое, но не менее существенное различие в пози циях региональной власти, районной и местных администра ций присутствует в отношении иностранных трудовых мигран тов. Если позиция областного правительства волей-неволей совпадает с базовыми посылками федеральной миграционной политики (иностранная трудовая миграция возможна только в пределах выделенных квот), то на нижнем уровне местного са моуправления «гастарбайтеры» осознаются как один их важ нейших факторов в жизни локальных сообществ. Их включен ность в формальную и неформальную экономику такова, что они объективно являются и субъективно осознаются предста вителями местных администраций как существенный фактор повседневной экономической жизни. Позиция же районных властей далека и от одного, и от другого подхода: она не полу чает никаких выгод от иностранной трудовой миграции, но и не несет каких-либо расходов (да и ответственности), а потому – эти мигранты ей «не интересны»1.

Таким образом, разность интересов региональных органов государственной власти, двух уровней местного самоуправ ления формируется разностью интересов в налоговой сфере, системе бюджетных обязательств, отношений с локальным, региональным и трансрегиональным бизнесом. Иными сло вами, эти различия – совершенно объективны и жестко детер минированы целым комплексом факторов. Представляется, что интересы иных акторов миграционной политики (тех же бизнес-структур, национально-культурных обществ, социаль ных учреждений, школ и т.д.) определены не менее жестко, хотя набор факторов, вероятно, будет иным: от конъюнктуры рынка до, например, этномиграционного фактора в формиро вании контингента учащихся средних школ. В парадоксальной логике миграционной политики все они вынуждены втиски ваться в ее рамки хотя бы формально, «соблюдая приличия», тогда как на практике реализовывать собственные интересы.

Как следствие, акторы миграционной политики на ре гиональном уровне реализуют свою систему мер в сфере ми грации, исходя исключительно из собственных интересов. В результате, в регионах de-facto реализуется отнюдь не феде ральная миграционная политика и даже не более или менее консолидированная региональная система мер регулирования миграции. Едва ли не каждый из акторов реализует некую соб ственную «миграционную политику», выстраиваемую исходя из узких интересов и неширокого горизонта планирования.

Здесь складывается некая «сумма миграционных политик», Григоричев К. «Таджики» в пригородах Иркутской агломерации // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом пространстве Сибири. Рубежи XIX-XX и XX-XXI веков. Иркутск: Оттиск, 2010. С. 160.

слабо связанных между собой, практически не учитывающих взаимные интересы акторов и лишь формально вписываю щихся в прокрустово ложе федерального законодательства.

Такое положение дел позволяет формально сохранить эту дея тельность в правовом поле, но фактически выталкивает ее в сферу неформальных практик.

Такой выход региональной миграционной политики за пределы формального (институализированного) регулирова ния объективно ставит под угрозу саму возможность реализа ции общегосударственной миграционной политики в ином, нежели жестко рестриктивном варианте. Иными словами, со временная парадигма миграционной политики России, осно ванная на принципе полной унификации целей и задач для всех регионов страны, исключающая практически всякую ва риативность в выборе миграционных ориентиров, подрывает возможность реализации ее самой. Попытка (и весьма успеш ная) ограничить в пользу федерального центра регионы в воз можности самостоятельно строить отношения с миграцион ными потоками и мигрантами привела к тому, что регионы, не имея возможности легально обслуживать свои интересы, уходят в неформальную сферу.

Глава Mobilis in mobile:

миграция в меняющемся пространстве Введение Проблематика миграционных исследований последних лет в основном захватывает вопросы о том, что происходит и как происходит в миграционных процессах. Какие миграционные потоки формируются и исчезают, какова структура их актив ных и пассивных участников, какие инструменты и практики рождаются в их рамках. Все чаще в исследовательской повест ке встает проблема функций этих процессов, взаимосвязей их субъектов и объектов;

вопрос формирования интересов раз нообразных акторов миграционного движения, механизмов и инструментов их реализации.

Однако во многом вне исследовательского фокуса остается вопрос о том, где, в каком пространстве проистекают изучае мые процессы. Как изменилось за последние полтора столе тия, да даже за последние двадцать лет, пространство, в ко тором встречаются внешние мигранты и местное население?

Как изменение этого пространства сказывается на характере взаимоотношений мигрантов, мигрантских сообществ (в том числе диаспоральных) с принимающим обществом? И, нао борот, как миграционные процессы сказываются на развитии этого пространства? Да и вообще, сохраняется ли в этом про странстве устоявшаяся дихотомия «мигранты – принимающее общество» или характер миграционных процессов настолько трансформировал его, что процессы взаимодействия становят ся многовекторными? Иначе говоря, очевидной представляет ся задача изучения пространства миграции как среды, которая, с одной стороны, задает параметры, условия взаимодействия мигрантов и принимающего населения, а с другой – сама из меняется под воздействием миграции, что, в свою очередь, вновь изменяет условия протекания этих процессов.

Авторский коллектив: К.В. Григоричев (редактор главы), А.Н. Алексеенко, А.С.

Бреславский, Ю.М. Гончаров.

Попытка компаративного анализа миграционных и диа споральных процессов в Сибири рубежей XIX-XX и XX-XXI вв. еще более актуализирует эту задачу, поскольку при со хранении ключевого значения миграции для регионального развития, пространство, в котором они происходят, в корне меняется. Изменяется его формат, его место и функции в со ставе российского государства, азиатского региона, в государ ственной идеологии миграционной политики и в практике реализации таковой политики. Если на рубеже XIX-XX сто летий Сибирь являлась пространством активно осваиваемом, колонизируемом, форматируемом российским государством и российскими (русскими, по преимуществу, но не исключи тельно) мигрантами «под себя», то в конце XX – начале XXI в. характеристики этого пространства, очевидно, меняются.

Активное расширение поселенческой сети, как инструмента и одновременно маркера освоения сибирского пространства, его «включения» в пространство России, рост численности населения за счет миграционного притока, который попутно формировал и гетерогенность сибирского общества, сменился быстрым сжатием сети населенных пунктов (особенно сель ских), убылью населения.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.