авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

«Содержание КОНФЛИКТЫ НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ В XXI ВЕКЕ Автор: И. ЛАБИНСКАЯ.......... 2 ТРЕНДЫ И АЛЬТЕРНАТИВЫ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОГО МИРА (политико- институциональное измерение) Автор: И. ...»

-- [ Страница 7 ] --

Автор правомерно привлекает внимание к государственной несостоятельности многих стран мировой периферии, их неспособности противостоять современным вызовам и сепаратистским угрозам, обеспечить национальную консолидацию. Вековой тренд национального строительства подвергается испытанию на разрыв. Все так. Мне кажется только серьезно преувеличенной, небескорыстно мистифицированной роль "демократического натиска Запада" в развитии деструктивных процессов. (Старый российский аналог: "англичанка гадит!"). Прямое вмешательство западных государств в социально-политические процессы на периферии и полупериферии мотивировано не только (и, может быть, не столько) обеспечением собственных, узко понимаемых интересов (вроде бесперебойного поступления ресурсов, максимизации доходов и т.п.), сколько вытекает из объективно-исторических задач планетарного масштаба, решать которые больше некому. Эффективны ли, всегда ли соотносимы с возможностями предпринимаемые действия, скажем, на Ближнем или Дальнем Востоке - иной вопрос. Но реальная, исполненная драматизма проблема, на мой взгляд, заключается в отставании (объективном, вовсе не продиктованным чьей-либо злой волей) созидания наднациональных, надгосударственных цивилизованных структур и их регулирующего инструментария от вызовов мирового развития, стимулированного глобализацией, ростом взаимозависимости всех ото всех. Нынешний мировой кризис не столько "повышает адаптивные возможности структур Современности" (с. 48), сколько превышает их. И именно поэтому - может быть, прежде всего поэтому - "многое из, казалось бы, окончательно установленного, придется пересматривать и переоткрывать заново. Это тем более актуально для сегодняшней России" (с. 51).

С этих принципиально очерченных позиций исследователь переходит к обсуждению проблем собственно политической динамики. Сначала - в общем виде. Теоретически (и, в наших сегодняшних условиях, практически)актуальной мне представляется мысль Милтона Фридмана, вынесенная автором в эпиграф одного из разделов: "Только кризис (реальный или воображаемый) вызывает настоящие перемены. Когда происходит кризис, действия, которые будут предприняты, зависят от имеющихся в наличии идей. В этом, как мне кажется, и состоит наша главная роль: разрабатывать альтернативы существующей политике, поддерживать в них жизнь и держать их наготове, пока политически невозможное не сделается политически неизбежным" (с. 60). Вся мировая история реформ, революций и контрреволюций содержит множество примеров отсутствия "наготове" конструктивных альтернативных политических идей у классов, партий, лидеров и экспертных сообществ. Трудно переоценить роль таких идей в России в преддверии вероятных кризисных обострений. В этой связи автор излагает ряд важных соображений о динамике политического развития вообще и в современный период - в частности.

Принято, отмечает В. Лапкин, значительные нелинейные искажения общего прогрессивного тренда включать в какой-либо иной глобальный мегатренд (деколонизацию, демократизацию, национально-освободительные движения, строительство социализма и т.п.). Но события последних лет опрокидывают попытки интерпретации их в логике известных мегатенденций. Эти события, в которых переплетены разные, нередко взаимоисключающие тенденции (модернистские и фундаменталистские, глобалистские и националистические и т.д.), претендуют на концептуализацию неизвестных дотоле, ломающих привычную повестку дня трендов и на периферии, и в центрах мировой системы. Малые, ничтожные по традиционным меркам события порождают непредсказуемые и непропорционально грандиозные последствия.

Нелинейные политические процессы становятся элементом повседневности. Автор полагает, что связано это с повсеместным сокращением потенциала политического компромисса (с. 61). Вывод важный, но это пока еще гипотеза, которая подлежит проверке.

Далее в исследование вводится - пока что на общетеоретическом уровне - проблема политических циклов, которым предстоит занять важное место в дальнейшем изложении.

В рамках "гиперсистемных" эволюционных циклов обнаружива стр. ется фазовая дифференциация. Фаза устойчивого порядка, которая обусловлена доминированием тех или иных лидеров, структур, институтов, сменяется фазой перемен, хаоса. Это "равноправная" фаза, в которой происходит накопление ресурсов и создаются предпосылки трансформации системы. Примеры тому - страновые политические режимы, развивающиеся циклически: через зарождение, становление, расцвет и упадок, который завершается крахом. А затем происходит усложнение политической системы: "режим гибнет, политая обретает ресурсы и стимулы совершенствования" (с. 63). Можно согласиться, что, приняв парадигму нелинейного развития, популярному концепту устойчивого развития следует предпочесть концепт динамической устойчивости, где условием и критерием устойчивости становится способность системы к управлению законами собственного движения и целенаправленному их изменению. Тем самым подчеркнуты глубина и содержательность метафоры волны, цикла, ритма. "В конечном счете, - читаем, - методологическая дихотомия линейность/нелинейность выводит исследователя на проблемы свободы индивида в современном обществе, способности общества выработать противоядие диктату отчужденных форм социальности, методологического обоснования непредрешенности исторического процесса" (с. 64).

Научная и гражданская позиция автора мне близка. И все же хотелось бы сопроводить эти рассуждения двумя замечаниями. Во-первых, в основе цикла лежат не только субъективные устремления акторов политического процесса, но и объективные законы.

Возможности сознательного управления и тем более - изменения этих законов не беспредельны. И второе. Справедливо, конечно, что кризис как неотъемлемая фаза цикла сигнализирует "о неработоспособности прежней парадигмы, о том, что последующее находится за пределами доступного ей горизонта видения", что кризис ответственен "за осуществление структурных перемен и функциональной коррекции в целостной системе" (с. 68). Но даже приняв гегелевскую идею истории как прогресса, вряд ли рисунок каждого конкретно выделенного политического цикла можно уложить в повышательную, прогрессивную парадигму, счесть, что в итоге каждого цикла происходит совершенствование, а не упрощение, варваризация системы. Это, конечно, предмет для обстоятельного анализа конкретных циклов, ныне особо актуального, ибо фундаментальные изменения социально-политических систем действительно происходят теперь на протяжении жизни одного поколения (с. 66).

Специфика политической модернизации в государствах незападного социокультурного ареала - следующий сюжет книги. Автор подчеркивает, что значительную часть исторического пути модернизации весь мир прошел, будучи направляем авторитарными методами. Изначально культурные, институциональные и иные условия для демократической модернизации отсутствуют. Парадокс: современные формы создавались несовременными средствами. Такова природа модернизационных процессов: решение ключевых задач распределено между разными политическими субъектами.

Разрушительную задачу решал просвещенный авторитаризм. Это фермент, разлагавший институты, практику и культуру традиционного общества. Для созидательной же работы необходимо взаимодействие целого ряда политических субъектов, ориентированных на западноевропейский, идеальный тип модерна. Таков, по автору, инвариант политической модернизации. Однако модернизационные политические процессы по-разному протекали и протекают в странах Западной Европы (и в переселенческих колониях европейцев) и в незападных обществах.

В первом случае процесс политической модернизации был органичен, его предпосылки вырастали из социокультурной природы самого общества. Путь формирования демократических институтов и практик был длинен и противоречив, он знал взлеты и падения. Полосы "просвещенного", "полупросвещенного" и совсем "непросвещенного" авторитаризма-абсолютизма перемежались. Разрушительная работа, как свидетельствует даже поверхностное ознакомление с историей европейских стран, чаще выполнялась не автократами, а силами, им противостоявшими. Полагаю, что предпосылки перехода Англии к парламентскому строю начинали создавать взбунтовавшиеся бароны, вырвавшие у незадачливого Иоанна Безземельного в 1215 г. на лугу Раннимед Великую хартию вольностей, реликвию которой англичане бережно хранят под стеклом в Британском музее. И британский парламент, отправивший на плаху короля и сопроводивший восстановление монархии утверждением Habeas Corpus Acta в 1679 г. А в XIX в. "циклически" сменявших у власти тори и вигов на путь политической модернизации наставляли чартисты. В Англии и других западных странах периоды правления просвещенных автократов, при которых происходили прогрессивные политические реформы, в лучшем случае были историческими эпизодами. Чаще же импульсы движению задавали акторы, выраставшие из глубин общества.

стр. Политическая модернизация, переход от традиционного к современному обществу в незападном мире происходит (если вообще происходит!) совершенно иным образом, под влиянием вызова, исходящего из модернизированных обществ (полагаю, скорее вызова, нежели давления). Поэтому, как справедливо отмечает В. Лапкин, здесь "процессы модернизации и вестернизации всегда - в той или иной мере - идут рука об руку" (с. 72).

Верно, конечно, что внедрение институтов и практик, сформированных в условиях западной демократии, в чужеродную для них социокультурную среду проходит "далеко не безболезненно", и это еще мягко сказано. "Просвещенные" и "непросвещенные" автократы пытаются внедрить здесь в первую очередь модерную технологию, экономические и некоторые другие институты, но коль скоро дело доходит до современных политических институтов, появляются их имитации, претензии на особые, соответствующие местным социокультурным условиям формы - от "направляемой демократии" Сукарно до "управляемой демократии" В. Суркова. Но модернизация незападных обществ неизбежно остается уязвимой и неполноценной, если она не включает политическую составляющую.

Успехи отдельных стран на пути авторитарной модернизации, на которые любят ссылаться сторонники "особого", "национального" пути России, на поверку оказываются временными и преходящими, если не сомнительными. Едва ли не единственный известный пример успешного здесь авторитарного правления - это малое островное государство Сингапур. Следует, однако, задаться вопросом: на чем, кроме невоспроизводимого фактора - личности Ли Куан Ю, держится действительно эффективная судебная система, отвечающая некоторым критериям модерна? Перспектива опоры на автохтонную национальную культуру в модернизационном процессе, слов нет, привлекательна. Но сторонников "особого пути" я бы призвал раскрыть скобки в этой концепции, объяснить, что они имеют в виду. Идет ли речь о известных чертах исторической культуры некоторых обществ - таких, как трудолюбие, дисциплина, невосприимчивость к болезни "красных глаз", об эстетических канонах и т.п.? Признают ли они, что неотъемлемой чертой модерной политической и правовой культуры является, к примеру, разделение властей в истинном, а не имитационном виде? То есть безусловное отделение духовной власти от светской, выделение судебной системы из сферы управления, независимость законодательной власти от исполнительной, разделение центральной и местной власти... А ведь есть и иные инвариантные элементы модерной политической системы: безусловное равенство всех граждан перед законом, политический и идеологический плюрализм, реальная возможность сменяемости лиц и партий у власти и т.д.

Путь притирания модерна и незападных социокультурных структур, бесспорно, долог и труден. Более того - проблематичен. Следует согласиться с автором: где бы ни происходили модернизационные изменения и какие бы институциональные, поведенческие и культурные пласты общества ни затрагивали, важнейшая их функция радикальное преобразование традиционных структур и принципов социальной интеграции. А это в итоге ведет к принципиальной перестройке всего социального организма (с. 76). Но вслед за тем, как мне кажется, провисает утверждение о коррекции современности "на основе ресурсов незападных цивилизаций". Коррекция - очень ответственное понятие. Однако если это и так, то неясно, о каких "фундаментальных ресурсах иной цивилизационной природы", о какой "уникальной повестке модернизационных преобразований" может идти речь применительно к Ирану, в политическом и общекультурном плане после 1979 г. погруженнном в Средневековье? (с.

77). Глубоко реакционный разворот в Иране - предостережение о вполне реальной перспективе глубоких и длительных откатов на пути модернизации в современную эпоху.

Говоря о ресурсах национально-цивилизационной консолидации, автор ссылается на обойму стран БРИКС и упоминает в этой связи нашу страну. Это мостик к двум заключительным главам книги. Россия, открывает разговор о ней В. Лапкин, - своего рода рекордсмен по длительности продвижения и по сей день незавершенной модернизации.

"Важнейшая из проблем, обусловливающих столь мучительное продвижение страны по пути модернизации, - перманентный и неодолимый конфликт интересов общества и власти в процессе преобразований". Российскому обществу, продолжает он, по причинам историческим, геополитическим и социокультурным так и не удалось принудить власть к диалогу (с. 79).

Зачин для российской темы верный и точный. Мне кажется, однако, что автор не вполне оправданно генерализует некоторые особенности процесса модернизации/демодернизации в нашей стране. В его изложении дело выглядит так:

каждый новый пароксизм модернизации открывают "оттепель", послабления и свободы.

За сим следует оживление общественных сил и пробуждение частной инициативы. Затем в свободе разочаро стр. вывается общество, а власть - в подданных;

она громит пробившиеся вне ее проекта инициативы, да и сами основы общественной жизни, и страна скатывается к политической реакции и экономическому застою (с. 80). Примерно (хотя и не совсем так) было в XX в. и после реформ Александра II (правда, экономический застой если и наступал, то с временным лагом). Но, конечно, оттепель и, тем более, свободы вслед за пароксизмом, который Герцен назвал "петрограндизмом", - усмотреть трудно.

Более серьезные возражения в представленной концепции вызывает жесткое распределение ролей в процессе российской политической модернизации: власть посредством насилия навязывает перемены обществу, болезненно воспринимающему разложение самобытной русской культуры и замещение ключевых элементов национальной (православной) идентичности. Нечто подобное присутствовало подчас в реалиях российской истории, но драма нашей модернизации к тому не сводится.

Антимодернистской силой часто выступала и выступает власть, ошарашенная не столько сопротивлением традиционализма, сколько возникновением и активизацией в самом обществе сил, которые не удовлетворены ограниченностью и замедленным ходом перемен и выступают с собственным их проектом. Верно, что общество и власть в России не умели, как правило, находить взаимоприемлемые компромиссы и становиться достойными друг друга партнерами. Но общество, по меньшей мере со времени Великих реформ, не было гомогенным, всецело традиционалистским: в нем формировались силы, в частности группы меньшинства, более последовательно модернистские, чем власть, в которой тоже сталкивались модернистские и антимодернистские течения. Преобладание в ней часто получали круги, вполне осознавшие свой антимодернистский интерес.

Особенно остро это проявлялось в периоды предреволюционных и революционных потрясений. И на первый план выдвигалась не проблема неадекватности "стратегии вестернизации потребностям социально-политического развития незападных стран и России", а извращение целей и приемов модернизации всеми участниками исторического процесса. "В комиссарах дух самодержавья, взрывы революции в царях", - заметил Максимилиан Волошин.

Все это отчетливо проявится позже, а до того на протяжении ряда столетий, как описывает В. Лапкин, на Восточноевропейской равнине утверждался отличный от Запада тип развития, ведущим механизмом которого была внутренняя колонизация. Со времен упадка Киевской Руси до середины XIX в. - аграрная колонизация. "Русь - Московия Россия выработала устойчивый социальный уклад, специфически сочетающий властно управленческие и мобилизующие потенциал подвластных территорий возможности городского строя с особого рода "хозяйственной автономией" деревни" (с. 86). Город (и государство), получая от деревни все необходимое, практически ничего не давали ей взамен. За одним исключением, уточняет автор: до середины XIX в. деревня получала новые земли, пригодные для заселения и сельскохозяйственного освоения. Полагаю, что территориальная экспансия - предмет гордости вчерашних и сегодняшних патриотов была историческим проклятием России, ибо она до поры снимала напряжения, которые на Западе в конечном счете привели к отделению власти от собственности и разделению властей. В России же единовластие стало фундаментальным принципом государственного устройства. Вбирая в себя разнообразные политические техники Нового и Новейшего времен и изменяясь по форме, государство сохраняло "неизменной свою глубинную неправовую и непубличную суть" (с. 87). Является ли Россия с ее колоссальными территориальными ресурсами "важнейшим условием выживания глобального капитализма" (с. 88), - вопрос спорный. Но устойчивый феномен властесобственности, обстоятельно описанный Ю. Пивоваровым и принятый В. Лапкиным, утвердился в российской жизни, несмотря на все грандиозные изменения, и остается едва ли не главной преградой на пути модернизации страны.

Автор пишет о глубоких противоречиях реформы 1861 г. Верно, что крестьянство подавляющее большинство населения, поставлявшее натуральный продукт на рынок, но само исключенное из рыночных отношений, придавленное аграрным перенаселением и скованное общинным строем, в массе своей (до поры) было выключено из процесса национального развития. Стратегические проекты правительства опирались на приоритетное привлечение иностранного капитала. Так-то оно так. Но важно подчеркнуть, что в начале XX в. силу набирала иная тенденция. Россия сделала колоссальный шаг на пути превращения в нормальную европейскую страну. Произошло, как показали глубокие исследования ряда отечественных авторов, "настоящее экономическое чудо"2. Реформы Петра Столыпина запустили социальную трансформацию деревни: общинно-передельная См., например: Миронов Б. По классическому сценарию: русская революция 1917 года в условиях экономического роста и повышения уровня жизни // Экономическая политика. 2012. N 1. С. 67.

стр. система сдавала позиции. Требовалось время. Началось движение к конституционному строю. Прорастали структуры гражданского общества. Недоставало "20-ти лет покоя", которые великий реформатор запросил у истории. Мог ли глубокий социальный кризис разрешиться по-иному? Смею полагать, что Россия совсем иначе пережила бы XX век, если бы не одобренное поначалу всем политическим классом безумное решение о вступлении в мировую войну. Точка бифуркации была пройдена в 1914 году.

Кризис недореформированной социальной системы нашел выражение в гражданской "войне между защитниками прежнего социального порядка и крушащей его силой..., объединившей всех "униженных и оскорбленных" прежним состоянием массовой "социальной исключенности", всех, кто воспринял "свалившуюся на страну после отречения государя свободу как шанс построить свой, невиданный прежде социальный порядок, свой "новый мир", где тот, кто был никем, станет всем", - утверждает автор (с.

95). Во многом это справедливо. Горючего социального материала в начале XX в.

накопилось немало. Налицо были объективно необходимые условия для взрыва. Но достаточным условием стал, по сути, субъективный фактор - комплекс исторических обстоятельств, главным из которых была мировая война. Или более конкретно: миллионов вооруженных крестьянских парней, вожделевших после трехлетнего пребывания в окопах довершить, наконец, черный передел (уже до того разворачивавшийся в России в правовых и ненасильственных формах) и на короткое время пошедших за партией меньшинства, которая уверовала в собственную утопию о "новом мире" и воспользовалась, как уловил В. Ленин, "подавляющим перевесом сил в решающий момент в решающем пункте"3. А в разразившейся после Октябрьского переворота гражданской войне с одной стороны сражались далеко не все "униженные и оскорбленные", а с другой - тоже очень разные силы, отстаивавшие кто дореволюционный социальный порядок, а кто - либеральный и демократический путь модернизации России.

Конфликт, в котором столкнулись не только сторонники общины и ее разрушители, "стал силой, обрушившей всю Россию". Ни одна из сторон - в этом с В. Лапкиным следует согласиться - не уцелела. Поскольку, начавшись, "конфликт не мог быть погашен до тех пор, пока обе стороны взаимно не истребили друг друга, в этой беспощадной борьбе породив и укрепив, ""вскормив" своей борьбой "третью силу", подчинившую страну новому социальному порядку" (с. 95 - 96). Почему же "третью", а не одну из сражавшихся сторон? Иное дело - изменения, которые претерпела сторона победителей после войны. К этому следует добавить, что действительно новый, не бывавший никогда прежде порядок впитал в себя элементы самодержавного политического строя и восстановил порабощение крестьянина общинной организацией в виде колхозов - "второго издания крепостничества", исторического эпизода, некогда замеченного Ф. Энгельсом в средневековой Германии4, а в России XX века распространенного на все население страны.

Исторический анализ процессов модернизации/демодернизации завершает формализованная модель трех больших циклов российской истории - от зарождения Московского государства до 2025 г., когда, как полагает В. Лапкин, завершится третий цикл. "Авторская позиция такова, - заявляет он, - что именно фиксируемый строгий ритм развития, поразительным образом сопрягающий ключевые, переломные даты российской истории, приоткрывает для исследователя возможность более глубокого понимания связи ее столь различных эпох, формирующих, тем не менее, целостность русской культуры, государственности, политической и ментальной традиции" (с. 99).

В политической истории России исследователь усматривает пять ключевых эволюционных этапов-"рывков", из которых объектами анализа он избирает три последних: "московский" (1353 - 1497 гг.), "петровско-екатерининский", или "имперский" (1653 - 1797 гг.), и "завершающий" (1881 - 2025 гг.). К 2025 г., утверждает автор, российское государство либо сможет трансформироваться в современное, либо полностью расточит свой властный потенциал (с. 100). В каждой фазе "рывка" выделены четыре одинаковых по продолжительности, но функционально различающихся этапа. На первом ведется поиск стратегии государственного обновления, адекватного внешним вызовам. И хотя действует власть непоследовательно, на этом этапе формируются идеология предстоящих преобразований, новая политическая элита (или контрэлита) и кадры исполнителей. Второй этап - революционный период "бури и натиска", в ходе которого упраздняются ранее доминировавшие уклады и расчищается почва для "нового жизненного уклада государственного Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 6.

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. М., 1960. Т. 19. С. 340 - 342;

Т. 21. С. 248 - 252;

Т. 32. С. 105.

стр. сословия страны". Происходит принудительная ротация элит, формируется "новый человек". На третьем этапе государству уже не под силу справиться с многообразием проблем нового строя. Ключевой фактор развития теперь - частный интерес бюрократии и номенклатуры, до того неукоснительно исполнявших "государеву волю". Политическая монополия верховной власти размывается. Государственное сословие осваивает достижения революционного периода, подчиняет их собственным интересам, дробится на противостоящие кланы. На четвертом этапе ослабевшая было власть осуществляет своеобразный обмен с государственным сословием: санкционирует ставшие для него привычными хозяйственные вольности, но возвращает себе политическую монополию.

В итоге, пройдя четыре этапа каждого рывка, Россия всякий раз выходила на новый уровень государственного обустройства, освоив комплекс заимствованных извне новаций.

Но цикл на этом не заканчивается: за каждым рывком следовала фаза релаксации, отделявшая один рывок от следующего. ""Обретя новое обличье" и восстановив контроль над обществом, - читаем в книге, - к концу очередного "рывка" "Россия-власть" на длительное время "успокаивается", теряет свою былую "пассионарность"...

Персонифицирующая ее элита утрачивает интерес и способность к поступающим извне импульсам политических изменений". Отчетливо проявляются симптомы нового отставания, ее бессилие перед вызовами враждебного окружения. Назревает многофакторный политический кризис. К концу периода он становится единственным побудительным мотивом к следующим радикальным переменам. ""Россия-власть" осознает необходимость самопреобразования ради самосохранения, даже рискуя при этом будущим той политической элиты, которая начинает преобразования" (с. 100 - 102).

Такова эта интересная и, безусловно, оригинальная периодизация истории России, включающая истолкование механизмов перехода от одного периода к другому. Надо полагать, предложенная схема займет свое место среди немалого числа хронографических построений. Вместе с тем арифметически нарочито равные отрезки каждого этапа каждой фазы (36 лет плюс-минус 1 - 2 года) на протяжении совсем непохожих веков российской истории настораживают. Так могло бы быть, если бы "этапы большого пути" планировались, запускались и контролировались неким демиургом-распорядителем с хронометром в руках. Меня не оставляет мысль, что, проанализировав события последней фазы (1881 - 2025 гг.) и условно выделив в ней четыре этапа, автор перенес полученное временное членение на прежние эпохи. Стремление уложить отнюдь не равномерный ток русской истории в точно отмеренные одинаковые прокрустовы отрезки времени привело к тому, что события переломного характера (правление Ивана IV, обозначившее ключевой выбор на развилке русской государственности;

война 1812 - 1814 гг., надолго закрепившая за Россией статус одной из доминирующих европейских держав;

Великие реформы Александра II) выведены из рывка и утоплены в фазах релаксации. Обошла схема и революцию 1905 - 1907 гг.

Высказанные сомнения по поводу жесткой календарной сетки, правда, не заслоняют аналитический потенциал предложенной модели 300-летнего процесса российской модернизации как таковой, качественных отличий циклов русской истории. Автор связывает различие "рывков" со сменившимися типами внутренней колонизации аграрной, переходной и индустриальной, конкретизируя применительно к месту и времени свою концепцию о движущих силах и переломных моментах модернизации в России. Здесь, несомненно, открывается поле для дискуссии. Циклическая схема, настаивает В. Лапкин, "обладает очевидным прогностическим потенциалом, позволяющим формировать более ясное представление о существе предстоящих проблем социально-политического развития России" (с. 105).

Современному периоду радикальной смены парадигмы развития, завершающему, полагает автор, историческое развитие России в логике сменяющих друг друга "фаз рывка и релаксации", посвящена заключительная глава. Специфика российской модернизации абсолютное, как подчеркивает он, доминирование власти (государства) над обществом (структурами его самоорганизации). Ресурсы развития постоянно отчуждаются от общества в пользу государства. Двуединая задача модернизации - разрушения и созидания - расщеплена. Сначала усилия концентрируются на разрушении, достигнутые результаты усиливают власть, стоящую над обществом, ресурсы и потенциал которого сокращаются.

И когда дисбаланс между разрушением старого и созиданием нового достигает критической для продолжения модернизационного процесса величины, актуализируется проблема привлечения к процессу общества. "Создавать общество", кроме власти, некому.

Это особенно отчетливо проявилось в советский период, когда общество начисто стр. лишили способности к самовоспроизводству. Проблема преодоления дисбалансов развития и мобилизации общественных сил обострилась, когда сама власть осознала свою неспособность самостоятельно решать созидательные задачи.

Исторический опыт России, в котором было множество социальных катастроф, попятных движений и безоглядных политических экспериментов, подчеркивает В. Лапкин, не только способствует осмыслению закономерностей ее нелинейной политической эволюции, но и подсказывает, "чего делать категорически не следует" (с. 108). По известным критериям общественной трансформации стандартный набор модернизационных преобразований в XX в. был реализован. Цена за него была чудовищной, шлейф изначально не учитываемых, но длящихся поныне последствий, велик. Россия, показывает автор, продолжает движение в колее, проложенной в далеком прошлом.

Во-первых, нет полноценного субъекта капиталистического накопления, способного обеспечить концентрированные инвестиции в промышленность. Роль псевдосубъекта нерыночной индустриализации берет на себя государство, обеспечившее накопление за счет сохранения и даже известного упрочения архаики в деревне, прежде всего в лице общины. Российские модернизаторы не оценили роль социокультурных преобразований, пренебрегли человеком и в результате "формировали "больное общество", невосприимчивое к культуре и социальным практикам модерна" (с. 112).

Во-вторых, в России возобладала и в советский период была продолжена внешняя политика самоизоляции. Режим самоизоляции закреплял политическую монополию государства и усиливал эффекты демодернизации в сферах культуры, права, публичной политики, социальной и экономической организации и т.д. Это верно. Но мне кажется недостаточной оговорка о том, что самоизоляция была неполной. Режим, действительно, держал "границу на замке" против нежелательных внешних влияний. Но сам он и в коминтерновский, и в послевоенный периоды использовал в интересах индустриализации зарубежные связи и технологии не менее интенсивно, чем царские министры, а главное, проводил весьма затратную агрессивную экспансионистскую политику, насаждал в меру сил "дружественные режимы" на далеких континентах, проводил, мобилизуя "друзей", шумные зарубежные кампании, субсидировал подрывные движения в демократических странах и под конец, включившись в гонку вооружений, истощил национальные ресурсы.

В-третьих, "социалистическая индустриализация" по способам ее реализации оказалась малоэффективной с точки зрения развития общества и человека и в высокой степени эффективной политически, поскольку она отвечала интересам самосохранения и природе самодержавного государства. Я добавил бы к этому, что тип индустриализации не создавал достаточно предпосылок для подъема народного хозяйства на постиндустриальную ступень и оставил трудноразрешимую проблему ее социально ущербных реликтов - монопромышленных городов. Оставил также деформированный социум, в котором человеческое "Я" все более последовательно отрицалось и растворялось во всеобъемлющем "МЫ" (с. 118).

Механизмы нерыночной индустриализации и безбуржуазной модернизации, утверждает автор, полностью исчерпали ресурсы общественного развития - и материальные, и моральные. Но и после реформ 90-х годов механизмы и социокультурные стереотипы самодержавной власти сохранились и обслуживают интересы нового класса собственников. (В. Лапкин называет его олигархическим;

я бы добавил номенклатурную составляющую, подчеркнув при этом, что в тандеме "крупный частный собственник высокопоставленный чиновник" ведущая роль принадлежит чиновнику... Он тоже обзавелся собственностью, но обладание ею гарантировано его статусом в системе власти, а не наоборот. В этом - главная отличительная черта современного российского социально-экономического строя.) Система властесобственности, после короткого перерыва на рубеже 80 - 90-х годов, - возродилась во всем своем безобразии неадекватности императивам современного развития. Поэтому характеристика персоналистского режима как "компромисса между традиционными практиками российского самовластья и базовыми формами современной представительной демократии", в лучшем случае может быть приложима к краткой интерлюдии "между волком и собакой" в 1985 - 1993 гг., когда страна, подхваченная волной демократического порыва, действительно оказалась перед исторической развилкой. Не позднее середины 90 х годов она, увы, вновь плюхнулась в знакомую колею.

На мой взгляд, ситуация выбора в те годы проанализирована в нашей научной литературе совершенно недостаточно. Между тем этот анализ для уяснения перспективы намного важнее, чем следование за извивами позднеельцинского и путинского периодов и обсуждение эвентуального выбора между персонализмом и режимом доминирующей партии. Мне кажется сомнительным стр. "предположение, что со временем формальное осуществление трансляции персонализма может перейти под контроль реальной Партии власти" (с. 123). Вопрос это, конечно, дискуссионный, но возродить партийный механизм власти, не имея ни привлекательной идеологии, ни завораживающей программы, ни массы верующих активистов и сторонников, а вместо героизированной традиции - снисходительно-презрительную память общества о десятилетиях издыхания самоназванных "ума, чести и совести эпохи", представляется делом неподъемным. Поэтому надо согласиться с автором в том, что на нынешнем этапе "рывка" "стремление к формированию режима "доминирующей партии"... следует рассматривать как своего рода исторический фальстарт" (с. 124).

Разделяю я и убеждение В. Лапкина в том, что реальная интеграция России в мировое сообщество возможна лишь при условии успешности ее внутренней консолидации на основе уникального синтеза традиции и современности. Верно и то, что любой выбор в пользу одного лишь из этих начал поведет не к интеграции "России как самостоятельного целого в сообщество более высокого порядка сложности, а к освоению отпадающих от нее территорий и этнонациональных общностей иными субъектами современного мирового развития" (с. 125 - 126). Надо полагать, что автор и далее будет размышлять над этой актуальнейшей проблематикой. Хотелось бы в этой связи выразить надежду, что понятия традиции и современности будут насыщены российской конкретикой, и мы увидим хотя бы набросок совместимых компонентов чаемого компромисса и уход от воспроизведения известной сталинской формулы "оба хуже" применительно к оценке почвеннического и западнического направлений нашей общественной мысли. Все-таки агрессивно атакующей стороной является и пользуется государственной поддержкой первое из них.

Задается автор и животрепещущим вопросом: существует ли историческая альтернатива процессам адаптации властесобственности к вызовам модернизации? (с. 128). Вопрос первостатейной важности - тем более, что выше он уже пришел к заключению (вслед за Ю. Пивоваровым), что адаптировать "русскую власть" к вызовам современности невозможно. Отстаивать такую адаптацию означает вести дело к крушению государства и распаду страны, вероятно, в не слишком отдаленном будущем. Идея исторического компромисса власти и общества весьма завлекательна. Но как только мы подходим к возможным условиям компромисса, выясняется, что свой собственный коренной интерес, совпадающий с интересами модернизации, осознает лишь часть, хотя и возрастающая, общества. А политическая элита озабочена в первую очередь собственным выживанием.

Поэтому приходится согласиться с оценкой, что способность самопроизвольного развития существующей политической системы навстречу вызовам модернизации и глобализации "даже при наиболее благоприятных обстоятельствах - весьма посредственная" (с. 128).

Как же, с учетом всего сказанного, рисуется приемлемая альтернатива развития России в контексте глобальных вызовов XXI века? Ответ на этот вопрос имеет двоякое преломление - с точки зрения внутренних и внешних условий развития страны.

Конкурирующая альтернатива продолжающемуся уже триста лет вращению в беличьем колесе - "самоорганизация в рамках структур гражданского общества или (лучше "и". - В.

Ш.) в рамках бизнес-структур мелкого и среднего уровня". Противостоят ей государство и бюрократия. Во второй половине 90-х годов XX в., размышляет автор, казалось, что "бюрократия никогда уже не будет претендовать на роль демиурга российской политики".

Вышло не так: бюрократия - это отнюдь не инструмент в руках власти, имеющий чисто функциональное значение проводника политических решений.... Это и есть наиболее эффективный из возможных на сегодняшний день симулякр общероссийского политического института внутриэлитного согласия, который сейчас интенсивно усиливает свою значимость и становится решающим в процессах выработки политического компромисса во властной элите.... "Не общество, а бюрократические структуры государства и крупный бизнес контролируют сегодня общественные ресурсы".

Государство - заложник бюрократии... (с. 130).

Коль скоро речь идет о противоположности интересов общества и властвующих сил, блокирующих развитие, поставленный диагноз сомнений не вызывает. Но очертания этих сил обозначены пунктирно. В тексте мелькают понятия: "государство", "элита", "крупный бизнес" и ключевой игрок - "бюрократия". Бюрократия - кто это? Как выглядят ее политические, административные, функциональные границы? Соотношение с другими составляющими правящего класса? Наконец, хотя бы в прикидку, - ее численная величина? Отнесены ли к бюрократии все лица, принимающие решения по вопросам, задевающим интересы более или менее значимых групп населения (то есть весь аппарат государственного и муниципального управления, исключая только уровень Акакия стр. Акакиевича)? Мне представляется, что отлившаяся в нулевые годы структура правящего класса отличается как раз очень высокой концентрацией власти на вершине пирамиды управления, в руках крайне немногочисленной группы лиц. Но тогда кто это государство, заложник бюрократии, неспособный "пойти на радикальную демонополизацию в политике и экономике", не готовый "к управлению сложными структурами"? (там же). Согласимся: здесь есть обширное поле для исследования и дискуссии. Иначе нам трудно будет конкретно очертить субъектов модернизации и демодернизации.

В. Лапкин справедливо отмечает, что успешность модернизационных трансформаций зависит не только от готовности страны к самопреобразованию, но и - в не меньшей степени - от общего состояния мировой системы. Мировой кризис предъявляет новые вызовы. Я разделяю мысль автора, что претензии России "возрождать и укреплять свою прежнюю роль самостоятельного центра политической и экономической силы порою вступают в открытый конфликт с задачами ее экономического и политического развития".

Готов даже обострить данную постановку: прежняя роль - ныне мираж. Ее не удастся вернуть ни в ближайшем, ни в более отдаленном будущем. От роли "антагониста, активно вмешивающегося и расходующего свои ресурсы на сомнительные геополитические проекты", надо не просто дистанцироваться, взяв "эволюционную паузу" (с. 132), а всерьез заняться поиском и утверждением своего места в системе демократических государств, в западной (трансформировавшейся, по автору, в универсальную) цивилизации, с ее ключевыми ценностями. Преодолеть фантомные имперские боли, которые туманят сознание не только властной элиты, но и немалой части населения.

Осознать, наконец, что "модернизация системы политической власти и является сутью всего процесса модернизации..." (с. 139). Уйти от поиска однозначных простых решений, памятуя закон Гроссмана: "Сложные проблемы всегда имеют простые, легкие для понимания, неправильные решения"5 Только стратегия, культивирующая внутреннее усложнение, дифференциацию, разнообразие, предоставит нашей стране шанс на достойное будущее.

Книга В. Лапкина - работа ученого, размышляющего над историческими судьбами родной страны, задающегося вопросами, на которые пока нет убедительных ответов. Чтение ее нелегкий труд: разговор ведется в категориях высокого уровня абстракции. Но рецензируемая монография - безусловный вклад в дискуссию, в которую вовлечены отечественные и зарубежные ученые. И в этом ее несомненная ценность.

Ключевые слова: политическая модернизация, капитализм, европейская цивилизация, мировое развитие, Россия, социальное государство.

banuivan.nethouse.ru/posts/ стр. ВОЗМОЖНОСТИ И ГРАНИЦЫ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ПОДХОДА К Заглавие статьи ИССЛЕДОВАНИЮ МЕЖДУНАРОДНЫХ СТРУКТУР Автор(ы) Е. Уденко Мировая экономика и международные отношения, № 10, Октябрь Источник 2013, C. 121- ВОКРУГ КНИГ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 36.0 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи ВОЗМОЖНОСТИ И ГРАНИЦЫ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ПОДХОДА К ИССЛЕДОВАНИЮ МЕЖДУНАРОДНЫХ СТРУКТУР Автор: Е. Уденко А. Е. КУТЕЙНИКОВ. Международные межправительственные организации:

теоретико-социологический анализ. Санкт-Петербург, Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2012, 256 с.

В Петербурге вышла в свет монография, путь которой к читателю был долгим и, по видимому, не простым. Ее издание было анонсировано еще в конце 2010 г. Теперь, когда все перипетии издательского и типографского процессов остались позади, у читателя есть возможность подробно познакомиться с теоретической концепцией, развиваемой петербургским социологом А. Е. Кутейниковым с середины 1990-х годов.

Рецензируемую работу отличает от многих других публикаций, посвященных международным организациям, то, что автор четко и однозначно позиционирует ее в дисциплинарном поле социологической науки. А. Е. Кутейников впервые высказал идею применения социологического подхода к анализу международных структур еще в 1999 г.1, вышедшая книга отражает существенные изменения его взглядов за прошедшее время.

Специфика социологического подхода вообще, по мысли автора монографии, заключается в том, что международные отношения рассматриваются как процесс жизнедеятельности акторов, который протекает в социальном пространстве и социальном времени.

Международные акторы и, в частности, многосторонние структуры представляют собой своего рода коллективные живые социальные организмы. Их существование обусловлено как "естественной" природой жизни, так и "искусственными" сознательными и целенаправленными действиями социальных сил.

Композиционно книга А. Е. Кутейникова состоит из восьми глав, сгруппированных в две части. В первой анализируются предпосылки социологической теории международной межправительственной организации, во второй разрабатывается полиаспектная социологическая модель этих структур, исследуются основные виды их деятельности, функции и структурные особенности.

В первой главе монографии определяется и описывается объект исследования международные межправительственные организации (ММПО). Используя данный термин, автор фактически возвращается к названию, которое было дано этим структурам отечественными авторами в 1960-х годах. Школа исследований ММПО сложилась и действовала под руководством Г. И. Морозова в Институте мировой экономики и международных отношений (с. 22)2. В то время другие классы международных структур только зарождались, и термины "ММПО" и "международные организации" использовались как синонимы. Последний прочно закрепился в научной и обыденной лексике. Исследования международных организаций в ИМЭМО РАН вновь активизировались несколько лет назад3, ученые анализируют особенности новых классов многосторонних международных структур4. Они не ограничиваются УДЕНКО Елена Игоревна, аспирант кафедры социологии политических и социальных процессов факультета социологии Санкт-Петербургского государственного университета (elena.udenko@yandex.ru).

См.: Кутейников А. Е. Международные межправительственные организации: социологический подход // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. N 4. С. 79 - 87.

См., например: Морозов Г. И. Международные организации. М., 1969;

Шкунаев В. Г. Организация Объединенных Наций в современном мире. М., 1976;

Зайцева О. Г. Международные межправительственные организации. М., 1988.

См.: Международные организации (сб. статей.). Авторы идеи и сост. О. Г. Зайцева, Д. К. Утегенова. М., ИМЭМО РАН, 2004.

См., например: Формирование позитивного имиджа России через взаимодействие с многосторонними международно-политическими институтами. Отв. ред. В. Г. Барановский. М., ИМЭМО РАН, 2008;

Россия и мир в начале XXI века: но стр. их обобщенной характеристикой, но стремятся к углубленному изучению конкретных механизмов их функционирования5. Отмечая достоинства и недостатки указанного термина, А. Е. Кутейников полагает, что за последние 60 - 70 лет появились новые организационные формы международного сотрудничества. Социологический подход позволяет отграничить ММПО от других классов многосторонних международных структур и выработать более четкое понимание природы, строения и функций учреждений, образующих каждый из них (с. 8).

Исследователь показывает, что термин "международные организации" в современной трактовке включает, помимо ММПО, не менее трех других классов международных структур: международные интеграционные объединения, международные неправительственные организации и многосторонние неформальные группировки государств. При этом международные неправительственные организации (НПО) и ММПО различны по своему составу: ММПО состоят из государств, НПО - из физических или юридических лиц. В отличие от неформальных группировок государств ММПО обладают учредительными документами, постоянными органами, фиксированными правилами и процедурами принятия решений. Международные интеграционные объединения создаются для либерализации рынков и экономических связей, большинство из них - это зоны свободной торговли и таможенные союзы, тогда как ММПО представляют собой переговорные площадки многосторонней дипломатии (с. 17). Автор, правда, очень осторожно проводит мысль о том, что в будущем следует отказаться от использования термина "международные организации" и найти какой-либо более адекватный. При этом он подчеркивает, что время для пересмотра основ терминологии не пришло, и вместе с отказом от одного широко употребляемого термина придется пересматривать всю систему терминологии. Предложение о том, что могло бы составить замену термину ММПО, автор прямо не высказывает, но из текста монографии следует, что на его место мог бы претендовать термин "многосторонние международные структуры".

Преимущества использования социологии для изучения ММПО, как считает А. Е.

Кутейников, заключаются в возможности различения "идеальной ММПО" и ММПО "как они есть". Социология позволяет делать теоретические выводы, построенные без "чрезмерного" абстрагирования от реальных объектов. На основе полученных результатов возможна разработка социологических методик эмпирических исследований и объективной оценки конкретных ММПО, их влияния на различные аспекты международных отношений и внутригосударственной жизни. Проблема оценки действительно очень важна, среди отечественных специалистов наиболее подробно об этом пишет П. Г. Черников6. К сожалению, А. Е. Кутейников не предлагает собственной методики оценки. Он вообще не использует оценочные суждения и не высказывает никаких предпочтений. Также в работе нет и предложений о том, какими должны быть международные межправительственные организации, что им надлежит делать. С одной стороны, это придает монографии объективность, с другой стороны, вызывает вопрос:


можно ли абсолютно объективно и беспристрастно подходить к деятельности международных структур, проникающих в разнообразные сферы человеческой жизнедеятельности?

В соответствии с традициями отечественной социологии международных отношений, автор включает в первую главу небольшой исторический раздел. Рассматривая основные этапы истории ММПО, А. Е. Кутейников сосредоточивается на организационных и функциональных аспектах изучаемых организаций, отграничивает их, насколько это возможно, от политических и правовых сторон. Можно сказать, что ему это удается. При этом в работе появляется определенная "сухость изложения". "Живую жизнь" сложно втиснуть в формальные аналитические схемы. Читателю, который хотел бы узнать подробности функционирования ММПО, придется обращаться к другим публикациям А.

Е. Кутейникова, где гораздо "живее", на конкретных примерах изложены, в общем-то, те же теоретические положения7. Историческое развитие ММПО свидетельствует вые вызовы и новые возможности. Отв. ред. Н. А. Симония, А. И. Семенов, Г. Ю. Ознобищева. (Секция международных отношений Отделения общественных наук РАН). М., 2007. С. 11 - 116;

Канаев Е. А., Мынкин Д.

А. АСЕАН: итоги кризиса и перспективы сотрудничества с Россией / Тихоокеанская Азия: экономические и политические последствия глобального финансового кризиса. Отв. ред. В. Б. Амиров, Е. А. Канаев, В. В. Михеев.

М., ИМЭМО РАН, 2010.

См., например: Климова М. В. Государство и частный капитал: от теории к практике взаимодействия в европейских странах. М., 2011.

См.: Черников П. Г. Как оценить ООН? О некоторых методах анализа результативности и эффективности международных организаций. М., 2005.

См.: Кутейников А. Е. ОАГ - типичная и уникальная международная структура // Латинская Америка. 2012. N 5.

С. 15 - 16, 27 - 29;

Кутейников А. Е. Священный союз - первая в истории стабильная многосторонняя международная структура // Вопросы истории. 2012. N 4. С. 121 - 122.

стр. о том, что их типичная структура на всем протяжении истории остается в своих главных чертах стабильной. Строение, конфигурация главных органов сохраняются. При этом ММПО приспосабливаются к меняющимся условиям международной среды. По мере изменения внешних условий изменяются и основные направления их деятельности, и сами организации (с. 34).

Специфика ММПО как искусственных социальных объектов приводит к тому, что нет четких признаков, по которым можно однозначно отнести ту или иную организацию к данному классу. Наиболее типичный вариант - статус международного юридического лица, то есть наличие правосубъектности. Решение о наделении организации правосубъектностью принимают ее члены - государства. Этот статус придается организации для того, чтобы обеспечивать возможность выполнения возложенных на нее задач. При этом, как отмечают отдельные исследователи, ММПО могут и не обладать этим признаком. А. Е. Кутейников несколько раз ссылается на пример ОБСЕ (с. 87), которая как раз и не имеет формального статуса субъекта права, но является ММПО де факто.

Во второй главе содержится емкое изложение трактовок международных организаций в основных теориях международных отношений. Автор отмечает своеобразный парадокс, заключающийся в том, что многие теории и доктрины международных отношений были сформулированы и развивались либо в связи с проектами создания международных межправительственных организаций, либо в связи с критикой и осмыслением их деятельности, при этом объяснение их феномена носит второстепенный и фрагментарный характер.

При многочисленных различиях теорий международных отношений в них содержатся значительные "социологические компоненты", образующие два основных подхода.

Первый подход состоит в понимании международных организаций как вполне самостоятельных акторов международной системы. В качестве таковых они способствуют тем или иным изменениям в международных отношениях. Особенно четко такой вывод следует из идеалистической и функционалистской теорий. Идеалисты считают международные организации ведущим институтом регулирования международных отношений и разрабатывают практические проекты по расширению их возможностей (с.

38). Функционалисты (с. 49) рассматривают международные организации как инструмент, при помощи которого возможно осуществлять воздействия на отдельные, особенно чувствительные стороны государств и обществ и тем самым способствовать трансформации мировой системы. Также функционалисты полагают, что развитие международных организаций приводит к формированию особых социально профессиональных групп, "отрывающихся" от национальных государств и включающихся в мировую политику.

Второй подход заключается в толковании международных организаций как агентов с крайне ограниченной свободой действий. Они используются ведущими государствами мира как элементы стабилизации международной системы. Наиболее полно данная позиция обоснована в реализме и марксизме. С точки зрения реализма (с. 36) ММПО полностью зависят от государств, более сильные государства могут использовать международные организации как инструмент достижения собственных интересов. Они являются каналами взаимодействия и борьбы государств. По представлениям марксистов, международные организации отражают борьбу социальных классов, представляют собой арену противостояния политических сил и используются по преимуществу теми из них, которые занимают господствующее положение в политике.

Основываясь на анализе названных и других концепций, автор монографии приходит к выводу, что теоретические интерпретации международных организаций в теориях международных отношений содержат предпосылки для более последовательного развития социологического подхода к объяснению феномена ММПО как особого класса многосторонних международных структур.

Третья глава книги выявляет новые направления в исследованиях международных организаций и содержит обзор отечественной и зарубежной теоретической литературы.

Опубликованные ранее обзоры (в том числе и доступные в сети)8 дополнены анализом отечественных публикаций, а также ряда более современных работ зарубежных авторов.

Среди них выделяются две книги, написанные на основе изучения значительных массивов эмпирических данных, в том числе полученных в ходе социологических опросов. Первая из них подводит итог проекту интеллектуальной ООН9, вторая посвящена истории и совре См.: Кутейников А. Е. Новое в исследовании международных организаций // Международные процессы. 2008. N 2. С. 60 - 69;

Кутейников А. Е. Современные зарубежные исследования организационных аспектов НАТО и трансатлантических отношений (обзор) // Актуальные проблемы Европы. 2010. N 3. С. 205 - 212.

См.: Jolly R., Emmerij L., Weiss T.D. UN Ideas That Changed the World. Bloomington;

Indianapolis, 2009;

рецензия на стр. менному положению Организации экономического сотрудничества и развития10.

А. Е. Кутейников отмечает, что совокупность опубликованных за последнее время работ образует своего рода "автономный информационный блок", почти не связанный с изданиями прошлых лет. В нем анализ ММПО переносится из сферы многосторонней дипломатии, что было свойственно исследованиям до 1980-х годов, в сферу глобального управления. Если ранее ММПО рассматривались преимущественно в качестве межправительственных учреждений, созданных и действующих для согласования воли государств, то в работах современных авторов они чаще трактуются как институты мировой политики, глобального управления и т.п.

В четвертой главе рассмотрены основные положения социологии международных отношений, используемой автором рецензируемой монографии в качестве методологической основы исследований. Рассматривая главные вехи развития этой области знаний в России и во Франции, связанные с творчеством Ю. В. Ключникова (с.

95), Б. Ф. Поршнева (с. 97), П. А. Цыганкова (с. 102), М. Мерля (с. 106), Р. Арона (С. 106) и др., А. Е. Кутейников приходит к выводу, что предмет этой формирующейся отрасли социологии составляет часть предмета социологии в целом, то есть жизни общества, а именно - международной жизни. Рассматривая международную жизнь как специфическую сферу бытия человечества (с. 108), социология международных отношений в настоящее время является и формирующейся отраслью социологической науки, и не слишком четко обозначенным методологическим подходом в изучении международных явлений и процессов на основе социологических методов. Методологическая установка социолога при изучении международных отношений состоит в рассмотрении любого объекта в рамках предельно большого целого - мировой системы, охватывающей все человечество, по отношению к которой отдельные государства и народы, международные организации, международные институты выступают в качестве подсистем или элементов.


Международные отношения - особый род социальных связей и таким образом составляют часть социальной жизни - объективного процесса бытия коллективных живых существ государств, создающих различные многосторонние объединения, в том числе и ММПО.

В главе пятой монографии раскрываются основы полиаспектной модели ММПО. Здесь рассуждения автора явно выходят за границы социологической науки, проникая и в "высокое" поле философии, и в сферу довольно упрощенных обобщений на уровне здравого смысла. Подчеркивая, что ММПО представляют собой сложный социальный объект, обладающий множеством признаков, автор последовательно рассматривает этот класс организаций как искусственную социальную структуру, как союз государств, как разновидность организации, как тип акторов международных отношений, как форму многосторонней дипломатии.

В качестве социальной структуры ММПО создаются в "узлах переплетения" нескольких международных процессов: развития дипломатии, упорядочивания международных отношений, объединения государств в союзы, координирования сотрудничества государств, создания и совершенствования нормативной базы международных связей.

ММПО - это искусственная социальная структура. Она формируется под воздействием разных социальных сил: представителей государств, высших должностных лиц и сотрудников самой организации, других участников международных отношений.

В рецензируемой работе сложному вопросу о соотношении государств и ММПО уделено всего лишь несколько страниц (с. 120 - 126), тогда как в публикациях других авторов он разбирается более детально. Позиция А. Е. Кутейникова совпадает с точкой зрения специалистов, считающих, что ММПО не ограничивают дипломатическую, политическую, экономическую или военную деятельность государств. Напротив, международные организации являются своего рода продолжением государств, их специфическими коллективными органами.

На такой позиции стоит, в частности, известный исследователь А. Беннет, утверждающий, что ММПО не являются частями новой политической системы, а, скорее, служат помощниками для государств". Необходимо учитывать, что, создавая ММПО как инструменты сотрудничества, предотвращения конфликтов и разрешения споров, государства продолжают преследовать собственные интересы, разжигать споры, конфликто эту книгу: Кутейников А. Е. Вайс Т. Д., Джолли Р., Эммерий Л. Идеи ООН, которые изменили мир // Новая и новейшая история. 2012. N 1. С. 234 - 236.

См.: Carrol P., Kellow A. The OECD: A Study of Organizational Adaptation. Cheltenham;

Northamton, 2011.

См.: Bennet L. International Organizations: Principles and Issues. Prenice Hall, Englewood Cliffs, New Jersey, 1991. P.

3.

стр. вать и даже враждовать друг с другом. Следует подчеркнуть, что главные цели и направления деятельности ММПО задаются государствами, и именно они, в конечном счете, определяют их позицию по тому или иному вопросу. Международные организации не обладают средствами и полномочиями для осуществления принуждения по отношению к нарушителям договоренностей12. Их не наделяют правом создавать нормы, которые имели бы обязательную силу для членов организации13. Вместе с тем, вступая в международную организацию, государство соглашается с теми правилами и нормами, которые в ней приняты и которые она поддерживает. Обычно ММПО работают на уровне рекомендаций, а не применения силы или принуждения. Тем не менее, призванные служить государствам и будучи их агентами, ММПО иногда вырываются из сферы влияния своих учредителей и начинают действовать самостоятельно (с. 125). Государство даже может прибегнуть к помощи международной организации в решении внутриполитических вопросов, как это происходит, например, в случаях необходимости формирования политической системы, организации выборов органов власти14.

Многие ММПО способны оказывать давление на государства-члены и группировки внутри организации, а также на отдельные политические силы и социальные слои внутри нее. При этом соблюдение принятых организацией норм относится ко всем ее членам. По идее, ММПО создаются для того, чтобы принимать нормы и правила в сфере своей деятельности. Задачей ММПО, соответственно, становится контролирование этих норм странами-участницами15. Несмотря на это, не существует прямой параллели между созданием международных норм и их выполнением на национальном уровне.

Активность государств в международной системе различна. Также неодинаковы и сферы их влияния. Необходимо принимать во внимание разницу между номинальной и фактической сферами влияния16. Примеры ООН и других многосторонних структур свидетельствуют о желании многих крупных государств создать организацию "под себя".

Государства же, зависимые от позиций более влиятельных держав, нередко действуют в русле их внешней политики, увеличивая число сторонников той или иной позиции17.

Новизна подхода, разрабатываемого в монографии А. Е. Кутейникова, состоит в том, что ММПО трактуются как особый класс организаций. Они обладают всеми основными свойствами, присущими любой организации: целесообразностью, наличием членов, распределением функций между членами, искусственным характером формирования (с.

131). Особенность ММПО как отдельного класса организаций состоит в их двойственной природе. С одной стороны, ММПО являются союзами суверенных государств в форме постоянно действующей конференции. С другой, - они образуют сложный комплекс социальных отношений между людьми, создавшими и обслуживающими их. Специфика деятельности ММПО, их строение, особенности организационных процессов обусловлены одновременно и соотношением ресурсов, ролей, статусов государств, и свойствами людей, их социальными представлениями, знаниями, умениями, навыками. Сочетание этих двух сторон во многом и определяет облик каждой отдельной реально существующей организации. В одной из своих статей, вышедшей за год до издания книги, А. Е.

Кутейников более четко проводит мысль о том, что своеобразие ММПО требует отнести их к особому классу организаций. Возможно, что в более "спокойной" по тону монографии автор не рискнул высказать эту "крамольную мысль", поскольку в таком случае следует пересмотреть классификационную схему организаций, сложившуюся в социологии, и добавить к первичным и вторичным организациям еще и разряд организаций, состоящих из государств18.

Завершается глава рассмотрением специфики ММПО как актора международных отношений и как формы многосторонней дипломатии. А. Е. Кутейников обращает внимание на то, что некоторые исследователи, например М. Мерль, Д. Коляр, П. Г.

Черников, высказывают сомнение в том, что ММПО являются самостоятельными акторами. Они аргументируют свою позицию тем, что создание международных организаций опреде См.: там же.

См.: Sands P., Klein P. Bowett's Law of International Institutions. London, Brussels, 2009. P. 11 - 002.

См.: Кутейников А. Е. Демократизация в приоритетах международных организаций // Международные процессы. 2012. N 1.

См.: Sands P., Klein P. Op. cit. P. 11 - 001.

См.: Gayl N.. Brechin S. Bridging the Gap: International Organizations as Organizations // International Organizations.

V. 42. 1988. N 2. P. 255.

См.: Барышев А. П. Организация Объединенных Наций и мировая политика. 1945 - (http://www.barichev.ru/book/index.php?id=299 от 07.11.2012).

См.: Кутейников А. Е. Международные межправительственные организации как особый класс организаций // Социологические исследования. 2011. N 11. С. 86.

стр. ляется целями государств19, и без поддержки правительств входящих в ММПО стран, осуществляемой в различных формах, они не смогут функционировать. Вместе с тем ряд исследователей считает ММПО "полноценными" акторами международных отношений.

Так, П. А. Цыганков выявляет у ММПО (он использует другой термин) политическую волю к сотрудничеству, которая зафиксирована в учредительных документах, преемственность в развитии организации, обусловленную наличием постоянного аппарата, а также собственные компетенции и самостоятельные процедуры принятия решений20.

Солидаризируясь со сторонниками второго подхода, А. Е. Кутейников раскрывает в следующей главе специфику деятельности ММПО. Автор утверждает, что ММПО выполняют лишь отдельные виды деятельности, которые лучше всего отражает термин "операция", что подчеркивает их подчиненное положение по отношению к государствам ведущим международным акторам. К операциям ММПО отнесены: участие в разработке проектов международных конвенций;

администрирование международных конвенций;

принятие деклараций;

выработка и принятие рекомендаций;

регулирование международного сотрудничества;

мирное разрешение споров;

проведение консультаций;

введение и поддержка международных санкций;

оказание помощи государствам;

координация действий государств;

осуществление программ сотрудничества;

миротворческие акции;

проведение международных конференций (с. 137 - 153).

Исследуя функции ММПО, ученый опирается в основном на концепции В. Моравецкого и П. Г. Черникова, но выстраивает собственное понимание и определяет функцию как объективно сложившуюся взаимосвязь между деятельностью ММПО и международной средой. Функция представляет собой результат операций, совершаемых ММПО. Реализуя потенциальные возможности и стремления, отраженные в целях и задачах, ММПО как акторы международной системы осуществляют относительно свободную деятельность.

Сопротивление среды приводит "к искажению" линии действия, и результат отличается от предполагаемого. Этот результат, как считает автор, и есть функция организации, возникающая "на стыке" актора и среды (с. 160).

А. Е. Кутейников подчеркивает, что роль международной межправительственной организации определяется не количеством выполняемых операций, а значением ее функций (с. 153). Основные функции, к которым относятся коммуникационная, миротворческая, информационная, когнитивная, социализаторская, а также функции нормативного регулирования и обсуждения международных проблем (с. 163 - 172), носят исторический характер. Их список может и будет меняться с течением времени, отражая особенности мировой системы. В рецензируемой книге прослеживается параллель с некоторыми идеями А. Беннета, утверждающего, что международные организации подвержены влиянию различных компонентов международной системы21. При этом, если позиция А. Беннета обозначена четко и заключается в утверждении, что ММПО формируются системой в большей степени, чем система формируется под их влиянием, то высказывания А. Е. Кутейникова позволяют сделать вывод о своего рода равенстве сил между организацией и средой. По Беннету, элементы международной системы являются внешней средой для той или иной организации, оказывают на нее давление и формируют ее как организацию. В анализируемой работе импульсы идут от организации, ММПО действуют в соответствии с возложенными на них задачами, становятся относительно самостоятельными международными акторами, но их деятельность, сталкиваясь с условиями среды, меняет свою векторность.

В седьмой главе монографии раскрывается строение ММПО, которое, в основном, отождествляется с конфигурацией их управляющих и исполняющих органов. В главе дается подробная авторская классификация, а основной теоретический вывод из изложенного читатель найдет только в Заключении книги. Состав и функционирование органов отражают обе природы ММПО. В некоторые органы входят представители стран членов, а в некоторые - штатные сотрудники ММПО. Часть решений принимается по согласованию между государствами, другая часть - руководителем и должностными лицами. Одни решения органов адресованы государствам-членам, а другие направлены подразделениям самой организации. Как правило, ММПО имеют несколько основных органов, каждый из которых отвечает за те или иные секторы или аспекты их деятельности. Наличие значительного числа органов обусловлено разнообразием задач, решаемых ММПО, необходимостью поддержания связей со своими члена См.: Черников П. Г. Как оценить ООН?... С. 15.

См.: Цыганков П. А. Политическая социология международных отношений. М., 1992. С. 104.

См.: Bennet L. Op. cit. P. 1.

стр. ми, желанием многих стран-участниц иметь своих представителей в различных органах ММПО, а также явлением организационной экспансии, присущим организациям вообще.

Отдельная глава книги (восьмая) посвящена положению ММПО в институционально нормативном комплексе международного порядка. Эта глава развивает положения, высказанные ученым ранее в известной статье о так называемых волнах правовой унификации международного порядка22, но дополнена рядом новых положений. Автор пишет, что ММПО со времени своего появления стали вносить серьезный вклад в создание и поддержание международного порядка. Особенно тесная связь между ММПО и ООН, организациями системы ООН устанавливается в рамках ялтинско-потсдамской международной системы, начиная с середины 40-х годов XX в. Данный комплекс норм и инструментов регулирования международных отношений пронизывает разнообразные элементы общества. Правовые и другие нормы, на основании которых создаются ММПО, отражают состояние международных отношений в период, предшествующий их созданию. В этом смысле ММПО производны, в частности, от фактического развития международных норм и в целом от условий международного порядка. В силу этого ММПО в несколько большей степени свойственна стабилизационная деятельность, нежели участие в трансформационных процессах. Выполнению стабилизирующих действий способствует и такое общее качество любых организаций, как организационная инерция, то есть продолжение определенной линии поведения в изменившихся условиях.

Книга А. Е. Кутейникова основана на исследовании большого массива отечественных и зарубежных источников. По словам автора, в монографии поставлена задача развития социологической теории ММПО, контуры которой явно намечены современной наукой.

Оценивая свой вклад, автор считает, что им предлагаются некоторые основные элементы теории, основанной на базе социологии. Тем не менее, можно констатировать, что обобщая и критически анализируя различные взгляды и подходы, А. Е. Кутейников создает авторскую комплексную социологическую концепцию, которая изложена в емком и четком Заключении монографии.

Важным итогом исследования является предлагаемое автором определение ММПО как отдельного класса организаций, созданных тремя или более государствами. ММПО образуют структуру для постоянных многосторонних переговоров и многостороннего сотрудничества по определенному кругу вопросов. ММПО наделяются мандатами на ведение некоторых видов деятельности и международно-правовым статусом юридического лица, обладают компетенцией принимать решения, обязывающие членов организации в той или иной форме к их исполнению (с. 219).

Предлагаемый А. Е. Кутейниковым социологический подход к изучению ММПО может служить своего рода ориентиром в концептуальном разнообразии трактовок международных организаций. Рецензируемая книга убеждает в плодотворности социологического подхода и, в частности, трактовки ММПО как отдельного класса международных структур и составной части системы международных отношений.

Автор предостерегает от злоупотребления системным подходом в социальных исследованиях, подчеркивает, что нельзя отождествлять социологический подход с системным, но сам в некоторых случаях фактически ему следует. ММПО предстают как элементы международной системы, функции и значение которых определяются социальным целым. Поэтому в различных ситуациях они играют совершенно непохожие роли. Иногда они служат всего лишь площадками для дискуссий, иногда - форумами для принятия важнейших решений, а в некоторых случаях они оказывают непосредственное воздействие на функционирование всей международной системы. В этом отношении ММПО можно назвать связующими звеньями между остальными элементами мирового сообщества. Следует согласиться с утверждением автора о том, что социологическая концепция удачно дополняет существующие в науке правовые, политологические и исторические трактовки ММПО еще одним "методологическим ракурсом". В рецензируемой книге четко и аргументированно формулируются базовые положения социологического подхода, закладывается методологическая основа для дальнейшего развития социологического подхода в изучении международных межправительственных организаций.

Представляется вполне обоснованным и изложенная в Заключении концепция трехуровневой структуры ММПО, в которой выделяются три конфигурации. Автор называет их макро-, мезо- и См.: Кутейников А. Е. Правовые нормы международного регулирования: "волны унификации" // Международные процессы. 2003. N 1. С. 24 - 38.

стр. микроуровнями (с. 221). На макроуровне членами ММПО являются государства, выступающие как единые социальные организмы. Выражая свою волю, они определяют цели организаций, наделяют их необходимыми для реализации данных целей компетенциями, признают за ними определенные права, вносят финансовые средства, необходимые для их деятельности, оказывают содействие осуществлению целей и задач организаций и выполняют их решения.

На микроуровне ММПО состоят из людей, обеспечивающих представительство государств и функционирование организации. Люди взаимодействуют друг с другом примерно так, как члены или персонал обычных организаций. Особенности этих внутриорганизационных связей в значительной степени обусловлены социальными характеристиками групп, которые складываются в организации.

Мезоуровень ММПО образуют органы, создаваемые как по воле государств - членов организации, воплощая внешнеполитические ориентиры этих государств, так и по воле людей, представителей государств и должностных лиц ММПО, неся отпечаток их социальных и личностных особенностей. На мезоуровне обеспечивается связь между двумя другими уровнями: государствами и людьми, занятыми в работе организации.

Во всяком случае, рецензируемая монография свидетельствует о том, что социология международных отношений, которая, казалось, ушла в тень новой дисциплины "мировая политика", обладает довольно серьезным потенциалом. Ее исследовательское поле имеет простор и для интенсивного, и для экстенсивного расширения. Социология международных организаций становится своего рода "субдисциплиной", "дисциплиной второго уровня" по отношению к социологии международных отношений.

Ключевые слова: международные отношения, международные структуры, международные межправительственные организации, социология международных отношений, социологический подход, актор, структура, органы.

стр.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.