авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Р. Ш. Сарчин Поэтический мир Николая Благова Казань Отечество 2008 Рекомендовано к ...»

-- [ Страница 2 ] --

Изначальность природы и сыновнее по отношению к ней положение человека выражено в характерных для Благова образах матери и ребенка.

Единая сущность природы и человека понимается автором как единая плоть матери и вынашиваемого ею дитя. Мысль о единоплотии человека и природы формирует не только содержательный аспект произведения, но и выражается в соответствующей форме. Как это часто у Благова, поэт прибегает к приему звукописи. Мелодика стихотворения «Все глуше…» выстроена по закону контрапункта – одновременного движения двух звуковых рядов, образующих гармоническое целое. Один звуковой ряд составляют шипящие и свистящие ш, ж, с, з. Эти звуки, на наш взгляд, призваны создать атмосферу приглушенности, тишины. Поэтический слух автора настроен на восприятие малейшего движения в природе, едва слышных проявлений ее жизни. Другой звуковой ряд – б, д, р, в – создает музыку «мерного хода» вселенной, жизни природы. Обе мелодии сливаются воедино в последних, выше процитированных, строках, рождая метафору поэтического восприятия мира.

Единство человека («неродившегося ребенка») и природы («матери») подчеркивается сквозными аллитерирующими звукосочетаниями.

Обретение своей сущности, своего «лица» лирический субъект не мыслит без матери-природы. На это указывают даже средства поэтической образности, к которым поэт прибегает. В стихотворении «Все глуше…», обращаясь к себе, правда, пока с позиций стороннего наблюдателя, лирический субъект описывает свой портрет с помощью много говорящего сравнения: «Ты сам, // Как лес, // От солнышка рябой».

Метафорическая насыщенность стихотворений Благова – одна из отличительных черт художественной системы поэта. В пейзажной же лирике заметна особая густота тропики, отчего картины природы получаются яркими, красочными, сочными:

В золотой горячей сбруе Лето звонко и светло, Всем подряд дары даруя, Клад свой степью провезло.

Воз окинут небом-ситцем, Я и след найти могу:

Вон лучи сверкнули – спицы, Вижу радугу-дугу.

«Лето» (1959) На пространстве 8 строк «уместились» эпитеты золотая, горячая сбруя, звонко, светло, олицетворение лета, раздаривающего свои дары, метафоры небо-ситец, лучи-спицы, радуга-дуга.

Метафорические средства поэтической образности выступают не только как традиционные средства художественной изобразительности. Приведем в качестве примера отрывок из стихотворения «Весна моя» (1961):

Я сразу увидал тебя летящей сквозь пестроту снегов, берез, сорок;

был твой с горошком огненный платок живым, как на мизинчике сидящий, поднявший крылья вася-васюрок.

Тебе еще на месте не сидится, по всем оврагам голосишь, снежница, ты вечно где-то скачешь, егоза, но мне про губы пахнет медуница, подснежники сияют про глаза.

Летишь, в лицо хохочешь – не поймаю, ты хочешь растрезвониться по маю, мол, ты одна, сама собой красна.

А я весь мир до хруста обнимаю. – Ты смолкла.

Что же смолкла ты, весна?!

Традиционная метафора весны как пробуждения природы здесь преобразована. Весна персонифицирована в образе возлюбленной, и стихотворение представляет собой интимный разговор с нею. С помощью олицетворения восстанавливается единство человека с окружающей его природой, единство мира в его целостности.

Создавая мир, в котором все едино, поэт мечтает о том времени, когда «люди все, // Разгородив границы, // Сойдутся каждый каждого обнять»

(«Неверящим», 1958). Все мыслится в масштабах мира, вселенной. Поэтому даже пароходы в стихотворении «Где-то вышла буря из терпенья…» (1961) стремятся к широким просторам, «слыша сразу всех собратьев голоса»:

Мудрая тоска об океанах есть у пароходов у речных.

В моменте взаимодействия одного с другим, порой даже противоположных начал, и осуществляется, по мысли поэта, великое таинство жизни. Поэтому в одном ряду оказываются совершенно разные, на первый взгляд, реалии:

«Точно стрелки магнитные, // Щуки спят у коряг» («Зреет, бесится завязь…», 1962).

Стремление Благова к воспроизведению действительности в ее цельности, единстве приводит к полноте «живой жизни» в его поэзии. Все в ней движется, динамично, действует. Движение понимается поэтом философски: оно есть форма существования природы, непрерывный процесс ее бытия. В нем заключено основное таинство, смысл жизни. Чтобы понять его, нужно «к пашням прислушаться, к рекам», и тогда станет ясно, что повсюду Воды играют под снегом, Будто звенят удила.

Сколько накоплено влаги – Хлынет молозивом вся … И, встрепенувшийся к ночи, (Все бы не расползлось!) Прыгает с кочки на кочку, С ветки на ветку мороз.

Что-то бунтует, Не мерзнет, Знай барабанит в ручье, Словно горошина в позднем, Окостеневшем стручке.

В поэзии Благова движутся даже предметы, которые по природе своей неподвижны. Например, в процитированном выше отрывке заключена такой силы энергия жизни, что даже мороз, вроде бы сковывающий движение, «останавливающий» жизнь (вспомним устойчивое выражение «смертельный холод»), «прыгает» – совершает быстрое, по определению, действие.

Главная особенность благовских стихов о природе заключена в том, что она представлена в них как «деятельная, работящая»1. Природа связана с трудом, который мыслится поэтом в качестве «основной жизненной потребности», главной ценности жизни. Процессы, происходящие в природе, не хаотичны, а направлены на достижение определенной цели, в них обязательно заключен какой-то смысл. Поэтому при характеристике природных процессов вполне оправдано применение таких понятий, как труд, работа, творчество. В процессы созидания вовлечено лето:

Торопясь к хлебам с наливом, Лето спорое с весны, Било дни по светлым гривам, Гнало ливнем навесным.

Котов М. Чувство времени. – Саратов, 1969.

В важном труде по выращиванию и уборке урожая даже птицам отведено свое место: «Ток давно // Разработан лапой птичьей».

В стихотворении «Туча» в ритм сельскохозяйственных работ включена «немудрящая речка», которая даже «воробью до колен не хватает».

Но в трудовом азарте она «так бурлит, // Так кружит жернова сгоряча», что на мельнице от ее усилий клубится мука и «теплым облаком в ларь оседает».

А при характеристике тучи, все приведшей в движение, Благов использует эпитет, «аккумулировавший в себе эмоциональный опыт народа»1 – отработанная.

Наделение природы созидательными, творческими началами приводит к тому, что из предмета изображения она превращается в субъект, наделенный всеми человеческими качествами и возможностями. Одухотворенность природы так велика, что где бы человек ни был, чувствуется – «бьется чье-то сердце рядом» («Свияга», 1958) и «чьи-то, // Как ни повернитесь, // Сверлят затылок вам глаза» («Песнь великих лесов»).

Чаще же всего природа видится в образе женщины. Она постигается поэтом как «прилив женской стихии» (Н. Ю. Тяпугина). Это особенно наглядно в характере метафоричности. При описании наступающей зимы в стихотворении «Землю в закате багровом…» (1966) автор использует сравнение замерзающих вод с сединами матери. В стихотворении «Лето»

«осинка узкоплечая» сравнивается с девчонкой, «что из речки // Ловит воду решетом» («Сроки», 1957) запоминается олицетворением, когда о цветении ивы автор пишет «заневестилась».

Описания природы под пером Благова всегда выражают отношение автора к действительности, его понимание жизни. В обычном вроде бы пейзаже возникают слова, выражающие целую систему взглядов поэта на мироздание, где любому существу определено свое место, дан свой смысл:

Свое умеет каждая былинка И, что ей надо, Знает про себя.

Смирнов В. Живописная сила // Волга. – 1972. – № 7.

Г. И. Коновалов «коренным свойством» таланта поэта считал «простоту вымысла и глубину мысли». Кажется, нет ничего особенного в пейзаже стихотворения «Клич журавлиный…». Улетают с насиженных летом гнезд в теплые края журавли, оглашая окрестность своими кликами. Но что-то тронуло сердца плотников, раз они оставили свое дело и прислушались к «высокогорным зовам» птиц. Что-то проснулось в их душе, что «забывчиво дремало» среди повседневных дел. Быть может, в журавлиных кликах они услышали звуки вечного, непреходящего, что, не имея названия, все же придает высокий смысл всему сущему, служит залогом бесконечности жизни.

Природа в стихотворениях Благова выступает и как носительница духовных начал, которыми руководствуется человек в своей жизни.

На пейзажном материале поэт решает нравственные проблемы.

В стихотворении «Бунт яблонь» (1961) изображена пора созревания яблок.

Первые строки в характерной для Благова манере рельефно и динамично рисуют эту картину:

Раздобрели яблони – Соскользнут с опор Да как рухнут в яблоках Наземь, на забор – Рухнут слишком сильными, Силы не стерпя, До корней, До вымени Разорвут себя… Жизненная сила зреющих яблонь входит в конфликт с нравственным бессилием – эгоизмом «хозяина» сада, запрещающим трогать плоды. Его прототипом является некий Яков Иванович, у которого молодые Благовы во время проживания в Мелекессе (1954–1955) снимали квартиру. Этот человек, по словам Ляли Ибрагимовны, в прошлом был крупным купцом, который, даже потеряв по известным причинам все свое состояние, сохранял образ «хозяина», скупого, расчетливого капиталиста. Кстати, воспоминаниями о нем навеяно и стихотворение «Зрячий крест» (1961), в котором строки «Помяни святого духа, // а в стакане сделай сухо – // хрусталь любит чистоту!»

действительно являлись застольной присказкой этого человека.

В том, что деревья в стихотворении «Бунт яблонь» не выдерживают эгоизма и жадности «хозяина» и – «бунтуют», позиция автора обозначена предельно четко: в дилемме «жизнь для себя» и «жизнь для других» Благов, несомненно, выбирает последнее. Так природа, изначально этически нейтральная, в поэтическом осмыслении автора становится носительницей его нравственных оценок.

В стихотворении «Песнь великих лесов»1 цветок, который «на что уж скромен: // Накрыл ладошкой – // И погас», становится образом, символизирующим собой единство всего мира:

Четыре лепестка, Согретых Дыханьем, А на лепестках Лежат четыре части света С одной котомкой в головах.

Эти строки убеждают в том, что Благов искусно владел искусством символики. В стихотворении «Песнь великих лесов» обобщенный образ русских лесов выступает символом России и ее истории. Эти леса «еще сам Петр облюбовал», и в них, благодаря героическим усилиям этого деятеля, страна обрела свою государственность. Не будь этих лесов – прервется нить жизни, нечему будет держать небосвод. Лес становится жизненной опорой для человека, его самой надежной верой:

Падет ли на душу тревога, В своей ли правде усомнюсь, Стихотворение написано под впечатлением от участия в экспедиции под руководством преподавателя ульяновского пединститута В. С. Шустова, исследовавшей по заданию Академии Наук СССР ареал распространения ясеня в бассейне Волги и проходившей в лесах поволжского края.

Приду я в этот лес – И богу, Неверующий, помолюсь.

Так природа у Благова оказывается в центре его размышлений о человеке и о его месте в мире. Как и в стихотворениях с другими главенствующими темами (войной, «малой родиной»), эти размышления неизменно связаны с мыслями о России, о русском народе.

70 – 80-е: сомнения, утраты, поиски В отличие от 50–60-х, 70–80-е не были столь плодотворными для Благова.

Причин этому несколько. Одна из них – нехватка времени, остро ощущаемая уже в середине 60-х. Увеличиваются семейные заботы Благова. 2 сентября 1963 года родились девочки Света и Марина, а 7 января 1965 года на свет появился сын Иван. Таким образом, отцовские обязанности Благова многократно возрастают. Семья, дети радовали Николая Николаевича, были его «домом» и в прямом, и в духовном смысле слова. Здесь царили любовь и добродушие. О том, что Благов был заботливым и любящим мужем и отцом, свидетельствуют его письма, написанные во времена разлук с семьей и полные тоски по ней. «Ау, деревенщина! – шлет он привет в одном из них из Саратова в Крестовые Городищи. – Как вы там? Не заплутались в лесу? Собираете грибы-то?» (8 августа 1970 г.) В другом, как о «самом главном», он просит жену: «…передай Мариночке и Светочке, что я не сомневаюсь и знаю, что они постараются быть отличницами» (20 августа 1970 г). Особенно беспокоится поэт о своей матери, которой 21 декабря 1974 года пишет из Саратова:

«разговоры твои о доме престарелых … ни к чему. Я не брошу тебя, да и в дома эти таких больных и хлопотных, как ты, не берут … Советую тебе, если чувствуешь себя неважно, лечь в больницу и полечиться недельки две … Купил тебе часы-ходики, привезу, идут точно и тикают весело. Мишке написал, чтобы съездил к тебе … Не тужи. Одну тебя не бросим».

Кроме семьи, много времени отнимала у творчества, по выражению самого поэта, «служба». С 1963 по 1966 годы поэт работает в должности старшего редактора литературных передач областной студии телевидения в Ульяновске.

В начале 1966 года его вводят в состав редколлегии саратовского журнала «Волга», весной этого же года Благов становится ответственным секретарем ульяновской областной организации Союза писателей РСФСР, а с весны 1968-го – редактором Ульяновского отделения Приволжского книжного издательства. В 1970-80-е гг. Благов занимает посты заведующего отделом поэзии, а затем главного редактора журнала «Волга», ответственного секретаря Ульяновской областной писательской организации.

Нельзя сказать, что на «службе» у Благова все складывалось благополучно.

С одной стороны, мешали бытовые неурядицы: поэт, работая с мая 70-го по сентябрь 76-го в должности зав. отделом поэзии «Волги» в Саратове, жил все это время без семьи, потому что из-за малой жилплощади не имел возможности перевезти ее к себе, ведь у Благова на плечах были больная мать, жена, четверо детей. «Попал я, Толя, в саратовскую ловушку, – пишет Благов своему другу, писателю А. Н. Жукову 16 января 1975 г. – Квартиру дали маленькую, Мишка учится в Ульяновске в с/х институте, будто здесь нет такого же, мать в деревне одна беспомощная, пишет «Не дайте умереть, как безомной собаке», а в квартиру все мы просто не втиснемся – 42 кв. м, а маме надо отдельную комнату – совсем плохая. Я ведь чуть было не уехал обратно в Ульяновск».

Мешало «службе» и то, что поэт был начисто лишен «номенклатурщины»

и никак не мог, вопреки своему высокому положению, «вписаться» во власть, так или иначе требующей сделок с совестью. Свое нравственное и поэтическое кредо Благов в иносказательной форме определил еще в стихотворении 1962 г.

«Разбитый колокол», посвященном, по утверждению Л. И. Благовой, Г. И. Коновалову. Душа человека и голос поэта должны быть как колокол, без единой, пусть даже в «волосинку», трещинки, так как людям «чистокровная необходима медь».

Служа на высоких литературных должностях, Благов не раз признавался жене, что ему часто приходится видеть низость, угодничество в людях, оказавшихся при и во власти. В выше процитированном письме А. Н. Жукову Благов напишет о редакторе журнала Н. Е. Шундике и секретаре Саратовской областной писательской организации Г. И. Коновалове: «Наши могикане в обкоме стоят в рост только на первом этаже, где инструкторы, на втором, где завы, они уже на коленях, а на третьем, где секретари, ползком ползут по коврам и себя не помнят». Разногласия даже с такими поначалу близкими друзьями, как Г. И. Коновалов, с каждым годом только крепнут. Благов, по словам Ляли Ибрагимовны, даже подозревал своего бывшего учителя в том, что тот был в числе участников травли А. Т. Твардовского, приведшей к смещению поэта с поста главного редактора «Нового мира», а позднее и к его смерти. Сомнения в самых близких вырастали в утрату веры в людей, ведущую Благова к тяжелому духовному кризису.

Не менее тяжелым были не только «духовные», но и «физические» потери друзей. В 1963 г. уходит из жизни В. Подгорнов1. Благов был потрясен его смертью. Если раньше, во время военной службы, к нему пришло осознание непредсказуемости жизни, понимание того, что границы ее определяются не человеком, то теперь он обнаружил, что есть в жизни что-то такое, что может толкнуть его на самоубийство, даже если вроде бы все благополучно.

Смерть В. Подгорнова была одной из первых, не считая смерти бабушки, серьезных потерь Благова. Позднее поэт останется и без таких ближайших друзей, как Г. Зимняков, Р. Герасимов, И. Хрусталев и др.

Духовный кризис Благова усугублялся общественным состоянием страны.

Уже в 70-е – в годы «застоя» – поэт предчувствует, а в 80-е совершенно убеждается, что неизбежно разрушение страны, в которой он родился и сформировался. Недобрые предчувствия привели к написанию «Жар-слова», одного из итоговых и самых тревожных стихотворений Благова.

По свидетельству Л. И. Благовой, оно посвящено А. Т. Твардовскому, к которому Н. Н. Благов относился с пиететом2.

В «Жар-слове» Благов так пишет о процессе распада:

Невыносимый запах псины, Жор загребущий: хрусть-похрксть.

Вглодались, как бобры в осину, Похрупывают: «Русь… Русь… Русь…»

Пожар гудит напропалую.

Все бревнышки до сквозняка Прощекотал… А мы пируем… «Уж кровля, братцы, без князька…»

На этот факт обращает внимание Ж. А. Трофимов: «Внешне казалось, что все у него (В. Подгорнова – Р. С.) благополучно: в 34 года – автор двух книг;

любимая жена, Валентина Дмитриевна, трое детей;

интересная работа в радиокомитете … Приволжское книжное издательство приняло к изданию рукопись его книги «Тропинки в волшебный мир». А через три дня после приезда из Москвы, ночью 2 ноября 1963 года, он свел счеты с жизнью».

Известно, что Твардовский тоже высоко ценил Благова, в памяти близкого друга которого, Э. М. Рыбочкина, остались однажды сказанные ему Твардовским слова: «Лучше Николая о военном лихолетье во всем Союзе не пишет никто».

Очень трудно давался поэту выход из сложившегося духовного кризиса, хотя, несмотря на это, «внешне», по утверждению близких, поэт оставался жизнерадостным, совершенно не замкнутым в себе человеком. Духовный кризис неизбежно связывался с творческими проблемами. По высказываниям самого поэта, он не удовлетворен собственной творческой деятельностью.

В одном из писем к А. Н. Жукову, датированном 3 июня 1968 года, Благов пишет: «А моей книжки все нет. Вообще-то и не больно она нужна мне, но надо ведь увидеть, чтобы окончательно отделаться от старья». Такой книгой, которой «все нет» (книга ждала своего издания четыре года), вышедшей 35-тысячным тиражом в Приволжском книжном издательстве Саратова, стал сборник 1968 года «Имя твое». Этот сборник был лучшим на ту пору и, по словам Л. И. Благовой, любимым у поэта. Книгу высоко оценили в центральной прессе1. Несмотря на это, судя по последним словам выдержки из письма («увидеть, чтобы окончательно отделаться от старья»), «прежний»

Благов «нынешнего» в чем-то уже не устраивал. Этим «чем-то» могли быть повторяемость тем, мотивов и образов в стихотворениях поэта, «накатанность»

в художественной реализации волнующих художника проблем. Благов, судя по выдержке из письма, в полной мере осознавал собственную творческую стагнацию.

Необходим был выход на новые пути развития творчества. Напряженным поиском этих путей характеризуются 70-80-е гг. – сложный и неоднозначный период в поэтической биографии Благова. С одной стороны, в 70-80-е гг.

выходит в свет 10 поэтических сборников, шесть из которых – в московских издательствах;

создается «Поэма о матери»;

появляются многочисленные отзывы о поэзии Благова в союзной прессе;

в 1983 г. он получает Государственную премию РСФСР имени М. Горького. С другой, наблюдается снижение творческой активности: были годы, не отмеченные ни одним поэтическим творением (1971, 1975, 1976, 1982, 1983, 1985), хотя и в 70-80-е напряжение поэтических поисков ничуть не ослабевало. В одном из интервью 80-х гг. Благов говорил о том, что «заражен» «созидательным настроением», «заболел» «необходимостью коренной перестройки». В том, что поэт полон творческой энергии, убеждает анализ вариантов благовских стихов.

Переработки прежних стихов являются свидетельством усиления требовательности поэта к себе. В стихотворении «Жар-слово», в котором тема Среди отзывов на «Имя твое» особенно интересной, на наш взгляд, является рецензия С. Викулова «"Падет ли на душу тревога…"». Старший собрат по перу посвятил ее анализу художественных особенностей поэтического мира Благова, среди которых особо выделял стремление поэта к психологическому раскрытию духовного мира человека.

поэта и поэзии – центральная, Благов пишет, что слово должно быть «вспыхнувшее кровью», а работа творца – оплачена «тяжкой солью». Много времени уходит на подготовку к печати и на издание поэтических сборников.

Благов меняет свои «старые» стихи, активно их редактирует. Указанный период по числу редакций сопоставим с порой издания первых книг Благова – сборников «Ветер встречный», «Волга», «Денница», «Глубинка». В 70-80-е гг.

поэт переработал в той или иной мере, по нашим подсчетам, более шестидесяти своих стихотворений.

Варианты стихов, появившиеся в 70-80-е гг., отражают изменения, происходившие в творческом сознании автора, и свидетельствуют о переоценке ранее незыблемых идеологических клише, норм, стандартов. Например, в окончательном варианте стихотворения «Песнь полозьев»1 поэт убрал из текста стихи:

Так и умер.

И свеженькой коркой взбух песок на могиле сырой.

Говорили:

на кладбищах только, не скупясь, наделяют землей … Но по веснам, гремя незнакомо, заглушая скрипенье телег, лемехами ломти чернозема трактор поровну делит на всех.

Дед мой, это в краю твоем кровном!

Пред тобою в одном я долгу, что вот счастьем России огромным поделиться с тобой не могу.

Написанные в 1956 г., эти строки были убраны лишь при издании сборника «Поклонная гора» (1979).

Так Благов лишил произведение, с одной стороны, многословия, излишней описательности, с другой – идеологической пафосности, ничем В основу сюжета стихотворения «Песнь полозьев» легли рассказы тещи Благова – Биби-Сайры Тахаутдиновны Мусиной о своем отце. Будучи крестьянином деревни Акбаш Бугульминского уезда, он по зимам нанимался на работу к бугульминскому купцу, занимающемуся продажей масла и яиц. Тахаутдин Хальфин вместе с другими работниками был в обозе, возившем купеческий товар на базары Казани. Правда, по утверждению Л. И. Благовой, печальный финал стихотворения – скорее, плод художественного вымысла, основанного на типизации.

не оправданного оптимизма. Поэт, конечно же, понимал, что ни о каком «счастье России огромном» при взгляде на русскую деревню, да и на всю страну, не может быть и речи. В итоге – получилось стихотворение, полное трагического звучания, рожденного в процессе осмысления крестьянской судьбы, реального положения русской деревни.

Осознанием «ухода» деревни, ее гибели продиктованы изменения, происходившие, например, со стихотворением «Зной» (первая редакция – 1962 г.). В окончательном варианте произведения, представленном в сборнике «Створы», появились строки, которых не было в предыдущих изданиях:

Ни свадеб, ни припевок от порога, А встречи отворотливы, постны.

Над степью взбита, взвихрена дорога, А улицы, как просеки, пусты… «Обезлюдивание» русских сел, их опустошение, не только в демографическом, но и в нравственном, духовном смысле, – таково, по мысли Благова, положение современной ему русской деревни.

О смене авторской оценки в осмыслении судьбы деревни свидетельствуют также изменения, которые претерпело стихотворение «Укрытая от века деревушка…» (первая редакция – 1964 г.). В нем при издании сборника «Створы» появились строки, в которых поэт определит «вековечную» болезнь всей русской истории, каковой является чиновничество. Острым публицистическим пафосом наполнены строки:

Ни татарье, С надбровной тяжкой морщью, Ни праздный олух (Чтоб червей нарыть), – Тут мог ее один налогосборщик, Погрязшую в недоимках, открыть … Не понимаю:

Будто не бывало Здесь гавканья чиновной сволоты… За то, Чтоб вас их око миновало, Какие богу клали вы кресты?!

Обеспокоенность, боль за судьбу народа звучит в оценке истории, в осуждении, спустя многие века, власти в стихотворении «Плач Ярославны»:

«В синеве российских незабудок // По тебе слеза не запеклась // Не на правый бой, а на поблудок // Ехал ты гордыню тешить, князь»1.

Ряд редакций связан с определением концептуальных для Благова понятий, ценностей. Особенно ярко это проявляется при сравнении вариантов стихотворения «Песнь великих лесов» (первая редакция – 1966 г.) – произведения программного характера. В сборнике «Ладонь на ладони» (1973) в стихотворении появятся строки, которых не было в предыдущих изданиях.

В этих строках Благов определит понимание абсолютной ценности жизни, ее вечности, глобального смысла мироздания даже в незначительных его проявлениях:

Вдали от вырубок тотальных Царит глухих вершин набат.

Здесь на торцах столбов квартальных – Веков замшелый циферблат.

Здесь и цветок (На что уж скромен:

Накрыл ладошкой – И погас) Вдруг ясно скажет:

– Мир огромен! – Конечно, Он огромней нас.

Четыре лепестка, Согретых Дыханьем, А на лепестках Лежат четыре части света С одной котомкой в головах.

Стихов в 70-80-е было переработано много, и эти редакции свидетельствуют о творческом росте автора, но новые произведения появлялись исключительно редко. Помимо указанных причин семейного бытового, «служебного», духовно-нравственного и уже названного (стагнация) творческого характера был, на наш взгляд, еще один, и самый важный, – Без этих строк стихотворение, написанное в 1965 г., включалось в сборники «Имя твое», «Звон наковальни», «Ладонь на ладони». Они появились лишь при издании «Поклонной горы» (1975) и были сохранены во всех последующих книгах автора.

мировидческий, затронувший самые основы поэзии Благова. Начиная примерно с середины 60-х и по 80-е гг. – в годы сомнений и утрат в судьбе поэта – Жизнь постепенно перестает быть для него чудом. Благов теряет свое «детское»

мировосприятие, свойственное ему, поэту, изначально. Может быть, потому он и разочаровывается в себе «прежнем», что сам «взрослеет», перестает быть «ребенком» в глубинном, мировоззренческом смысле слова? Может быть, потому его и не устраивают прежние произведения, кажутся «старьем», что практически все они, написанные в 50-60-е, основаны на памяти детства и воспроизводят прошлое? Ведь именно память, как мы увидим из анализа поэзии Благова, проникает всю ее художественную систему. Утрата «детского»

видения мира как Чуда, памяти детства как базы творчества вели поэта к поискам новых жизненных и творческих опор. Найти их, особенно в конце 80-х – в годы повальной разрухи в стране, обессиленному болезнью и жизненными передрягами Благову было все тяжелее и, как оказалось, невозможно. Наверное, поэтому его последние стихотворения («Жар-слово», «Я подойду к золотым воротам…» (1987), «Мольба» (1987)) полны интонаций горечи, смятения, душевного надрыва:

Что ты молчишь, затаясь, как Китай, Дом мой? Один ты на свете… Схлопнемся крыльями!

Эй, вылетай, Ласточка, из-под повети!

Кто наддает непомерно большой Смертною силой оттуда?..

Долго ль мне маяться с этой душой?

Вспыхни, рассыпься, паскуда!

…………………………………………….

Лю-ди… Да где вы?..

Катитесь ко псам!..

Я вам потеху устрою:

Дом весь – С собою – Пущу к небесам, Если открыть не открою.

«Я подойду к золотым воротам…»

Утрата прежних ценностей вела Благова к поискам новых. Он пытается понять основы религиозности, при этом искренне удивляясь тому, что люди могут истинно, глубинно верить в Бога. Может быть, это была попытка обретения веры, хотя истово религиозным Благов, рожденный и воспитанный в годы ярого атеизма, конечно же, никогда не был. Но еще 17 июля 1971 г.

на обратной стороне талона к почтовому переводу поэт просит жену взять у своего знакомого Библию. А однажды обменяет на нее одну из старинных и ценных книг из домашней библиотеки. Перед смертью сломленному болезнью поэту по его просьбам Ляля Ибрагимовна регулярно ее читает.

Потребность разобраться в себе, в своем творчестве и в происходящем вокруг вела к активизации у Благова темы поэта и поэзии, особенно – «пушкинской» темы. Она была заявлена еще стихотворением «Враги» (1955), но тогда не была такой наболевшей, как в 80-е. Об этом свидетельствует хотя бы то, что замысел «Врагов» было не столько выношен, сколько вызван мгновенным душевным откликом на строки стихотворения Э. Багрицкого «О Пушкине»: «Наемника безжалостную руку // Наводит на поэта Николай!»

Теперь же, прежде чем «сесть за тему», поэт серьезно изучает пушкиниану, читает книги о жизни и творчестве великого предшественника («Пушкина»

Ю. Н. Тынянова, «Пушкина» М. П. Алексеева, «Пушкина в изгнании»

И. А. Новикова, «Пушкина и его окружение» Л. А. Черейского и др.), воспоминания современников о Пушкине. Все это говорит о «выстраданности»

темы Благовым. Но еще больше в этом убеждают строки стихотворений поэта.

В «Арине Родионовне», мысленно обращаясь к няне Пушкина, Благов пишет:

Ты смогла бы добудиться… Оброни раскатно спицы.

Запали свечу, Спроси… Так спроси:

«Вольготно спится?

Русью ль пахнет на Руси?..»

Не взорвется он спросонок, Твой небесный жаворонок, Как в изгнании былом, Не сорвется буйным скоком Лубяную наледь окон Продышать, Протаять лбом.

К благовской «пушкиниане» следует отнести и «Запоздалое предостережение» (1987), задуманное как обращение к жене Пушкина – Н. Н. Гончаровой. Замысел возник после прочтения Благовым писем поэта к ней, предупреждавшего жену о легкомысленности в отношениях с окружающими ее мужчинами. Благов был убежден, что именно Гончарова была виновницей смерти Пушкина.

Трагическая судьба Пушкина легла тенью на судьбы многих русских поэтов, в том числе и А. Т. Твардовского, болью за которого дышат строки «Жар-слова»:

…был Певец, Он будет сниться… В мир потянуло напролом, Когда Жар-птица по ресницам Горящим провела пером… Вдохнул в сырое тело душу, Дал Слово.

Всей войной одел.

Припал к земле И сны подслушал, Нагого в бане оглядел.

А просвистало – в поле стлала Война, пытая дух бойца… Стой, перевозчик!..

Стань, где стало Народу больше у Певца!..

…Какие тайны обживая, Всегда сама в себе, Одна, Ты что же отреклась, живая, Душетворящая вода?!

Глоток бы, чтоб отпыхнуть залпом, Глоток, закатному, ему – Он и не то еще сказал бы, Тут бережливость ни к чему… Попытки Благова проникнуть в судьбы почитаемых им поэтов являются важными фактами до предела обострившейся необходимости прозреть смысл и изгибы собственной жизни, поэтического творчества. Обращение к жизни Пушкина и Твардовского есть ничто иное, как поиски самого себя.

Благов не прекращал этих поисков вплоть до самой смерти. Многолетняя упорная работа над последней поэмой «Тяжесть плода», так и не приведшая к ее завершению, убеждает, каким сложным был процесс обретения нового поэтического голоса. Неудачи с поэмой свидетельствуют, что Благову так до конца и не удалось преодолеть себя «прежнего», выйти на новые ступени поэтического развития. Видимо, осознание этого самим художником обострило тяжелую болезнь и привело к преждевременной смерти. 27 мая 1992 года Николая Николаевича Благова не стало.

Глава 2. Лирика В последний прижизненно изданный сборник Н. Н. Благова «Жар-слово», вобравший все лучшее из созданного поэтом (поэмы в том числе), вошло 165 стихотворений, что составляет объема книги. Некоторые из сборников вообще состоят только из стихотворений («Денница», «Просыпаются яблони», «Створы»). Все это говорит о том, что лирика занимает основное место в творческом наследии автора. Своеобразие лирики Благова наглядно просматривается при анализе ее субъектной, сюжетной и пространственно временной организации.

Лирический субъект Благов относится к поэтам, по большей части предпочитающим не говорить напрямую от своего имени. Ему важно раскрыть не сокровенный мир своей личности с ее противоречиями, а показать свое отношение, понимание окружающего его мира людей. «Я» поэта включено в «мы» себе подобных. И хотя дыхание автора ощущается в каждой строке его произведений, самим собой он мало интересуется, у него на первом месте – личностное познание окружающего мира и уже через него – самого себя.

Может быть, поэтому поэтическому миру Благова оказался принципиально чуждым лирический герой. Он, как известно, возникает тогда, когда личность поэта и героя поэзии, лирическое «я» перестают совпадать и появляется «объективированный образ» автора (Л. К. Долгополов). Но субъект речи в лирике Благова характеризуется именно совпадением точек зрения автора и героя.

Возьмем, например, стихотворение «Хоть нет войны». Ведение поэтической речи здесь целиком передоверено ролевому герою – персонажу, открыто выступающему по отношению к автору в качестве «другого». Это «мать», лексика и фразеология которой не оставляют сомнений в ее социальной принадлежности. Эпитеты, например, которыми уснащена речь матери, носят народнопоэтический, постоянный характер: враг – «проклятый», даль – «непроглядная». Такого же рода – устойчивые обороты речи: «думы сердце рвут на части», «наделен счастьем», «знать нужду». Сравнение «как бересту на огне» не оставляет сомнения, что перед нами крестьянка, для которой растапливание печки с помощью бересты – одна из повседневных работ по дому. Слова и обороты «народной» окраски задают повествованию интонацию открытости, интимности. Героиня просто говорит о наболевшем.

Поэтому так близко сказанное ею. Многочисленные повторы («тоскует сердце матери, болит»;

«лишь ты бы жил без горя, без тревоги»;

«далекий мой, единственный сынок»;

«живой, здоровый возвратился ты») на контекстуальном уровне кажутся заклинанием, молитвой за сына. Они носят уточняющий, а в некоторых случаях градационный характер: мать с первого раза как бы не может найти точного выражения своим мыслям, чувствам, что, конечно же, говорит о ее предельной взволнованности.

Сказовая форма повествования, к которой прибегнул Благов в стихотворении, вроде бы совершенно не оставляет в нем места для автора.

Но первая же строфа указывает на межличностный характер всего высказывания:

Хоть нет войны, Но если сын в солдатах, Тоскует сердце матери, болит:

Кто знает, что затеет враг проклятый, Когда войной он так и норовит.

О «принадлежности» этих слов автору или персонажу судить трудно. Здесь представлена ситуация их «нераздельности и неслиянности» (М. М. Бахтин).

Затем она, в связи с включенностью строфы в общий речевой контекст, распространяется на весь стихотворный текст, обнажая авторскую позицию в произведении: соучастие к судьбе персонажа, сопереживание его боли.

Близость автора и героя в лирике Благова, их совпадение даже в случае с ролевым героем, казалось бы, совершенно не допускающим никаких сближений и совпадений между ними, заставляет обратиться к так называемому лирическому субъекту. Впервые употребленное Андреем Белым, это понятие было развито С. Н. Бройтманом, указавшим на межличностный характер лирического субъекта как принципиальное его качество. Эта черта лирического субъекта позволяет Благову во многих стихотворениях прибегать к таким формам высказывания, при которых практически стираются границы между автором и субъектом речи, порой даже персонажем произведения.

В стихотворении «Тряхни вожжой…» (1959) трудно определить, к кому направлена речь: то ли субъект речи обращается к себе, видя себя как бы со стороны, как «другого», то ли высказывание устремлено к действительно «другому». Такое впечатление возникает потому, что в стихотворении употребляются глаголы и местоимения 2-го лица. Но само лицо, к которому они относятся, не названо. Так, на наш взгляд, подчеркивается «важность», общезначимость состояния субъекта речи. Обращаясь к себе, он в то же время обращается к «другому», как бы приглашая стать соучастником его раздумий.

Это актуализирует лирическое переживание, приближает его к «другому». Он, «другой», тоже становится носителем этого переживания. Так акцентируется внимание на стремлении субъекта речи слиться со всем миром. В этом и состоит пафос стихотворения. Оно и заканчивается, достигает своего эмоционального предела тогда, когда это слияние происходит: «все – к тебе».

В «Безбилетнике» (1955) лирический субъект включает и повествователя, рассказывающего о покидающем родное гнездо «пареньке», и самого этого персонажа. Поначалу речь ведется от 3-го лица – от имени повествователя, вроде бы долженствующего быть вне изображенного им. Но в его речь постоянно вкрапливаются слова, о принадлежности которых повествователю или персонажу судить трудно: «На восток, на восток!», «Где там край? Где там край?!», «Сколько звезд!». В конце концов, происходит полное слияние «голосов»: «Мама, ты не ругай, что уехал украдкой, // Я боялся сказать – не пустила б меня». В этих строках как раз та ситуация, когда «я» и «другой»

разыграны в их «нераздельности и неслиянности». Повествователь включен в рассказываемое им, и это позволяет ему в дальнейшем по ходу рассказа обратиться к другому персонажу – контролеру – от имени своего «я»:

Контролер, не стращай!

Не поверю, что лестно Перед ним («пареньком» – Р. С.) излагать высоту своих прав.

И твое и мое промелькнувшее детство Вместе с ним полетело б, встречая ветра.

Здесь, как видно, происходит полное включение повествователя в сюжетную ситуацию. Такое его положение раскрывает позицию автора – человека, восприимчивого к болям и радостям своих современников.

В стихотворении «Ровесники» межличностность лирического субъекта находит свое выражение в местоимении «мы». Приведем несколько отрывков из этого произведения:

В войну в тыловой опустевшей России Мальчишкам оставили труд мужики.

Земля захлестнула нам ноги босые – По рамы в нее мы пускали плуги.

…………………………………………… И только дохнуло затишье по странам, Россию – в руинах, в могилах, в дыму, – Из пепла Россию вручила война нам, Какой не вручали ее никому.

…………………………………………… И мы за нее становились в ответе, За солнце с рассвета, За звезды в ночах… И как-то в заботах никто не заметил, Когда это мы развернулись в плечах.

К земле прикипели, Втянулись трудиться.

И вдруг удивились, когда ковыли На диких степях обернулись пшеницей Да к звездам рванулись в полет корабли… Мы слушали кроткие их позывные, Мы слышали – мир удивленно притих… Так вот она стала какою, Россия, Россия ровесников дельных моих!

Очевидно, что одним и тем же местоимением «мы» здесь обозначены разные субъекты. Вначале «мы» – это «мальчишки» военного времени. Затем – «развернувшееся в плечах» послевоенное поколение вчерашних «мальчишек».

Но здесь уже намечается, а в последних строках происходит расширение «мы»

до масштабов всего народа, всей страны. Лирический субъект сопрягает, таким образом, то, что было в детстве в деревне, и то, что было после войны и что есть в настоящем во всей России.

Очень важным представляется вопрос о том, что же вызвало появление лирического субъекта в поэзии Благова, каков его глубинный исток, основа. Он не дался поэту в процессе долгих и упорных поисков, а был присущ ему изначально. Лирический субъект обнаружил себя уже в ранних стихотворениях Благова. Таково, например, «Двое» (1954). По замечанию А. П. Рассадина, здесь «воображение поэта сталкивает двух героев – взрослого … и его двойника, alter ego, шестнадцатилетнего мальчишку «с необузданной мечтою», перед которым взрослый герой испытывает чувство вины»1. По определению, данному в «Толковом словаре» С. И. Ожегова, двойник – это человек, имеющий полное сходство с другим. При «двойническом» восприятии стихотворения «Двое» можно говорить о том, что в «дяде» объективировался образ автора, стало быть, следует вести речь о лирическом герое, а «мальчишка» – ролевой, «другой», герой. Но дело как раз в том, что ни о каком «другом» в стихотворении «Двое» не может быть и речи, так как «дядя» и «мальчишка» здесь – одно и то же лицо:

Когда все чувства отстоялись в сердце И прошагалось жизнью полпути, Давалось бы вернуться, осмотреться, На час к себе в шестнадцать лет прийти.

…………………………………………………….

…я, суровый с виду дядя, Перед собой, мальчишкой, покраснел.

(Выделено нами – Р. С.) «Умудренный» жизнью «дядя», исполняющий в стихотворении роль лирического «я» поэта, в сравнении с собой в детстве кажется другим, тем более что Благов даже акцентирует на этом внимание читателя: «Совсем чужие. // Незнакомых двое». Взрослому перед собой-мальчишкой стыдно За годы, Не узнавшие отрады Любимого, бессонного труда;

Рассадин А. П. Тяжесть плода (о жизни и творчестве Н. Н. Благова) // Благов Н. Н. Тяжесть плода: Стихи и поэмы. – Самара;

Ульяновск, 2006.

За позабытое решенье драться, Где, предавая, правда лжет сама;

За мысль, Что не гнушалась побираться Подачкой небогатого ума;

За совесть, Часто бывшую нестрогой;

За чувства – Сбережения души, – Растерянные жизненной дорогой, Разменянные с форсом на гроши… Поэтому вполне понятно «покраснение» «дяди», его «боль и досада».

Но почему же и мальчишка … позабытый, лишний, Не поднимая красного лица, Со мной стоял бы, Сгорбленный, приникший, У школьного веселого крыльца?

Почему ему-то стыдно? Если воспринимать мальчишку как «двойника», «другого», то ответить на этот вопрос будет довольно-таки проблематично, если вообще возможно.

Но стоит только прибегнуть к лирическому субъекту, все встанет на свое место. Именно лирический субъект дает возможность не только сблизить позиции «дяди» и «мальчишки», но и обнаружить их полное тождество:

Но та, За кем следишь ты взглядом робким, О ком таишь тетрадь стыдливых строк, Та девочка, Бегущая по тропке На школьный созывающий звонок, – Спроси у дней, Любовь тебе расскажет, Что и за далью лет она близка!

Любовь моя твоей нежнее даже Цветет, Не обронив ни лепестка!

Молчанья первой тайны не нарушу.

Пусть год за годом, Как сейчас, всегда Та девочка стоит у входа в душу, Не пропуская никого, Одна!

Рукой прощанья, памятно тяжелой, Мне глаз ее не заслонили свет.

С родной деревней, С улицей, Со школой, Встречаюсь, как с собой, в шестнадцать лет.

Как видно, позиции «дяди» и «мальчишки» относительно таких ценностных понятий, как любовь, родина, ничуть не расходятся. «Свести»

на первый взгляд разных субъектов стало возможно в едином пространстве памяти, бережно хранящей идеалы поэта. И в анализируемом стихотворении, и в выше рассмотренных именно память выступает первоосновой бытования лирического субъекта в благовской поэзии, сопрягая все его пространственно временные «лики». В этом и только в этом сопряжении, взаимосвязи обнаруживаются, на наш взгляд, своеобразие и полнота поэтической личности Благова.

Сюжетная и пространственно-временная организация Первое, что бросается в глаза в значительной части стихотворений Благова, – это их объем. Некоторые из них состоят из ста и более строк в благовской стиховой организации текста. Причины такой широты поэтического «дыхания»

видятся нам в том, что течение поэтической мысли в них связано с развертыванием событий, или с сюжетом.

Таково стихотворение «Пленные немцы» (1964). Оно написано после одной из поездок в Саратов, во время которой Благов оказался свидетелем следующей картины. На вокзале у одной женщины украли сумку. Вора тут же поймали. Пострадавшая в сердцах стала его бить. Подошел старик и остановил женщину, пристыдив ее: «У тебя дети, муж есть? Что ж ты распласталась так?

Посмотри, на кого ты похожа!». Женщина расплакалась. Поэт признался жене, что именно этот случай вызвал в его памяти историю с пленными немцами.

Стихотворение, по уверениям Л. И. Благовой, является откликом на реально происходившие в детстве поэта события: как-то в годы войны через Андреевку проводили пленных немцев. Созданное по следам реальных событий, стихотворение перекликается с произведениями В. Цыбина «Военнопленные» (1962) и С. Викулова «Расплата» («Пленные под Сталинградом») (1969). В стихотворении В. Цыбина, также как у Благова, рассказчик – подросток. Та же ситуация «испытания хлебом», которого просят «пленные». Но если у Благова хлеб немцам предлагают сами деревенские жители, у Цыбина просьба «пленными» хлеба вызывает негодование, приступ ненависти1. Один из персонажей – «дядя Костя» – даже замахивается на «пленных» костылем. Похожая развязка в стихотворении С. Викулова2.

Благов же выделяет всепрощение как основную черту характера русских людей.

Воплощается эта мысль через цепь событий, развивающихся своим чередом:

появление в деревне пленных немцев;

оценка их вдовами;

угощение хлебом;

уход обоза с пленниками, их разговор-«гагаканье». Последнее порождает разрешение стихотворения в русле лирической медитации:

О чем они?

Про что они судачили В краю, Где вечер с кровью пополам, Где с волчьим воем И зайчиным плачем Пошел бурьян бродяжить по полям?

Не знаю… Закаляканный колесами Рассказчик в цыбинском стихотворении от имени односельчан произносит:

А у нас и для самих не было – хлеба! … …мы их не прощали – их только победа простить могла!

С. Викулов пишет:

…из снегов безмолвно, словно трубы спаленных хат, глядел на них народ… О, как дрожалось им – о, как дрожалось! – от тех недвижных взглядов: не укор, и не прощенье – поздно! – и не жалость они читали в них, а приговор… Колхозный двор, Ночной звериный рык Иль птичий говор по весне над плесами Понятней были мне, чем их язык.

В сюжетной и пространственно-временной организации лирики Благова большая роль отведена прошлому, связанному с мотивом памяти, которая выступает внутренним пространством для развертывания событий.

Так происходит в стихотворении «Сердце». Оно состоит из трех частей, причем каждая пронумерована. Такое «строгое» композиционное членение поэтического текста определяется, на наш взгляд, психологией припоминания:

в первой части рассказывается о далеком прошлом – довоенном и военном детстве, во второй части повествуется о прошлом послевоенной поры, в третьей взгляд поэта перемещается в настоящее.

Первая часть начинается с воспоминаний о детстве. В памяти субъекта речи воскресают идиллические картины родных мест, дорогие для него детали:

«просторные степи без края», «рассветы без дум и печали», качающие его, «словно няньки», березы, Волга, «с улыбкой, широкой и ясной»… Но скоро становится ясно, что разговор заведен не для того, чтобы только насладиться воспоминаниями отрадного детства. Не для того, наверное, поэт «тревожное прошлое в памяти шарит».

Память лирического субъекта сопрягает события личной жизни с историей, событиями общенародного масштаба. Происходит слияние индивидуальной судьбы с судьбой всего народа, что отражается на стиле повествования.

В начале, в воспоминаниях раннего детства, поэтические картины полны конкретных образов. Теперь же характер речи совершенно меняется. Когда поэт пишет «загремела гроза», о «сметающем жизнь урагане», то эти образы выступают в значении символов войны. Так действие переносится на пространства целой страны. Память позволяет лирическому субъекту увидеть «в кольце горизонта горящей // Седую и дымную землю свою», признаться, что он «сросся любовью с родимой страной». И происходит мгновенное включение «я» в «мы», осознание себя через множество, через «других» – характерное для лирического субъекта благовской поэзии состояние. Его личная судьба оказывается полностью включенной в судьбу страны. Быть может, поэтому во второй части стихотворения субъект речи не обнаруживает себя ни в личных местоимениях, ни в соответствующих формах глагола. Он скрыт за воспоминаниями, воссоздающими типичные картины первых послевоенных лет. Поэт изображает солдата, возвращающегося к мирной возрождающейся жизни, матерей-вдов, ожидающих с войны своих погибших сыновей. Кажущееся отсутствие лирического субъекта вполне компенсируется авторскими оценками, пояснениями, экспрессивностью описаний:

Суровый солдат улыбается нежно, Жалея сорвать для пилотки подснежник:

На дальней чужбине, в стране незнакомой, Он пахнет тропинкой от леса до дома.

……………………………………………… Лишь матери долго на шумном вокзале Тихонько сидят в ожидающем зале.

В дали безответной сыны их остались, Там с кровью знамен своей кровью смешались, Укрылось навек, без рассветов, ночами, Вагоны возврата для них отстучали… О многом говорит притяжательное местоимение в центре второй части, лишь однажды выказывающее явное присутствие лирического субъекта («поля мои») и эмоциональный вопрос в конце отрывка, выдающий крайнее волнение:

«Кому же навстречу крепки и упруги // Протянуты рельсы – железные руки?!»

Все это подчеркивает полное слияние индивидуально-биографической памяти («памяти сердца») с «эпической», исторической памятью.

Память лирического субъекта способна сопрягать различные временные пласты. В первой и второй частях стихотворения это происходит с довоенным, военным и послевоенным прошлым. В третьей части память втягивает в свое движение настоящее, сопрягая его с прошлым. Прошлое повторяется в настоящем. В третьей части, так же, как в первой, центральным оказывается мотив детства:

Любви материнской подарены дети.

Как те, они к маме бегут на рассвете, С глазами такими ж, с мечтами такими… Растут любопытными и дорогими.

Резвятся, улыбку и ласку встречая, Березы их детство, как няньки, качают.

В первой части были представлены воспоминания детства единичного субъекта. Речь шла об одном ребенке. В процитированном же отрывке «сегодняшние» дети сравниваются со многими «вчерашними» («как те»). Это подчеркивает обобщенный, межличностный характер лирического субъекта поэзии Благова. Его «я» с самого начала, как дает понять автор, включало многих. Вспоминая свое детство, свое прошлое, субъект речи высказывается не только от своего имени, а от лица всех, изначально ощущая свою причастность миру, времени.


В настоящем происходит дальнейшее расширение художественного пространства произведения. Из пространства страны действие переносится на пространства всего мира: «И мне открывается неповторимый // Бездонною далью рассветов своих // Весь мир». Такое «укрупнение» поэтического изображения позволяет автору выразить истинную духовную ценность любви к родине, единства и родства с людьми, со страной, материнства. Так память становится моральной категорией, этическим авторским пространством, воплощающим систему взглядов и ценностей поэта.

Само слово «память» является одним из часто повторяющихся в поэтических текстах Благова и, безусловно, занимает ключевое место в творчестве автора. Постоянное внимание к ней Благова объясняется, как нам кажется, с одной стороны, его духовными устремлениями, идеалами1, с другой – тем местом, какое занимала тема памяти в отечественной литературе с середины XX века. Многие исследователи этого периода отмечают активизацию мотива памяти в поэтических произведениях. А. В. Македонов, например, выделяя как одну из «основных групп мотивов» в послевоенной поэзии «мотив памяти войны, обязательств живых перед погибшими», пишет, что в лирике «наметилось систематическое влечение к наиболее глубинным мотивам народной памяти, переклички человека со своими истоками…».

Память часто реализуется в хронотопе «дороги» – «сквозной» форме организации «времяпространства» (М. М. Бахтин) у Благова. В стихотворении «А что, а не пора ли в самом деле…» поэт наделяет образ дороги много говорящим эпитетом «старая», подчеркивая в этом тропе ее временную сущность, связь с прошлым, с памятью. Через мотив памяти о прошлом «дорога» втягивается в размышления автора о насущных для него ценностях жизни.

В. Я. Гречнев в статье «Категория времени в литературном произведении» высказывает мысль о том, что прошлое, память о нем – духовно, истинно, ценно, преображено сознанием в поэзию, «легенду», т. е. прошлое, память – понятия «идеальные» (в сб.: Анализ литературного произведения. – Л., 1976).

«Дорога к дому…» (1957) – одно из тех произведений, в котором хронотоп «дороги» воплощается в характерном для творчества Благова сюжете возвращения на родину. Художественное время в стихотворении оказывается сжатым до предела в моменте ожидания встречи с родными местами, родным домом, матерью. В сознании субъекта речи высвечиваются дорогие сердцу детали: «бегущие за теплой тучкой» цветы, нагретые солнцем «от кровати до стола» половицы, залитый с краями рукомойник в родной избе… В такого рода деталях время «сгущается, уплотняется, становится художественно зримым» (М. М. Бахтин). Оно концентрирует в себе всю силу любви человека к своей «малой родине» и неизбывную тоску по ней. Художественное пространство, в свою очередь, втягиваясь в движение времени, расширяется.

Дорога из пространства избы, деревни выводит на пространство страны:

И только выйду – Ну, куда податься?

Мне будет – до веселого проста – Сквозь каждое окошко улыбаться Родной моей России красота.

Первое, что бросается в глаза в большинстве «дорожных» стихотворений Благова, – это, как правило, их сюжетность: они состоят из множества эпизодов как «внешнего» (связанного с развертыванием какого-либо события), так и «внутреннего» (связанного с развитием чувства, мысли) порядка.

В некоторых из них сюжетность формально подчеркнута. Например, «Домой»

(1953) состоит из отдельных строф. Строфичность, редкая у Благова, имеет здесь, как нам представляется, большое формально-содержательное значение, выстраивает сюжет стихотворения. В нем 9 четверостиший, строки в которых организованы по принципу перекрестной рифмовки. Строфы «пробегают»

перед глазами, как кадры кинопленки. Каждая из строф имеет свое содержательное наполнение, представляет определенную картину, эпизод. Вот появляются рожь, речка. Их сменяют «чернеющие, как огарки» галки. За ними следуют «пригорок, мост, село». Наконец, лирический субъект достигает своей цели: оказывается, хотя и мысленно, дома у своей матери.

В стихотворении можно выделить два плана, связанные между собой и являющиеся двумя ипостасями «дороги», движения: «внешний»

и «внутренний». «Внешний» план представлен во второй – пятой строфах.

Создается впечатление, что здесь движение происходит в реальном пространстве. Эта часть стихотворения самая динамичная, что связано с частотой сменяющихся картин, образов. Появившиеся во второй-пятой строфах мужские рифмы как бы намеренно «убыстряют» время, делают его более энергичным, увеличивают скорость перемещения в пространстве. И это, как нам представляется, не случайно: лирический субъект спешит оказаться в родных краях, в родной избе, рядом с самым дорогим, любимым человеком – матерью.

Впрочем, кажущееся движение во «внешнем» пространстве является реализацией движения во «внутреннем» пространстве памяти. Автор указывает на это в начале стихотворения – в последних строках второй строфы:

Воспоминания, как дождь, Шумят, шумят навстречу.

В плане «внутреннем» движение переносится в область чувств и размышлений и несколько замедляется. Немаловажную роль в этом выполняет появление дактилических рифм в четных стихах первой, шестой – девятой строф. «Задерживает» движение обращение («Село, ты что услышало, // К реке свисая с кручи, // С деревьями, и с крышами, // И с ястребом у тучи?!»), описание заботливой, «родной, безутешной» матери. В строфах с «внутренним» движением «дорога» связана не с пространственным перемещением, а с перемещением во времени. Здесь обозначаются те реалии, которые высвечиваются в памяти лирического субъекта. Они, являясь ценностными координатами, оказываются целью движения, конечным «пунктом» «дороги». Развитие сюжета стихотворения воспринимается как движение к идеалу, каковыми являются родной край, родной дом, близкие, родные люди. Они, как правило, «утрачены» в настоящем, и для их обретения поэт постоянно оказывается в дороге, ведущей в прошлое.

Размышления о прошлом приводят к размышлениям о «вечном».

В стихотворении «Дороженька – стук да стук…» (1964) остановка у родника («А вот и родник – // Уж над ним – // Куда нам спешить?! – // Постоим») позволяет погрузиться в мысли о непреходящем: о природе и о тех процессах, которые ни на секунду в ней не прерываются. Родник, дорожный ручей оказывается символом «вечности» природы. В природе, по Благову, – залог непрекращающейся жизни. Недаром «деревья и травы … и птицы склонились к ручью». Прикоснуться к роднику жизни – значит обрести единство с природой, слиться с ней:

И я к родниковым ударам Подладиться сердцем хочу. (Выделено нами. – Р. С.) Органичный для лирики Благова характер этого признания высвечивается даже в фонетическом строении фразы: в корневых звукосочетаниях род, дар, лад. Аллитерационное повторение словно фокусирует, сопрягает в одном высказывании ключевые для всего творчества поэта понятия: род как ощущение родства, единства с природой, со всем миром;

дар как талант, способность к творчеству, к созиданию жизни, благодаря чему человек уподобляется природе и выполняет определенное ею, а потому истинное свое назначение;

лад как представление о миропорядке, в котором все друг с другом согласно, гармонично, едино.

В лирике Благова дорога оказывается узлом, связывающим различные людские судьбы. Колокол вокзала, «соответствующего старинному «перекрестку дорог» или придорожной корчме» (И. Б. Роднянская), «бьет, не терпя промедленья», Одним – возвращенье, Другим – отправленье, Счастливому – встречу, Тебе – расставанье.

В стихотворении «Вокзал» (1954), откуда процитированы эти строки, поэт подчеркивает духовную сущность дороги. Эта мысль выражается прежде всего в двойном сравнении вокзала с сердцем. Он так же, как сердце, «связан … Со всею вселенной», так же «радости полон и слез». Так Благовым актуализируется этическое, моральное значение хронотопа «дороги»

в пространственно-временной организации его лирики.

Не менее значимым в структуре поэтического мира Благова является хронотоп «дома». Как и хронотоп «дороги», в лирике поэта он принимает на себя функцию выражения «совсем не пространственных отношений»

(Ю. М. Лотман). В «Старом гнезде» поэт задается вопросом «А что изба?! // гнилушки-деревяшки?» и содержанием всего произведения опровергает это.

Изба, по мысли Благова, понятие вневременное, вечное. В ней находят свое образное выражение неизменные, диалектические законы жизни: «Здесь год за годом проходили просто, // Весь календарь – осенний звон синиц. // Под этот звон выбрасывали просо // Цыплятам из зобов забитых птиц». В избе сконцентрированы в едином пространственно-временном «сгустке» прошлое и настоящее. Изба отражает изменения в жизни общества. Такое понимание «дома» выражено Благовым предельно афористично:

Была изба – пристанище до гроба, Теперь изба – до вылета гнездо.

Через отношение к избе выявляется нравственная состоятельность людей.

В сыновьях, оставивших свой дом, поэт видит какой-то «изъян»:

Приедут в отпуск – Вроде те же парни, Но что-то в них – Изъян иль не изъян? – Пройдут по саду, выпарятся в бане, А на дворе – хоть вырасти бурьян.

Пространство «дома» у Благова густо заселено людьми труда («дельными»), стариками – хранителями нравственных устоев, заветов, матерями, детьми. В них поэт неустанно подчеркивает душевную простоту, человечность, радушие, гостеприимство, доброжелательность. Эти качества превращают «дом» в пространство любви и уюта. Это неизменные свойства дома, и автор упорно акцентирует на них свое внимание в стихотворениях «У родных», «Набив карманы хлебом поплотней…», «Дорога к дому…», «Люди моей стороны» и многих других. Неизменной ценностной, идеальной сущностью «дома» продиктовано, по нашему мнению, другое его свойство – постоянство. Оно создается путем многократно повторяемых однотипных действий, событий, ситуаций, каковыми в лирике Благова являются «сквозные»


мотивы встреч и расставаний с близкими, возвращения в родные края.

«Дом» у Благова постоянно обращен к прошлому: в этом хронотопе, так же, как и в «дороге», функцию времени выполняет память. Она воскрешает бытовую сцену, разрастающуюся по ходу сюжета стихотворения в тему народной судьбы, России. Подобное происходит во многих произведениях Благова, в том числе в стихотворении «Никогда не забуду я…». История его создания связана с одной из поездок Благова в «новую», появившуюся после затопления Волги в 1955 – 1956 гг., деревню Андреевку (Чердаклинский район Ульяновской области), «преемницу» «старой» Андреевки – родины поэта.

Кстати сказать, Благов не любил бывать в «новой» Андреевке и редко туда наведывался. Во время пребывания в деревне он встретил односельчанку, которая его не узнала. Лишь разговорившись с ним, она воскликнула: «Ты не Колька ли Дуськин будешь?» Оказалось, эта была женщина, по просьбе которой Благов во время войны писал письма ее мужу на фронт. Женщина рассказала, что в войну у нее на руках умер сын, но она так и не решилась сообщить об этом мужу. Позднее погиб и он, так и не узнав о смерти ребенка.

В стихотворении повествуется о женщине, потерявшей на войне сына.

Поначалу создается впечатление, что рассказываемое имеет частный характер.

Дело происходит в отдельно взятой деревне – на «малой родине»: «Никогда не забуду я // Мой небогатый, // Про меня забывающий край». С присущей стилю Благова метафоричностью воссоздается картина вечернего сельского пейзажа:

Там на спинах коровьих приползают закаты И заходят под каждый сарай.

Через изгородь вечером хроменький, рыжий Месяц тычется в небо, глупыш-сосунок.

Густая изобразительность, создаваемая посредством метафорически насыщенной речи, позволяет автору дать детали дома-деревни «крупно, броско» и тем самым подчеркнуть их значительность. Она необходима поэту для актуализации темы разговора: далее речь идет о судьбе русской женщины, о материнском сиротстве. В памяти лирического субъекта возникает эпизод из «военного» детства, как его Чья-то мать позвала:

«Подойди-ка, сынок».

Залатала рубаху мне.

Все укоряла:

«Весь ободранный».

Гладила доброй рукой И со вздохами цыпки мои оттирала.

«Все такие вы.

Мой-то был тоже такой…».

В процитированных строках далекая во времени ситуация становится внутренне близкой и отнюдь не локализуется, а в пространстве памяти обретает эпические масштабы. Память мгновенно переводит разговор о конкретном эпизоде на пространство всей страны. В характерной для Благова афористической форме выражена поэтическая мысль произведения: «Русым ветром нас всех окатила Россия, // Всех она поводила меж белых берез». Так, в образах ветра, берез, усиленных «сквозными» аллитерационными звукосочетаниями (русым – Россия – берез), синтаксическим параллелизмом, внутренними рифмами (окатила – поводила), звучит тема народной судьбы.

Пространство «дома» в лирике Благова выстраивается по принципу «расширяющихся кругов»: движение идет от дома-избы к дому-деревне и далее к дому-стране. Причем одномоментно в пространстве памяти сопрягаются все «ипостаси» «дома», обнаруживая его хронотопическую цельность. Замыкает цепочку дом-земля. Одно из стихотворений поэта так и называется – «Земля».

Оно воспроизводит длительный процесс освоения русским крестьянством непахотных «лесных» земель. На протяжении всего стихотворения происходит расширение пространства и времени. Если в начале его деревня – «лесная», земель – «с мужичью рукавицу», то затем леса оттесняются, движение «пядь за пядью» идет «все дальше, дальше». Такое постоянно раздвигающееся пространство возможно в безостановочно развивающемся, «безмерном»

времени. В хронотопе «дома» сопрягаются прошлое и настоящее: прошлое повторяется в настоящем, настоящее фокусирует в себе прошлое. В итоге поэтическая мысль получает вневременное звучание – выливается в размышления о жизнетворящей силе землепашца:

Ведутся разговоры вечерами:

– Ты птицу неразумную возьми, Возьми грача – И он за тракторами Летит, как в старину за лошадьми. – Как не радеть – Чтобы высокий, ситный Дышал подовым жаром по столу, Чтоб солнце, примурлыкивая сытно, Свое сорило золото селу.

В процитированных строках соотнесение солнца с хлебом возрождает мифопоэтический смысл последнего, отождествляющегося, как в архаическом сознании, с солнцем, с «жизнью». Образ хлеба, соотнесенный с образом солнца, вырастает в символ «вечной» жизни. Так выражается мысль о высоком назначении крестьянина – творца жизни на земле.

В серьезные размышления поэта о жизни, природе и месте человека в ней включены хронотопы «времена года». В лирике Благова есть ряд стихотворений, носящих название времен года: «Весна моя», «Лето», «Осень», «Зима». К ним примыкают стихотворения «весенние» («По городам несмело ходят весны…», «…И грохнула зимы державная опора…», «…И в первый же цветок готовый…», «И вновь весна трубит цветам подъем…», «Распушенные вербы…»), «летние» («Еще оторвался листок однокрылый…», «Зреет, бесится завязь…», «Идет июль, пожаром обдавая…»), «осенние» («Откуда в утро синее…», «Хлебам жнитво…», «Свежим утром, родниковым, синим…», «Осенняя серая сейка дождей…», «Рыжие тропы виляют по-лисьи…») и «зимние» («Притихла зима, присмирела…», «Ночью бело, как в цветущем саду…», «Что сегодня случилось?..»). Несмотря на то, что самим автором указанные стихотворения и ряд других не представлены как лирические циклы, они, наш взгляд, все же цикличны, поскольку связаны общностью темы, авторского взгляда и главенствующего эмоционального чувства, «сквозными»

мотивами, образами.

Каждое время года в лирике Благова имеет свой хронотопический облик.

Причем восприятие и осмысление времен года в основном определяется традицией, хотя, конечно, каждое обладает собственно «благовскими»

приметами. Своеобразие пейзажа Благова заключается прежде всего в том, к какой поре более всего «благоволит» автор. По нашим подсчетам, больше всего он написал об осени и весне, что неудивительно: эти времена года – самые ответственные для хлебороба (вспомним пословицу «Что посеешь, то и пожнешь»). Видимо, количественное преобладание «весенних» и «осенних»

стихотворений в неавторских циклах «времен года» объясняется также «межсезонным» характером весны и осени. Каждое из них несет на себе признаки двух времен года – зимы и лета, лета и зимы. Это давало поэту дополнительную возможность выражать ключевую в его лирике мысль о связи времен, жизненных процессов.

Весна у Благова – «времяпространство» света, тепла, радости и любви. Это пора оживления природы, праздника жизни, наиболее ярко, на наш взгляд, выраженного в многочисленных картинах цветения, отражающих торжество воскресающей весной жизни:

Все поле так и озарило! – Как будто девушка прошла И красотой неусмиримой, Любовью землю подожгла.

Цветы пылают чисто, броско, Себя от зелени раздев.

«Маковое поле» (1962) Сад вломился в окна, В сени, Распластался на ветру.

Город ходит по сирени, Задыхается в цвету.

«Сад вломился в окна…» (1964) Полнота жизненных сил видна даже в графике благовского стиха. Поэт разбивает стихи так, что в отдельную строку выносятся не только полустишия, но даже отдельные слова. Вынесенные в отдельную строку, они «утяжеляются», создавая впечатление полноты, богатства жизни. Разбивая стихи на отдельные слова и группы слов, Благов создает нужный ему ритмический рисунок стихотворения. Ритм ударений помогает поэту передать пульсацию жизни в возрождающейся весной природе:

…И в первый же цветок готовый /// Пчела, / Грузнея на весу, // Зрачком прикинувшись медовым, /// Впаялась, / Выдавив слезу. // «…И в первый же цветок готовый…» (1974) Замысел стихотворения связан с известным фактом биографии Н. Е. Гарина-Михайловского. Занимавшийся сельским хозяйством писатель в начале 1900 г. взял в аренду землю близ села Тургенево (того самого, где позднее учился Благов) и засеял ее маком, урожай которого принес большую прибыль. Бабушка поэта Секлетинья Ивановна видела это цветущее маками поле и спустя годы с восторгом рассказала о нем своему внуку.

И вновь весна трубит цветам подъем. / / / / / День солнечный // Встает, ручьист и звонок. /// Гудит земля, // Умытая дождем, // Раскутавшись из снеговых пеленок… / / / «И вновь весна трубит цветам подъем…» (1955) Поэт не дает «устояться» ритму, подчинить себе все стихотворение, сделать его звучание монотонным. Например, ритм ударений последующих строф процитированного стихотворения «…И в первый же цветок готовый…»

выглядит следующим образом:

И шмель, / Тяжелобаший, сбитый, // Гудит, / Встречая отворот, // Перед бутоном нераскрытым, // Как бык у запертых ворот. /// В каждом «эпизоде» стихотворения, соответствующем тому или иному явлению природы, – свой ритм. Ритм последних строф, воссоздающих картину цветения яблонь – ключевую в стихотворении, – еще более замысловатый и энергичный:

Но в потяготце, / Станом сонным // Уж не владея, – / Май ведь, май! – // Раскрылась яблоня с пристоном: / / / – Бери-бери!.. // Давай-давай!.. // Уж ветви цветом обломало, /// Как яблоками, – / Явь не явь. // А яблони все шепчут: // – Мало… – / Все просят: / – Господи, надбавь! // Все эти ритмические вариации строф, как нам представляется, служат для выражения напора жизненной энергии в возрождающейся весной природе.

Всеоживляющая сила весны способна возродить не только природу, но оживить предметы, казалось бы, совершенно лишенные жизненной потенции. В процесс жизнетворения вовлечены пеньки, сугробы, трубы, автомобили: «Такая напасть голубого … Что могут у пенька любого // На мир прорезаться глаза» («Стволов березовых…», 1963);

«А сугробы в оврагах // Уже пролежали бока … Им до слез захотелось // Весне отозваться задорней – // Разбежаться ручьями, // Дороги свои проторя»

(«Сроки»);

«лишь повеет солнечной порой, // И даже трубы – каменные сосны – // Готовы липкой обрасти корой» и «Спешат туда, где родники во рву, // Автомобили с красными глазами // И нюхают прохладную траву» («По городам несмело ходят весны…», 1956).

Возрождающаяся жизнь заполняет весенние картины «пестротой снегов, берез, сорок» («Весна моя»). У весны «с горошком огненный платок». «Зелень первая верхушек» просвечивает в едва оживших деревьях («Стволов березовых, радушных…»). В пестроте красок выделяется голубой цвет – цвет чистого весеннего неба: «такая напасть голубого» («Стволов березовых, радушных…»), «Подснежник – голубой цветок…» (1955).

Мотив цветения, выражающий поэтическую мысль о полноте жизни в весенней природе, оборачивается мотивом любви – центральным в стихотворениях о весне:

Любовь моя, весенняя купава, тебя от глаз, от мира утаю, чтобы ничье дыханье не упало на молодость, на красоту твою.

Цвети, цвети лишь для меня меж нами!

«Любовь моя, весенняя купава…» (1957) Любовь моя… Цветет, Не обронив ни лепестка!

«Двое»

Таким образом, весна у Благова не просто время года, но и состояние души, внутреннего мира. В стихотворении «Была весна, и я к тебе пришел…»

(1958) поэт признается: «Весною полнясь, громко сердце било». Порой трудно определить, о чем идет речь – о весне-природе или о весне-любви. «Весенние»

стихотворения Благова демонстрируют отсутствие границ между природным и человеческим. В стихотворениях «Пришла ты из весеннего лазорья…» (1958), «Любовь моя, весенняя купава…» и других звучит мотив слитности природных образов с образом любимой в едином хронотопическом пространстве весны:

Пришла ты из весеннего лазорья Будить и звать, как первая гроза.

Ни неба, ни степей, летящих к морю, Нет ничего – одни твои глаза!

…ты пришла – мой услыхала голос – Простая. Без улыбок и без слов.

И в городе, где пыль о стены терлась, Вдруг задохнулось лето от цветов.

«Пришла ты из весеннего лазорья…»

В «весеннем» стихотворении «Распушенные вербы…» (1955) внешние картины весны («Распушенные вербы. // В небесах – журавлей ликованье. // Чуть забрезжит – // Хлопочут грачи у гнезда») соотнесены в одном семантическом ряду с состоянием человека («Кто меня ожидает? // Что так рвутся желанья, // Раскупая билеты на все поезда?»). Такой синтез внешнего и внутреннего приводит поэта к осознанию общности человеческого и природного. Эта мысль, данная в форме вопроса, но в предложении, повествовательном по цели высказывания, не оставляет сомнения в ее органичности в лирике Благова и в убежденности в ней автора:

Иль и мной управляют той силы поводья, Что, меня обручив со вселенною всей, Вот заставили реки справлять половодья, Тянет к отчим гнездовьям Караваны гусей.

Картины весны выводят автора к серьезным размышлениям о жизни, ее «вечных» законах и ценностях. Порой в пределах одного стихотворения (например, в «И вновь весна трубит цветам подъем…»), в образных описаниях явлений природы, воссозданных посредством многочисленных эпитетов (день ручьист и звонок, вечная дорога, праздничные ветра), метафор (снеговые пеленки, подушки облаков), возникают мысли о Боге, о вечности, о «трепете замысла», о любви. Так хронотоп «весны» оказывается связанным с духовными исканиями поэта, с определением его миропонимания, является в творчестве Благова элементом внутреннего пространства автора, формой выражения его позиции.

Жизнетворящая сила весны выливается в разгул жизни в «летних»

стихотворениях Благова. В них актуализируется мифопоэтический смысл «лета», отождествляющегося, как в архаическом сознании, с «жизнью». «Зреет, бесится завязь», – пишет в одном из них автор. Весеннее тепло сгущается в летних пейзажах до жара:

Мы с головой в цветах!..

Глазам над ними жарко… «Разговор на прокосе»

…наполнив медом все долины, Оно (лето – Р. С.) бродило в шумных сотах трав.

Горячее до облачных пушинок, Поило солнцем, грея глубоко.

«Я помню лето…» (1957) «Горячая» сущность лета находит свою кульминацию в метафоре «лета пожара»: «зной палит» («Жила-была…», 1961), «Как от пожара, // Гул идет от пасек» («Тяжелый, душный день…», 1962), «Жгутся кувшинки. // Пылают поля» («Трактористки войны»1), «зной опять клубится в отдаленье, // Пылают неоглядные поля» («Идет июль, пожаром обдавая…»). Летним «пожаром»

охвачена не только природа, но и люди: «Это в нем до разгула охочая кровь // Растревожилась, как на пожаре» («Сенокос»), «Румяный парень – Волосы костром» («Идет июль, пожаром обдавая…»).

Мотив жара-пожара окрашивает хронотоп «лета» преимущественно в красный цвет и различные его оттенки: кипрей «обливается красной дымящейся кровью, // Не умея спокойно и смирно цвести» («Кипрей», 1958), «то здесь загорятся, то там» «красные шапки» татарников («Сенокос»), Стихотворение создано по мотивам картины А. А. Пластова «Трактористки».

маками «все поле так и озарило!» («Маковое поле»), «Не все трезвон свой сыпать по кладовым // Терять по красным ягодным лесам», «сосен медногрудый строй» («Не все трезвон свой сыпать по кладовым…»), «Была от облетевших ягод // Земля в малиннике красна» («Песнь великих лесов»), «лишь солнце, зрея на безлюдье, // Падет лучом рябиновым, рябым» («Лесная глушь. Терновник непролазный…», 1958), «румяное пыхает лето» («Люди моей стороны»). Красный цвет, являясь цветом крови, символизирует в стихотворениях Благова полноту созревающей жизни. Но мотивы цветения, созревания, плодоношения вводят в пространство лета и другие цвета, придавая ему характерную пестроту жизни: «Окружила деревни, стоит не дыша // Разнотравья орда золотая», «Даже птицы … пыльцой прожелтели»

(«Сенокос»), «Проходу нет: желтеешь от цветов» («Разговор на прокосе»), «Земля – // зелененькая крошка» («Простяк он!..», 1963), «цветов синеглазые лица» («Еще оторвался листок однокрылый», 1959).

Жар лета, сквозящий в приметах природы и чертах внешности персонажей, привлекает, на наш взгляд, прежде всего потому, что его «пожар» как нельзя лучше соотносится с «жаром» души автора-творца и его персонажей, охваченных трудовым азартом. Мотив труда, созидания в стихотворениях о лете – один из ключевых в понимании этого времени года. Во многих из них изображение трудовых процессов является тематическим стержнем произведения. В ряду таких произведений стихотворения «Лето», «Идет июль, пожаром обдавая…», «Сенокос» и другие. Лето включено в процессы созидания:

…лето, дождливую даль нахлобучив, Работало, сил не жалея своих, Все с запада, с запада двигало тучи – Там грому, наверно, хватало без них.

«Ровесники»

Вот она и пришла – золотая пора, До жнитва Сенокоса недели.

«Сенокос»

Торопясь к хлебам с наливом, Лето спорое с весны Било дни по светлым гривам, Гнало ливнем навесным.

Начинясь граненым воском, Лопнул колос.

И тогда Накренилась чуть повозка – И засыпало тока.

«Лето»

Мотив труда сливает в едином хронотопе «лета» природное и человеческое, что позволяет автору порой персонифицировать это время года:

«Услышит – // И солнцем оглянется лето. // Почувствую взгляд я»), – так в олицетворении подчеркивается духовная сущность лета.

Она актуализируется и в том, что лето оказывается втянутым в пространство памяти лирического субъекта. В картине летней страды поэт видит свое прошлое: «словно оглянулась на мгновенье // Ты, юность деревенская моя» («Идет июль, пожаром обдавая…»). «Я помню лето… // Пыльный куст полыни // Белел, земные горести вобрав», – пишет Благов в другом стихотворении «летнего» цикла. В этих строках о лете-памяти просвечивают сопутствующие основному празднично-радостному настроению цикла ностальгические интонации грусти, душевного томления, тоски по ушедшей поре:

…сам оглянусь.

Увижу цветов синеглазые лица, Улыбку того незакатного дня, И звонко, Как теньканье ранней синицы, Все сразу заноет в душе у меня.

«Еще оторвался цветок однокрылый…»

Соотнесение лета с памятью одухотворяет его, делая одним из ценностных координат в пространственно-временной структуре лирики Благова. В качестве хронотопа оно синтезирует в себе такие идеальные для поэта понятия, как жизнь, природа, труд, память.

Хронотоп «лета» в лирике Благова постоянно вторгается в «осенние»

стихотворения. Вид осенних пейзажей вызывает в сознании лирического субъекта воспоминания о лете. Этим, видимо, объясняются мотивы утраты, потери в «осенних» стихотворениях. В одном из них яблони...не чуя листвы, все не верят, Что держать уже нечего.

Все. Тишина.

Пунцовея на холоде, Ветви ищут потерю… «Лес – ни с чем погорелец…» (1962) В другом осень Все спешила – Солнце собирала, Так что в элеваторах светало.

А когда до горсти собрала, Все-то, все кругом роднее стало – Неужели уходить пора?!

«Осень» (1961) Мотив утраты может оборачиваться мотивом вдовства, утраченного материнства. Благов персонифицирует осень, представляя ее в образе матери, оставшейся без детей:

Но уж и грома ушли из дому.

Работящих не слыхать ребят – Верно, бродят по небу другому И другое лето мастерят.

«Осень»

От лица осени-вдовы ведется речь в строках: «Не уйду! // Я нагляжусь, останусь, // И в метель останусь – вей не вей. // Из озер и речек промигаюсь // Вдовьими глазами прорубей». Мотив вдовства «очеловечивает» осень, включает ее в размышления о человеке и его существовании.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.