авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Р. Ш. Сарчин Поэтический мир Николая Благова Казань Отечество 2008 Рекомендовано к ...»

-- [ Страница 3 ] --

Мотивы утраты, потери, вдовства определяют основное эмоциональное содержание «осеннего» цикла. Хронотоп «осени» окрашен чувствами душевной смуты, тревоги:

И письмами носит Тревожные стаи в закате, И листьями осень Сургучные ставит печати.

«Деревня не вспомнит…» (1966) …снова проказы:

Вьюжная буря вдоль просек гулять Ринется вдруг.

И подернется разом Пасмурной рябью душевная гладь.

«Рыжие тропы виляют по-лисьи…» (1955) В «осенних» стихотворениях Благова воплощается стержневая в его стихах о природе мысль о единстве природных явлений, в которое включается автором и жизнь человека. Мысль о единстве всего сущего выражается поэтом в многозначной метафоре «великого перелета»:

Ты это назови, как хочешь:

Страда, Уборка, Обмолот, Но я-то слышу – Днем и ночью Идет великий перелет.

«Хлебам жнитво…» (1961) Видение в осени диалектических законов бытия смягчает атмосферу утраты, потери, царящую в некоторых стихотворениях о ней, и уводит автора от восприятия осени в духе «классических» ностальгических настроений грусти, тоски и печали. Некоторые «осенние» стихотворения, наоборот, полны весенне-летних интонаций радости, света, праздника:

Как ярмарка, украшена Богато и пестро:

Вот золото опавшее, Вот льдышек серебро.

В нарядном хороводе, Шумя, толпа берез На просеку выходит, Как бабы на прокос.

«Откуда в утро синее…» (1954) …щурится на фары месяц – Светлынь, Хоть звезд не зажигай.

А по степи все ходят песни И провожают урожай.

«Хлебам жнитво…»

Сосуществование в хронотопе «осени» двух эмоциональных рядов определяет и цветовую гамму осенних пейзажей. С одной стороны, они полны праздничного весенне-летнего многоцветья красок: «золото листьев» («Еще оторвался листок однокрылый…»), «свежим утром, родниковым синим», в лесу краснеет «от стыда» волчья ягода («Свежим утром, родниковым, синим…», 1955), «Рыжие тропы виляют по-лисьи». С другой – о себе заявляют бело-серые тона, предвещающие наступление зимы: «иней серебряный» («Еще оторвался листок однокрылый…»), «Осенняя серая сейка дождей…» (1956).

Благов сознает, что осень – пора, срок. Поэтому лирический субъект философски спокойно наблюдает за осенними явлениями. Его спокойствием проникнуты картины осенней природы:

Рыжие тропы виляют по-лисьи.

Сосны. Березы. Я здесь не один.

Хочется лечь и валяться по листьям, Думать о чем-то в ногах у осин.

Думать о том, что пора – золотая, Зори морозами пахнут давно.

В озеро листья слетают, слетают, Чтобы ничуть не плескалось оно.

Осень – время покоя, отдыха природы, время, когда «все ясно, неостановимо, зрело» («Клич журавлиный…»). Осенний «покой» природы и состояние спокойствия лирического субъекта выражены даже в «умиротворенном» ритме – без характерной для лирики Благова разбивки стихотворных строк. Подобный ритмический прием прослеживается во многих «осенних» стихотворениях Благова:

Откуда в утро синее, Кусты посеребря, Упали тонким инеем Седины сентября?

«Откуда в утро синее…»

Свежим утром, родниковым, синим, Не хочу никак я замечать:

Лег на землю первый лист осины – Желтая, осенняя печать.

Листья пожелтели жухлой стружкой.

«Свежим утром, родниковым, синим…»

Приди-ка на рассвете зябком Да осень и посторони, Где степь перевернулась зябью, Взбрыкнув будыльями стерни;

Где сорняком попавший в озимь, Хоть и в цвету, не рад судьбе, Подсолнух, бросовый и поздний, Под ноги светит сам себе… «Бликует на лицо латунный…» (1962) Осень – пора, переходная от лета к зиме, поэтому в нее не только вторгается «летний» хронотоп, но и проглядывает в ней «зимний»:

…За небосводом синим, Там, где вьюг скопилась кутерьма, Длинным белым косяком гусиным Дни свои выводит к нам зима.

«Свежим утром, родниковым, синим…»

Своеобразие хронотопа «зимы» в лирике Благова во многом, на наш взгляд, обусловлено ее связью с памятью. В зимних пейзажах сквозят воспоминания о других временах года, отнюдь не «зимние» приметы:

Мир завьюженный!

Скрип на крыльцах!..

В позевках полоротых скворешен Сколько памяти о жильцах!

«Второе ненастье» (1965) …на ветви с вечерней зари, Прожигая метель, Как о яблоках память, Красногрудые Стаей летят снегири.

«Лес – ни с чем погорелец…»

Зиму, пахнущую маем, Горстью пью из родника.

«Сколько лет я это знаю…» (1955) Хронотоп «зимы» включает в себя не только память, так сказать, «природную», но и память о «малой родине». Поэтому в «зимних»

стихотворениях одним из важных оказывается мотив возвращения на родину.

В стихотворении «Зима стоит – такая россиянка!..» снега ассоциируются с сединами матери, рождая у поэта воспоминания о ней. Лирическому субъекту «Что сегодня случилось?..» в зимней вьюге чудится, как «женщина где-то впотьмах // Топит печку. // Седая-седая … Это мать моя думы прядет у окна». Прием сравнения снегов с сединой матери, их сопряжения – один из ключевых у Благова:

В инее воды и в дыме – Льдом уж готовятся стать – Будто седые-седые Мыла в них голову мать, Будто Седины смывала… «Землю в закате багровом…»

…вот при солнце начинает сниться:

По небу из-за сорока морей, Чтобы с тобой снегами поделиться, Плывут седины матери моей.

«Устала вишня…» (1965) В хронотоп «зимы» у Благова включен и мотив исторической памяти.

Действие многих произведений поэта, связанных с историей рода, с прошлым страны, происходит зимой. Укажем в этом ряду стихотворения «Песнь полозьев», «Пленные немцы», «Сад», «Второе ненастье» и другие. В прошлом рода, страны настойчиво звучат мотивы несчастья, горя, рождаются воспоминания о войне. Зима оборачивается пространством смерти, болезни, страдания. Зимний путь лирического субъекта стихотворения «Песнь полозьев», в памяти которого высвечивается история о нелегкой судьбе деда, ассоциируется с похоронами («Лошаденка лениво плетется, // Валит вьюга, поля хороня, // И полозьям протяжно поется, // И в сугробах качает меня»).

В «Саде», рассказывающем о годах военного лихолетья, мороз полностью уничтожает сады. Во «Втором ненастье» «ноют раны, // Что непогодь близко, // Завывают, // Что буря близка». Прибегая к «зимней» характеристике, посредством которой психологически тонко передано состояние персонажа, поэт описывает Ярославну, потерявшую мужа:

Стынет Ярославна, Замерзает.

Покрывала – Снегом покрова.

Знает Ярославна:

Заползает Это холод вдовства в рукава.

«Плач Ярославны»

Мотивы вдовства, горя, болезни, смерти определяют основное настроение «зимнего» цикла: «Неотвязно, // Как черви под гипсом, // Начинает возиться тоска» («Второе ненастье»). Хотя оно по большей части и не высказано напрямую, но постоянно чувствуется в поэтической интонации:

Хотело сердце Что-нибудь отпраздновать.

Отцы бы, что ль, нагрянули домой Нас, Работящих, К потолку подбрасывать, Звеня гостям всей грудью золотой.

«Пленные немцы»

До стона рельсы, Досиня прозябли, До инея – Звенит Россия вся… Вы закурить потянетесь хотя бы? – Я очень вспоминаю вас, Друзья!

«До стона рельсы…»

Есть в цикле о зиме и стихи, разнящиеся по настроению с только что процитированными. Поэт в эмоционально приподнятой, даже празднично радостной интонации описывает наступление этого природного сезона:

…Зима, зима!

Гнедые холки в пене, Полозьев звон – Зима пришла в колхоз!

В честь этого народу у правленья, Как будто цирк приехал, собралось… «Зима»

Такое восприятие зимы продиктовано, видимо, осознанием «законного»

места каждого времени года в жизни природы. Поэт далек от мысли, что зимой все умирает, безвозвратно исчезает. Вера автора в неуничтожимость жизненной материи, очевидно, питалась от его крестьянских корней, народной философии.

«Народное» понимание роли каждого времени года в «вечной» жизни природы сближает, по нашему мнению, Н. Н. Благова с С. А. Есениным. «Аграрный народный календарь в лирике последнего, – пишет В. И. Хазан, – отражал … живую природную «натуру», ее беспрестанное самовосстановление и саморазвитие, в ходе которого ничего не умирает, а только переходит в иное состояние». Думается, эти слова могут быть целиком применимы и к поэзии Благова.

Светлые, праздничные краски, общий эмоциональный фон, связанный с ними, объединяет зиму с другими временами года. В «зимних» пейзажах Благова то и дело, например, возникают «весенние» приметы. «Ночью бело, как в цветущем саду», – так начинает поэт одно из своих стихотворений, действие которого разворачивается зимой. В другом – «Притихла зима, присмирела…» (1954) – показан переход зимы в весну. Ничего резкого, контрастного, рознящего зиму с весной, ни в изображенной картине, ни в эмоциональном содержании произведения. Органичность такого изобразительно-выразительного решения стихотворения мотивирована «эпическим», синтезирующим явления бытия, характером поэтического мировидения Благова.

Вера в возрождение природы определяет и состояние лирического субъекта в стихах о зиме: он не испытывает холода, замерзания. Наоборот, полон жизненных сил, энергии. Стихотворение «Зима» начинается с признания лирического субъекта, раскрывающего его внутреннее побуждение к действию:

Мне хочется ото всего забыться, Передохнуть… И на морозе вдруг, Проношенные скинув рукавицы, Увидеть – пар идет от потных рук… Так в хронотопе «зимы» заявляет о себе мотив труда. Внутренний созидательный «жар» субъекта речи находит свое выражение в работе.

«Жар» труда связывает «зимний» хронотоп с «летним». Поэтому в картине зимы возникают упоминания о лете. Предельно емко и содержательно мысль о связи зимы и лета воплощена в метафоре о зимних запасах – «излишки лета»

(«Зима»). Так выражается понимание единства времен года в круговороте природы.

Пониманием этого единства и обусловлено, на наш взгляд, приятие всех времен года. Благов видит смысл каждого в «вечном» круговращении природы.

Поэтому в творчестве автора очень мало стихотворений, где бы он продемонстрировал душевный «неуют», связанный с тем или иным временем года. Лишь изредка поэт признается: «Ненастье весь день мою душу сосет. // Так тяжко еще не дышалось мне» («Осенняя серая сейка дождей…»). В целом же каждому времени года, каждому явлению природы – свой «срок», своя «пора». Мысль о единстве времен года, об их взаимосвязи часто выражается в том, что у Благова оказываются «спаянными», слитыми осень, лето, весна и зима. В стихотворении «Ранний снег» (1956) поэт апеллирует и к осени:

Первый снег, неожиданный, ранний – И, наверно, чтоб снегу помочь, Над деревней гусей караваны, Пух теряя, летели всю ночь, – и к лету:

На рассвете совсем потеплело.

Вместо снега – пылинка дождя.

Верно, краешком лето задело, Где-то близко на юг проходя, – и к весне:

День теплом необманчивым дышит, По-весеннему моет крыльцо.

И откуда на белую крышу Пара черных спустилась скворцов?! – и к зиме:

Снова буря, свистя, налетела, Разыгралась, в окошко стуча… Так, в пределах одного стихотворения, сопрягаются все хронотопы «времен года», отражая в своем единстве художественную целостность поэтического мира Благова.

Подводя итоги анализу субъектной, сюжетной и пространственно временной организации лирики Благова, акцентируем внимание на некоторых ключевых моментах. Для его поэзии характерен лирический субъект, со свойственной ему «нераздельностью и неслиянностью» автора и героя.

Межличностность – такова основная черта лирического субъекта, как нельзя лучше обеспечивающая эпически целостное отражение действительности, свойственное Благову. Его стихотворения отличает повествовательный характер движения поэтической мысли. Внутренним пространством для развертывания событий во многих из них выступает память. Она реализуется в ведущих хронотопах «дома», «дороги», «времен года». Эти «сквозные» формы организации «времяпространства» в лирике Благова, связанные с серьезными размышлениями поэта о жизни, смысле существования, с определением идеалов автора, принимая на себя функцию выражения «пространственно-временных» отношений, являются ценностными координатами его целостной поэтической системы.

Глава 3. Поэмы По кругу интересов, тем, мотивов, по особенностям организации тесную связь с лирикой Благова обнаруживают его поэмы, внутренне вписанные в поэтический мир художника. Вне анализа благовских поэм невозможно составить целостного представления о творчестве поэта.

Поэма Благова в поэмном контексте 60-80-х гг. XX века В поэтическом наследии Благова четыре поэмы. Предметом нашего разговора будут «Волга» (1956), «Изба» (1958) и «Тяжесть плода» (1973-87).

«Поэму о матери» (1969-72) мы оставляем за пределами анализа в силу ряда причин. Во-первых, произведение достаточно широко изучено. Одной из первых откликнулась на поэму, первоначально носившую название «Тракт.

Петербург – Симбирск. 1887 г.» и выпущенную отдельной книгой, О. Гладышева1. Она остановилась на анализе проблемно-тематического аспекта поэмы, образа главного персонажа – Марии Александровны Ульяновой. Более глубокий анализ поэмы был проведен В. Харчевым. Он сосредоточил свое внимание на отдельных элементах структуры произведения и их функциях, в частности отметив, что «фольклорно-эпические зачины и сквозные мотивы трех частей поэмы – тракт, ветер, ямщик, мать, земля, хлеб – призваны поднять изображаемое до высот народной трагедии»2. На анализе структуры поэмы, ее сюжетного своеобразия остановился и С. Касович. Он писал, что «движение мысли связано с событийностью лишь в крайних сюжетных конденсатах, когда время вдруг застывает и 10-минутный разговор сына с матерью накануне казни … составляет, по существу, главное событие поэмы. Все другие сцены – бунт крестьян и жестокое «усмирение», разговор матери с Александром III и с гербовыми орлами – доказательства справедливости и необходимости борьбы…».

То, что именно «Поэма о матери» удостоилась наибольшего внимания критиков, объясняется, видимо, «заказным» характером произведения: оно было приурочено к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина. Ангажированная Гладышева О. Литературная жизнь Поволжья (Январь, 1973). Обзор // Волга. – 1973. – № 6.

Харчев В. Поэма о матери // Литературное обозрение. – 1973. – № 8.

в рамках поэзии своего времени, поэма по своей проблематике оказалась неактуальной для сегодняшнего дня. Это еще одна причина, по которой мы оставляем поэму вне нашего анализа.

Наконец, последняя и самая главная причина – «традиционность» поэмы, а потому ее «нехарактерность» для поэмного творчества Благова. «Поэма о матери» выстроена по образцу классической повествовательной поэмы.

При всей включенности произведения в «сквозную» для Благова тему материнства, оно все же об «исключительной» матери (Марии Александровне Ульяновой) «исключительного» сына (Александра Ульянова). Наличие исторического, в чем-то даже героизированного сюжета, связанного с известными событиями в жизни Ульяновых (поездка М. А. Ульяновой на свидание с сыном Александром перед его казнью), выстраивает достаточно четко очерченное повествование. В нем без труда можно выделить эпизоды, его составляющие: приезд матери в Петербург – встреча ее с сыном в тюрьме, их диалог в присутствии и при участии прокурора Князева – прошение матери императору Александру III и его реакция на это прошение – казнь Александра – диалог матери и гербовых орлов – возвращение матери в Симбирск и ее финальный монолог. Внутрь этого повествования включен легендарный сюжет о крестьянском бунте. Здесь тоже последовательно эпизод за эпизодом, событие за событием ведется повествование о бунте: голод крестьян – бунт крестьян и убийство помещика – казнь крестьян – «поминание» казненных крестьян помещиком – сообщение о выжившем крестьянине, – как видно, и эта цепь событий представляет собой единый, завершенный сюжет. Две событийные линии, представленные в поэме, выстраивают ее сюжетно композиционную структуру. Многочастность этой повествовательной структуры обозначена самим автором.

Черты собственно благовской поэмы воплощены в «Волге», «Избе»

и «Тяжести плода». Все они лирические по своей структуре. В качестве архитектонического центра в них выступает личность автора. Его позиция, оценки, прямые авторские высказывания не столько существуют в поэмах в виде лирических отступлений, сколько являются неотъемлемыми сюжетными элементами, выстраивающими структуру произведения. В центре этой структуры неизменно оказываются судьбы «простых» людей: судьбы крестьян, людей труда, а среди них – судьба женщины, матери. Способность Благова через изображение их конкретных, неброских судеб, их повседневного быта включиться в эпоху, в свое время, в его боли и заботы определяет «эпическое»

начало поэм автора.

Поэмы Благова созданы в пору необычайно интенсивного и плодотворного расцвета лирики, что не могло не отразиться на характере поэмы, которая в 60 80-е гг. тоже переживает необычайный доселе расцвет. За тридцать послевоенных лет опубликовано, по приблизительным подсчетам ученых, более тысячи поэм. Большинство из них по своей структуре лирические:

«В середине века» В. Луговского, «За далью – даль» А. Твардовского, «Суд памяти» Е. Исаева, «Одна навек» С. Викулова, «На уровне сердца» В. Жукова, «Богатырь» В. Цыбина, «Братская ГЭС» Е. Евтушенко, «Лед-69»

А. Вознесенского и многие другие. Среди этих произведений выделим поэмы авторов, близких к Благову по складу поэтического мышления: например, «Трудное счастье», «По праву земляка», «Конек на крыше», «Окнами на зарю», «Против неба на земле» С. Викулова, «Бабье лето», «Две крови», «Вьюги», «Богатырь» В. Цыбина, «Бессмертник» и «Колыбель» В. Гордейчева, «Аленушка» и «Малина твоя» О. Фокиной. Близки эти поэмы поэмам Благова тем, что развитие сюжета в них определяется движением авторской мысли. Все они посвящены деревне и людям, населяющим ее. Судьба крестьян оказывается в поле поэтического внимания: это могут быть события прошлого, как, например, рассказ о деде-кулаке и отце-«сельсоветчике» в поэме «Две крови»

Цыбина, события настоящего – повествование о неудавшемся председателе в поэме «По праву земляка» С. Викулова. Поэты озабочены судьбой деревни, ее жителей. Дума о деревне «красной нитью» проходит сквозь повествование викуловской поэмы «Окнами на зарю», лиризуя его до предела:

Нету старой деревни. Кого нам обманывать?

Моргунка тоже нет. Уработался. Спит.

Нет! И строит деревня сегодня все заново:

избы, клубы, дворы, психологию, быт.

Изображая быт, повседневную жизнь крестьян, поэты прозревают в ней судьбу всей страны, народа. Бытовая деталь «конек на крыше» в одноименной поэме С. Викулова становится символом русской истории, «верой и богом мужика»:

Он, конь, разделил до конца … и пахаря горькую долю, и ратную службу бойца!

На дымных проселках веков немало стоптал он подков и вытянул, вывез Россию, Россию – страну мужиков – из тьмы… Тесную связь с поэмами Благова обнаруживают произведения с «женской»

тематикой. Таковы поэмы «Бабье лето» В. Цыбина, «Трудное счастье»

С. Викулова, рассказывающие о вдовах-солдатках. Особое место среди поэм о женских судьбах следует отвести поэмам о матерях. Такова, например, «Колыбель» В. Гордейчева, в которой мать понимается как хранительница жизни, ее стержень, «древо»:

В родном дому, покой дарящем, превыше всех на свете крыш над нами ты миротворящим зеленым деревом стоишь.

Похожее понимание образа женщины в поэме Гордейчева «Бессмертник», представляющей собой рассказ о бабушке Алене, знахарке, к которой, как к источнику жизни, хранительнице ее истины, «корня», обращаются за помощью все: и дед-сосед, и внуки, и сам повествователь.

Образы женщин, матерей определяют пафос поэм: в них воспеваются обычные и в то же время «вечные» ценности жизни, каковыми являются дом, материнство, человеческая доброта, труд. Например, у О. Фокиной «простые»

радости жизни выстраивают структуру поэмы «Малина твоя», по ним названы ее главы: «Дымовая» (о растопке печи в избе), «Дресвяная» (о мытье бани дресвой), «Банная» (о купании в бане), «Травяная» (о косьбе), «Домовая»

(об угощении гостей), «Ночная» (о ночной пастьбе), «Березовая» (о сборе ягод).

Возвращаясь к Благову, отметим, что образ матери, воплощающей идею Жизни, и сама эта идея определили для нас путь анализа поэмного творчества автора. Начать, как нам кажется, следует с «Волги» как ранней, но самой, пожалуй, художественно завершенной благовской поэмы. В ней заявлен образ матери как носителя жизни. Женское, «жизненное» начало воплощено также в мысли о Волге-России. Поэма «Изба», в центре которой тоже образ матери крестьянки, как бы вырастает из «Волги», точнее из одного ее сюжетно тематического мотива – дома, как «гнезда», из которого «разлетаются»

сыновья. Проблема «матери-сыновей» прочно связывает «Избу» с «Волгой».

Хотя «Тяжесть плода» кажется менее связанной с этими двумя произведениями, она продолжает в творчестве поэта всю ту же линию размышлений о жизни и ее ценностях. В силу того, что в «Тяжести плода»

намечалось качественно иное понимание проблемы жизни в соотнесении ее с проблемой смерти (выход в постановку «вечного», общечеловеческого вопроса жизни-смерти), нам представляется логичным рассмотреть поэму в конце анализа – как итог поэтического пути Благова. Точнее, мы остановимся лишь на некоторых ее темах и мотивах – по причине явной незавершенности поэмы.

«Волга»

Об истории создания поэмы, ее истоках живо и трепетно рассказывает Л. И. Благова:

«В декабре 1955 года Коля начал писать свою первую поэму – «Волгу».

Задумал он ее давно. В марте месяце, к рождению первого сына, она была закончена. Для написания поэмы это очень короткий срок. Таков был стиль, манера работы Благова. Он редко сидел за столом, сочиняя стихи. Но о стихах думал постоянно, именно сочиняя их. Затем садился за стол и записывал готовое стихотворение… Давно задуманная и продуманная поэма «Волга» была написана за 3–4 месяца. И я решусь сказать, что это одно из лучших произведений о Волге в русской поэзии (не считая Некрасова).

Волга была одной из тех чудес, которое Благов увидел еще в детстве.

Впервые настоящая Волга открылась Благову в Тургеневе. Весной перед его глазами предстал первый настоящий ледоход – это незабываемая картина.

Затем разлив Волги… На старой карте (1928 г.) видно, какая была пойма Волги у села Тургенево. Войдя в свои берега, она оставляла многочисленные озера, луга заливные, где трава вырастала выше человеческого роста. Камышиные заросли, в маленьких озерцах желтые, белые кувшинки. Из тростниковых зарослей прямо из-под ног выпархивают птицы, вьющие там гнезда. Стаи перелетных птиц задерживались на этих озерах. Всего, всех красот природных не перечислишь. Все это наблюдалось подростком Благовым, и не было конца его восхищению и удивлению. Может быть, в том, что он на всю жизнь сохранил способность удивляться природе, ее красоте, и есть секрет его поэтического таланта.

Сколько было исхожено по волжской пойме! В одиночку, с друзьями… После половодья в пойме оставался бросовый лес, бревна разбитых плотов.

Делом мальчишеской гордости было наловить как можно больше леса для дров и других домашних нужд.

Была и другая Волга – Волга, ставшая водохранилищем. Те грандиозные, союзного масштаба события, когда создавалось «Куйбышевское море», пришлись на пору студенчества Благова и его работы в газете «Ульяновский комсомолец». Это была другая Волга, но она также восхищала – широким своим простором, большими пристанями, красивыми теплоходами. Много было написано очерков, статей о новой Волге, о мощных турбинах, о селах, которые преобразились, когда к ним пришла волжская сила в виде энергии Волжской ГЭС. Пришла новая Волга, которую Благов не принял сердцем, но не мог отвергнуть умом. Она оставалась для него той же великой русской рекой.

А с прежней Волгой он простился, как прощаются с детством, которое не возвращается».

Поэмой «Волга» Благов развивал традицию поэтических произведений о Волге, заявленную еще Н. Карамзиным («Волга»), Н. Некрасовым («На Волге.

Детство Валежникова»), Д. Садовниковым («Из-за острова на стрежень…») и продолженную в XX веке Н. Клюевым («Поволжский сказ»), П. Орешиным («Волга. Русская песня»), М. Дудиным («Волга») и другими авторами. И все же прав В. И. Чернышев, отметивший, что именно Благов, создатель «целого материка стихов о Волге», «написал первую поэму» о ней.

Поэма создавалась в пору все возрастающего интереса поэтов к «волжской» теме: резким увеличением количества произведений о Волге отмечена отечественная поэзия второй половины XX века. В региональных и центральных изданиях публикуются подборки стихотворений о «великой русской реке», появляются поэмы о ней, именем Волги поэты называют сборники стихотворений: «Песня о Волге» Ф. Фоломина, «Волга» И. Комолова, «Поэма о Волге» Н. Палькина и др. В 1984 г. в Саратове вышел сборник, названный по строчке из поэмы Благова – «Волга, слава тебе!». В нем были представлены произведения о Волге более десятка современников Благова.

В числе этих произведений и его поэма «Волга».

Актуализация «волжской» темы в поэзии, по всей видимости, была связана с созданием Волжского водохранилища и с открытием Куйбышевской гидроэлектростанции. Поэма Благова была приурочена к этому событию.

Начало работы над ней отмечено декабрем 1955 года. Через три месяца – в марте 1956-го – она была завершена. В эти годы шла усиленная подготовка приволжских территорий к затоплению, окончательно завершившемуся в году.

Поэма сразу же заняла одно из ключевых мест в поэзии Благова: она дала название поэтическому сборнику 1957 года, включалась едва ли не во все последующие сборники, удостоилась пристального внимания критики.

С. Касович, В. Азанов отмечали достоинства поэмы, видя их в своеобразии композиции1. В. И. Чернышев писал, что поэма «хорошо продумана и гармонично выстроена по законам лирико-эпического жанра. События и герои эпического сюжета органично сплетены взволнованным голосом автора в его лирических оценках и лирических отступлениях». Как видно, разные исследователи обратили внимание на сюжетно-композиционную организацию поэмы, на своеобразие ее структуры.

Структура «Волги» характеризуется отсутствием традиционного для жанра поэмы деления на части, что, на наш взгляд, является показателем неразрывного единства в поэме двух ее сюжетных линий: лирико-патетической и событийной. Первая представляет собой «здравицу», гимн Волге-России, внутрь которой включена вторая – рассказ об артельщиках и матери. Эти сюжетные линии настолько «спаяны», что лишь с большой долей условности в поэме можно выделить «пролог» и «эпилог», а внутри них – событийную «главу» об артельщиках и матери. Обе эти линии постоянно перетекают, дополняют друг друга, прочно связаны единой поэтической мыслью, пафосом поэмы, «сквозным» структурообразующим мотивом «праздника жизни».

Праздничная, торжественно-патетическая тональность «Волги»

определяется, по всей видимости, с одной стороны, приуроченностью произведения к созданию Волжского водохранилища, с другой – хронотопом «весны», царствующим в поэме. Благов, будучи «сыном века», чутко откликающимся на его боли и радости, воспринимал открытие Куйбышевской ГЭС как несомненное благо для страны и ее жителей. Поэтому последнее перед затоплением половодье Волги воспроизводится поэтом как прощание с «дорогой древней» и начало новой жизни, связанной с переездом людей на новое местожительство:

…из поймы обжитой сады и деревни Выселяются, Морю давая простор.

Касович С. Указ. соч.;

Азанов В. Постижение святынь // Дым Отечества: Литературно-критические статьи / Сост. В. В. Бирюлин. – Саратов, 1986.

……………………………………… Все привстало, Задвигалось, оторопело, Все пошло, Что пожар бы подвинуть не смог.

Мотив праздника, обновления, связанный с событием строительства ГЭС, обретает «сквозной» характер в описаниях пейзажа, «нового волжского села», домов в нем: «гремит обвалявшийся в первом загаре, // Облаками намыленный, // Праздничный день»;

«В новом волжском селе, // Как в поселке рабочем, // Домик к дому стоит, // Не устанешь глядеть»;

«В этих светлых домах // Детям как в теремах»;

«Дом шатровый на диво заладит бабенка»;

«Ты смотри – // Извитые наличники-брови // И крылечко с высокой парадной звездой». «Дом – картинка, мамаша. // Поставлен на совесть», – оценивает артельщик Василий дом матери. «Ради праздника» просит Василий тракториста помочь ей.

Мотив праздника заявлен в полную силу в самом начале – в «прологе»

поэмы, представляющем картину весеннего половодья и труда на пристани. Все здесь определяется хронотопом «весны», являющимся «времяпространством»

праздника, радостного восприятия жизни. Весна-праздник наполняет всю поэму теплом и светом («Волга крутит волну, // Завладела простором, // Разлилась, засияла – // И в мире светлей», «Разделась бригада: // Без рубашек и маек жара», «Весь прогретый простор»), многоцветьем красок, среди которых ведущее место отведено красному, зеленому и синему цветам, символизирующим полноту и богатство жизни («простор этот синий», «цветущий румяными лицами // Берег ждет свою летнюю гостью домой», «у парней даже лоб от натуги багров», сосны «красные, как караси», «ростки … Зеленеют недолго прощальной листвой», «от безоблачной сини // Глаза просинели до боли», «тело вспыхнет румянцем», «плечи розовой силой дополна налиты», «желтой вьюгой опилки кружат», «эти светлые брови», «твоей синеватой водой заколдовано // Для добра материнской груди молоко», «под небом крутым, бирюзовым», «хороводы цветут по зеленым лужайкам», «шеи красные трут»1), различными запахами («Лес несет по реке // Хвойный Цвет у Благова не является лишь внешним признаком предмета, явления. Цветовая палитра выражает, как правило, не только собственно «цветовые», но и духовно-нравственные, «хронотопические» значения.

Создавая в поэме картину весенней Волги, поэт пишет:

То темна, То снежницы апрельской светлей.

запах верховий, // Волга вешняя вырубкой пахнет лесной», «Будут солнечным летом // От поля до поля // Пахнуть улицы щепкой», «На минуту горячие запахи пота // Перебьет папиросный ленивый дымок», «А по улицам жнива, // И пряно и тонко, // Словно в поле, // Озимыми пахнет земля»).

Мотив праздника «весны» наполняет описание речного половодья большой экспрессией, находящей свое выражение в многочисленных эпитетах («просиявшее солнце», «великая земля», «звонкие речки»), сравнениях («уши встали рогаткой», сосны «красные, как караси»);

метафорах (Волга «вышла из зимнего плена», «солнце прижала к груди»). Предельно экспрессивны, на наш взгляд, стихи о Волге-России, образующие эмоционально-смысловой стержень поэмы:

И когда тебя втянет В простор этот синий, И когда ты один С ней бессмертной, одной, Только выдохнешь:

– Волга!

Только скажешь:

– Россия!

Да умоешься вечно живою водой!

Эти строки звучат в «прологе» поэмы. Они же, повторенные почти слово в слово, завершат «Волгу», образуя ее «эпилог». Лишь вместо «ты один с ней … одной» в «эпилоге» появится «ты с рекою … родной». Замены, казалось бы, несущественные, но необходимые, ибо теперь, в финале поэмы, автор не «один», как вначале, а вместе со своими героями, которые и ему стали «роднее родных», что и позволяет ему «выдохнуть» эти бессмертные для русского человека слова о Волге-России.

Лирико-патетическая сюжетная линия, пронизанная «сквозным» мотивом праздника жизни, образует своеобразный «сюжет» Волги и не исчерпывается только «прологом» и «эпилогом» поэмы, а включает в себя также три «лирических отступления» о реке, возникающих внутри повествования Никогда не бывает пустою, бесцветной, То беда в ней, То счастье – Как глаза у людей.

Как видно из приведенного отрывка, цветовой характеристикой наделены такие «нецветовые» понятия, как беда и счастье.

об артельщиках и матери. Назовем эти «отступления» по первым строкам:

«С Волгой вместе любая на радость работа…», «В новом волжском селе, как в поселке рабочем…» и «Волга, слава тебе!». Они возникают, как правило, в самых экспрессивно «сильных» местах поэмы и вводятся в сюжет об артельщиках и матери или посредством общего мотива, или, наоборот, с помощью приема «эмоционального контраста». Примером первого может быть «отступление» «С Волгой вместе любая на радость работа…». Оно возникает в описании труда артельщика Василия сразу же после реплики одного из персонажей: «Ох, Васька, и крепкий же ты!..» – и представляет собой гимн Волге-труженице и труженикам волгарям. Таким образом, «отступление» связывается с событийной линией поэмы посредством общего для них мотива праздника-труда. Примером «контрастного» взаимодействия с сюжетом об артельщиках и матери является «отступление» «Волга, слава тебе!». Оно вводится автором после полного трагизма рассказа матери о смерти сына. «Отступление» же «восстанавливает» утраченное было, но изначально заявленное в поэме и господствующее в ней праздничное настроение. Оно, с одной стороны, как бы смягчает боль матери, с другой, – выполняет в поэме функцию своеобразной кульминации, выражающей основной пафос произведения и подводящей его к художественному завершению.

Называя строки о Волге «лирическими отступлениями», мы не совсем точны. Согласно традиционному определению, суть «лирических отступлений»

заключается в том, что в них «автор отклоняется от прямого сюжетного повествования, перебивая его лирическими вставками на темы, мало связанные или совсем не связанные с магистральной темой» (А. П. Квятковский).

Но в том-то и дело, что «магистральной темой» поэмы Благова как раз и является тема Волги, стало быть, все сказанное о ней имеет непосредственное отношение к теме и связано с ней напрямую. И это касается не только ведущей лирико-патетической, но и событийной линии сюжета. Если, например, изъять из нее строки «Волга, слава тебе!», то сюжет об артельщиках и матери просто напросто распадется и получится такая картина: после слов матери о гибели сына мы сразу же увидим сидящих перед домом на бревнах артельщиков с «форсно брошенным на одно лишь плечо» пиджаком, «молодых, здоровых», хохочущих «не зная над чем». Строки о Волге, стоящие между двумя указанными эпизодами, исключают эту эмоционально-смысловую «алогичность». Наоборот, строки о Волге, выполняющие, как мы уже отметили, кульминационную функцию, естественно, логично, художественно оправданно подводят поэму к ее завершению.

Есть в «Волге» и «традиционные» по своему характеру лирические отступления. Таково, например, обращение автора к артельщику Василию, когда тот интересуется у матери фотокарточкой ее сына:

Не расспрашивай мать об утраченном сыне, Боль ее не сольется осенним дождем.

Как живою водой, обольет и поднимет, Все расскажет сама – Посиди с ней вдвоем.

Эти строки о материнской боли, материнском сиротстве в рассказе матери о гибели сына имеют дополнительный характер, призваны донести авторскую позицию, его оценку по ходу повествования. Здесь реализуются характерные для Благова мотивы вдовства, материнского сиротства, заявленные в поэме несколько раньше. Строки о русских вдовах появляются в повествовании после просьбы матери о паре «бревешек» на крышу и неудачной шутки Василия по этому поводу: «Что, мамаша, // Видать, сыновья-то забыли? // Приласкала жена, стала мать не нужна?» Эти слова шевельнули в сердце матери боль по утраченным на войне сыновьям, что вызывает мгновенный душевный отклик у автора, его соучастье, выраженное в портретной характеристике персонажа: «У нее и глаза-то совсем уж пропали. // Просто часто мигают две крупных слезы». Далее следуют такие строки:

Не проклятье ж Веками лежит на России:

Мать – вдова, У невесты дорога вдовы.

На роду так написано, что ли?!

Родные, Чьи бы ни были матери – Матери вы!

Кажется, что эти строки по содержанию своему и по силе авторского чувства мало чем отличаются от ранее цитировавшегося авторского обращения к Василию. Но между ними, при всей их общности, обнаруживается существенная разница, которая заключается прежде всего в том, какую роль они выполняют в сюжетно-композиционной организации поэмы. Если, как мы уже отметили, обращение к Василию имеет в рассказе матери дополнительный характер и существенно не влияет на ход основного повествования, то в стихах о русских вдовах, матерях выражена одна из ключевых мыслей поэмы: «Чьи бы ни были матери – // Матери вы!» Здесь в форме «лирического опережения», «лирического наступления»1 заявлена линия, которая завершится в реплике артельщиков в конце поэмы перед строками о Волге-России. На предложение матери заплатить им за труд, они отвечают: «Как же будем, мамаша, // Мы брать с тебя плату, // Если ты нас сама же сынами зовешь?!» Так происходит духовное единение людей, а материнство становится основой этого единения, общности, воплощением идеи жизни, народа, России.

Возвращаясь к «сюжету» Волги, отметим, что его лирико-патетический характер обусловил основной принцип поэтического создания образа реки.

В основе этого принципа лежит романтизация «природного» образа, представление его в качестве равноправного с остальными персонажами героя.

Создавая образ Волги, автор прибегает к ее «очеловечиванию»:

Мы насквозь отразились В волне твоей чистой, Согреваешь нас, кормишь и учишь, любя, И растишь волгарей Крутолобых, плечистых.

Ты смотри, как похожи они на тебя!

……………………………………………… Нас в пеленках еще ты качаешь любовно, Кинешь на спину гребню, Обнимешь в себе глубоко, И твоей синеватой водой заколдовано Для добра материнской груди молоко!

Эти и подобные им строки придают заглавному образу Волги и всему произведению лирико-романтический характер, позволяющий соотнести ее с такими, например, образами, как ветер в поэме А. Блока «Двенадцать», гора в «Поэме горы» М. Цветаевой.

Господство «романтического» «сюжета» Волги в поэме Благова несомненно, что, впрочем, нисколько не умаляет роли в структуре Так В. О. Перцов и Н. И. Калитин предлагали называть «лирические отступления», которые «ни от чего не «отступают», а очень органично включаются в поэтический рассказ», обоснованы «всей логикой развития поэтической мысли», в поэме В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

произведения повествования об артельщиках и матери. Следует, однако, отметить, что по отношению к лирико-патетической сюжетной линии оно носит все-таки подчиненный характер и включено автором внутрь «волжского сюжета». Посмотрим, какова событийная сюжетная линия поэмы, как происходит ее «включение» в доминирующий лирический сюжет произведения.

Повествование об артельщиках и матери представляет собой внутренне завершенную сюжетную линию, складывающуюся из последовательно развивающихся эпизодов-событий: встреча матери с артельщиками на пристани, помощь матери, прощание с ней. Внутри этого основного повествования возникает дополнительный сюжет – рассказ матери о сыне. Оба сюжета воссоздают вполне конкретные эпизоды, «случаи» из жизни персонажей. С этим связано создание реального пространства действия, повседневно-бытовой жизни людей. Анализ поэмы позволяет без труда определить место ее действия. На свой вопрос к артельщикам «Не узнаю, соколики. // Чьи вы? Откуда?» мать получает ответ: «Вологодские, бабушка».

Слово «вологодские» оказывается для матери – старожила тех мест, где происходят события, – «мудреным», она его «не слыхала» и лишь догадывается, что есть «какой-нибудь город такой». Стало быть, можно предположить, что действие происходит не на Верхней Волге, где расположена Вологда, а где-то пониже. Еще более убеждает в этом слово «Воложка», употребленное матерью. Так, по утверждению старожилов Ульяновска и области, раньше называли различные протоки, рукава Волги1. Благов – уроженец и житель Средней Волги – в своих стихах часто обращается к образу «Воложки». Например, в стихотворении «Ледолом» (1962) автор пишет:

«Даром, что ли, столько рек, речушек // Занырнуло к Воложке под лед».

Любимая поэтом «Воложка» актуализирует и в стихотворениях, и в поэме тему «малой родины», разрастающуюся в тему России.

Если действие происходит где-то на Средней Волге, значит, бригада вологодских плотников – это люди, собравшиеся на «великую стройку».

В поэме воссоздается один из трудовых будней плотницкой бригады – подготовка леса, выуживание бревен из разливающейся реки. Описывая работу артельщиков и их портреты, Благов, казалось бы, не упускает ни малейшей детали:

Свидетельство этому мы находим и в краеведческом пособии В. Ф. Барашкова «Названия рек Ульяновско Самарского Поволжья» (Ульяновск, 1990): исследователь пишет о воложке как «рукаве Волги, волжском протоке», а также указывает на речку Воложка, находящуюся в районе бассейна Волги и впадающую в нее.

…поодаль от пристани Плотничья гнется бригада.

У парней даже лоб от натуги багров.

Лес добротный на Волге.

Лес – Какой тебе надо?!

Бьют в древесные туши Железные клювы багров.

……………………………………………..

Бьются бревна цепные в воде на приколе С пеной злой, Словно в клетке, Под бревнами вал.

Парень к комлю пробрался, Уселся на комле, Перекинул веревку:

– Берем! Обротал!

Но при всей конкретности образов артельщиков и их плотницкого труда, им в поэме в то же время придается героико-романтический характер. Благов не скупится на полные авторского лиризма описания, сравнивая труд на пристани с праздничной работой косарей: «…на плесе // Работников как на покосе. // Не работа, а праздник – // Звенят голоса!» Мотив праздника труда вторит весеннему празднику Волги, втягивая в ее сюжет повествование об артельщиках. Их образы создаются автором в духе фольклорной героизации богатырей в былинах. Вот, например, как описывается Василий:

У Василия грудь, Точно два каравая, И один он лесину потянет с рывка… Плечи розовой силой дополна налиты!..

Не случайно, на наш взгляд, и имя героя: Василий. Это имя носят многие фольклорные персонажи, например богатыри в былинах («Василий Игнатьевич и Батыга», «Василий Буслаевич» и др.) Мотив богатырства, силы, равный мотиву праздника жизни, постоянно звучит в портретных характеристиках артельщиков. Они наделены эпитетом «добрые»: «стараются ж добрые парни». Этот эпитет здесь использован не только в современном «нравственно этическом», но и в исконно русском значении «сильные» и соотносится с таким, например, фольклорным сочетанием, как «добрый молодец», употребляющимся, как известно, в сказках и былинах при описании богатырей.

Героизация, романтизация образов артельщиков позволяет Благову представить этих людей, вологодчан, частью всего русского народа и вписать их в пространство Волги-России.

Похожий принцип поэтической «лепки» персонажа использован Благовым при создании образа матери, хотя этот образ во многом «контрастирует»

с артельщиками-богатырями. При описании матери-старушки, автор, кажется, не упускает из виду ни малейшей детали:

Бабка села на кручку;

От солнышка щурится, Водит взглядом Усталым, пропавшим, пустым.

Шаль сборится к булавке, Над шалью фуфайка сутулится, На руках синих вен разломились кусты.

И ладони Как будто все моют посуду, И сама Не прогрелась еще от зимы.

И здесь Благов стремится создать образ конкретного человека – беспомощной и, по-видимому, больной женщины, крестьянки, всю свою жизнь отдавшей труду. По ходу дальнейшего повествования мы также узнаем, что война унесла жизни нескольких сыновей матери: «Похоронные – вот сыновья», – отвечает старушка на шутку артельщика Василия. Затем из материнского рассказа о смерти сына Василия, по «свежей раме» его фотографии на стене «дома-картинки» мы узнаем о другой, еще незажившей, душевной ране героини. Эпизод за эпизодом, в деталях воссоздавая картину болезни и смерти сына, ведет свой печальный рассказ женщина:

Слег и слег.

Захворал – никому не дай боже, Изнутри загорелся – Так можно сказать.

Да израненный был:

С виду вроде и в теле, А с работы придет, Сердце держит в руке.

Вся спина лоскутами.

Рубцы, как стручки, затвердели… Такая детализация художественно оправдана: мать рассказывает о недавно умершем сыне. Описание передает силу материнского горя, незажившей душевной раны.

С образом матери вводится в поэму мотив горя, утраты, контрастирующий с доминирующим мотивом праздника, радости, царящим в природе.

При анализе стихотворения Благова «О чем горюешь, пигалица-птица…» мы указали, что поэт в повествовании о судьбе осиротевшей матери прибегает к излюбленному приему народной песенной поэзии – антитетичному параллелизму, основанному на контрасте явлений в жизни природы и человека.

Тот же прием использован в «Волге» при описании матери и ее жилища. Дом матери назван «скворешником». Так подчеркивается его опустошенность, безжизненность: по контрасту с весной, когда скворечники заселяются жильцами и в них зарождается новая жизнь, дом матери оказывается навечно оставленным сыновьями. Оттого весна и не проникает в него: она «к порогу прихлопнута плотно». Если картина весны и артельного труда на пристани изобилует теплом и светом, богата красками, то в избе матери Пахло … Печкой еще сыроватой, Побеленной вчера, Непрогретой стеной … Липкий пол… (Выделено нами – Р. С.) Таков дом матери. Сама же она по ходу повествования сравнивается с птицей: «Какая же легкая, // Будто птичка». Сравнение с птицей старого и больного человека – характерный прием в лирике Благова. Например, в стихотворении «Колодец старика» персонаж «как спящая птица, в глазах у коровы // сутулился … посредине двора». В стихотворении «О чем горюешь, пигалица-птица…» с образом «голубушки» вводится в произведение горький мотив вдовства. Сами птицы у поэта наделены «вдовьими»

признаками: «Крики птиц, // Как причитанье вдовье» («Как скрытно в пойме!..», 1963). Тот же самый мотив «птицы»-вдовы характерен для повествования о матери в «Волге».

Антитетичный параллелизм, прием контраста, использованный при создании образа матери и сюжета о ней, лежит в основе плотного взаимодействия этого сюжета с магистральной «волжской» темой. Это взаимодействие, несмотря на всю его «контрастность», окрашивает образ вполне реальной женщины в свойственные всей поэме лирико-романтические тона, придавая конкретной судьбе матери общезначимый, «поэмный» характер.

В контексте поэмы это очень важно, потому что, как уже было отмечено, старушка оказывается «матерью» не только своих сыновей, но и богатырей артельщиков, жизненным «истоком» всего русского народа. «Женская», «жизненная» суть матери прочно «вплетает» ее в пространство Волги-России.

Главенствующая роль лирико-патетической сюжетной линии, на наш взгляд, определила и отсутствие строфического членения в поэме: текст ее, как и многих стихотворений поэта, представляет собой сплошную астрофическую структуру, являющуюся, на наш взгляд, отражением «сквозного» характера пафоса произведения, единого движения поэтической мысли. Течение мысли и чувства формирует и ритмический рисунок поэмы.

Благов широко использует прием «разбивки» стихотворных строк, в результате чего получается совершенно оригинальная, каждый раз неповторимо звучащая стиховая интонация:

Волга празднует – Вышла из зимнего плена.

Опрокинутым небом Бездонная пойма полна.

Закипает в проточинах камская пена.

Подминая плетни, В огороды заходит волна.

Нагрузилась плотами, Разгулялась без края, Просиявшее солнце прижала к груди.

И течет, По великой земле собирая Родники ее, Звонкие речки, Дожди!

Это самое начало поэмы, воспроизводящее картину разлива реки. В этой внешней картине с первых же строк ощущается живое авторское чувство. Оно не только в метафорическом способе восприятия и отражения действительности, в экспрессивности синтаксических средств. Эмоционально насыщена и ритмика текста. «Разбивая» стихи на полустишия, а то и на отдельные слова, Благов не дает устояться ритму. Неустойчивый и очень динамичный ритм художественно оправдан. Во-первых, так передается прорыв энергии жизни в природе, праздничный «разгул» разлившейся реки. Кстати, динамичность картины поддержана и семантически: в отрывке очень много слов, связанных с действиями (глаголов празднует, вышла, закипает, заходит, нагрузилась, разгулялась, прижала, течет, деепричастий подминая, собирая, причастий опрокинутым, просиявшее). Во-вторых, энергичный, подвижный ритм выражает напор эмоций, переполняющих автора.

Подводя итоги анализа поэмы, еще раз отметим, что для нее характерно взаимодействие двух сюжетных линий: лирико-патетической и событийной.

Причем первой в структуре поэмы отводится ведущая роль: движение поэтической мысли, «логика чувства» определяет сюжетно-композиционное своеобразие «Волги». Так как Благов относится к числу тех поэтов, у которых выражение поэтической мысли произведения всегда связано с изображением конкретных людей, обстоятельств их жизни, не менее важна в сюжете поэмы и ее событийная линия. Посредством общих и контрастно взаимодействующих мотивов она прочно связывается с ведущей сюжетной линией, каковой является лирический «сюжет» Волги. Волга обретает значение символа, включая в себя образ самой реки, образы и судьбы людей, живущих на ее берегах, судьбу всей России. Подобное развитие заглавного образа определяется всем лирико романтическим характером поэмы.

«Изба»

Через два года после написания «Волги» Благов создает «Избу». Впервые она была опубликована в сборнике «Маковое поле» без пометки «поэма».

Видимо, тогда поэт и не видел ее в качестве таковой. Действительно, «Изба»


внешне – скорее, большое стихотворение, нежели поэма. Ее событийную линию составляет сюжет бытового характера: в дом к матери приходят сыновья с целью увезти ее жить к себе. Бытовой сюжет вообще-то характерен для стихотворений Благова. Вспомним хотя бы «Клад» (1952), «Колодец старика», «Люди моей стороны» и другие стихотворения поэта. А сюжет благовской поэмы, как мы видели в «Волге», хотя и включает в себя бытовые ситуации, тем не менее освещен большим историческим событием. В этом его «поэмное» звучание. В «Избе» никаких великих исторических событий не происходит. Но и здесь, по мере своего движения, бытовой сюжет обретает «поэмный» характер. В структуре «Избы» роль событийного бытового сюжета, пожалуй, имеет большее значение, нежели событийный сюжет в «Волге».

В «Избе», в отличие от «Волги», практически нет лирических отступлений (или «наступлений», «опережений»), образующих отдельный лирический сюжет.

Лишь в портретных характеристиках персонажей, в описании их быта и особенно в конце «Избы» звучат строки, прямо выражающие авторское присутствие в тексте, его позицию:

Он везде находит, в сумерках, впотьмах, небо растворяющий фар слепящий взмах.

То с кувалдой где-то рядом ходит труд, рядом залежь пашут, рядом горы рвут.

Грохотом дорожным крепко мир обвит.

Рыжая избушка – как она стоит?!

Пусть живут как знают, помоги им бог.

Пусть живут как знают.

Помоги им бог… Все остальное связано с сюжетом о братьях Поляковых, об их матери и с центральным эпизодом в ее доме. Но, несмотря на то, что событийный сюжет выдвигается на передний план, он не становится структурообразующим стержнем поэмы.

Эту функцию в «Избе» выполняет характерный для лирики Благова хронотоп «дома». Он заявлен в самом названии произведения.

При рассмотрении пространственно-временной организации лирики Благова мы определили облик этого хронотопа. Он является пространством семьи, любви, душевного тепла, уюта. То же самое мы наблюдаем в «Избе». Первая же ее строка задает положительную эмоциональную тональность произведения:

«Счастье правит домом». Она господствует на протяжении всего хода сюжета:

дома братьев Поляковых из «сосны веселой», в них «ножками босыми плещет ребятня», в душах братьев, строителей дома, «светлый бьет родник».

Положительная эмоциональная окраска хронотопа позволяет автору прибегнуть к излюбленному приему олицетворения при описании домов братьев:

…дома у братьев рядом – братья тоже.

Выдыхают к зорям сдобный сизый дым.

Любопытно все же – Смотрят, щуря окна, остальные избы смотрят в окна им.

Тем же приемом олицетворения пользуется автор при описании избы матери: «Рыжая, слепая, // клонится ко сну». Одухотворение дома позволяет Благову выразить поэтическую мысль произведения: дом связан с человеком глубокими духовными связями, становится основой его жизни, нравственной сути. Эта мысль вложена поэтом в уста матери. На предложение сыновей построить ей новую избу мать таким образом мотивирует свой отказ: «Старая, плохая – // старость в ней моя. // В новой да хорошей // буду я – не я».

Подобное звучание темы «дома» в поэме обусловило своеобразие хронотопа и название произведения. Этимологические словари исток слова «изба» видят в древненемецком «stuba», что в переводе значит «теплое помещение, баня».

Указываются в них и попытки толковать слово как родственное диалектному «стебель», «ствол дерева». На наш взгляд, именно это значение «избы»

актуализируется в поэме Благова и является ее смысловым стержнем: изба и мать в ней как «ствол», «сердцевина» «древа жизни», ее первоосновы.

Следует сказать, что подобное понимание материнства, дома свойственно не только «Избе», но и «Волге» и всей поэтической системе Благова.

Часть текста, где звучат слова матери об избе, содержащие зерно поэтической мысли произведения, выделена Благовым графически – с помощью единственной разрядки в тексте поэмы, представляющем собой сплошную астрофическую структуру. Помимо графической, поэт прибегает и к «ритмико-интонационной» маркировке этой части. Предшествующее ей повествование полно движения, символизирующего напор жизненной энергии, силы, характерной для братьев Поляковых. Здесь много глаголов активного действия. Вот, например, реплика братьев:

– Время, мама, время и тебе самой на виду, спокойно, с нами жить семьей.

………………………… Соберем пожитки враз перевезем.

Дверь запрем. Окошки досками забьем… (Выделено нами – Р. С.) Такой «напористый» ритм словно останавливается, «спотыкается»

о первые же слова части о матери: «Тишина густела – // дух не перевесть…»

Изба матери оказывается пространством уходящей жизни. Сюда не проникает царствующая за его пределами «живая жизнь». Это выражено автором даже фонетически: если в части о братьях «главенствовали» звонкие, сонорные (б, д, м, н, р), то в избе матери на переднем плане оказываются глухие, шипящие (т, с, п, х, ш) – так передается атмосфера тишины, приглушенности. Мысль об уходящей жизни, конце человеческого пути передается Благовым с помощью аллюзивной метафоры «вечер прялся, прялся», отдаленно напоминающей о мифических парках, «прядущих и обрезающих нить жизни»

(Е. М. Штаерман).

Следующее за «остановкой» повествование лексически, грамматически, образно сопрягает две жизни: уходящую в избе и бесконечную в мире труда, объятом дорожным грохотом:

Где-то вышли бури, ахнули грома – здесь едва качнулась крыши бахрома.

– Что, кума, сказала?

Ты поближе сядь:

как двойные рамы – чу-у-уть слыхать. – Ходит шерстяная, трется чуть слышна, мякнет, промурлыкав, дремлет тишина.

Тихо. Но машина пролетит горда, и запляшут сразу стены, как борта.

В сопряжении грядущего и уходящего выражается характерная для поэтической системы Благова мысль о вечности жизни. Движение этой мысли, логика ее развития определяется в «Избе» «идеальной» сущностью хронотопа «дома». «Дом» изначально вмещает в себя весь комплекс эмоционально-смысловых представлений автора, является одной из стержневых ценностных координат поэтической системы Благова. А идеалы, как известно, неизменны. Поэтому движение поэтической мысли в «Избе» поэт и не связывает с развитием событий, с перипетиями повествовательного сюжета. Отдельно взятый эпизод из жизни братьев Поляковых и их матери нужен автору для выражения пафоса произведения. Подобная сюжетная организация характерна для стихотворений Благова: в них, как правило, берутся отдельные наиболее напряженные, важные моменты в жизни персонажей, лирического субъекта и на основе этих эпизодов выражается поэтическая мысль произведения. Вспомним хотя бы такие «домашние»

стихотворения Благова, как «У родных», «Люди моей стороны», «Никогда не забуду я…» и многие другие. Близость сюжетной структуры «Избы»

с лирической структурой стихотворений, возможно, и позволила автору в свое время отнести анализируемую поэму к их числу. Хотя, безусловно, по масштабу решаемой в ней художественной задачи в контексте поэтического творчества Благова она воспринимается именно как поэма.

«Тяжесть плода»

На новый «виток» и поэмного, и всего поэтического творчества Благов пытался выйти в своей последней поэме «Тяжесть плода». При жизни поэта она была опубликована, в отличие от других его поэм, лишь однажды – в сборнике «Жар-слово». По утверждению Л. И. Благовой, поэт не был доволен публикацией поэмы, поскольку не считал ее завершенной. Тяжелый труд над поэмой, так и не приведший к ее завершению, таит в себе одно из возможных объяснений заглавия произведения.

«Тяжесть плода» сопровождена подзаголовком «русская повесть». В нем, на наш взгляд, содержится указание на характер проблематики произведения.

Называя поэму «повестью», Благов, по нашему мнению, апеллировал к жанру древнерусской литературы (само определение русская указывает на это).

Повестью в Древней Руси называли летописные своды («Повесть временных лет»), жития («Житие» протопопа Аввакума), сказания («Сказание о Борисе и Глебе»). Изначально в них решались проблемы, имевшие особо важное значение в жизни человека, – национальные, религиозные, духовно нравственные. Такой же глобальный смысл имеет проблематика «Тяжести плода»: поэма эта о достойном конце жизненного пути русского человека, крестьянина, сына своей земли – в центре поэмы, таким образом, оказывается «вечная» тема жизни и смерти. «Тяжестью плода» Благов продолжает начатые в «Волге» и «Избе» размышления о первоосновах жизни, о ее «высшем»

смысле. Жизнь человека, пройденный им путь, судьба и смерть понимаются как «тяжесть плода», сорвавшегося с «вечного» «древа жизни».

В средневековом значении слова «повесть» мы видим ключ и к пониманию характера структурной организации благовской поэмы. Этим словом обычно обозначались многочастные по своей структуре жанровые формы, части которых представляли собой «произведения разных или одного жанра, объединенные мыслью повествователя» (П. В. Пятнов) (курсив наш – Р. С.).

Похожа, в целом, структура и «Тяжести плода». Так же, как в «Волге»

и в «Избе», течение сюжета обусловлено ходом поэтической мысли, логикой ее развития. Правда, следует отметить, что в «Тяжести плода» сюжет не характерный, в каком-то смысле «исключительный» для Благова – речь идет о смерти человека и его погребении. Этот сюжет образует повествовательную линию поэмы. Но элементы повествования ослаблены до предела. В центре лишь одно действие – похороны, и даже о нем мы узнаем по косвенным деталям: по репликам персонажей («Выходим – час настал!..», «Несут. // Проносят на холстах» и т.п.), по отдельным описаниям автора («И только мрак прополз по векам, // Которым гроб весь сад закрыл», «Под горем, лица схоронившим, // Идут», «мужики, // Оттужив плечи, // Переглянулись … // И опять – // К земле…»). Но последовательно-целостного описания хода событий в поэме нет. Лишь двенадцатая часть в этом смысле несколько отличается ото всех остальных, так как воспроизводит ключевую в похоронах сцену погребения.


Не основанная на последовательном развитии событий, целостность сюжетно-композиционной структуры поэмы держится на «сквозных»

взаимопроникающих, контрастно взаимодействующих темах, повторяющихся от части к части мотивах. В силу художественной незавершенности поэмы, нам представляется наиболее целесообразным рассмотреть лишь ее отдельные темы и мотивы. Магистральной темой в поэме, как уже было отмечено, является тема жизни и смерти. Ключевая мысль о них составляет девятую часть поэмы:

Не унижайся в укоризне, Прочти небесно, до конца И смерть – Как укрепленье жизни, Как высший замысел творца.

Эти строки слово в слово повторяются и в конце одиннадцатой части – так Благов актуализирует их содержание. В них жизнь и смерть сопряжены, даны в тесном взаимодействии. Это характерно для всей поэмы. Рассмотрим с этой точки зрения наиболее, на наш взгляд, удавшиеся первую и одиннадцатую части поэмы, публиковавшиеся до включения в нее в качестве отдельных стихотворений.

Первая часть представляет полюс смерти. Написана она в 1973 году.

Примечательно, что из пяти созданных в этом году стихотворений три так или иначе связаны со смертью: «Сам», составившее начальную часть поэмы, «Свет лица» и «Проводы». Ритмическую основу всех трех составляет 4-стопный ямб с чередованием женских и мужских рифм, хотя в каждом отдельном случае, вследствие благовской разбивки строк, ритм каждого стихотворения оригинален и неповторим. Возможно, обращение Благова к 4-стопному ямбу было связано с традиционной элегической окраской размера, идущей со времен Жуковского и Пушкина. Видимо, в размышлениях поэта о смерти 4-стопный ямб как нельзя лучше передавал необходимые для этого интонации грусти, раздумья.

В первой части заявлен в полную силу важный в структуре поэмы мотив цветущего сада, подтверждающий мысль о нераздельности жизни и смерти.

Устойчивый в поэзии Благова, он сопровождается здесь мотивом вдовства, который вводится с помощью сравнения одной из яблонь с вдовой («как вдова»). По этой причине мотив цветущего сада, символизирующий в стихотворениях поэта полноту жизни («Сад», «Сад вломился в окна…», «Бунт яблонь» и др.), в «Тяжести плода» оказывается связанным со смертью, утратой.

Так в поэме сопрягаются жизнь и смерть. Смерть окрашивает мотив цветения в нерадостные, темные тона, как бы сводит его на нет: «И сад потух, // Весь цвет скукожа», «И только мрак прополз по векам, // Которым гроб весь сад закрыл, // Поникла, пчел теряя, ветка», «В расцвете самом сад потух». Здесь процитированы строки из четвертой, пятой и седьмой частей соответственно.

Они наглядно демонстрируют, как мотив цветения, сопряженный с темой смерти и ею окрашенный, собирает отдельные части поэмы в единое целое.

«Сквозное» в поэме сопряжение жизни и смерти выражено и в постоянном взаимопроникновении «весеннего» и «зимнего» хронотопов. Так, например, в первой части поэмы среди весеннего цветения тем не менее формируется пространство смерти, выраженное посредством «зимнего» хронотопа.

Атмосфера холода, мороза царствует здесь. «Сложились руки. // Смерзлись кисти. // Такой мороз – не разотрешь», «Заледенелые зрачки» – так описывается покойный. Образ цветущего сада тоже тронут морозом: «Озноб по саду – // И на листья // Накинулась синичья дрожь».

Мороз проникает даже в одиннадцатую часть поэмы, казалось бы, целиком посвященную весне-жизни. С начала и до строки «Господи, надбавь!» эта часть публиковалась Благовым в качестве стихотворения «…И в первый же цветок готовый…» в сборниках «Поклонная гора», «Стихотворения», «Было не было», «Створы». Но, видимо, уже в них она мыслилась автором как отрывок, часть, в чем убеждает начальное многоточие. При анализе пространственно временной организации лирики Благова, характеризуя хронотоп «весны», мы обращались к стихотворению «…И в первый же цветок готовый…»

и, в частности, указали, что ритм его, построенный на благовской разбивке стиха, призван передать бушующую энергию жизни в возрождающейся весной природе – в образе буйно цветущего сада. Интонация буйства, правда, несколько «умиротворится» в дальнейшем, позднее написанном, тексте одиннадцатой части:

Покрыто цветом заовражье… Покачивая колыбель, Буранит на пуху лебяжьем, На вздохах брачная постель.

Разнагашились и зазябли.

Цвет, закольцованный в кружок, На черноземе – Снег на зяби.

Ах, первых замерек снежок!

Как видно, «умиротворенность», «охлажденность» ритма отражается прежде всего в стиховой организации текста: в процитированном отрывке практически нет разбивки строк. Видимо, вызвано это проникновением в пространство весны-жизни примет зимы-смерти. Мотивы снега, мороза, связанные со смертью, все властнее звучат в заключительных строках одиннадцатой части, подводящей к сцене погребения:

…там – зима. Обмерзнет куст.

………………………………… Отхлопотав под мастерскую Наш север в дивном серебре, Мороз по памяти рисует Тот мир, вспухая на стекле.

«Сквозное» в «Тяжести плода» взаимодействие жизни и смерти, их прочная «спайка» в структуре поэмы напоминает о строках стихотворения Б. Л. Пастернака «На Страстной» из цикла «Стихотворения Юрия Живаго»:

«Смерть можно будет побороть // Усильем воскресенья». Мысль о преодолении смерти жизнью – таков итог жизненного и творческого пути Благова.

Ульяновск, 2002 – Вместо заключения Мотив «клада» в лирике Н. Н. Благова Одним из важных особенностей творчества поэта является обращение к фольклору. Особенно показательно в этом плане стихотворение «Клад»:

То не птицы стонут по долинам, Не былинка в поле закачалась.

Пахарь кличет лошадь:

– Шиня, шиня!

Ты куда, кормилица, девалась?

Ходит степью по чужим загонам, День проплыл, Как будто вовсе не был.

И луну над миром, как икону, Боженька поставил в угол неба.

Помолюсь, колена преклонивши, Жесткого понюхаю бурьяна.

Может быть, поймет отец всевышний Жалобу раба его, Ивана?

Может, на мольбу мою ответит?

Скромным старцем подойдет владыка, След копытный солнышком осветит, Милостью пригреет горемыку.

Долго наземь возлагает крест он.

Старца нет, и мир молчит покоен.

В озеро не от нужды ль небесной Бросилась звезда вниз головою?!

Не проймет отца чужое горе.

По степи заползал сумрак синий.

Мечется бедняга в чистом поле, Манит, подзывает:

– Шиня, шиня!

Голову сверлит одна забота.

Звон уздечки долетел до слуха.

Видит пахарь – около омета Милая, она стоит, рыжуха!

– Шиня, шиня!

Да не косись, дуреха! – И подходит по-хозяйски смело.

Пристально вгляделся – так и охнул.

Грудь холодным инеем одело.

Не она – нечистая силища!

Не на шутку бедный пахарь сробел:

Светятся у лошади глазищи, Будто бы фонарь горит в утробе.

Прочь спешит. Мороз коробит тело.

Лошадь вслед, Идет – живые мощи.

Вспомнил пахарь, что тут надо делать:

Левою рукою стук наотмашь.

Раз ударил, Замахнулся снова – И грома трикратно прогремели, Закричали вспуганные совы, И со свистом вихри пролетели!

И глаза у лошади потухли, Пала наземь, Бьется, Трудно дышит… В золото рассыпалась… Как угли, Вот оно сверкает, Даром пышет!

Вот бери – и проживешь без горя, Дался клад – ну, набивай карманы!

Не смекнул он.

Заприметил поле:

Всем селом поделим, без обмана.

Как пришли сельчане на проверку, Золото, как солнышко, сверкнуло, Лишь бы взять, – Из рук ушло, померкло, Черною землею обернулось… И над полем завопили сохи.

Поднималась вовремя пшеница.

Нет в колосьях золоченой крохи – Легкое зерно не золотится.

Вновь зима в пустых сусеках свищет, Тьмой на стеклах застывает иней.

Понапрасну пахарь счастья ищет, Манит, подзывает:

– Шиня, шиня!

Стихотворение написано в самом начале поэтического пути автора – в году. В пору становления Благов только нащупывал почву для своего творчества. Таковыми оказались традиции народно-песенной лирики1 и народной прозы.

У стихотворения имеется подзаголовок – «старая легенда», с самого начала произведения устанавливающий связи с народными преданиями и легендами, а именно – с суеверными рассказами. Среди таковых в сборнике «Народная проза»2 выделяются рассказы о кладах и кладоискателях. Здесь их 18. Шесть из них собраны и записаны Д. Н. Садовниковым и приведены по известному его сборнику 1884 г. «Сказки и предания Самарского края». Это рассказы «Собака обратилась в золото», «Деньги в гробу», «Клад руками мертвеца», «Клад не дался», «Клад давался» и «Не сумел взять клад». Не известно, был ли Благов знаком с легендами о кладах по их «книжному» источнику, т. е. по сборнику Садовникова. Возможно. Тем более что Благов имел филологическое образование. Но, вероятно, мог быть и другой источник – реальный: рассказ, услышанный от кого-либо в самой жизни. Это подтверждается и тем, что упомянутые легенды были собраны Садовниковым на территории Самарского края, в том числе и в Симбирской губернии, преемницей которой позднее стала Ульяновская область. Благов же, кстати, как и Садовников, был уроженцем и коренным жителем этих мест. Как бы там ни было, но то, что народные рассказы о кладах и кладоискателях были использованы Благовым при создании стихотворения «Клад», не подлежит сомнению.

В этом же 1952 г. Благов пишет стихотворение, по самому названию указывающее на его источник, – «Из народной лирики».

Народная проза / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. С. Н. Азбелева. – М.: Русская книга, 1992. Далее ссылки на фольклорные тексты даются по этому изданию с указанием в скобках страницы книги.

Прежде всего из суеверных рассказов Благовым были заимствованы мотивы ночи, страха и смерти. Во многих легендах о кладах и кладоискателях эти мотивы являются устойчивыми эмоционально-смысловыми элементами сюжета. Именно ночью происходит действие таких рассказов, как «Рыбий клеск» («Один крестьянин в Пудожском уезде отправился к светлой заутрене на погост с вечера в субботу» – 310), «Клад в бане» («Раз в коляду была страшная хвиль (метель, непогода – Р. С.). В эту хвиль по одной деревне шел побираха.

Он просился, чтобы его пустили в избу обогреться и переночевать. Его никто не пустил. Тогда он пошел в темную баню и лег на полок, а свою торбу положил под голову…» – 313), «Ночь на Ивана Купалу» («У одного барина был холоп кабальный. Вот и вздумал этот холоп на Ивана Купалу в самую ночь сходить в лес, сорвать папоротник, чтобы клад достать. Дождался он этой ночи.

Уложил он барина спать, скинул крест, не молясь Богу, в одиннадцать часов ночи и пошел в лес» – 317). В суеверных рассказах мотив ночи был необходим для укрепления веры слушателей в нечто сверхъестественное, таинственное и имел, таким образом, важное эмоционально-смысловое значение.

Ночь необходима была в «кладовых» легендах и для того, чтобы вызвать у слушателя связанный с суевериями страх перед сверхъестественным, прежде всего – перед нечистой силой. Поэтому и действие многих рассказов происходит в ее традиционных местах обитания: в бане («Клад в бане»), в подполье («Клад руками мертвеца», «Угли вместо золота»), на кладбище («О кладе, зарытом шведами»), в темном лесу («Ночь на Ивана Купалу»). Страх нагнетается и тем, что в легендах то и дело возникает сама нечистая сила: то в образе некоего мужика («Рыбий клеск»), девочки («Угли вместо золота»), то в виде кошки («Клад на внучку»), козленка («Угли вместо золота»). Принимает она и свое истинное подобие, являясь в легендах чертями («Ночь на Ивана Купалу»), чудовищем («Клад не дался»). Много здесь и мертвецов. Смерть – еще один устойчивый мотив в ряде суеверных рассказов. Со смертью связано развитие таких из них, как «Клад в гробике», «Клад на внучку», «Деньги в гробу», «Зарытые деньги» и др. Как видно даже из названий некоторых, клады оказываются спрятанными в гробах. Есть среди кладов и такие, которые без посредства мертвых и взять нельзя. Только руками мертвецов удается взять клад персонажам легенд «Зарытые деньги», «Клад руками мертвеца».

Отметим также в ряду заимствованных Благовым из суеверных рассказов о кладах следующие сюжетные мотивы. Во-первых, мотив превращения какого либо предмета или существа в серебро или золото. В «Рыбьем клеске» рыбья чешуя становится серебром, в «Драгоценном батожке» батожок старика «рассыпался весь на арапчики-голландчики» (316). А вот что происходит в другой, особенно важной для нас в свете рассматриваемой проблемы, легенде:

«Один богатый брат, желая раз ночью подсмеяться над своим бедным братом, башмачником, поднял на улице дохлую собаку и бросил ему в окно да сказал:

«На те, проклятый! Одолел ты меня, попрошайка!» А вышло, что дохлая-то собака в избе бедняка рассыпалась золотом. Бедный брат проснулся от звона;

слышал братнину ругань, встал и, увидав груду золота, поблагодарил брата за помощь. С того времени он разбогател, а богатый брат обеднел, промотался весь» (314).

Во-вторых, есть в стихотворении Благова и «кладовый» мотив бития животного, в легендах – также и человека. В рассказе «Клад давался»

избивается козленок. А в «Углях вместо золота» девочка бьет приходящую к ней из подполья девочку, которая от этого рассыпается в золото.

Наконец, в этой легенде есть еще один, важный для нас мотив, использованный Благовым, – превращение золота в угли: «Когда мать с отцом ушли и девочка осталась одна, к ней снова пришла девочка и начала с ней играть. И опять стала просить ударить ее. Девочка стукнула ее, и она рассыпалась. Она сложила все это в мешочек, как просила мать, и пошла звать ее.

Но когда пришли, в мешке были угли, а девочка говорит, что было золото»

(320-321).

Теперь, после рассмотрения всех использованных Благовым «кладовых»

мотивов, попытаемся выяснить, каково их место в структуре стихотворения «Клад» и каковы – что еще более важно! – смысловыразительные функции.

Для начала определимся с ключевой поэтической мыслью, творческой задачей автора в стихотворении. На наш взгляд, смысловым стержнем произведения является мысль о неизбывной тяжести жизни русского крестьянина, его страданиях, изначальной, вековечной нужде. «Горемыкой», «беднягой», «бедным пахарем» назван герой произведения, и в этих эпитетах выражено неподдельное сострадание, боль поэта. Здесь Благов озабочен изображением рабской жизни крестьянина, его беспросветного существования.

С этой точки зрения, в «Кладе» в самом начале творческого пути поэт намечает линию размышлений о судьбе русского крестьянства, народа, положенную затем в основу целого ряда лучших произведений художника («Плач Ярославны», «Песнь полозьев», «Ровесники», «Укрытая от века деревушка», «Поэма о матери» и др.). В них Благов, продолжая традицию Н. А. Некрасова, включается в поиски счастья народного. И уже в самом начале своего творчества в решении этой проблемы полон пессимизма: «Понапрасну пахарь счастья ищет». С годами мера пессимизма только увеличится. В стихотворении 1987 г. «Жар-слово» Благов, оценивая настоящее, напишет:

Откуда этот мор всесветный – На хлебороба недород?

Пускает дым в глаза бездетный, Гниющий на корню народ?

Вернемся к стихотворению «Клад».

Временное пространство «старой легенды» Благова организует хронотоп ночи: «День проплыл, // Как будто вовсе не был», «мир молчит покоен», «По степи заползал сумрак синий». В сочетании с «зимними» приметами («Грудь холодным инеем одело», «Мороз коробит тело», «Вновь зима в пустых сусеках свищет, // Тьмой на стеклах застывает иней») ночь становится времяпространством страха, нужды, беды. Казалось бы, ночь в стихотворении Благова выполняет ту же функцию, что и в легендах о кладах. Но это не совсем так, хотя такая эмоционально-смысловая роль ночи в «Кладе» безусловна. В благовской ночи появляются и ее, так сказать, «светлые» приметы: «луну над миром, как икону, // Боженька поставил в угол неба», «Скромным старцем подойдет владыка, // След копытный солнышком осветит», звезда. Думаем, что эти образы выражают веру человека в лучшее. Не веру Благова, конечно (вспомним финальную фразу «Понапрасну пахарь счастья ищет»), тем более что истово религиозным поэт никогда не был. Слова боженька, помолюсь, отец всевышний, мольба моя, скромный старец, владыка принадлежат не автору, а крестьянину, вплетены в синтаксически не выделенную из речи автора-сказителя речь ролевого героя. Вера крестьянина невольно передается и читателю. В этой сложной взаимосвязи веры и безверия, определенной доли оптимизма и убийственного пессимизма находит свое воплощение пафос произведения.

Творчески преображен у Благова и другой «кладовый» мотив – появление сверхъестественного существа и превращение его в результате бития в золото.

У поэта это лошадь, поначалу показавшаяся крестьянину его «кормилицей», но на самом деле оказавшаяся «нечистой силищей»: «Светятся у лошади глазищи, // Будто бы фонарь горит в утробе». Пахарь быстро сообразил, вспомнив рассказы о кладах, «что тут надо делать»:

Левою рукою стук наотмашь.

Раз ударил, Замахнулся снова … И глаза у лошади потухли, Пала наземь, Бьется, Трудно дышит… В золото рассыпалась… Вернее всего эта ситуация напоминает рассказ «Собака обратилась в золото». Почему же Благов вместо собаки «применил» образ лошади?

Думается, здесь можно ответить двояко. С одной стороны, если бы поэт непосредственно использовал, лишь стихотворно переложив, названную легенду, он, наверное, должен был повторить и его «светлый» финал: в ней, как мы видели, клад все-таки дался, тогда как в «Кладе» совсем иное решение. С другой стороны, для Благова в выражении ключевой мысли произведения был важен именно образ лошади. У поэта есть даже стихотворение, так и названное – «Лошади» (1958), в котором это животное становится символом судьбы (всегда – и здесь тоже – трудной!) русского народа, о чем автором прямо сказано: «вы, лошади, слишком похожи // На недавнюю нашу судьбу».

Наконец, о последнем «кладовом» мотиве в благовском стихотворении – мотиве обращения золота в угли. Он тоже творчески преображен поэтом. Образ углей Благовым использован при описании золота: «Как угли, // Вот оно сверкает, // Жаром пышет!». Таким образом, угли здесь использованы лишь в составе сравнения и сюжетообразующей роли не выполняют: золото в угли не превращается. Оно «черною землею обернулось». Очень важное для Благова обращение: поэт, в отличие от своего героя, начисто лишен и суеверия, и веры как в возможность волшебного обретения счастья, так и (по крайне мере, в пределах анализируемого стихотворения) обретения счастья крестьянином вообще. Автор возвращает своего героя к источнику его рабского труда, заботы и нужды – к «черной земле». Думается, эпитет черный здесь обозначает не только реальный цвет земли, но и прочно связывает эту землю с пространством ночи, страха, беды, обездоленности и страдания. После строки «Черною землею обернулось» идут много говорящие стихи: «И над полем завопили сохи. // Поднималась вовремя пшеница. // Нет в колосьях золоченой крохи – // Легкое зерно не золотится. // Вновь зима в пустых сусеках свищет…».

Как видим, все использованные в стихотворении «Клад» «кладовые»



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.