авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«1990 – 2000 10 лет Институту социологии НАН Украины 10 лет Институту социологии НАН Украины 10 лет Институту социологии НАН Украины ...»

-- [ Страница 3 ] --

“Партийные кадры” и “граждане” оказались антитетическими базисами не совместимых политических общностей, поскольку режим, будучи готов к системному превращению, вопреки своим программным принципам, “сти мулировал серию неформальных адаптационных ответов — на уровне пове дения и установок — совместимых с некоторыми основными элементами традиционной политической культуры” [7, с.86–87], с характерными для нее формализмом во взаимодействии режима из обществом, растворением публичной сферы в официальной и резким противопоставлением послед ней частной сфере, а также обособлением статусных (престижных) эле ментов должностных позиций в границах режима от ролевых (поведен ческих) требований: “подобно боярам (в монархической Румынии. — П.К.) и подданным, которые исторически представляли собой взаимоисключаю 1 По мнению внимательного наблюдателя культуролога, “новые люди”, мобилизован ные (как политически, так и социально) революционным режимом, очень часто оказыва лись “неграмотными или полуграмотными. Но неграмотность — это не просто неумение читать и писать, это и недостаточное развитие самосознания и критического мышления, преобладание аффективного над рефлексивным” [55, c. 15]. Как остроумно заметил Э.Неизвестный, элита советского режима состояла из людей с периферии, говоривших на особом сленге — “не украинизмами, а на сленге “рвани”” [56, с.5]. Такой социокультур ный контекст имел избирательное сродство с “производственной ментальностью” (К.Джавит), которая была характерной особенностью ленинских режимов. Последняя подчеркивала вторичность культурной трансформации относительно изменений в по литической, экономической и социальной сферах. Однако не стоит недооценивать “ус пех” ленинцев не только в деле разрушения существующих культурных форм, но и в про дуцировании новых образцов культуры, менявшихся в зависимости от стадии развития режима. Парадигматическим примером различных типов ленинской “борьбы за культу ру” может служить восприятие режимом литературного процесса. Так, различие между трансформационной/консолидационной и интегративной стадиями прослеживается в двух литературоведческих изданиях — сталинско консолидационной “Литературной энциклопедии” с ее истерически воинствующим пафосом и брежневско интегративной “Краткой литературной энциклопедии”, демонстрирующей более толерантный этос при сохранении идеологической идентичности.

54 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма щие статусы, кадры и граждане тоже стали антиномичными статусами, а не ролями, призванными взаимодополнять друг друга1” [7, с.64].

Неотрадиционализм versus безличная харизма: организационный упадок ленинских режимов. Необходимость поддержания харизматиче ского статуса режима ради сохранения его идентичности посредством по становки мобилизационных задач, с одной стороны, и последовательная политика интеграции — с другой, оказались антиномичными. Ленинизм как реакция на формально классовую дифференциацию модерна оказался не в состоянии создать модерное общество с точки зрения этоса и способов социального действия2 — как утверждают Ейзенштадт и Шлюхтер, “первая, так называемая “оригинальная” современность сформировалась в Европе, объединяя в себе несколько тесно связанных измерений. В структурных терминах, речь идет о дифференциации, урбанизации, индустриализации и развитии коммуникации...;

в институционных — о национальном государст ве (nation state) и рациональной капиталистической экономике;

в культур ных терминах, они способствовали конструированию новых коллективных идентичностей, связанных с национальным государством, но вместе с тем укоренившихся в культурной программе, что повлекло за собой различного рода структурацию основных сфер общественной жизни” [41, с.3].

Потенциальная угроза возникновения автономных гражданских эле ментов (со временем реализовавшаяся в польской “Солидарности”) про диктовала необходимость пересмотра интеграционной стратегии, проде монстрировав ее внутренние ограничения. Так, принципиальной пробле мой интеграционного режима в сегодняшнем Китае становится не вопрос экономического развития (перспективы Китая в этом направлении выгля дят столь привлекательно, что сугубо “капиталистический” Гонконг риску ет превратиться на азиатское Торонто — или в лучшем случае Чикаго — и уступить “социалистическому” Шанхаю свой статус азиатского Нью Йорка [см.: 58, с.57–58]) и даже не согласование существования частной 1 Обсуждение интеграционной стадии режима отнюдь не означает признания тезиса об “общественном договоре” между авторитарным государством, обеспечивающим со циально экономическую стабильность, и обществом, делегирующим реализацию поли тических функций режиму в обмен на обеспечение своих материальных интересов. Ле нинские режимы всегда действовали в соответствии с моделью “Левиафана”, то есть чу вствовали себя свободными от долгосрочных обязательств и соглашений с обществом.

Таким образом, некоторая мера автономии общества, существовавшая в этот период, воспринималась режимом настолько толерантно, насколько она не противоречила его программным целям. Такая реакция режима содержала конфликтные требования — ориентация на господство и манипуляцию обществом усложняла возможное “примире ние элиты с публикой на основе взаимопризнания” [13, с.68], что, в свою очередь, ужес точало “легитимационный кризис” режима даже по достижении и закреплении револю ционного прорыва.

2 Социологи компаративисты обратили внимание на то, что модернизаторские уси лия африканских революционных режимов помимо воли подлаживались к традициона листскому социальному и культурному окружению, поскольку, несмотря на активное применение принуждения, насилия и манипуляции, им не удавалось преодолеть “прио ритет этнических, племенных, клановых интересов относительно общенациональных” [57, c. 29].

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев собственности с идеологическими требованиями (17 марта 1999 года Все китайськое народное собрание большинством в 98% приняло конституци онную поправку, которая признала, что частный сектор является не просто “дополнительной”, а “важной частью” экономики [см. : 59, с.20]), но сохране ние организационной идентичности партии как единственного средоточия политической принадлежности и ее мобилизационного потенциала, кото рые оказались под угрозой размывания рыночным окружением1.

Трансформация автократического султанизма консолидационной ста дии ленинизма в олигархическую политическую систему интеграционного толка существенно повлияла на общий профиль режима2. Усиление эле ментов традиционной политической культуры статусного общества сдела ло более сложным подчинение неформальных общественных и экономиче ских практик целям и задачам режима. Проблематичность поддержания организационной идентичности проявилась в феномене политической кор рупции, отражающем “потерю организацией ее специфической компетент ности в силу неспособности определить задачу и стратегию, призванные практически дифференцировать... (отдельных) членов от (общих) интере сов организации” [7, с.121].

Поддержание организационной идентичности ленинской партии тре бовало постоянного воспроизведения такого мобилизационного этоса пар тийных кадров, который удерживал бы их от функционирования по патри мониальным принципам (наподобие корпуса янычар в Османской империи [см.: 6, с.1017]) и препятствовал бы превращению аппаратчиков в полу автономных партийных “феодалов” (как отмечал Вебер, “феодализм в сво ем полном развитии является предельным случаем систематически децент рализованного господства... поскольку речь идет об ограниченном примене нии сюзереном “дисциплины” в отношении вассалов” [6, с.1079]). Опять таки, подчеркиваю, что веберовские категории используются здесь как иде альные типы, то есть как аналитическая реконструкция значимых эле ментов действительности, и не рассматриваются как “реальные” социаль ные системы. Как раз это и позволяет использовать понятие традиционного господства для анализа якобы современного феномена, каковым выглядит ленинизм;

но, как я уже отмечал выше, инновационность ленинизма за ключалась в синтезе безличной харизмы с элементами модерного социаль ного порядка, при подчинении последних организационной харизме пар тии, структурировавшей все институты общества по своему образу и подо бию. Как точно подметил левый теоретик политических форм современ 1 По мнению специалистов по китайской политике, организационная эрозия комму нистической партии Китая “не является следствием серьезного кризиса, политического маневрирования или выбора элит;

она скорее обусловлена новым социально экономи ческим окружением, создаваемым рыночными реформами, которые, хотя и преследова ли цель оживить легитимность партии, сработали против партийной идеологии и ее спо соба оперирования” [60, с.150].

2 Весьма интересное историческое исследование колебаний политической системы между полюсами автократии (султанизма, по нашей терминологии) и олигархии в Мос ковском царстве XVII века и борьбы между этими двумя организационными принципа ми представлено в [61].

56 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма ности Клод Лефер, тоталитаризм (или ленинизм на стадии консолидации — в терминологии, которой придерживаюсь я) “не является политическим режимом, он есть формой общества...” [24, с.79].

Общественно политические изменения в странах ленинского блока в 70–80 х годах стали блестящим подтверждением веберовской концепции рутинизации харизмы. В этом контексте уместно напомнить веберовское описание данного процесса: “Когда прилив, поднявший харизматически ориентированную группу над повседневной жизнью, возвращается к по вседневной рутине, по крайней мере “чистая” форма харизматического гос подства исчезает из виду, превратившись в “институцию”;

в дальнейшем она либо механизируется, либо уступает место другим структурам, либо переплетается с ними в самых разнообразных формах... В этом случае ха ризма очень часто трансформируется до неузнаваемости и может быть идентифицирована лишь на аналитическом уровне” [6, с.1121]. Более того, последователи харизматического лидера не чужды влиянию “повседневной жизни, в особенности экономических интересов. Поворотный момент до стигается, когда харизматические последователи и ученики становятся...

государственными служащими, партийными чиновниками... предпочитаю щими жить за счет харизматического движения” [6, с.1121–1122]. Такие же изменения претерпевает и харизматическое послание, становясь доктри ной, догмой или застывшей традицией. В процессе такого развития анта гонистические традиция и харизма смешиваются, поскольку “как харизма, так и традиция опираются на чувство лояльности и обязанности, которое всегда имеет религиозную ауру” [6, с.422]. Для партий ленинского типа этот процесс имел своим последствием превращение Глеткиных консолидаци онной фазы режима (с которыми ранее была связана ликвидация транс формационного типа Рубашовых) в “патронов и “big men” традиционного толка” [7, с.127].

Культивируемый некогда “аристократический” образ харизматических партийных кадров противостоял методической экономической деятельно сти и накоплению (архетипические фигуры — Ленин в латанной одежде, Сталин и Мао в аскетических френчах). Как средневековый нобилитет, который “жил посредством грабежа, дани... и налогов, выплачиваемых кре стьянами” [62, с.402], так и кадровый партийный нобилитет харизматиче ского периода в штыки воспринимает предпринимательскую деятельность не только потому, что она может угрожать материальным интересам пар тийных кадров, а точнее — власти, но и потому, что партия верна представ лениям о себе как героической организации, политическая элита которой имеет “высший” статус и является собственно правящим классом, а не просто функциональной элитой, носителем набора “исполнительских” ро лей [см.: 63].

Одним словом, удовлетворение экономических потребностей харизма тической общности “политических виртуозов” принципиально не может приобретать форму рационального методического предпринимательства, а должно отвечать героическому видению этих деятелей, ориентированных на сохранение своего статуса. Такого рода надлежащей сферой деятельно сти в ленинских странах (и СССР, безусловно, был образцовым примером) была промышленность, в особенности машиностроение и ВПК. Стивен Хансон подтверждает это, отмечая, что “несмотря на чудовищно принуди Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев тельный характер, мы должны признать, что основные экономические ин ституции сталинской насильственной индустриализации СССР — пяти летний план на макроэкономическом уровне и шоковая работа и стаханов ское движение на микроэкономическом — являли собой впечатляющие инновации, сделавшие возможным третий цикл марксистско ленинского развития: утверждение социально экономической харизматической безлич ной интерпретации времени” [21, с.39].

Другой ключевой момент политической экономии ленинского режима состоял, во первых, в арифметическом подходе к хозяйственной деятель ности (а такое восприятие экономики “совместимо с традиционной онто логией, акцентирующей дискретную и физическую природу социальной реальности” [7, с.132], что позволяло свести планирование хозяйственной деятельности к подсчету физических единиц продукции и, в то же время, исключало возможность применения принципов эффективности и опти мальности), а во вторых, в доминировании неформального взаимодействия (блата) между деятелями с неравным статусом, что представляет собой эрзац безличного предсказуемого взаимодействия индивидов в рамках ры ночной экономики и электоральной политической системы.

Результатом воплощения ленинско сталинской инновационной систе мы координат, которая подчиняла модерные институции, практики и ориен тации харизматической внеличностности, стало признание методичной эко номической деятельности, но как второстепенного по сравнению с “герои ческой” штурмовщиной способа действия, высокая оценка профессионалов при условии подчинения их партийному “нобилитету”, развитие современ ной промышленности и “арифметическая” экономическая политика.

Все указанные тенденции резко усилились в период интеграционной стадии режима, что дает основания констатировать превращение советской экономики в oikos, то есть такой тип хозяйствования, господствующим мотивом которого, согласно Веберу, “является не капиталистическое на копление”, а “организованное удовлетворение потребностей, даже посред ством рыночно ориентированной экономической деятельности” [6, с.381].

Отказ сперва от султанистских методов контроля за кадрами и функцио нированием экономической системы, характерных для правления Сталина, а потом и от неудачной попытки Хрущова предложить плебисцитарную альтернативу автократического произвола направили развитие партии в патриархальное русло, в пределах которого лидер должен реализовывать свое господство “как общее право в общих интересах членов общности” [6, с.231]. Таким образом, его деятельность теряет абсолютную автономию. По мнению Джавита, о справедливости последнего утверждения свидетель ствует и успех, которого достигли советские элитные кадры в сравнении с классом “пролетариев” — став группой “в себе и для себя”, они “успешно определили, а точнее смешали общие интересы партии со своими парти куляристскими статусными интересами, касающимися карьеры, личной безопасности, привилегированной материальной и высшей политической позиции. Действуя в таком ключе, они предупреждают возникновение по литической силы как внутри партии, так и за ее пределами — силы, спо собной продемонстрировать относительный (в противоположность их ил люзорной абсолютности. — П.К.) характер интересов кадров” [7, с.143].

58 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма Нежелание и несостоятельность партийной элиты в определении моби лизационной задачи и привлечении человеческих и материальных ресурсов к ее достижению означали механическую ритуализацию харизматических качеств партии (следует сказать, что термин “ритуал” используется мною в его повседневном смысле;

более детальное развитие этой темы содержится в новаторском труде В.Н.Топорова, который подчеркивает прагматичность ритуала, его центральность в жизни архаического человека [см. : 28]). “Ри туализации” политической практики режимов отвечала и ритуализация его идеологического видения. Как резко подметил бывший троцкист К.Касто риадис, произошло “разрушение классического марксизма как конкретной системы мысли, имеющей некоторую связь с реальностью. За исключением нескольких абстрактных идей, ничего из того, что является существенным в “Капитале”, невозможно обнаружить в сегодняшней реальности” [65, с.28] и в ее трансформации в направлении неотрадиционалистских институцион ных моделей. Бурное развитие теневой экономики в позднем СССР — наилучшее свидетельство того, как ленинская партия, которая уже утратила свое мобилизационное призвание, но не желала лишиться статуса поли тической исключительности, адаптировалась к условиям “общенародного государства” (созданного ее собственными руками вследствие реализации политики интеграции), как она пыталась примирить широкий спектр об щественных интересов. Следует отметить, что теневая экономика совет ского образца является идеально типичным эквивалентом политического капитализма и отличается от рационального предпринимательского капи тализма по следующим параметрам: “институционные рамки, в которых протекает экономическая деятельность (административная иерархия ver sus рынок), этос такого рода деятельности (неопределенность, явившаяся результатом произвола политических патронов, versus большая предсказу емость внеперсональных рыночных регулятивов) и основные агенты (фис кально ориентированные корпорации versus индивидуальный предприни матель)” [7, с.144–145].

Конечно, фундаментальной проблемой любой политической системы или институции ленинского типа всегда оставалась принципиальная не возможность осуществить желанный прыжок “из царства необходимости в царство свободы”, где даже политические функции должны утратить свой политический характер (К.Маркс), что, в свою очередь, повлияло на органи зационный потенциал режима, поскольку, как писал К.Касториадис, Аппарат может поддерживать свое существование только до тех пор, пока “социальная и историческая ситуация предлагает реальный “шанс”, объективную веро ятность того, что Аппарат сможет достичь своей цели” [66, с.292].

Харизматическая внеличностность политической организации ленин ского типа так никогда и не стала эквивалентом относительно нейтральной ценностной системы координат, в которой происходило развитие западного либерального порядка. Поэтому “чувственно сверхчувственные” (К.Маркс) социальные факты ленинизма приобретали превращенную форму: “инди видуализм находил свое воплощение в неокорпоративистской форме кол лектива (партийная ячейка, рабочий коллектив);

принцип достижения как основа и императив противоречит харизматической природе членства в партии как внутренне героическому качеству...” [7, с.18].

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев На консолидационной стадии советского ленинского режима Сталин был инкарнацией как партии, так и всего общества, абсолютизируя, таким образом, политическую общность в своем лице. Если хрущевское “томист ское” развитие предполагало расширение границ политической общности, которая должна была включать партию в целом и “самые активные” эле менты общества, то брежневская неотрадиционалистская версия интегра ционной стадии базировалась на аппарате, который “успешно уравнял гене рализацию политической власти внутри партийного режима со своей абсо лютной властью” [44, с.284]. Иными словами, ключевой для любого ленин ского режима вопрос “кто — кого?” было решено, как иронически заметил К.Джавит, “в пользу Санчо Пансы” [67, с.46]. Вместе с тем, К.Касториадис был абсолютно прав, когда говорил, что “чем больше сталинисты “либера лизируются”, тем сильнее подрывается их влияние” [66, с.295].

Брежневская трансформация политической системы состояла во вне дрении социополитического “конкубината” (термин заимствован из исто рии католической церкви;

его смысл заключается в том, что в определенные периоды своего развития католицизм вынужден был мириться с наруше нием принципа целибата священниками, создававшими “неформальные” семьи, поскольку, был вынужден признать святой Бонифаций в VIII сто летии, если “подвергнуть наказанию всех виновных, так, как того требуют каноны, не останется никого для осуществления крещений и прочих треб” [цит. по: 68, с.18]). Такой “конкубинат” — с его смесью “приватных и офи циальных льгот и собственности, бессрочного пребывания на политических должностях, физической безопасности и привилегированно стабильного доступа к карьере” [7, с.147] — эффективно обслуживал интересы органи зационно коррумпированной статусной элиты.

Вполне логично задаться вопросом — релевантным как применительно к немногочисленным сегодня ленинским режимам (например, Китаю), так и что касается их правопреемников (в частности, современной Украины) — может ли легализация (или хотя бы легитимация) организационной кор рупции привести к возникновению социальной системы, где частное бо гатство вытеснит политический статус как основу общественной организа ции? Такая постановка вопроса предложена отечественным исследовате лем В.Ларцевым, считающим, что “поскольку в Украине коррупция явля ется реакцией граждан на неспособность государства обеспечить нормаль ное функционирование общества, нужно не столько бороться с нею, сколько научиться ее использовать” [см.: 69]. Подобный подход на первый взгляд кажется совместимым с концепцией Ч.Тилли о государственном строи тельстве и войне как организованной преступности [см. : 70]. Тем не менее, следует сказать, что в модели Ч.Тилли формирование западноевропейских абсолютистских государств, которые пытались внедрить “рациональные” административные и военные институции (процесс, в котором государства конкурировали с альтернативными центрами физического насилия), дик товалось необходимостью адекватно реагировать на внешние угрозы (из вестный неустойчивый баланс Вестфальской системы). Поэтому в услови ях отсутствия давления извне/изнутри общества интерпретация корруп ции как катализатора модерного развития выглядит маловероятной. В срав нительно исторической перспективе опыт старого режима во Франции и современном Марокко убедительно продемонстрировал, что коррупция 60 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма способствует расширению и усилению, “но не исчезновению статусной упо рядоченности политической, экономической и общественной жизни1” [7, с.149]. Поэтому примирение de facto советского режима с организационной коррупцией, в той мере, в которой это не создавало угрозы сохранению неравенства в статусе “граждан” и партийных кадров, имело чрезвычайно серьезные негативные последствия, которые не в последнюю очередь спо собствовали краху ленинизма, поскольку подобная система стимулировала социальное недовольство общественных слоев, лишенных привилегиро ванного доступа к практике партийного патроната. Под угрозой оказалась способность партии адекватно удовлетворять свою потребность в мобиль ности партийных кадров.

К.Джавит пророчески заметил в 1983, что попытка возродить мобили зационный потенциал партии “есть делом вместе и сложным и опасным.

Это сложно, так как с достижением “полной и окончательной победы социа лизма в отдельно взятой стране” довольно трудно поставить и оправдать “боевые” задачи. Это опасно, поскольку внедрение “боевых”, мобилизаци онных отношений ставит под угрозу стабильность надежно защищенных персональных и семейных интересов кадров данного режима” [7, с.151].

Этот прогноз триумфально осуществился с началом и крахом горбачевской перестройки, которая знаменовала исчезновение ленинизма как цивилиза ции и образа жизни.

Затеяв “перестройку”, Михаил Горбачев, наверное, мог бы подобно К.Касториадису задаться вопросом: “почему Революция, победив своих внешних врагов, сумела достичь лишь того, что осуществился коллапс из нутри, почему она “дегенерировала” таким образом, что это привело к влас ти бюрократии?” [73, с.92]. Ответ, который предложил сам К.Касториа дис, — “формирование... бюрократии как управленческого слоя в сфере производства (вместе с экономическими привилегиями, которые неминуе мо ассоциируются из этим статусом) представляло собой, изначально, со знательную, прямолинейную и откровенную политику партии большевиков, возглавляемой Лениным и Троцким” [73, с.99] — не может в полной мере удовлетворить нас, поскольку, несмотря на фиксацию важных характерис тик ленинского режима, игнорирует его специфику сравнительно с легаль но рациональными формами бюрократии.

Экономический кризис “реального социализма”, при всей важности этого фактора (как остроумно заметил Д.Широт, “трагедией коммунизма 1 Согласно гегелевско марксовской формуле об иронии истории, фатальным послед ствием превращения организационной коррупции ленинского режима из социальной патологии в “нормальный” социальный факт стало возникновение в недрах партии “гражданского общества”. Но в противовес модели А.Смита, который, хоть и считал сво бодное взаимодействие корыстолюбивых индивидов ключевым фактором создания “гражданского” социального порядка, все же ограничивал его на основе принципа “спра ведливости” [см.: 71, с.909], советский режим способствовал возникновению социаль ных форм, отвечавших скорее Марксовому критическому видению сущности буржуаз ного/гражданского общества, которое, по его мнению, превращает индивида в оторван ную от жизни общности самодовлеющую эгоистическую монаду, рассматривающую других как средство своего инструментального действия, будучи сама игрушкой в руках вражеских сил [см.: 72, с.42–43].

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев явилась не его неудача, а его успех... Это было нечто вроде того, как если бы Эндрю Карнеги представилась возможность руководить США, и он за ставил бы всю страну стать гигантской копией US Steel, и менеджеры этой самой US Steel управляли страной в течение 1970–1980 годов!” [52, с.5–6]), также нельзя рассматривать как решающий фактор социального кризиса и, в конечном счете, смерти ленинизма.

Но самым серьезным вызовом ленинизму как типу политической орга низации, инициировавшим горбачевские изменения как попытку ответить на этот вызов, стало возникновение “Солидарности” в Польше и, как ока залось, неэффективность “бонапартисткого” подхода к проблеме польских ленинцев. Значение “Солидарности” заключалось в том, что она предло жила альтернативный образ жизни, который отрицал легитимность хариз матической статусной организации ленинизма, и ознаменовала формиро вание слоя, который М.Вебер назвал “гражданами государства”. Я приведу соответствующий веберовский пассаж полностью как крайне важный для политического дискурса модерного общества: “...с точки зрения собственно политических концепций совсем не случайно, что требование голосования “один человек — один голос” так популярно повсюду, поскольку механи ческая природа равного права голоса отвечает сущностной природе сего дняшнего государства. Модерное государство первым предложило концеп цию “гражданина государства”. Равенство голосования означает первым делом лишь то, что в данный момент общественной жизни, в отличие от всех прочих ситуаций, индивид не рассматривается с точки зрения его профес сионального и семейного положения или особенностей его социального и материального состояния;

он рассматривается исключительно и просто как гражданин. Это символизирует скорее политическое единство нации, а не водоразделы, которые разделяют разные сферы жизни” [38, с.103].

Неприемлемость “милитаристского” ответа на кризис режима, спро воцированный “Солидарностью”, заключалась в том, что “ленинцы всегда рассматривали “бонапартизм” как чрезвычайно серьезную угрозу полити ческой и идеологической идентичности Партии... Военные и Партия — “герои конкуренты”, герои с противоположными сферами компетенции” [7, с.154], поскольку “героизм” партии был ориентирован не столько на войну (хотя с легкостью мог адаптироваться к требованиям боевых действий — достаточно вспомнить быструю “переквалификацию” партийных кадров в членов Военных советов), сколько на героизм общественных баталий. Не способность “ленинцев бонапартистов” нанести поражение “Солидарнос ти” вместе с тем ярко продемонстрировала, что “интеграция общественных сил уже не является адекватной стратегией для поддержания монополии партии” [74, с.77].

К середине 80 х годов партия превратилась в “коррумпированного, ле нивого, политического монополиста (понятие “ленивая монополия” де тально разработано А.Хиршманом [см.: 75]), который ритуально настаивает на своем героическом характере, отбрасывая саму возможность отказа от своего эксклюзивного правления обществом, интерпретируемым как со циально приемлемое и трактованным как политически неравное....Пара зитическая ленинская партия руководила грабительской (а не плановой) экономикой и правила (не руководила) обществом гиеноподобных созда ний (термин метафора в оригинале — scavenger — означает существо, пи 62 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма тающееся падалью или собирающее отходы. — П.К.) (а не гражданским обществом)” [67, с.45–46]1.

М.Горбачев осуществил попытку отказаться от неотрадиционалистских практик Л.Брежнева с помощью целого набора политических стратегий, при званных ревитализировать, революционизировать и трансформировать ре жим в харизматическом направлении. Таким образом, суть горбачевских реформ состояла в намерении повысить “роль индивидуального члена партии в противоположность корпоративному слою аппаратчиков;

повысить роль безличных процедур в противоположность персональному произволу... пар тийных “big men”... ” [44, с.278]. Иначе говоря, программа М.Горбачева заклю чала в себе отрицание общественного эгоизма ответственным индивидуа лизмом (блестящая концептуализация ключевого различия между “эгоиз мом” и “индивидуализмом” была предложена А. де Токвилем [см.: 36, с.506]) и, таким образом, являлась попыткой вырваться из порочного круга сталин ско брежневской дилеммы — или партийный террор большевистской “кре пости”, или партийная коррупция неотрадиционалистской “негары” (деталь ное исследование “негары” — ритуализированно театрального индуистского государства острова Балли — содержится в [77]).

Горбачевское видение возрождения ленинизма включало такие импе ративы, как расширение социальной базы политического членства и власти в рамках режима. Реализация этих требований исключала абсолютизацию партии в лице ее “вождя” или “аппарата”. Как дополнение к релятивизации власти партии предполагалось радикальное расширение границ советской политической общности. Будучи направлена на реализацию таким образом последовательно большевистской идеи, “горбачевская перестройка пред лагалась как попытка осуществить быструю трансформацию советской культуры в харизматическом направлении. Ее целью было создание не просто социально экономических структур (что можно считать достиже нием сталинской эпохи. — П.К.), а культуры, которая бы зиждилась на массовой и постоянной интернализации норм трансцендирования време ни” [21, с.40]. Как следствие соблюдения этих “истинно ленинских” прин ципов партия утратила свой сталинско большевистский профиль “крепос ти” и превращалась в меньшевистский “банкет” [см.: 44, с.280]. Отрицание идеи обострения классовой борьбы в советском обществе Н.Хрущевым нашло продолжение в горбачевской замене понятия правильной “линии” партии представлением о политически “правильном” обществе, которое должно было лишить партию монопольной самоидентификации с полити ческой общностью как таковой. Релятивизация абсолютистского по своей природе режима (аналогичного по своему социально институциональному профилю такому культурно историческому образованию, как католиче ская церковь или Османская империя) и потеря им мобилизационных задач 1 Следует отметить, что дотошный текстологический анализ демонстрирует необос нованность заявлений В.Полохало о новаторском характере концепции “негражданско го общества”, которую он предлагает [см.: 5]. Джавит и Ханн предложили концептуально и даже терминологически сходные категории — первый еще в 1990 году, второй — в 1997 м [см.: 44;

77].

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев означали исчезновение ленинизма как образа жизни, предлагавшего аль тернативу цивилизации либерально демократического капитализма.

Заключительные соображения “Массовое исчезновение” ленинизма отнюдь не стало автоматическим подтверждением истинности и гарантией практического успеха фукуямов ского нездорово оптимистического тезиса относительно “конца истории”.

Любая инновационная общественно политическая или культурная форма, способная привести к возникновению нового образа жизни, порождает пар тийный, но не тотальный образец поведения: “абсолютизм имел двор (Вер саль);

либерализм — рынок и парламент;

ленинизм — партию и план”, социальную базу которых составляли соответственно “придворные в абсо лютистских государствах, аскетические предприниматели в либеральных капиталистических государствах, большевистские кадры в ленинских ре жимах, СС в третьем рейхе” [75, с. 85]. Именно в силу своей партийной идентичности победы либерального капитализма над альтернативными об разами жизни (связанными с католической церковью, фашизмом, лениниз мом) имеют партикуляристский характер;

поэтому, несмотря на свой “про грессивный” и функциональный характер, он вовсе не обречен на успех в мировом масштабе. Либеральная цивилизация может и будет порождать аль тернативные попытки оспорить ее “материалистический уклон и акценти рование принципа достижения”, а более всего — ее “рациональную внелич ностность” [75, с.87]. Кроме того, признание “капитализма “концом истории” означает антиисторическую самоуверенность, которая принижает безгра ничные творческие и трансформационные силы человечества” [78, с.115].

Фукуямовский тезис продемонстрировал свою неприменимость в кон тексте постленинского общественного развития/дегенерации, характеризу ющегося доминированием политической культуры гетто1. Таким образом, “внутренний город”, типичный для американских мегаполисов, типа Гарлема в Нью Йорке, можно рассматривать как аналог постленинской Украины с точки зрения господствующих здесь институционных форм и этоса2.

Как пишут американские исследователи социальных проблем гетто, Гарлем, который “фактически является городом в городе, имеет население, эквивалентное Атланте. Большая часть района и поныне либо не заселена, 1 Сравнивая “качество” постижения общественно политических феноменов М.Вебе ром и современными социальными теоретиками, К.Джавит иронически заметил, что, “к счастью, Веберу не пришлось читать Фукуяму и Хау...” [75, с.98].

2 В своей экстраполяции микросоциологических характеристик на макросоциологи ческий уровень я опираюсь на М.Шифтера, который воспользовался такой аналогией, анализируя ситуацию в Колумбии — обществе, достойном сравнения с Украиной, по скольку последствия “наркотизации” экономики в “сочетании с полностью коррумпиро ванной политической системой, в течение длительного периода способствовавшие от чуждению граждан от политической жизни, обнажили жуткие институционные пробле мы страны” [79, с.16]).

64 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма либо разрушена. И хотя должностные лица, приветствующие изменения, осуждают программы, порождающие ментальность зависимости от госуда рственной системы социальной защиты, им оказываются не в состоянии предложить взамен сугубо рыночный подход. Они убеждены, что, несмотря на все конкурентные преимущества Манхеттена, влиятельный бизнес не придет в Гарлем без вмешательства правительства”, но активная роль госу дарства автоматически создает “предпосылки для патроната, коррупции и ошибочных решений... Расположенный на расстоянии всего лишь трех остановок метро от центра Манхеттена, Гарлем долго оставался обособлен ным экономическим миром. Расизм (конечно же, в случае Украины мы дол жны говорить не о расовой дискриминации, а о социальном апартеиде пер вичного накопления капитала. — П.К.) и страх перед преступностью сдерживали внешние инвестиции;

отсутствие доступа к капиталу подо рвало предпринимательство черного населения... ” [80, с.23].

Поэтому массовое исчезновение ленинизма как культурного и инсти туционного типа оставило страны, которые входили в его ареал, наедине с проблемой “ленинского наследства”. И именно поэтому Ф.Фукуяма потра тил последнее десятилетие на то, чтобы довести до абсурда свою либераль но капиталистическую парадигму (“либерализация экономической поли тики приведет к экономическому росту, который, в свою очередь, повлечет за собой развитие демократических политических институций...” [81, с.19]), заставляя своих наивных сторонников удивляться, почему, дескать, об щества постленинской эпохи склонны либо выбирать недемократический капитализм, как это произошло с Китаем, либо, как в случае Румынии, никак не могут осуществить “переход к свободному рынку и демократи ческой системе” [82, с.111], предпочитая практику “номенклатурного капи тализма” и самых примитивных версий национализма.

Впрочем, в определенном смысле тезис о “конце истории” может оказать ся релевантным применительно к условиям постленинской Украины — хотя он существенно противоречит изначальной фукуямовской интенции;

иными словами, тезис о “переходе к рыночной демократии”, можно считать, прекра тил свое существование, так и не дождавшись воплощения в реальность. По этому украинское общество может тешить себя своей недавно открытой “ев ропейской” идентичностью, погружаться в тонкости и подвохи искуситель ной “игры в бисер”, которую предлагают теоретики вроде Ф.Фукуямы, и ожидать, какой же из конфликтных императивов западной цивилизации — либерально демократическая ориентация или правила капиталистической мировой системы — возобладает в политике Запада относительно Украины, которая все таки умудрилась построить “гражданское” общество — таким, каким его видели Т.Гоббс и К.Маркс — с присущей такому типу социального (бес)порядка свободной игрой эгоистических целерациональностей1.

1 Как остро сформулировал проблему И. Валлерстайн, “национальное развитие.., яв ляется иллюзорной концепцией в рамках капиталистической мировой экономики” [83, с.97], особенно в условиях, когда исследователи не видят никаких признаков возможно го возрождения “левой” политики в странах Запада, способного бросить вызов нынеш ней гегемонии неолиберального консенсуса [см.: 84, с.33].

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев Литература 1. Sartre J. P. Being and Nothingness: An Essay on Phenomenological Ontology. — London, 1993.

2. Curtis D.A. Foreword // Castoriadis С.Political and Social Writings. — Minneapolis, 1988. — Vol.1.

3. Кутуєв П. Раціональний капіталізм в Україні // Соціологія: теорія, методи, маркетинг. — 1999. — 2;

Кутуєв П. Поняття вибіркової спорідненості в соціології М. Вебера // Соціологія: теорія, методи, маркетинг. — 1999. — 3.

4. Political System and Political Regime // Political Thought. — 1993. — 1.

5. Полохало В. Політологія посткомуністичних суспільств в Україні і Росії // По літична думка. — 1998. — 2.

6. Weber M. Economy and Society. — Berkeley, 1978.

7. Jowitt K. New World Disorder. — Berkeley, 1993.

8. Тойнби А. Постижение истории. — М., 1991.

9. Skocpol T. States and Social Revolutions. — Cambridge, 1978.

10. Z. To the Stalin Mausoleum // Deadalus. — 1990. — Vol. 119. — 1.

11. Gallagher T. Ceausescu’s Legacy // The National Interest. — 1999. — 56.

12. Suny R.G. Book Review: Weeks T.R. Nation and State in Late Imperial Russia:

Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. De Kalb, 1996 // The Journal of Modern History. — 1999. — Vol. 71. — 2.

13. Jowitt K. Revolutionary Breakthroughs and National Development. — Berkeley, 1971.

14. Hough J. Russia and the West: Gorbachev and Politics of Reform. — New York, 1990.

15. Kupchan С. Rethinking Europe // The National Interest. — 1999. — 56.

16. Bauman Z. Intimations of Postmodernity. — London, 1992.

17. Ray L., Reed M. Max Weber and Dilemmas of Modernity // Organizing Modernity. — London;

New York, 1994.

18. Brzezinski Z. The Grand Failure. — New York, 1989.

19. Jessop B. State Theory. — University Park (Penns.), 1990.

20. Trotsky L. The Revolution Betrayed. — New York, 1965.

21. Hanson S. Gorbachev: The Last True Leninist Believer? // The Crisis of Leninism and Decline of the Left. — Seattle, 1991.

22. Кантор К. Два проекта всемирной истории // Вопросы философии. — 1990. — 2.

23. Trotsky L. Stalin. — London;

New York, 1947.

24. Lefort С. The Political Forms of Modern Society. — Cambridge (Mass.), 1988.

25. Strobl G. The Bard of Eugenics: Shakespeare and Racial Activism in the Third Reich // Journal of Contemporary History. — 1999. — Vol. 34. — 3.

26. Linz J., Stepan A. Problems of Democratic Transition and Consolidation. — Baltimore, 1996.

27. Sultanistic Regimes / Ed. By H.E.Chehabi and J. Linz. — Baltimore, 1998.

28. Stalin J. The Essential Stalin. — New York, 1972.

29. Tilly Ch., Tilly Chr. Work Under Capitalism. — Boulder, 1998.

30. Chalcraft D. Bringing the Text Back In // Organizing Modernity. — London;

New York, 1994.

31. Блюм Р.Н. Поиск путей к свободе. — Таллин, 1985.

32. Агаджанян А.С. Общая концепция традиций и традиционные структуры в Юго Восточной Азии // Традиционный мир Юго Восточной Азии. — М., 1991.

33. Honneth A. Struggle for Recognition. — Cambridge (Mass.), 1996.

34. Habermas J. Hannah Arendt’s Communications Concept of Power // Power. — Oxford, 1994.

35. Herzfeld M. The Social Production of Indifference. — New York, 1992.

36. Tocqueville A. Democracy in America. — New York, 1988.

66 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пролегомены к политической социологии ленинизма 37. Weber M. General Economic History. — New York, 1961.

38. Weber M. Political Writings. — Cambridge, 1998.

39. Migdal J. Strong Societies and Weak States. — Princeton, 1988.

40. Tiryakian E. The Wild Cards of Modernity // Deadalus. — 1997. — Vol. 126. — 2.

41. Eisenstadt S.N., Schluchter W. Introduction: Paths to Early Modernities // Deada lus. — 1998. —Vol. 127. — 3.

42. Cohen J. L., Arato A. Civil Society and Political Theory. — Cambridge (Mass.);

London, 1997.

43. Gellner E. Ethnicity and Faith in Eastern Europe // Deadalus. — 1990. — Vol. 119. — 1.

44. Jowitt K. Gorbachov: Bolshevik or Menshevik ? // Developments in Soviet Politics. — Durham, 1990.

45. Geertz С. Local Knowledge: Further Essays in Interpretive Anthropology. — New York, 1983.

46. Djilas M. The New Class. — San Diego;

New York;

London, 1983.

47. Castoriadis С. Stalinism in France // Political and Social Writings. — Minneapolis, 1988. — Vol. 1.

48. Castoriadis С. The Problems of the USSR and the Possibility of a Third Historical Solution // Political and Social Writings. — Minneapolis, 1988. — Vol. 1.

49. Jowitt K. Moscow “Centre” // Eastern European Politics and Societies. — 1987. — Vol. 1. — 3.

50. Ленин В.И. Доклад на І Всероссийском съезде трудовых казаков 1 марта 1920 года // ПСС. — Т. 40.

51. Ленин В.И. О продовольственном налоге // Избранные сочинения: В 10 т. — М., 1987. — Т. 10.

52. Chirot D. What Happened in Eastern Europe in 1989? // The Crisis of Leninism and the Decline of the Left. — Seattle, 1991.

53. Wolin S. Politics and Vision. — Boston, 1960.

54. Sachs J., Woo T.W. Structural Factors in the Economic Reforms in China, Eastern Europe, and the Former Soviet Union // Economic Policy. — 1994. — Vol. 9. — 18.

55. Козлова Н.Н. Упрощение — знак эпохи? // Социологические исследования.— 1990. — 7.

56. Неизвестный Э. Катакомбная культура и власть // Вопросы философии. — 1991. — 10.

57. Мальковская И.А., Осокин Е.П. “Социалистическая ориентация” сквозь призму социологического анализа // Социологические исследования.— 1990. — 7.

58. Clouds Over Hong Kong // The Economist. — 1999. — August 14–20.

59. Bell D. From Mao to Jiang // Dissent. — 1999. — Summer.

60. Cheng F., Gong T. Party versus Market in Post Mao China // The Journal of Commu nist Studies and Transition Politics. — 1997. — Vol. 13. — 3.

61. Kivelson V. Autocracy in the Provinces. — Stanford, 1996.

62. Khodorkovsky M. Of Christianity, Enlightenment, and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1550—1800 // The Journal of Modern History. — 1999. — Vol. — 71. — 2.

63. Keller S. Beyond the Ruling Class. — New York, 1963.

64. Топоров В.Н. О ритуале. Введение в проблематику // Архаический ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках. — М., 1988.

65. Castoriadis С. Recommencing the Revolution // Political and Social Writings. — Minneapolis, 1993. — Vol. 3.

66. Castoriadis С. The Evolution of the French Communist Party // Political and Social Writings. —Minneapolis, 1993. — Vol. 3.

67. Jowitt K. Really Imaginary Socialism // East European Constitutional Review. — 1997. —Vol. 6. — 1.

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Павел Кутуев 68. Sperry E. An Outline of the History of Clerical Celibacy in Western Europe to the Council of Trent. — Syracuse;

New York, 1905.

69. Ларцев В. Украинский путь: Соединить азиатское прошлое с евроазийским настоящим во имя европейского будущего // Зеркало недели. — 1999. — 23 августа. — Internet version. www.mirror.kiev.ua.

70. Tilly С. State Making and War Making as Organized Crime // Bringing The State Back In. — Cambridge, 1985.

71. Schmidt J. Civil Society and Social Things // Social Research. — 1995. — Vol. 62. — 2.

72. The Marx–Engels Reader. — New York, 1978.

73. Castoriadis С. The Role of Bolshevik Ideology in the Birth of Bureaucracy // Political and Social Writings. — Minneapolis, 1993. — Vol. 3.

74. Jowitt K. The Leninist Extinction // The Crisis of Leninism and the Decline of the Left. — Seattle, 1991.

75. Hirschman A. Exit, Voice and Loyalty. — Cambridge (Mass.), 1970.

76. Hann С. The Nation State, Religion, and Uncivil Society: Two Perspectives from the Periphery // Deadalus. — 1997. — Vol. 126. — 2.

77. Geertz С. Negara. — Princeton, 1980.

78. Coulter J. Why I Am Not a Right—Winger // New Political Science. — 1988. — Vol.

20. — 1.

79. Shifter M. Colombia on the Brink: There Goes the Neighborhood // Foreign Affairs. — 1999. — Vol. 78. — 4.

80. Jacoby T., Siegel F. Growing the Inner City? // The New Republiс.— 1999. — August 23.

81. Fukuyama F. Second Thoughts // The National Interest. — 1999. — 56.

82. Gallagher T. Ceausescu’s Legacy // The National Interest. — 1999. — 56.

83. Wallerstein I. Geopolitics and Geoculture. — Cambridge, 1992.

84. Hay С. That was Then, This is Now // New Political Science. — 1988. — Vol. 20. — 1.

68 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Иван Гавриленко Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество ИВАН ГАВРИЛЕНКО,, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество К 100 летию со дня рождения Abstract The biographical essay on the life and work of P.Lazarsfeld presents the scientist’s family and close environment, the circumstances accompanying the beginning of his professional career in Europe and his emigration to the USA where his formation as a classic in sociology took place, and finally, his activity in the post war Europe.

The author analyses the role of P.Lazarsfeld in the development of instrumental sociology, his position in the arguments between conceptual and experimental approaches in social sciences.

Одним из пробелов в преподавании истории социологии является недо статочное внимания к биографиям выдающихся ученых. А ведь довольно часто наблюдается бесспорная связь между личными обстоятельствами жизни и результатами их теоретических поисков. Вряд ли социологическая система Г.Спенсера имела бы столь выраженный “организмический” ха рактер, не будь он биологом. Не исключено, что Э.Дюркгейм не заложил бы основы социологии образования, если бы не заведовал соответствующей кафедрой в педагогическом училище, а П.Сорокин не стал бы авторитетным теоретиком революции, не принимай он непосредственного участия в рос сийских революциях февраля и ноября 1917 года. Примеры в пользу дан ного утверждения можно было бы приводить и дальше.

Вот почему автор предлагает вниманию читателя аналитико публи цистическое изложение биографии П.Ф.Лазарсфельда. Этот социолог яв ляется одним из основателей эмпирической социологии, ее наиболее ради Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Иван Гавриленко кального варианта — инструментализма, или маркетинговой социологии.

Вместе с тем он был также автором ряда прикладных методов социологии, оставив после себя плодотворные исследования в сфере математико ста тистического анализа полученных данных. В то же время он, пожалуй, относится к наименее известным в Украине классикам социологии — и как теоретик, и как личность.


Есть еще один момент, делающий актуальным обращение к теорети ческому наследию и личному опыту П.Лазарсфельда.

В 2001 году исполняется 100 лет со дня его рождения. Обойти внима нием это выдающееся для сообщества социологов событие никак нельзя.

Семья и ближайшее окружение.

Начало профессиональной карьеры Пол Феликс Лазарсфельд родился 13 февраля 1901 года в семье венско го адвоката, члена и пылкого приверженца австрийской социал демократи ческой партии. Его партийная работа заключалась преимущественно в предоставлении бесплатных юридических консультаций по делам партии.

Мать П.Лазарcфельда (Софи Лазарсфельд) разделяла симпатии мужа, бы ла хозяйкой и главной коммуникативной фигурой так называемого “салона Лазарсфельда” — места встречи венских интеллектуалов социалистических убеждений. Среди постоянных посетителей салона были такие известные к тому времени в Вене люди, как Рудольф Гилфердинг, Отто Бауэр, Карл Ренер, Макс Адлер — идеологи и теоретики австрийской социал демо кратии и так называемого австро марксизма как относительно автономного течения. Атмосфера в ближайшем окружении Лазарсфельда с раннего дет ства была марксистской по мировоззренческим и социалистической по политическим ориентациями.

К тому времени значительную, если не руководящую, роль в австрий ской социал демократии играли венские интеллектуалы преимущественно еврейского происхождения, в том числе родители Лазарсфельда. Обра щение этих людей к марксизму как мировоззренческой, политической и культурно идеологической доктрине не было случайным, оно определя лось спецификой исторической эволюции Австрии конца ХIХ — первой половины ХХ столетия. В 1867 году к власти в Австрии пришли либералы, что породило надежды на демократизацию и модернизацию общества, в частности на преодоление традиционной дискриминации еврейской об щины. Однако либералистские реформы натолкнулись на решительное сопротивление со стороны централизованной и крайне бюрократизирован ной австро венгерской монархии, католической церкви и распространенных среди простых австрийцев бытового расизма и антисемитизма. Объеди нившись, эти силы со временем явились толчком к формированию нацизма, корни и истоки которого следует искать в Австрии.

Разочаровавшись в австрийском либерализме, еврейский интеллекту альный авангард обратился к марксистской доктрине, надеясь в пролетар ском интернационализме найти решение еврейского вопроса [1, 2], а также к социал демократии как возможному защитнику прав еврейской общины на автономию и самоопределение. Интересно заметить, что из рядов радикаль но демократической студенческой молодежи вышли основатели австрий 70 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество ской социал демократии Виктор Адлер, психоаналитик Зигмунд Фрейд, автор теории относительности Альберт Эйнштейн и основатель сионизма Теодор Герц.

Наибольшее влияние среди постоянных посетителей “салона Лазар сфельда” на Пола Лазарсфельда имел Фридрих Адлер, сын основателя австрийской социал демократической партии Виктора Адлера. Он имел очень теплые отношения с Софи Лазарсфельд. Ей он присылал письма из тюрьмы, куда попал в связи с убийством австрийского премьер министра графа Стюркха. Фридрих Адлер был, к тому же, талантливым физиком и, по современной терминологии, политологом. Будучи последователем Э.Маха, он стремился соединить его эмпириокритицизм с историческим материа лизмом К.Маркса, чем вызвал в свое время недовольство со стороны В.И.Ленина, высказанное в “Материализме и эмпириокритицизме”. Имен но Адлеру Мах предложил кафедру, но тот отказался в пользу другого ученика Маха — Альберта Эйнштейна, считая последнего более одаренным.

Поль Лазарсфельд был среди тех, кто выступил в защиту Фридриха Адлера от лица лицеистской и студенческой радикально ориентированной моло дежи, часть которой составила в дальнейшем ядро компартии Австрии.

Можно с уверенностью сказать, что в молодые годы Лазарсфельд был не только политически активным, но и радикалом по убеждениям. Об этом свидетельствует и тот факт, что сразу же после Первой мировой войны он был активистом политического объединения “Красные Соколы”, работал с социалистически настроенными представителями молодой генерации, вел воспитательную работу среди рабочих, был едва ли не известнейшим руко водителем кружка “Красная Вена”.

Вместе с тем Лазарсфельд проводил интенсивную научную и препода вательскую работу, на первых порах, с середины 20 х годов (следуя примеру Фридриха Адлера) как физик и математик, преподаватель этих дисциплин в одном из венских лицеев. Усвоенные им в атмосфере, царившей в семье и ближайшем окружении, марксистские убеждения подверглись в это время серьезным испытаниям. В первую очередь, под действием идей махизма, потом позитивизма, весьма распространенного к тому времени среди вен ских интеллектуалов благодаря деятельности Шлика и “венского кружка”.

Не обошел его своим влиянием и психоанализ, немало известных сторон ников которого (в частности, Альфред Адлер) также постоянно посещали “салон”. Эти достаточно противоречивые идейные предпосылки в дальней шем не могли не сказаться на выборе профессиональной карьеры П.Ла зарсфельда. По нашему мнению, радикально позитивистски истолкованная социология (инструментализм, маркетинговые и зондажные исследова ния) явилась ответом ученого на эту разноголосицу, специфическим синте зом политического марксизма с философским позитивизмом на фоне тяги к естественным (“точным”) наукам, которая проявилась в практическом при менении математико статистических методов.

Решающим на этом пути стало привлечение П.Лазарсфельда (1927 год) к работе — статистом — в группе Шарлотты и Карла Бюлеров. Последние занимали особое место в интеллектуальных кругах тогдашней Вены. В частности, они руководили педагогическим институтом, финансирован ным муниципалитетом. Институт предназначался для повышения квали фикации городских учителей и вместе с тем широко развернул прикладные Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Иван Гавриленко исследования в области экспериментальной и социальной психологии. Это были явно новаторские начинания, шедшие вразрез с университетскими программами, где преподавание гуманитарных и социальных наук все еще строилось преимущественно на идейно теоретических принципах офици ального католицизма.

Осуществляя прикладные исследования, ученые института значитель ное внимание уделяли технике анкетирования и технологии анализа полу ченных данных, что в дальнейшем стало главным предметом научного ин тереса П.Лазарсфельда. Дружный и сплоченный коллектив институтских исследователей (чему в значительной мере способствовали и общее проис хождение, и периферийное положение в университетской среде, и социали стические ориентации как ответ на агрессивный антисемитизм в сочетании с антисоциализмом со стороны университетских структур) несколько смяг чил прежний политический радикализм Лазaрсфельда, а со временем на правил его интенции к собственной академической карьере. Но какое то время он еще продолжал подчинять научные исследования партийным интересам. На это была направлена и деятельность созданного им в рамках института социологического центра, работавшего на контрактных услови ях. В поисках заказов он не чурался никаких исследований, например, ак тивно изучал влияние радио и газет на массовую аудиторию и т.п. Коммер ческий характер центра побуждал также к накоплению полученных данных для предложения их в качестве товара другим исследовательским струк турам. Именно так у Лазaрсфельда завязались деловые отношения с Франк фуртским институтом социальных исследований и личные — с его сотруд никами Максом Хоркхаймером и Эрихом Фроммом, стремившимися опи раться на эмпирические данные в исследовании авторитарного влияния семьи. Среди постоянных клиентов центра была и социалистическая партия.

Именно в этот период были опубликованы такие труды П.Лазарсфель да, как “Молодежь и профессия” (1931) и “Безработные Мариенталя” (1934), основанные преимущественно на социографических методах (исследова нии каждого отдельно взятого социального объекта). В частности, ученый изучал социальные последствия безработицы в небольшом провинциаль ном городке Мариенталь. Значительный вклад в это исследование внесли сотрудники центра Ганс Зайсель, жена Лазарсфельда Мария Ягода, а также будущий канцлер Австрии Бруно Крайский.

В политических ориентациях в этот период П.Лазарсфельд вместе со всей австрийской социал демократией постепенно переходит в большой мере под влиянием Ф.Лассаля, на социал реформистские позиции. Это означает, что вместо насильственной революции в его мировоззрении все большее место занимает “рабочий вопрос”, вместо диктатуры пролетариа та — научное обоснование управления, вместо отмирания государства — его теоретически взвешенное реформирование. Такое новое направление дея тельности требовало соответствующего научного обеспечения, стимулируя дальнейшие конкретно социологические изыскания ученого и утверждая его в недоверии к революционной стихии и воинствующему “спонтанизму” вождей.

72 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество Эмиграция в США: становление классика Публикация упомянутых трудов принесла П.Лазарсфельду определен ную известность в зарубежных социологических кругах. Однако Фонд Рок феллера заинтересовали прежде всего роботы по маркетингу, осуществляе мые его исследовательским центром. В 1932 году Лазарсфельд был пригла шен в США сроком на 2 года для изучения потребительских предпочтений американских покупателей. Поездка в США оказалась на удивление удач ной для обеих сторон: американская получила достаточно обоснованные и технически совершенные исследования рынка, а Лазарсфельд обнаружил свое истинное призвание и стал основателем нового направления в социо логии. Исследуя потребительское рыночное поведение, ученый убедился, как пишет он в одной из своих автобиографических заметок, в “методиче ском соответствии” между поведением на выборах и покупкой мыла, что и вызвало у него стойкий интерес к маркетинговым исследованиям, которые он с тех пор никогда не оставлял [6, с.279]. И первая же статья, которую он публикует в США, была посвящена технике интервью в маркетинговых исследованиях [7, с.32–43].


Следует отметить также, что в значительной мере Лазарсфельду по везло с той американской командировкой: он, как говорится, появился в нужном месте в нужное время. Дело в том, что конкретно социологические исследования в США как раз входили в моду. Их поддерживал президент Гувер, а во времена правления Рузвельта, “новый курс” которого предпо лагал усиление государственного контроля над социальными процессами, а следовательно, накопление социальной статистики и информации, эмпи рическая социология получила особое распространение.

Это обусловило трансформацию социальных наук, придавая им как можно более инструментальный характер, а также трансформацию стиля политического руководства, которое от прямого физического принуждения и контроля переходит к манипуляции мотивами и стремлениями людей.

Интеллигенция и власть, которые до сих пор относились друг к другу с некоторым недоверием и отчуждением, начали искать пути к взаимопони манию и сотрудничеству. Наиболее активное участие в этом сближении принимали частные фонды, с готовностью инвестируя средства в иссле дования, связанные с “политикой социальных реформ”. Примем во вни мание также традиционный прагматизм американского общества и тот осо бый исторический момент, который оно переживало, выходя наконец из кризиса 30 х годов [3, с.434].

Маркетинговые интенции Лазарсфельда, тем не менее, не совсем отвеча ли традиционному даже для американских академических кругов, стремле нию к самоизоляции и определенной замкнутости. Поэтому контрактные исследования Лазарсфельда осуществлялись чаще всего вне университетов.

Как и в Австрии, научная деятельность ученого протекала за пределами ака демических кругов и в определенной конфронтации с упрочившейся универ ситетской традицией. Поэтому среди его близких знакомых и друзей, кото рые со временем стали признанными метрами в своих областях знания, было больше социальных психологов, предрасположенных к наблюдениям и экс периментам, таких как Лютер Фрай, Ренси Ликерт, Джон Дженкинс, нежели философов и социологов общетеоретического направления.

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Иван Гавриленко О том же свидетельствуют его связи с официальными структурами — Американской Ассоциацией по маркетингу и Психологической корпора цией, откровенно ориентированными на прикладное применение получен ных результатов.

Среди собственно социологов Лазарсфельду удалось установить тес ные дружеские контакты лишь с Робертом С.Линдом, автором известного труда “Средний город”, полностью построенного на социографических на блюдениях и анкетных опросах. Роберт С.Линд особенно помог Лазарс фельду в первые годы его пребывания в США.

Между тем в Австрии происходили события, повлиявшие в дальнейшем не только на нее, но и на весь цивилизационный процесс ХХ столетия.

Политический вес тут все более и более приобретал католико фашизм, идеологически насквозь пронизанный одновременно расизмом, антисеми тизмом, антикоммунизмом и антилиберализмом. Социалистическая партия была запрещена, жену Лазарсфельда М.Ягоду, руководившую созданным им социологическим центром, арестовали. Практически помимо воли Лазарс фельд оказался в ситуации эмигранта. Перед Второй мировой войной он лишь дважды приезжал в Австрию: в 1935 году, чтобы урегулировать вопрос с эмиграционными документами, и в 1937 м, с частным семейным визитом.

Возникает ряд вопросов, без выяснения которых биография ученого не будет ни полной, ни корректно интерпретированной. Была его эмиграция добровольной или вынужденной? Произошло это по политическим убеж дениям или по сути научных интересов? Возвратился бы он в Австрию при иных социополитических обстоятельствах?

Можно выдвинуть вполне обоснованную гипотезу, что П.Лазарсфельд остался бы в США в любом случае. Среди личных мотивов жизненного выбора научные интересы в это время у него явно доминировали над поли тическими. Как и у Вебера, ученый в нем победил политика. А среди науч ных интересов стремление к прикладным (инструментальным) исследова ниям и работа на заказчика явно возобладали над отвлеченно теоретиче скими соображениями. Сугубо теоретический интерес для него представ ляют лишь техника получения эмпирической информации и методы ана лиза полученных данных. Если для таких инноваций атмосфера даже аме риканских университетов не была слишком благоприятной, то об австрий ских и прочих европейских академических структурах нечего и говорить.

Вместе с тем, оставаясь в США, он должен был решить некоторые личные проблемы, и важнейшими среди них были афилиация в университетские академические круги и завоевание признания и авторитета в американских привилегированных кругах — среди белых англосаксонских протестантов.

Разумеется, в США П.Лазарсфельд не мог, даже если бы и хотел, зани маться политикой. Эмигрант вообще, а европейский эмигрант еврейского происхождения в идеологически консервативном американском обществе тем более, не является политической фигурой, по определению. Этому отнюдь не благоприятствовали такие факторы, как отсутствие какого либо рабочего, социалистического или профессионального движения с поли тической окраской в США того периода, лингвистические трудности, пред убежденное отношение к любому радикализму среди зажиточных амери канцев — потенциальных его инвесторов и заказчиков. Не наладились у него отношения и с австрийской политической эмиграцией, которая после 74 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество установления фашистской диктатуры в Европе осела в США. Хотя состав эмигрантов, казалось бы, полностью соответствовал социокультурному профилю Лазарсфельда: 30% представителей социальных наук, 27% ме диков, 21% биологов, 18% гуманитариев [10, с.49]. Естественно, что среди них преобладали лица еврейского происхождения. Насколько Лазарсфельд отошел на это время от общественной деятельности вообще, свидетельст вует такой факт: он не поддерживал даже созданного его некогда боготво римым другом молодости Фридрихом Адлером центра по трудоустройству эмигрантов. Хотя никогда не уклонялся от того, чтобы оказать кому то персональную помощь деньгами или советом.

Сам П.Лазарсфельд объясняет свою тогдашнюю активность как реали зацию “латентной стратегии” поиска и создания такой научно исследова тельской структуры, которая бы занималась прикладными дисциплинами, инвестировалась через коммерческие контракты и была вместе с тем тесно и органично связана с университетской жизнью. Обстоятельства для такого проекта в США были достаточно благоприятными: становление “государ ства всеобщего благоденствия” органично предполагало разумную соци альную политику, основанную на соответствующих социологических ис следованиях. А тесная связь с политикой и политиками, похоже, порождала иллюзию причастности к политической сфере, хотя в иной форме. О при кладных социальных исследованиях как разновидности политической ра боты Лазарсфельд прямо заявляет в некоторых своих трудах.

Следует признать, что научная и преподавательская карьера П.Лазарс фельда в США была весьма успешной. С помощью Р.Линда в 1935 году он занимает должность профессора в Нью Йоркском университете, правда, в рамках программы, финансированной молодежным комитетом. Впервые в жизни он входит в академические круги, оставаясь при этом независимым исследователем, финансируемым посредством частных и других негосу дарственных контрактов. Сферой научных интересов Лазарсфельда на это время остаются проблемы адаптации и безработицы среди молодежи. Хотя он не избегает и исследования таких более “вульгарных” проблем, как мо тивы выбора женщинами одежды или водителями марки бензина. Но про ектом, который сделал его широко известным среди американских социо логов и позволил окончательно легализировать “Бюро прикладных иссле дований”, стало изучение влияния радиопередач на коллективное поведе ние по программе “RADIO RESEARCH PROGRАM”, финансированной Фондом Рокфеллера. В конце Второй мировой войны (в 1944 году) его Бюро подписывает контракт с Министерством обороны США на эмпи рические исследования в армии. С.Стоуфер, сотрудник П.Лазарсфельда, становится исполнительным директором этого проекта, а Р.Мертон, тоже сотрудник Бюро, два года работает в Вашингтоне над его выполнением. На основе полученных результатов была издана широко известная книга “Аме риканский солдат”. Ситуация военного времени настолько упростила поли тические отношения, что еврей, эмигрант и социалист Лазарсфельд завязал достаточно тесные деловые и личные контакты с американским институтом стратегических исследований, будущим ЦРУ.

Среди сотрудников этой службы были, кстати, и социологи из Франк фуртской школы социологии, в частности Г.Маркузе.

Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Иван Гавриленко В 50–60 е годы П.Лазарсфельд окончательно утверждается как неоспо римый авторитет в социологии, а его методы и технология исследования получают статус классических. Теоретически они обобщены в его совмест ном с Р.Будоном труде “Математические методы в социологии”. Кстати, французский вариант этой книги можно найти, в неразрезанном виде, в библиотеке В.И.Вернадского.

Борьба “эксперта” против “интеллектуалов” В утверждении собственной концепции социологических исследований П.Лазарсфельду приходилось одновременно сражаться на многих фронтах.

Одним из них была борьба с приверженцами любой общей социологи ческой теории, правомерность существования и полезность которой он от рицал. К тому времени в зарубежной социологии господствующее положе ние занимали марксизм (преимущественно в Европе) и структурный функ ционализм (преимущественно в США).

В сугубо теоретическом плане они в равной степени были чужды инструменталистским интенциям Лазарсфель да. Однако его критические стрелы были направлены прежде всего против марксизма. К структурному же функционализму он сохранял сочувственное равнодушие и даже некоторую симпатию. В интервью одному из немецких журналов он, в частности, признавался: “У меня нет такого ощущения, что я конкурирую с Парсонсом. Наоборот, могу привести пример, доказывающий влияние последнего на меня. В предисловии к известной книге “Структура социального действия” он привлекает внимание к нормативным элементам отношений “средства–цели”, постоянно это подчеркивая. До какого то вре мени я пренебрегал нормативным аспектом процессов принятия решений, пока Парсонс, или скорее Парсонс с помощью Мертона, не привлекли к этому факту и мое собственное внимание” [5, с. 805]. Данная ситуация требует пояснения, учитывая его марксистское воспитание и соучастие смолоду в работе австрийской социал демократической партии.

Дело в том, что структурный функционализм в США к тому времени был таким же символом веры, как и марксизм для левой европейской интел лигенции. Практически он был официальной доктриной, реализуя не толь ко методологическую, но и идеологическую функцию, освящая устояв шийся порядок вещей. При этом структурный функционализм претендовал на роль идейно теоретических оснований прикладных социологических исследований. И хотя в сущности это не выходило за рамки тавтологии (эмпирические исследования лишний раз иллюстрировали то, что утверж далось в “большой” теории), возникала иллюзия единства теории и прак тики. Вместе с тем марксизм рассматривался в Америке как чистая пате тика, спекуляция или же достаточно опасная политическая вера. Стремясь занять в американской социологии, в академических, политических и дело вых кругах Америки лидирующее положение, П.Лазарсфельд не мог не учитывать всех этих обстоятельств. Возможно также, что его терзали муки совести, как это бывает с каждым, кто меняет веру. Довольно часто остаток жизни они убеждают себя в правомерности сделанного выбора. Но что бы то ни было — главным предметом его теоретической критики был марксизм, а основным объектом личных нападок — марксисты. Прежде всего те, что оказались поблизости, например, отдельные представители Франкфурт ской школы, принимавшие непосредственное участие в его проектах.

76 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество Хотелось бы при этом подчеркнуть специфику такой критики. П.Ла зарсфельд никогда не отвергал никаких идейно методологических основа ний этих теорий. Сделав это, он был бы вынужден предложить взамен принципиально другие основания социологического теоретизирования, ко торых Лазарсфельд просто не имел и все тут. Его собственный вклад в развитие социологии состоял в прагматизации ее в инструменталистско продуктивистском духе. Он требовал лишь эмпирической или статистичес кой верификации основных понятий и утверждений от своих оппонентов.

Учитывая это, совсем иначе выглядит продолжительный личный конф ликт П.Лазарсфельда и Т.Адорно. Его часто сводят к конфликту европей ской и американской культур или “психологий”, к личной несовмести мости, что далеко не так. Это противостояние носило объективный научный характер, как персонифицированная оппозиция различных форм сущест вования и развития социологии. Более того, конфликт этот и до сих пор еще не разрешен, в частности в среде украинских социологов. Следовательно, и сегодня актуален и жизненно важен.

Как уже отмечалось, связи Лазарсфельда с Франкфуртским институ том социологических исследований установились еще в довоенное время.

Они были достаточно тесными и взаимовыгодными, доказывая необхо димость и полезность специализации в сфере социологических исследова ний. В США эти отношения возобновились. По просьбе М.Хоркхаймера П.Лазарсфельд назначил Т.Адорно директором “музыкальной” части кон кретно социологических исследований в рамках проекта “RADIO RE SERCH PROJECT”. Но их общая работа сразу же натолкнулась на взаим ное непонимание, недовольство и обиды. В некоторых интервью П.Лазарс фельд со временем признавал, что он не возражал против предложенной Т.Адорно интерпретации отдельных феноменов, но был против той науч но методической базы, на которую она опиралась. Особое сопротивление вызывало у него нежелание Т.Адорно подвергнуть эмпирической верифи кации свои, как считал Лазарсфельд, “спекуляции”. Проблема, собственно, сводилась к тому, что в социологии считать новым знанием: новые формы интерпретации социальных феноменов или новую информацию, получен ную в результате применения новой техники получения данных.

Интересным в этом контексте представляется отношение обоих мыс лителей к своей клиентуре и респондентам. Для Лазарсфельда их требова ния, потребности, ожидания и указания были законом. Для Адорно — это всего лишь объект критики, неполноценный человеческий материал, тре бующий дальнейшего совершенствования, носители исторически ограни ченных потребностей, мышления и практики. Отсюда и различное отно шение к американскому обществу и своему месту в нем. Лазарсфельд любой ценой стремится приспособиться, быть полезным и нужным (востребо ванным), получить престижный статус. Он рассматривает себя как полно ценного американца, лояльного гражданина Америки, даже обывателя. Для Адорно и других представителей Франкфуртской школы характерно кри тическое отношение к американскому обществу, восприятие эмиграции как печальной необходимости. Они продолжают пользоваться немецким язы ком. И только под давлением обстоятельств переходят на английский. Себя они рассматривают как “чистых интеллектуалов”, вынужденных временно проживать в малоинтеллектуальном обществе, как носителей европейской Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, 4 Иван Гавриленко культуры. К этому добавляется ироническое отношение к тем эмигрантам соотечественникам, которые стараются быть более американцами, чем сами американцы. В отличие от Лазарсфельда, они — не апологеты, а критики американского образа жизни, который, согласно их толкованию, является высшей формой отчуждения, присущего промышленному обществу [4, с.33].

Возвращение в Европу: экспансия инструментализма Репатриантом Лазарсфельд не был. Америка стала для него не столько второй, сколько единственной родиной. Он там прижился, получил по стоянный достойный статус и признание. Постепенное превращение социо логии в технику получения и анализа данных стало для Лазарсфельда не просто научной позицией, а личной страстью, своего рода хобби, если не манией. Как вспоминают его сотрудники, “для него жизнь была работой, а работа — удовольствием. Он мог сидеть часами, проигрывая различные математические модели. Он даже говорил, что данные сами по себе его не интересуют. Главное — оперирование статистическим материалом” [10, с.56].

При таких умонастроениях Лазарсфельд не мог не использовать свои посещения послевоенной Европы, чтобы утвердить такое понимание и сре ди европейских социологов. Тем более, что подобно США 40 х годов Евро па в то время тоже выходила из кризиса, а следовательно, остро нуждалась в перестройке управления на научных основаниях. Эмпирическая американ ская социология казалась в этих условиях наиболее надежной почвой по добной перестройки.

Материально технической базой осуществления “плана Маршалла” в культуре и науке стали разнообразные финансовые фонды (Форда, Рок феллера и т.п.), которые и раньше никогда не упускали случая расширить поле влияния на международной арене. Стратегия их обычно заключалась в том, чтобы подготовить интеллектуальное и культурное поле для полити ческой экспансии, а также закрепить достигнутый результат. В плане после военной Европы задача сводилась к тому, чтобы оказывать содействие модернизации (фактически американизации) общества и привить имму нитет к марксизму, коммунизму и вполне вероятной советизации.

Социальным наукам отводилась решающая роль в осуществлении этого проекта. При условии, что они сами модернизируются, то есть американи зируются. Инструментальная социология П.Лазарсфельда, ее нацеленность на решение практических задач в конкретной социальной ситуации соот ветствовала этому как нельзя лучше. Она должна была утвердить американ ский эмпиризм, продуктивизм и прагматизм, преодолев вместе с тем тради ционную для европейских ученых склонность к философским интенциям, поиску “мировой схематики”, стремление к созданию “больших теорий”.

Начиная с 1951 года П.Лазарсфельд принимает в этой деятельности и непосредственное участие как консультант Фонда Рокфеллера, действо вавшего на европейской арене особенно активно. Он был в числе органи заторов при создании Венского института перспективных социальных ис следований, был разработчиком программ научно культурного обмена с Польшей и Югославией. Опосредствованно же Лазарсфельд практически контролирует все подобные программы: почти все консультанты других фондов в области социологии были связаны с деятельностью его “Бюро прикладных социальных исследований”.

78 Социология: теория, методы, маркетинг, 2000, Пол Лазарсфельд: жизнь и творчество Как правило, программы, поддерживаемые американскими фондами, были достаточно емкими, основательно финансируемыми (часто — более млн. долл.) и заботливо контролируемыми. Они имели целью, как писалось в одном из отчетов Фонда Рокфеллера, “преодолеть недоразвитость евро пейских социальных наук”. Недоразвитость здесь интерпретируется как недостаточная инструментальность и прагматизм, а для преодоления ее предполагается стандартизация понятий и техники исследований, унифи кация национальной специфики и налаживание международного научного сотрудничества. Тактика заключается в том, чтобы проводить рестратифи кацию обычной для Европы иерархии научных званий, степеней и долж ностей, поддерживая материально и морально прикладные исследования и исследователей и тем самым ослабляя “глобализаторские” интеллектуаль ные традиции и тенденции.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.