авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Наталья Захарова ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ! УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6З 38 Дизайн переплета — Андрей Подошьян Книга ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Подождите... подождите, — останавливает меня переводчик, — адвокат Туанель... говорит... что два года ее клиент невыносимо страдал, переживал, так как не знал, где и с кем была Маша... Он...

он вынужден был обращаться в полицию, чтобы найти ее... А вас никогда не было дома...

— Но этого не может быть! — восклицаю я, поворачиваясь к своему адвокату. — Это неправда, мы всегда были дома и ждали его! С двенадцати часов, как было указано в судебном решении.

— Замолчите! — шепчет мой адвокат. — Дайте послушать, что говорит мой коллега.

В это время адвокат моего бывшего мужа подскакивает к прокурору, угодливо подсовывая ей какие то бумаги.

— А вот и доказательства! — торжественно заявляет она. — Сорок жалоб моего клиента в полицию о непредоставлении ребенка! Обратите внимание, каждый раз, с десяти часов утра, со свидетелями, он дежурил, можно сказать, у двери квартиры своей жены, чтобы голос любимой Маши хотя бы услышать! Но нет! Мадам регулярно прятала ребенка! Где она была в это время — никому не известно;

ни соседи, ни свидетели не видели Машу многие месяцы! Где и с кем был ребенок — тоже неизвестно!!!

Я с трудом понимаю смысл торопливых и сбивчивых слов переводчика.

— Почему, — обращаюсь я к своему адвокату, — почему она говорит о каких-то десяти часах? По решению суда, я должна предоставлять Патрику Машу с двенадцати часов, а не с десяти! Скажите это!

Мои последние слова заглушает истеричный возглас Туанель-Турнуа:

— Но это еще не все мучения моего клиента! Нам стало известно, что его супруга водит ребенка по субботам к восемнадцати часам в секту!

— Вы водите Машу в секту, — бормочет взмокший от напряжения переводчик.

—...девочкой манипулируют, — громогласно продолжает Туанель-Турнуа, — какие-то русские женщины. Соседи их видят: то одну, то другую, гуляющих с Машей во дворе. А где в это время сама мадам? Неизвестно!

— А где вы — неизвестно... — слышу я.

С большим усилием я стараюсь понять переводчика.

— Послушайте, — обращаюсь я к нему, — я ничего не понимаю... Только что адвокат говорила, что никто не видел Машу долгие месяцы, теперь она говорит, что соседи все время видят ее с разными женщинами, и про какую такую секту она сочиняет?

— Послушайте, — скороговоркой отвечает мне переводчик, — она так быстро тараторит и перескакивает с одного на другое, что я сам уже ничего не понимаю... Мэтр, — обращается он к Туанель-Турнуа, — вы не могли бы помедленнее, я не успеваю переводить.

— Ах, да ей незачем переводить, мадам прекрасно говорит по-французски, — парирует Туанель Турнуа. — Она сама все это устроила. Мой бедный клиент сошел с ума в поисках Маши!

— Оно и видно, — ядовито парирует мой адвокат.

— Но это еще не все! — закатив глаза, продолжает Туанель-Турнуа.

— Мэтр, — председатель суда снисходительно останавливает ее, — я сейчас предоставлю слово прокурору. А вы потом, если хотите, можете добавить.

— Еще минуту, — угодливо улыбается Туанель-Турнуа. — Одно только замечание... Самое чудовищное, что моему клиенту угрожала русская мафия, — она округляет глаза и делает многозначительную паузу.

— Кошмар! — шепчет мой переводчик. — О на говорит, что русская мафия ему угрожала!

— Кто угрожал? — переспрашиваю я.

— Русская мафия!

Я прыскаю со смеху.

— Перестаньте улыбаться, — шипит мне в спину мой адвокат. — Это не в вашу пользу. Это вовсе не шутки!

— Но, мэтр... это же бред какой-то...

Адвокат прерывает меня. Я вижу, как прокурор пристально, не отрываясь, через весь зал в упор смотрит на меня. На ее полном, симпатичном лице появляется странная улыбка. Мой адвокат ловит эту улыбку и срывается с места.

— Уважаемые председатель и прокурор, одно замечание! — он бежит к столу, за которым сидят судьи, и торопливо раскладывает перед ними фотографии Маши. — Посмотрите, посмотрите, в каком состоянии ребенок вернулся к матери девятого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года после летнего отпуска! Вот, вот и вот еще...

— Что там за фотографии? — возмущается Туанель-Турнуа.

Она тоже подскакивает к столу с какой-то газетой в руках:

— Посмотрите, все это неправда! — она размахивает газетой, как флагом. — Посмотрите! Вот здесь фотография моего клиента с Машей на руках и с газетой, на которой видно это число. Это Маша в день возвращения к своей матери. Смотрите, Маша улыбается, загоревшая, нет никаких синяков.

Сожалею, но ваши фотографии — это макияж, коллега!

— А почему, — парирует мой адвокат, — ваш клиент одел Машу в сорокаградусную жару в платье до пят с длинными рукавами, когда сам он в легкой рубашке? И зачем эта фотография с газетой в руках? Он мог бы освидетельствовать ребенка у врача в этот день, если хотел зачем-то доказать, что с ребенком все в порядке.

Адвокат Туанель-Турнуа, как рыба, открывает рот и не знает, что сказать.

— Это... это... я ему посоветовала, — находится она, — чтобы защититься заранее от обвинений его супруги...

— Каких обвинений? — удивляется мой адвокат.

Председатель суда, полуоткинувшись на спинку стула, прерывает адвокатов:

— Я прошу вас вернуться на свои места. Мэтр, — обращается она к моему адвокату, — я уточняю, что сегодняшнее заседание происходит не по поводу насильственных действий над ребенком во время летних каникул, это нас не интересует, а по поводу непредоставления ребенка мадам ее супругу.

— Скажите, скажите ей, — шепчу я адвокату, вернувшемуся на свое место, — что мы всегда с Машей были с двенадцати часов дома и ждали его, а утром мы гуляли после завтрака!

— Что вы говорите? — наклоняется ко мне переводчик. — Скажите мне, я переведу.

— Я всегда исполняла решение суда, и в двенадцать часов мы были дома, но мой муж в течение семнадцати месяцев вообще не приходил к нам и даже не звонил по телефону. Кому же мне было предоставлять ребенка? Я не понимаю, в чем меня обвиняют?

Адвокат не слушает, разгоряченный схваткой, нервно перекладывает документы с места на место.

— Замолчите вы, — отмахивается он от переводчика, — я знаю, что мне говорить, не учите меня моей профессии.

Прокурор снова берет слово. Теперь она произносит слова медленно, с расстановкой, может быть, чтобы я все поняла.

— Уважаемый председатель, уважаемые судьи! Я думаю, всем ясно, что эта актриса является рецидивисткой. Я прошу приговорить ее к трем месяцам тюрьмы за непредоставление ребенка.

Переводчик переводит мне каждое ее слово, закончив, он вытирает лоб платком. В зале действительно душно, мне не хватает воздуха. Я обвожу всех глазами: прокурора, моего бывшего мужа, его адвоката, какую-то женщину в зале, глядящую на меня с сочувствием, председателя суда.

«В тюрьму? Что они говорят? — думаю я. — Это какой-то кошмар! Рецидивистка?..»

19 октября 1999 года я получила судебное решение:

«Основываясь на приговоре суда, где бывший супруг мадам З. выступил гражданским истцом, она признается виновной в непредоставлении ему ребенка...

Мадам З. приговаривается к трем месяцам тюрьмы с отсрочкой исполнения приговора.

Испытательный срок наказания будет длиться в течение двух лет.

Мадам З. приговаривается выплатить гражданскому истцу сумму в размере 17 500 франков».

Это была вторая победа Патрика надо мной...

СКОРАЯ ПОМОЩЬ В тот дождливый воскресный вечер 29 ноября 1998 года время тянулось бесконечно долго. Уже два дня Маша у Патрика. Я не нахожу себе места от плохих предчувствий, ходя из угла в угол. У меня нет ни его адреса, ни номера телефона, чтобы узнать, как она. Неожиданно раздается звонок домофона.

— Кто там?

— Это я, Мирей! — отвечает запыхавшийся голос подруги. — Открывай! Надо срочно звонить в полицию!

Испуганно давлю на кнопку домофона. Мирей влетает в квартиру и бросается к телефону.

— Объясни, что происходит?

— Назови мне номер телефона твоего комиссариата, — перебивает она меня, — быстрее!

Я называю номер.

— Алло, полиция? Я звоню из квартиры моей подруги. Я пришла к ней несколько минут назад. В сквере возле дома я встретила мужчину и женщину. Они проходили мимо меня. Мужчина что-то нес в руках. Было темно, но я узнала леопардовое пальтишко дочки моей подруги — Маши, ее головка безжизненно свисала с рук этого человека... подойдя к ним поближе, я узнала мужчину.

Страх сжимает мое горло. Затаив дыхание, я не свожу глаз с Мирей.

— Я спросила у них, что они сделали с Машей... Почему она как неживая? Его реакция была очень странной. Он бросился бежать от меня, женщина вслед за ним, они спрятались за почтой.

Приезжайте немедленно! Я не знаю, жив ли ребенок. Это произошло минуты две назад. Кто этот мужчина? Бывший муж моей подруги.

Мирей диктует полицейским мой адрес и вешает трубку. Оцепенев от ужаса, я не свожу с нее глаз.

Звонок в дверь, резкий и настойчивый. Я бросаюсь к двери и распахиваю ее. На пороге стоит Патрик.

Он передает мне Машу, как пакет с бельем. Позади него улыбается незнакомая блондинка.

— Что с Машей? — со страхом шепчу я.

— Не знаю, — усмехается он. — Она не хотела к тебе возвращаться. Потеряла сознание, как только я ей об этом сказал.

Он разворачивается и исчезает с блондинкой. Я прохожу в комнату, бережно кладу Машу на диван.

Мирей помогает мне снять с нее пальтишко. Разувая дочку, я замечаю, что зимние ботиночки надеты прямо на голые ножки. А носочки торчат из кармана пальто. Толстый свитер надет на голое тельце...

— Маша, Машенька, — нежно шепчу я. — Что с тобой, моя девочка?

Мирей приносит влажное полотенце. Я осторожно прикладываю его к лобику Маши.

— Скажи мамочке, что с тобой... посмотри на меня...

Маша чуть приоткрывает веки и вновь проваливается в небытие.

— Это я... Мирей, — шепчет ей подруга. — Да что же они сделали с бедным ребенком? — восклицает она в отчаянии.

— Надо вызвать «Скорую помощь», — решаю я.

— Нет, срочно едем в больницу! — говорит Мирей. — Быстро!

— А как же полиция?

— Предупреди соседей.

Я звоню соседке. Она соглашается подождать полицию в моей квартире. В панике ищу ключи от машины. Мирей осторожно берет Машу на руки, и мы спускаемся в паркинг. Дрожащими руками завожу машину, и на полной скорости мы мчимся в больницу, пересекая воскресные улицы Парижа.

Наконец мы на месте. Нас встречает дежурная медсестра.

— Я сейчас позову врача, — говорит она, провожая нас в комнату, где посредине стоит смотровой стол, чуть подальше детская кроватка.

Мы раздеваем Машу, снимаем пальто, ботиночки и осторожно кладем ее на кровать. Она по прежнему без движения. Замерев от ужаса, я держу Машину ручку. Никто не приходит. Это становится невыносимым. Мирей теряет терпение:

— Что же так долго, где же врач? — спрашивает она у медсестры, выйдя в коридор.

— Извините, мадам. Но доктор все еще занят. Тяжелый случай... Менингит у младенца.

Наконец появляется заведующая отделением, молодая женщина.

— Я слушаю вас.

Сдерживая волнение, Мирей рассказывает ей про встречу с моим бывшим мужем, про сквер, про состояние Маши.

— Кто мать ребенка? — интересуется доктор.

— Я... Это моя дочь, — говорю я.

— Снимайте всю одежду и кладите девочку на смотровой стол! — обращается она ко мне.

— Совсем раздеть? — переспрашиваю я.

— Да, — повторяет врач.

Я осторожно перекладываю Машу на стол. Мирей помогает снять с нее одежду. Доктор начинает осматривать Машу. У нее два фиолетовых синяка: один на левой голени, другой на левом бедре.

— Откуда эти синяки? — строго спрашивает врач.

— Я не знаю... Мой бывший муж принес мне ее в таком состоянии около семи часов вечера...

— Он что, алкоголик? Принимает наркотики?

— Я не знаю.

Она старается приподнять Маше ее закрытые веки и щелкает пальцами перед глазами. Никакой реакции. Продолжая осматривать ее, врач попутно задает мне вопросы. Я отвечаю, что регулярно замечала синяки на теле Маши после ее возвращения от Патрика. От волнения я ищу слова. Мирей поправляет мой французский, чтобы врач могла лучше понять меня.

— Можете одевать девочку, — говорит она, окончив осмотр.

— Что с ней, доктор? — со страхом спрашиваю я.

— Я смогу вам ответить только после анализа крови.

Она вызывает медсестру. Та приносит шприц.

— Что вы собираетесь делать этой иглой? — испуганно спрашиваю я.

— Сейчас мы возьмем кровь для анализа.

Инстинктивно я сжимаю Машину ручку. Ни одной вены. Медсестра говорит мне:

— Может быть, вам лучше выйти, мадам?

— Нет, нет, — торопливо отвечаю я.

Медсестра стягивает ее эластичным бинтом в области локтя и уверенным профессиональным движением вводит иглу. Маша кричит, как раненый зверек. Мне кажется, что вся больница слышит этот отчаянный крик. У меня обрывается все внутри.

— Быстрее, пожалуйста, — умоляю я сквозь зубы.

— Я никак не могу нащупать вену, — бормочет медсестра, — сейчас попробую еще раз...

— Послушайте, вы же профессионалы, — возмущается Мирей. — Это же маленький ребенок...

— К сожалению, мне не удается найти вену, — нервничает медсестра.

— У меня тоже плохие вены, — пытаюсь успокоить я Мирей. — Ты не хочешь выйти в коридор?

Она отказывается, остается рядом с Машей, продолжая нежно поглаживать ее по голове. Медсестра, с напряженным лицом во второй раз старается ввести иглу в вену. Маша снова кричит от боли.

— Попала в вену! — развязывая эластичную резинку, говорит она с облегчением.

— Как я ненавижу этого подонка! — с ненавистью произносит Мирей. — Он не должен больше видеть ребенка!

— О ком это вы? — удивленно спрашивает медсестра.

— Да так... об одном человеке...

— Вам придется немного подождать, пока анализ крови будет готов, — говорит она.

— Примерно сколько? — спрашиваю я.

— Около получаса. Это уже зависит не от нас, от лаборатории. Пока вы будете ждать, может быть, ребенок что-нибудь поест? — интересуется медсестра.

— Благодарю, я вам очень признательна.

— Тогда я сейчас распоряжусь.

Она уходит, прикрыв за собой дверь.

Я беру дочь на руки. Ее трясет. Я хожу из угла в угол, нежно прижимая ее к себе, пытаюсь успокоить, но не могу сдержать слезы. Медсестра возвращается с подносом. Мы стараемся покормить Машу.

Мирей играет с ней, желая немного развлечь. Маша через силу съедает йогурт. Мы с нетерпением ждем результатов анализа. Заглядывает заведующая отделением.

— Ну, как она?

— Съела йогурт... Ей немного получше...

— Результаты анализа будут готовы через несколько минут. Я хочу понаблюдать за ребенком еще некоторое время.

— Девочка совсем без сил, — замечает врачу Мирей.

— Подождите еще немного, я должна дать заключение, — говорит она уходя.

Мы молча устраиваемся на кровати. Уже поздно. Мы устали. В угнетающей тишине в голову лезут страшные мысли: «Что покажет анализ? Что Патрик сделал с Машей? Почему она всегда возвращается от него в таком состоянии? Вот уже пять месяцев... Почему судья не хочет принять меня? Что же мне делать, к кому обращаться? Я ничего не понимаю...»

Ход моих мыслей прерывает вернувшаяся заведующая.

— Анализ показал, что в крови не обнаружено ничего аномального, — сообщает она. — Ни алкоголя, ни наркотиков.

Мы облегченно вздыхаем. Я спрашиваю обеспокоенно:

— Доктор, почему же Маша в таком состоянии?

После небольшого раздумья врач отвечает:

— Есть такие лекарственные препараты, как, например, инсулин, которые невозможно выявить при помощи анализа. Пока в таком состоянии ребенку противопоказано общаться с вашим мужем.

Она протягивает мне заключение и говорит:

— Пошлите его для ознакомления вашей судье. Мы тоже отправим ей свое заключение. Надо произвести расследование, касающееся вашего мужа. Который час? — врач бросает взгляд на часы.

— О, уже полночь, возвращайтесь домой... До свидания.

В машине, держа на руках измученную, уснувшую Машу, Мирей читает мне строки из медицинского заключения:

«...в 20 часов 40 минут у девочки были зафиксированы слабые двигательные рефлексы. Создается ощущение, что она не понимает вопросов и с трудом отвечает на них. Более того, на теле девочки обнаружены фиолетовые гематомы на внешней стороне голени и на задней части левого бедра».

КПЗ На следующий день, взяв медицинское заключение и предыдущие восемь справок врачей, указывающих на тяжелое состояние здоровья дочери после ее возвращения от Патрика, я несу их в суд. Нашим сектором занимается судья по делам несовершеннолетних Мари-Жанн Симонен. Я прошу секретаря срочно записать меня на прием. Она, взяв мои документы, идет в кабинет судьи.

Минут через пятнадцать оттуда выходит высокая, худощавая женщина с холодным выражением лица.

— Я слушаю вас, — говорит она мне. В ее голосе звучит неприязнь.

С надеждой, что меня готовы выслушать, я излагаю ей нашу невыносимую ситуацию. Недослушав до конца, судья останавливает меня жестом, давая понять, что разговор окончен.

— У меня недостаточно поводов, чтобы начать расследование, касающееся насилия над вашей дочерью, — бесстрастно отвечает она.

Я ошеломленно застываю.

— Так что же надо сделать еще с ребенком, чтобы вы приняли меры?

— Обратитесь к своему адвокату, — невозмутимо бросает судья Симонен, скрываясь за дверью.

Расстроенная, я звоню адвокату. Он удивлен реакцией судьи.

— Еще раз вы обнаружите синяки у дочери, делайте фотографии и несите в полицию! — требует он.

— Я же немедленно обращусь с жалобой к прокурору.

На следующие выходные Маша снова у Патрика. Несмотря на то, что она больна, он не хочет оставить ее дома и насильно забирает к себе. Я бессильна перед судебным решением. Патрик возвращает Машу в воскресенье в еще более тяжелом состоянии. Я вновь вызываю врача и делаю фотографии, по совету адвоката. Проходит несколько дней, полицейские приносят мне повестку.

— Буквально на пятнадцать минут, мадам, — уверяют они. — Простая формальность, совсем ненадолго.

У Маши высокая температура. Я вынуждена идти вместе с ней в комиссариат. Неожиданно там полицейские забирают у меня дочь.

— Куда вы ее тащите? Она больна, я не отдам! — сопротивляюсь я.

— Мадам, вы не на сцене! Перестаньте ломать комедию, — грубо обрывает меня инспектор. — У меня распоряжение заместителя прокурора Павек. — Он быстрым и профессиональным жестом отцепляет мои пальцы от шубки Маши. — Идите в камеру!

Он грубо толкает меня в узкий коридор за дверь с решеткой. Я изворачиваюсь, чтобы увидеть Машу, но его высокая рыхлая фигура загораживает мою девочку.

— Куда вы ее уносите? — в отчаянье кричу я.

— Идите в камеру! — вновь произносит он и вталкивает меня туда.

Я не успеваю опомниться, как дверь захлопывается за моей спиной. Оторопев, застываю посредине камеры. Безжизненное личико Маши стоит у меня перед глазами... Я бросаюсь на дверь и изо всех сил колочу в нее руками и ногами: «Откройте! Немедленно откройте... вы... не имеете права...

Покажите постановление на арест? Вы не имеете права так обращаться со мной! Что же это такое?!..

Откройте! Моя дочь тяжело больна!» Слезы катятся по моим щекам. «Бездушные чудовища!» — шепчу я, обессилев...

В камере совсем нет воздуха. Железная дверь доходит до потолка. Равнодушный глазок видеокамеры наблюдает за мной сверху. Я смотрю в него, машу рукой: «Откройте, умоляю вас, мне плохо... здесь нет воздуха!» Горячая волна вдруг накрывает меня, свет в камере исчезает... Я сползаю куда-то вниз. Резкая боль в сердце — последнее, что я помню. Тишина... Темнота...

Когда сознание возвращается ко мне, я чувствую, что лежу на цементном полу. Шарю возле себя рукой: шуба, туфли... Резкая боль в ноге. Стараюсь приподняться, оглядываюсь по сторонам.

— Где я? Почему здесь так душно? Который час?

Я пытаюсь разглядеть циферблат часов: восемь вечера. Вспоминаю, что мне приказали явиться в полицейский участок в половине третьего. «Только на пятнадцать минут, мадам, — лицемерно уверял полицейский, — простая формальность, совсем ненадолго...» Я хочу пить, вспоминаю, что почти не ела сегодня. Маша была больна после возвращения от Патрика. «Маша!» — пронзает меня острая боль. Где она? Я с трудом встаю, ковыляю к двери. Снимаю туфлю и колочу изо всех сил в дверь так, что отламывается каблук.

— Откройте, откройте, пожалуйста! Где моя дочь? Откройте же! Она больна, но вы же люди! — умоляю я.

Щелчок... Дверь открывается... Свежий воздух проникает в камеру. Я судорожно глотаю его. На пороге — женщина-полицейский.

— Спасибо вам... Здесь нечем дышать... Мне плохо с сердцем. Где моя дочь?

— Не знаю, мадам, — бесстрастно отвечает она, — во всяком случае, нечего кричать, вас все равно никто не слышит... пройдемте. Нет, не на выход... сюда, направо. — Женщина-полицейский ведет меня по узкому коридорчику в какой-то закуток рядом с туалетом.

— Раздевайтесь!

— Раздеваться? — изумленно спрашиваю я.

— Да, снимайте лифчик, шарфик, туфли, ремень, кольца, серьги. Заколки есть в волосах? Нет?

Крест, крест тоже снимайте.

— Почему крестик? — удивляюсь я.

— Так положено, — она быстро бросает мои вещи в небольшую корзинку, — туфли тоже!

— Но здесь цементный пол! — восклицаю я. — Сейчас зима. Я простужусь... потеряю голос, я — актриса, у меня скоро спектакли.

— Это меня не касается, мадам — отвечает женщина, — я выполняю свою работу. Снимайте туфли и крестик!

Я отдаю ей мои туфли.

— Крест я не дам, — говорю решительно, закрывая его ладонью. — Я его никогда не снимаю.

— Слушайте, мадам, — нетерпеливо перебивает она, — я не знаю, что вы совершили, но раз вы здесь, вы — правонарушитель! Вы обязаны подчиняться предписаниям КПЗ. Снимайте крест или я сама его сниму.

— Снимайте, — тихо отвечаю, глядя на нее в упор. — Снимайте...

Она быстро снимает мой крестик и бросает его в корзину вместе с другими вещами. Кровь приливает к лицу, как от пощечины.

— Я хочу умыться.

— Зайдите вот сюда, в туалет, дверь оставьте открытой.

Я захожу в крошечный туалет. На цементном полу вода, грязные следы от мужских ботинок. Стоя босиком в этой луже, я открываю воду, брызгаю себе в лицо. Вода скатывается по моей шубе на пол.

— Я хочу в туалет, я могу закрыть дверь? — спрашиваю я.

— Нет, это не положено, — бесстрастно отвечает она.

— Я должна это делать перед вами?

— Мне все равно, — пожимает она плечами.

— Я так не могу, я все-таки женщина.

— Это ваше дело. Не хотите, как хотите, тогда возвращайтесь в камеру! — она подхватывает корзину с моими вещами и сопровождает меня.

Проходя по коридору, я вдруг вижу Патрика, вцепившегося в решетку соседней камеры. Его лицо искажено страхом, за ним маячит фигура чернокожего.

Женщина доводит меня до камеры и захлопывает тяжелую дверь. Я забираюсь на узкую деревянную скамью, укутываюсь шубой. Мои заледеневшие ноги упираются в стену. Я прикрываю глаза. Вскоре та же женщина-полицейский приходит за мной и ведет на допрос.

Расплывчатое и одутловатое лицо инспектора неожиданно наклоняется ко мне:

— Так это вы били вашу дочь, мадам? — глядя на меня в упор, спрашивает он. — Откуда появились синяки на ее теле, когда она была у вашего бывшего мужа?

— Так вы спросите у него! — показываю я на сидящего тоже здесь Патрика. Его голова втянута в поднятые плечи, костлявые пальцы нервно отдирают заусеницу.

— Месье, — подчеркнуто вежливо обращается к нему полицейский, — вы били девочку или нет?

— Нет, нет, никогда! — жалобным голосом, прижав руки к груди, клянется он.

— Подпишите ваши показания, — инспектор подвигает ему протокол.

С подчеркнутой гримасой страдания тот берет протокол, огромная слеза скатывается по его щеке и шлепается на бумагу! Полицейский с сочувствием смотрит на него. Осторожно смахнув слезу с бумаги, Патрик читает:

«Рапорт офицера уголовной полиции, адресованный прокурору Республики 1 декабря 1998 года в магазине «Ашан» мы были проинформированы сотрудниками фотосервиса о проявленных фотографиях ребенка со следами побоев. Организованная слежка установила женщину, сдавшую в печать фотографии, — это была мать Маши. Она заявила, что девочка находилась у ее бывшего мужа и была ей возвращена со следами побоев. Фотографии она сделала по совету своего адвоката. Ей было объявлено, что она должна будет доложить обо всех будущих насилиях над ребенком. Месье отрицает свое причастие к синякам, обнаруженным еще в августе 1998 года. Мадам по повестке явилась вовремя, как положено. Он отказался от очной ставки с ней.

В 1992 году месье уже был уличен в насильственных действиях над своей первой женой и четырьмя детьми. Мадам не нарушала никогда общественного порядка.

29 ноября 1998 года, по возвращении от бывшего мужа, мать нашла ребенка в бессознательном состоянии. Она срочно отвезла его в детскую больницу в отделение скорой помощи. Ребенок наблюдался в течение трех часов, были обнаружены два синяка (примерно 7 и 2 см). Медицинская справка прилагается. Ребенок был грустен, не отвечал на вопросы.

Месье не хотел явиться в полицию, хотя приглашался несколько раз. Последнее уведомления было послано заказным письмом, и он, придя в комиссариат, был помещен в камеру предварительного заключения.

Он заявляет, что вернул ребенка 29 ноября и 6 декабря 1998 года матери, и ребенок был в прекрасном состоянии, без синяков. Он был со свидетельницей, мадам Робино, своей подругой.

Месье утверждает, что это не он бил ребенка и не знает, кто это сделал. Он не смеет думать, что это сделала мать, но это первый человек, которого он подозревает.

Он имел при себе электрический пистолет и отказывается отвечать на вопрос, им ли бил ребенка?

Он также отказывается признать, как предполагает его супруга, что употребляет наркотики.

Заместитель прокурора проинформировала судью по делам несовершеннолетних, которая приняла решение временно поместить ребенка в приют».

Прочитав рапорт, Патрик согласно кивает и подписывает его.

— Теперь вы подпишите, мадам, — пододвигает мне мой рапорт полицейский.

Прочитав несколько строк, я возвращаю его.

— Я не достаточно хорошо понимаю французский язык, — говорю я. — Почему вы отказываете мне в законном праве иметь переводчика? Я не могу подписывать то, чего не понимаю.

Инспектор неприязненно смотрит на меня.

— У вас есть французский паспорт, мадам, и вы обязаны читать и писать по-французски, — чеканя каждое слово, произносит он.

— В какой статье закона это указано? — спрашиваю я. — В вашей стране живет полно безграмотных людей....

— Хватит, — грубо обрывает инспектор, — вы будете подписывать или нет?

— Нет.

— Хорошо. Я сам прочту ваши показания.

«6 декабря 1998 года мадам заявила, что ребенок снова явился с синяками от ее бывшего мужа, что подтверждено врачом.

Мадам отказывается ясно отвечать на вопросы, так как утверждает, что плохо понимает юридический язык. Она утверждает, что никогда не совершала насильственных действий над дочерью. Ребенок ей был возвращен около 19 часов вечера, и она обнаружила синяки на его теле. Она думает, что синяки фиолетового цвета не могут появиться через 30 минут после возвращения ей ребенка».

— А вы как думаете, месье? — спрашиваю я.

Не обращая внимания на мой вопрос, инспектор продолжает:

«У ребенка также была содрана кожа на правой ноге. Это написано и в медицинском заключении.

Кожа на ноге была красного цвета, как будто кто-то поцарапал ее ногтями. Ребенок сказал матери, что это сделал месье».

Инспектор поднимает голову и холодно смотрит на меня. — Кажется невероятным, — саркастично говорит он, — что ваш муж продолжает издеваться над ребенком, когда его уже обвинили по этой статье.

— Да? — удивляюсь я. — Покажите мне, пожалуйста, это обвинение. Где оно? Кто его вынес? Мой адвокат уже четыре месяца добивается свидания с судьей Симонен. Я сама отнесла ей медицинские свидетельства. Я умоляла судью выслушать меня, умоляла сделать что-нибудь: заслушать объяснения Патрика или допросить соседей, которые мне сообщали, что он плохо обращается с Машей. Она ведь судья по делам несовершеннолетних, это ее работа — защищать детей! Где же тогда искать помощи? — не выдержав, я плачу.

Патрик настороженно бросает исподлобья взгляд то на меня, то на полицейского и с обиженным видом возмущенно вздыхает.

Повышая голос, инспектор громко продолжает:

«Мадам жалобу не подала».

— Неправда! Почему вы пишете неправду! — возмущенно восклицаю я. — Мы подали жалобу на неизвестного, сразу после возвращения из больницы. Почему вы все время пишете неправду?

Полицейский делает паузу и, усмехаясь, спрашивает:

— Вы подали жалобу на вашего мужа?.. Нет! Так здесь и написано: «Жалобу на него не подала».

— Моему адвокату видней, как оформлять жалобу. Позвоните ему и спросите. Я вам дам сейчас номер телефона.

Я роюсь в сумочке, ища записную книжку.

— Мне это не нужно, — возражает инспектор, — ваш адвокат в курсе, что вы в комиссариате.

Инспектор переворачивает последнюю страницу с видом Шерлока Холмса, нашедшего разгадку страшного преступления, многозначительно смотрит на меня, и заключает:

«Расследование в настоящее время еще не закончено, и неясно, кто бил ребенка, но предположение, что это организованный замысел матери, не исключено».

— Я не подпишу этого... — с возмущением говорю я. — Врачи констатируют синяки фиолетового цвета после возвращения Маши от моего мужа, а вы пишете, что это «замысел матери». Между замыслом и физическим насилием есть разница, месье инспектор? Вам это не кажется? Маша неоднократно говорила, что Патрик бьет ее и делает какие-то уколы. Трехлетний ребенок не может придумать такое. Я надеюсь, ваш допрос окончен и я могу идти домой с моей больной дочерью? — спрашиваю я. — Уже поздно...

— Нет, мадам, вашей дочери здесь нет... А вы сейчас отправитесь в камеру. До завтрашнего утра, а там посмотрим.

Снова духота камеры. От сильного головокружения я теряю сознание...

...Весело и громко играет музыка карусели на площади Защиты, где каждый день я катаю Машу на лошадке. Она любит кататься только на лошадке. Маша смеется, карусель кружится все быстрее и быстрее... Возле красной железной конструкции — вывеска «Комиссариат полиции». Вывеска тоже вертится в общем хороводе... я хочу остановить эту «карусель».

— Говорила... что сердце... стучала тут, кричала... русская... кажется, била своего ребенка...

вставайте, мадам, врач вас посмотрит.

Я чувствую, как кто-то усаживает меня на скамью, щупает пульс.

— Выпейте сейчас сразу две таблетки. Принесите ей воды, пожалуйста. Это от сердечного спазма...

вам нужно успокоиться... уснуть. Пейте!

Я глотаю две большие таблетки, запиваю водой из пластмассового стаканчика.

— Доктор, — шепчу я человеку в камере, — пожалуйста, отвезите меня в госпиталь... я не могу здесь находиться, это душегубка, мне плохо с сердцем. Они забрали мою бедную девочку, вы не знаете, где она?

— Не знаю. Успокойтесь, мадам. Вам нужно уснуть. Я ничем не могу вам помочь. Я врач, а не судья.

Все, что я могу сделать для вас как врач, я сделал. До свидания.

Снова вязкая духота... Я проваливась в сон...

— Мадам, очнитесь. Все в порядке? Вставайте, выходите... за вами пришли. Ваш знакомый... Он вас ждет...

Лицо какого-то мужчины наклоняется надо мной.

— Вы кто? — вздрагиваю я. — Что вы хотите? — я в оцепенении смотрю на серые стены камеры. — Где я?

Дверь открыта, у порога стоят мои туфли, одна без каблука. В камере — резкий неприятный запах.

— Что это за запах? — с брезгливостью спрашиваю я полицейского.

— Это ваш завтрак. Бутерброд.

— Спасибо... я не хочу.

Я надеваю туфли и, сопровождаемая полицейским, выхожу в коридор. Мимо меня к выходу пробегает мой бывший муж и скрывается за дверью, даже не оглянувшись.

— Здравствуй! Как ты? — говорит мой приятель. — Мирей вчера мне позвонила поздно ночью. Мы тебя везде искали. Я уже говорил с инспектором, он считает, что это какое-то дикое недоразумение!

— Где Маша? — прерываю я его. — Куда ее дели? Кто такая заместитель прокурора Павек? Я уже слышала эту фамилию, Патрик говорил, что она знакомая его адвоката. Почему меня арестовали? — я выпаливаю все вопросы разом. — Где Маша?

Сменившийся на дежурстве инспектор, после настойчивых просьб моего друга набирает какой-то номер телефона.

— Извините, но нам не положено давать адрес и телефон la DDASS, — говорит он.

— Что это — la DDASS? — спрашиваю я.

— Это по-французски «приют», — отвечает инспектор.

— Маша в приюте, а не в больнице? — в ужасе спрашиваю я его.

Офицер протягивает мне трубку, я слышу приятный мужской голос.

— Говорит месье Клике — заведующий корпусом номер пять.

— Здравствуйте. Я — мама Машеньки. Как она себя чувствует? Ее видел врач?..

— Не беспокойтесь, с Машей все в порядке! — бодро отвечает Клике.

— Я хочу с ней поговорить... я объясню, что сейчас приеду.

— Боюсь, что это невозможно, мадам. Вы не можете сюда приехать. Вам это запрещено. Я могу позвать Машу к телефону, но вы обязаны говорить по-французски.

— По-французски? Но я говорю с ней только по-русски, — отвечаю я растерянно.

— В таком случае, мадам, я ничем не могу вам помочь. До свидания!

— Стойте! — кричу я. — Не кладите трубку! Ребенок провел без меня целую ночь! Она больна, а вы говорите «до свидания»... У вас есть сердце?

— Вы будете говорить по-французски, мадам? — жестко спрашивает он.

Совершенно потерянная, я соглашаюсь.

Клике куда-то уходит, потом я опять слышу его голос:

— Говорите, мадам, Маша вас слушает. Она здесь, рядом со мной.

— Macha, c’est ta maman, — произношу я через силу. — Маша, это я, твоя мама, — ласково говорю я, переходя на русский. — Ты меня слышишь?

— Мадам, — резко обрывает Клике, — я ведь сказал: по-французски!

— Ма-а-ма! — кричит Маша. — Я хочу маму! Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!

— Я здесь, Машенька! — тоже кричу я в трубку. — Это я — мамочка! Ты слышишь меня?

Вместо Машиного голоса вновь резкий окрик Клике:

— Мадам, вы не хотите говорить по-французски — разговор окончен!

— Маша! — восклицаю я.

Короткие гудки на другом конце провода обрывают мой крик. Помертвев, я смотрю на инспектора.

— Что за бездушные люди в этом приюте! — неодобрительно качая головой, говорит он. — Я уверен, мадам, судья разберется. Это — недоразумение, девочка скоро вернется к вам, держитесь! До свидания.

Попрощавшись с инспектором, мы идем к выходу. Прихрамывая без каблука, прохожу мимо камеры, где провела ночь... ее дверь открыта. Дежурный полицейский встает со своего места, оторвавшись от компьютера, настороженно спрашивает:

— Мадам? Вы... куда? У меня нет указаний, что вы свободны. Идите обратно в камеру.

— Пошел туда сам! — говорю я по-русски.

— Мадам отпущена, — протягивает расписку мой приятель, — до свидания, месье.

Я толкаю дверь комиссариата... Доносится веселая музыка карусели над площадью Защиты...

Свежий воздух ударяет мне в грудь. Щурясь от света, оглядываюсь по сторонам. Все вокруг как в черно-белом фильме. Я ничего не узнаю... Как будто я в чужом городе. Напряженно тру виски.

— Что со мной? Какое сегодня число? — спрашиваю я своего друга.

— Одиннадцатое декабря, — отвечает он.

СУДЬЯ МАРИ-ЖАНН СИМОНЕН Каждый час я живу надеждой, что судья Мари-Жанн Симонен назначит наконец встречу, чтобы вернуть Машу. Мой адвокат уверяет, что ему никак не удается связаться с ней. Проходит целая неделя, наконец-то я получаю повестку явиться к судье.

Восемнадцатое декабря 1998 года. Мы с адвокатом ожидаем возле кабинета судьи Симонен.

— Не волнуйтесь, — успокаивает меня адвокат. — Это недоразумение. Все сейчас уладится. Ведь вы — отличная мать. Судья непременно вернет вам Машу! В глубине коридора я замечаю бывшего мужа, оживленно беседующего со своим адвокатом.

Дверь кабинета открывается, и появляется судья Симонен, в темно-синем костюме в клеточку и белой блузке с воротником-стойкой.

— Входите, — говорит она тонким, почти детским голоском.

Мы все входим в небольшой кабинет. За пыльным окном торчит странная красная металлическая конструкция. На стене скотчем прикреплена афиша какой-то выставки цветов.

— Я пригласила вас, — говорит судья тихим ровным голосом, — чтобы сообщить, что я оставляю Машу в приюте сроком на шесть месяцев.

У меня перехватывает дыхание.

— Это... Это невозможно, — сдавленным голосом говорю я. — Маша тяжело больна, я должна быть с ней!

Судья смотрит на меня с удивленной улыбкой.

— Вы помните, мадам, — продолжаю я, — медицинские справки, которые я вам приносила? В них подчеркивалось, что Маша как никогда нуждается в покое и психологической помощи. Она больна, ей нужна мама! — твердо говорю я.

Судья изумленно приподнимает брови.

— Здесь я решаю, а не врачи, — холодно констатирует она. — Более того, принимая во внимание конфликт с вашим бывшим мужем, ребенку будет лучше оставаться вне этого конфликта. — Она выдерживает паузу и спокойно добавляет. — Я хочу вам представить воспитателей приюта.

Входят двое.

— Меня зовут Режис Морель, — с кривой улыбкой представляется мужчина, лет тридцати, маленький, коренастый, скорее похожий на Азазелло, чем на воспитателя.

— А я мадам Рамбер, — хрипло говорит женщина неопределенного возраста, высокая, с худым длинным лицом и редкими крашеными волосами. — Я — «специализированная воспитательница».

«Какая странная парочка...» — проносится у меня в голове.

— Как Маша себя чувствует? — в волнении спрашиваю я. — Температура все еще держится?

— Нет, мадам, — убеждает меня воспитательница. — У нее нет температуры. Она прекрасно себя чувствует! Ей очень нравится в приюте.

Меня передергивает от ее лицемерного ответа.

— Она просится к маме? — продолжаю я.

— Совсем нет, — поспешно уверяет Режис.

— Я хочу обратить ваше внимание, мадам судья, — бесцеремонно влезает адвокат Туанель-Турнуа, — совершенно очевидно то, что мать Маши постоянно использовала ее только в своих финансовых интересах... Я вам уже писала, еще летом тысяча девятьсот девяносто седьмого года, что воспитание ребенка, его здоровье, его безопасность, его эмоциональное и психологическое состояние под угрозой!

— О какой опасности идет речь, коллега? — спрашивает мой адвокат.

— Речь идет о манипуляциях матери Маши, которые наносят вред психическому здоровью девочки!

— Вы знаете, дорогая коллега, я познакомился с моей клиенткой в православной церкви на улице Дарю, когда Маша была еще совсем маленькой, — парирует мой адвокат. — Я могу письменно предоставить свое свидетельство о том, что отношения между Машей и ее мамой всегда были очень теплыми и нежными. Маша очень любит свою маму.

— Я считаю, что следует доверить воспитателям выполнять свою работу, — перебивает его Симонен. — Они хорошо знают свое дело.

— Мадам Симонен, — развязно продолжает Туанель-Турнуа, — по-моему, самое время остановить драматическое развитие порочных и противозаконных действий бывшей жены моего клиента. Это — патологически эгоцентричная и склонная к фантазиям женщина. Более того, она — ревнивая мать.

Напрасно вы этим летом отказали в помещении Маши в приют, когда мы вас об этом просили, а как видите, это необходимо.

Без переводчика я плохо понимаю, о чем говорят адвокаты и судья.

— Когда я смогу увидеть Машу? — спрашиваю я умоляюще у Симонен.

— Не могу вам ответить, — с невозмутимой улыбкой произносит она.

— Вы отпустите ее ко мне на Новый год? — отчаянно прошу я.

— Не знаю... — отвечает судья. — Это будет зависеть от ваших отношений с дочерью.

— В каком смысле? — оторопело спрашиваю я.

— Я предлагаю сделать так, — бесцеремонно перебивая меня вмешивается в разговор Туанель Турнуа, — мать и ребенок могут видеться в обстановке, предполагающей защиту Маши и ограждающей ее мать от ее собственных демонов.

Мой адвокат застывает в изумлении.

— Однако позвольте, уважаемая коллега... — начинает он.

— Хочу подчеркнуть, — обрывает его Симонен, — что я могу изменить свое решение в любой момент. Все будет зависеть от отношений матери с дочерью! — опять повторяет она.

Мне непонятно, что она имеет в виду.

Судья встает:

— У меня назначено следующее заседание... Дайте адвокатам, — обращается она к секретарю, — мое решение и отчет приюта. До свидания.

Мой адвокат берет документы. Я стараюсь держать голову прямо, стараюсь не дать волю слезам.

Адвокат поддерживает меня под руку. Мы выходим в коридор. Патрик, его адвокат и воспитатели громко шушукаются в кабинете судьи.

— Спасибо, — довольно говорит он адвокату. — Теперь я не должен буду им платить алименты?

— Я попрошу мадам Симонен, чтобы расходы на содержание Маши в приюте оплачивала ваша супруга, — отвечает она.

Идя по коридору в полной прострации, я спрашиваю адвоката:

— Я не увижу сегодня Машу и не заберу ее домой? Она останется в приюте? Но это невозможно!

— Подождите, сейчас прочтем то, что судья нам дала, — говорит он. — Пойдемте на воздух, там вам будет лучше.

Выйдя во двор суда, он читает мне:

Отчет наблюдения за Машей Согласно решению мадам Ольц, президента суда по делам несовершеннолетних, обязанности которой временно исполняет судья Симонен, 11 декабря 1998 года к нам была помещена девочка Маша.

Причиной послужило то, что она подверглась насильственным действиям в конце ноября 1998 года.

Родители Маши были приняты судьей Симонен. В результате им будет дана возможность звонить Маше по телефону в приют.

Машу привезли в приют 11 декабря 1998 года в 20 часов 15 минут в сопровождении двух полицейских. Во время пути Маша находилась без чувств.

У девочки была высокая температура, поэтому мы вызвали «Скорую помощь». Она выглядела сильно изможденной, не желала ни есть, ни разговаривать, ни играть. Лежала на диване с отсутствующим взглядом, не понимая, что происходит и где она находится, не реагируя на окружающих.

Контакт с Машей установить было очень трудно, так как в течение суток она не вымолвила ни слова.

На следующий день, когда девочка увидела нового мужчину, она очень испугалась. В этот же день мы впервые услышали ее голос. Маша играла с животными в приюте. Она с интересом и заботой возилась с ними и разговаривала. Так мы узнали, что Маша немного говорит по-французски.

В первое время было трудно уложить ее спать. Она не могла уснуть, испытывая страх и беспокойство.

С момента своего прибытия в разное время суток у Маши наблюдалось расстройство желудка.

Адвокат останавливается и, потирая лоб, говорит:

— Может быть... только к лучшему... что вы не все понимаете по-французски... Трудно во все это поверить, у меня просто нет слов. Посмотрим, что написала судья в своем решении.

Мы, судья по делам несовершеннолетних, принимая во внимание срочность, постановляем:

Ввиду того что супруг мадам З. был задержан за жестокое обращение с ребенком, произошедшее в конце ноября 1998 года, учитывая, что он обвиняет в совершении этих действий мать ребенка, определить Машу на временное местонахождение в приют сроком на 6 месяцев.

Данное решение может быть обжаловано в 15-дневный срок.

Принято в кабинете судьи 18 декабря 1998 г.

— Как это? — спрашиваю я у адвоката. — Маша останется в приюте на шесть месяцев? Это невозможно, невозможно! — оцепенело повторяю я, испытывая страшную боль в груди.

— Подождите... Судья же сказала, что может изменить решение в любой момент! — успокаивает меня адвокат. — Я думаю, не надо подавать обжалование, а то она рассердится. И вам все равно придется ждать несколько месяцев, а так судья, возможно, вернет вам Машу гораздо быстрее...

Адвокат убедил меня отказаться от апелляции, и, поскольку я не знала о существовании этой страшной судебной системы, механизм адской машины был запущен...

УЛИТКИ В КОРОБКЕ Опустевшая комната Маши каждой игрушкой, книжкой, фотографией, платьицем ежедневно напоминает мне об ее отсутствии. Каждый раз, проходя мимо ее комнаты, мое сердце разрывается от боли, слезы выступают на глазах. Я не понимаю судебного решения: почему Маша должна жить в приюте при живых родителях? В чем моя вина? Судья не понимает, что Маша больна и ей нужна мама? Но тянутся дни, ночи, недели, месяцы, а Маша по-прежнему в приюте. Я почти ничего не ем, не сплю ночами, не встречаюсь с друзьями, я не могу работать. Каждая клетка моего организма отравлена ужасом и страхом за жизнь моего похищенного ребенка. Уже сто восемьдесят дней и ночей я схожу с ума, стараясь понять, почему я разлучена с моей дочкой? Где она? Почему я не могу видеть ее? Что кроется за всем этим? Почему во Франции такая странная система: отнятие у родителей детей? Узнав в социальной службе, что Маша снова тяжело больна, я звоню судье, но безрезультатно. Тогда я письменно обращаюсь к ней:

Судье по делам несовершеннолетних мадам Симонен 14 мая 1999 г.

СРОЧНО!

Мадам! Я обращаюсь к Вам по поводу моей дочери Маши, помещенной Вами в приют. Я не нахожу себе места: во время моего телефонного звонка в приют Маша сказала мне больным голосом:

«Мамочка, я хочу в кровать. У меня болит горло и голова». Воспитатели, к которым я обратилась, отказались что-либо объяснять и показать Машу врачу, и отправили ее утром больную в садик. Так как у Маши к тому же в тяжелой форме ветрянка, как я узнала, прошу Вас распорядиться срочно вызвать к ней врача и поставить меня в известность о диагнозе. Благодарю Вас за внимание и участие. С нетерпением жду Вашего ответа.

К этому времени МИД России выступил с нотой протеста перед французским МИДом по поводу противозаконного отнятия у меня моей дочери.

В страшной тревоге проходят еще несколько дней. Ни от судьи, ни от работников социальной службы по-прежнему нет никакого ответа. Вновь звоню судье с просьбой поехать в приют и увидеть больную дочь. «Она абсолютно не нуждается в вас», — как всегда, бесстрастно и холодно отвечает она по телефону.

Я обращаюсь в ИТАР—ТАСС за помощью, чтобы они осветили ноту протеста МИДа в российской прессе. Узнав о моей истории, французские журналисты также опубликовали ряд статей в защиту Маши в «Фигаро Магазин», «Журналь дё Диманш», «Паризьен» и «Либерасьон».

Вскоре после этого некто мадам Урго, «специализированная воспитательница» социальной службы, сообщает мне по телефону дату, время и адрес, по которому я должна явиться для сорокапятиминутного свидания с Машей, которую я не видела вот уже четыре месяца. Всю ночь я думаю об этом свидании. Утром, с сумкой, полной подарков, я спешу по указанному адресу. Серое трехэтажное зданьице с разбитой вывеской «Территориальная социальная служба». Напротив двери огромная свалка мусора... На скамейке сидит бомж. На двери несколько кнопок. «Социальная служба № 5», — читаю я. Звоню. Дверь открывается и захлопывается за мной, как капкан. Чернокожая женщина за стойкой подозрительно спрашивает меня:

— Вы кто? Как ваша фамилия? Что вы хотите?

— Мне нужна социальная служба номер пять. У меня свидание с дочерью...

— Третий этаж, направо, — механическим тоном отвечает она.

— Спасибо.

Лифт. Коридорчик. Три стула у стены. Воспитательница Урго уже поджидает меня. На лице — дежурная улыбка. Мятые брюки, бесцветная блузка, стоптанные туфли. Она смотрит на меня свысока и протягивает руку для пожатия. Рука вялая и липкая, не соотносящаяся с ее холодно жестким взглядом.

— Пройдите в комнату свиданий и там подождите! — приказывает она. — Сначала мы встретимся с Машей, а потом приведем ее к вам!

Вот и все общение. Она уходит.

Время тянется невыносимо долго. Я смотрю на крошечное окошко где-то под потолком, чувствуя, что мне трудно дышать. Неужели наконец я увижу мою девочку! Вдруг слышу голоса в коридоре, открываю дверь и замираю. В сопровождении каких-то двух незнакомых парней, бледная, с красными от ветрянки коросточками на лице, похудевшая, идет моя драгоценная любимая Машенька...

— Ма-а-ма, — тихо говорит она и тянет ко мне свои тонкие ручки.

Я бросаюсь к ней, нежно прижимаю к себе, целую, сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Ее ручонки, как пушинки, ложатся мне на плечи. «Ма-ма!» Я беру ее бережно на руки и несу в комнату для свиданий.

На ней чужое, тесное, застиранное платье, чьи-то старенькие босоножки. Я усаживаюсь с ней на стул. Маша кладет головку мне на плечо. Она вся горит. Парни с Урго устраиваются напротив и с интересом наблюдают за нами.

— С какого времени у нее ветрянка? — спрашивает Урго одного из парней, даже не представив мне его.

— Уже дня три, — равнодушно отвечает тот.

— Вас предупредили в приюте, что у вашей дочери ветрянка, мадам? — тоном специалиста спрашивает Урго.

— Да, — я с состраданием рассматриваю Машино личико в коростах.

— Ну, болячек совсем нет, — уверенно говорит Урго.

— Да, маленькие, — поддерживает парень.

— Если у вас не было ветрянки, — улыбается Урго, — так заболеете, мадам!

Маша всем тельцем тесно прижимается ко мне. Мы сидим, не разжимая объятий, потрясенно молчим...


— У нее здоровый вид, — продолжает Урго.

— Болячек совсем мало, — поддакивает парень.

— Не страшно! — уверяет она.

— Мы даем ей антибиотики, — говорит парень.

— От ветрянки?! — восклицаю я. — Зачем?

Урго с парнем наперебой убеждают меня, что так надо. Мне хочется только одного, чтобы они исчезли, испарились или, по крайней мере, хотя бы замолчали. Их бесцеремонное, подавляющее присутствие действует мне на нервы и пугает Машу.

— Дорогая моя, смотри, я принесла тебе бабочку, — нежно говорю я Машеньке. Большая надувная бабочка на нитке — любимая Машина игрушка. — Видишь, она приле...

— Мадам, — вдруг резко перебивает меня Урго. — Говорите по-французски!

Я изумленно гляжу на нее, еще крепче прижав к себе Машу.

— Почему?

— Как почему?.. Подождите... я должна объяснить Маше, почему вы не имеете права говорить по русски, — она вплотную подвигается к нам на стуле. Маша с испугом смотрит на нее. — Маша, ты должна понять, что теперь все изменилось! И наша работа — объяснить тебе, почему ты не будешь больше говорить по-русски...

Я, не веря своим ушам, замерев гляжу на Урго. Маша, сжавшись, прячет личико у меня на груди.

— Хочешь, как раньше, я заплету тебе косички? — пытаясь успокоить ее, тихо спрашиваю я.

— Косички? Зачем? — вновь бесцеремонно вмешивается Урго.

Чтобы избавиться от ее вопросов, я говорю Маше: «Смотри, бабочка Зойка прилетела к тебе!» Маша, с трудом разжимая губы, что-то шепчет. Она больна и почти не шевелится в моих объятьях. В чужом платье ей тесно, она хрипло дышит. Хорошо, что я принесла ей новое. Осторожно переодеваю ее.

Крестик! Ее нательный крестик!

— А где ее крестик? — тревожно спрашиваю я парня.

— Понятия не имею, — пожимает он равнодушно плечами. — Может, в корзине с одеждой, в приюте?

— В какой корзине? — оторопело спрашиваю я. — Это ее нательный крестик, он должен быть всегда на ней. Его привезли специально из Иерусалима, он лежал на Гробе Господнем, чтобы всегда оберегать мою дочь.

Троица с тупым недоумением смотрит на меня.

Я быстро снимаю свой крестик и надеваю Маше на шейку.

— Вы знаете, — нагло замечает парень, — она может им пораниться...

Я чувствую, что у Маши усилился жар, ее растрепанные волосики слиплись, я достаю расческу и осторожно причесываю дочь.

— Давайте мы ей острижем волосы! — вдруг предлагает мне парень.

— Зачем? У Маши всегда были длинные волосы, — категорично возражаю я.

Маша умоляюще смотрит на меня. Она не понимает, почему мы не идем домой, почему я разговариваю с этими чужими людьми, которых она боится. Она тяжело, простуженно кашляет.

— У вас нет стакана? — вежливо спрашиваю я Урго, открывая привезенную бутылку с водой.

— Не-а, — отвечает она.

Я даю Маше попить прямо из бутылки, чтобы унять кашель. «Неужели я отдам им сейчас мою больную дочь? И они снова уведут ее в приют? Что мне делать? Как нам сбежать отсюда?» — я мучительно ищу выход.

— Смотри, Машенька, — говорю я ей по-русски, чтобы скрыть эти чувства и ободрить девочку, — я принесла тебе улиток.

Урго подозрительно настораживается. Боясь, что она опять закричит, я продолжаю по-французски:

— Я нашла их в траве. Вчера был дождь. Помнишь, мы видели однажды с тобой улиток на нашем балконе?

Маша с улыбкой смотрит на улиток, берет одну и «пугает» меня. Я смеюсь и целую ее в головку.

— Моя Машенька, моя любимая девочка, вновь перехожу я на русский.

— Мадам, говорите по-французски! — раздраженно приказывает Урго.

— Но я произношу ее имя, — с улыбкой говорю я.

— Понимаю, но говорите его по-французски! — парирует она.

Я ставлю на пол коробку с улитками. Они пугаются и втягивают рожки.

— Вы хотите выпустить улиток? — недовольно спрашивает Урго.

Улитки осматриваются и понемногу выползают из коробки. Маша смотрит на них с интересом и тихонько смеется. Урго тоже неожиданно смеется, но ее смех похож скорее на звук металлических шариков, гремящих в стеклянном стакане.

— Мадам, будет лучше, если вы их положите обратно в коробку, — неожиданно перестав смеяться, сухо говорит она. — Они могут нас укусить.

— Укусить? — изумленно переспрашиваю я. — Но у улиток нет зубов!

— Неважно. Уберите их. К тому же, — она бросает взгляд на часы, — время свидания подходит к концу, я вам даю последние пять минут...

Услышав это, Маша обхватывает меня своими ручонками и больным, низким голосом говорит мне по-русски:

— Мамочка, любимая! Я хочу домой! Я хочу с тобой! Я не хочу в приют!

Урго резко встает:

— К сожалению, Маша, это не мама теперь решает! Это решаем мы!

— А Сара меня все время бьет и отбирает мамины подарки, — горько заплакав, жалуется ей Маша.

— Я хочу к маме! Я не хочу в приют! Мамочка, забери меня домой!

Я крепко обнимаю ее, прижимая к груди, еле сдерживая рыдания. «Я не могу отдать им Машу!» Вся троица уже на ногах. Мне страшно, мгновенно вспоминаю сцену в аэропорту «Шарль де Голль»...

«Что они хотят делать? Почему я должна отдать им Машу? Это невозможно! Она умрет без меня».

— Я хочу с тобой, мама! Не отдавай меня им, — вцепившись в меня, кричит Маша.

— Мадам, не мучьте девочку! — злобно приказывает Урго. — Забирайте ребенка! — командует она парням.

Те цепко хватают Машу и пытаются вырвать из моих рук.

— Мама, ма-а-ма! — в ужасе кричит она.

Я не даю выхватить ее парню, но Урго вцепляется в меня.

— Успокойтесь, мадам, — шипит она. — Маше пора ехать в приют! Уже время обеда.

Парень хищно тащит Машу к лифту, тот клацает металлическими челюстями и заглатывает мою отчаянно рыдающую дочь.

— Ма-а-мо-о-чка! — доносится из лифта ее безумный крик.

Урго отдуваясь смотрит на меня.

«Ga va?»* — ее лицо почему-то начинает искажаться передо мной.

— Все в порядке? — слышу я плывущий голос Урго. — Ну, присядьте, успокойтесь, мне кажется, что сегодняшнее свидание прошло очень хорошо! До скорого, мадам. Да, не забудьте прихватить своих улиток...

Я смотрю на коробку с улитками, они спрятались в свои раковины и не шевелятся. «Мы с Машей как эти улитки в коробке», — смутно проносится у меня в сознании...

ТРЯПИЧНАЯ КУКЛА После этого свидания, в тяжелой депрессии от разлуки с дочерью и мучительного понимания, что ее невозможно вернуть, я постепенно начинаю прозревать и догадываться о существовании чудовищной административно-судебной системы, похищающей детей у родителей.

За это время я видела еще только один раз свою дочь, после чего ее перевели в неизвестную мне приемную семью, даже не спросив моего согласия, как это положено по закону. Девятнадцатое июня 1999 года, месяц спустя. День рождения моей дочери. Ей четыре года. Судья Симонен и социальная служба отказывают нам с Машей провести этот день вдвоем у нас дома. Вместо этого психолог назначает мне встречу, чтобы продолжить работу над моим «образом матери». Я снова сижу в той же комнате свиданий социальной службы № 5 перед пожилой, невзрачной женщиной-психологом:

— Сегодня Маше исполнилось четыре года, — с улыбкой начинает она. — Я хочу поговорить о ваших отношениях с дочерью и воспитателями социальной службы.

— Подождите, — перебиваю я ее. — Я получила накануне заключение психолога приюта Мартин Прискер обо мне и Маше. Вы читали его? Оно просто шокирует...

— Да? Почему? — невозмутимо удивляется психолог.

— Для меня это заключение — абсолютная клевета, из-за которой судья запретила Маше провести дома день рождения... Кстати, я не видела на нем вашей подписи.

— Естественно, это же не мой отчет. — Мадам Прискер является психиатром социальной службы.

Вот она и составила его.

— Но мадам Прискер меня даже ни разу не видела! — изумленно восклицаю я. — Как она могла что то обо мне писать? Это вы общаетесь со мной. Для чего тогда вообще эти встречи, изматывающие меня беседы, если заключения пишут другие: я «ненормальная», «агрессивная», «патологичная» и так далее.

— О чем вы говорите? — лицемерно-удивленно спрашивает психолог. — Я не встречала ничего подобного в отчете.

— Неужели? Может быть, вы его невнимательно прочли?

— Нет, это невозможно, вы ошибаетесь.

— Мадам, я была с вами откровенна и доверилась вам... Скажу честно, это было непросто... У нас, в России, людей, не считающихся ненормальными, не заставляют ходить к психиатрам... После возвращения Маши от Патрика с этими ужасными синяками мне необходима была помощь, я искала ее у психологов, но наткнулась на глухую стену безразличия... Никому до нас не было дела! Когда я познакомилась с вами, я была искренна. А теперь я больше не доверяю вам! Я согласилась общаться с вами без переводчика, хотя французский не мой родной язык. Очень часто мне не хватало слов, чтобы выразить все то, что я чувствую: свою боль, свою любовь к Маше... Я не понимаю и половины из того, о чем вы со мной говорите! А после отчета Мартин Прискер я никому больше не верю... из-за нее даже свой день рождения Маша не отметит дома со мной и со своими подружками.

— Для меня вопрос доверия не является доминирующим, — невозмутимо отвечает психолог. — Речь не о вас. Наша главная забота — это Маша.

— Вот как! Но в отчете содержится клевета и в ее, и в мой адрес! Я — русская, возможно, мы более страстно и нежно любим наших детей. Надо понять, прежде чем обвинять...

— Так, подождите, — перебивает психолог, — я сейчас принесу этот отчет, и мы вместе его прочтем.

Оставшись одна, в отчаянии сжав голову руками, я не могу понять, почему уже полгода живу без Маши! Никто не может мне ясно объяснить, за что во Франции отнимают детей у родителей! В чем мы виноваты?

Я с болью думаю о Маше, о подарках для нее, которые так и останутся лежать возле кроватки в ее комнате. Она их даже не увидит!

Она отметит свой день рождения в приюте, среди детей таких же несчастных, как она, и взрослых, которым она так же безразлична, как я этому психологу. Неужели судье доставляют удовольствие страдания ребенка?


Психолог возвращается с отчетом Прискер.

— Лично я не составляю их, — уточняет она. — Это не в моей компетенции. Я здесь для того, чтобы высказать коллегам свое мнение о вас.

— Читайте его, — киваю я сухо психологу.

Она начинает:

«В качестве психиатра, работающего в течение 20 лет в системе социальной помощи детям, находящимся в трудном положении, я хочу ознакомить вас, мадам судья, с заключением, касающимся Маши. Этот ребенок четырех лет является жертвой патологической, удушающей и захватнической любви матери, которая обращается с Машей как с вещью».

— Как это понимать? — спрашиваю я.

— Вы о чем?

— Я говорю об «удушающей и захватнической любви».

— Мадам, вы до сих пор одержимы манией преследования, — убежденно парирует она.

— Если я правильно понимаю, вы разделяете мнение Прискер? — иронично спрашиваю я.

— Да, я согласна со своей коллегой. Она профессионал, которой я доверяю, и которая помогает мне вскрыть важные детали, касающиеся отношений между матерью и дочерью.

— Подождите! Но Прискер ни разу не видела ни меня, ни мою дочь! — взываю я к разуму психолога.

— Я понимаю, мадам, но ваши свидания с Машей проходят в неестественных условиях в присутствии воспитателей, которые тут же делятся своим мнением с Прискер. Конечно, — заученным тоном соглашается она, — эти встречи не отражают реальную жизнь, правда в поведении Маши есть нечто такое, что нас беспокоит. Вы догадываетесь, о чем я?

— Нет, не догадываюсь.

— Вот, послушайте дальше:

«Маша была разлучена с матерью 11 декабря 1998 года. Если это расставание и защищает Машу от ежедневного контакта со своей матерью, то все же оно мало помогает оградить девочку от захватнического поведения матери, которая терроризирует ее телефонными звонками, письмами и удушает любовью своей».

Психолог отрывается от чтения и устремляет вопрошающий взгляд на меня, говорящий: «Ну, что вы на это скажете?»

— Вы прекрасно знаете, что судья Симонен практически запретила мне видеться с Машей в течение шести месяцев. Каким образом я могу «удушать» мою дочь? — безнадежно спрашиваю я.

Психолог молчит, не зная, что ответить.

— Через четыре месяца после нашей разлуки, — продолжаю я, сдерживая боль, — когда судья все же соблаговолила назначить мне первую встречу, я спросила у нее, почему она отобрала у меня дочь? Она сказала на это: «Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы...»

— Возможно, — замечает психолог, — она просто ответила не так, как вы того ожидали. Давайте продолжим:

«Маша отказывается подходить к телефону, поэтому необходимо постепенно сокращать количество телефонных разговоров. Письма, разумеется, просматриваются и отбираются воспитателями, так как некоторые из них опасны для Маши!»

— Наверное, — иронично усмехаюсь я, — речь идет о моем рисунке, где я играю с ней в постели, подбрасываю ее в воздух и говорю: «Держись крепче, Маша!» Что же тут такого? Однако воспитатели социальной службы нашли опасным, агрессивным, полным жестокости этот рисунок, на котором я якобы «избиваю свою дочку»... И поэтому не передали его Маше...

— Мадам, но... надо доверять профессионалам, — замечает невозмутимо психолог, продолжая чтение.

«Во время свиданий, которые всегда происходили в присутствии воспитателей в центре встреч, мать обращалась с дочерью как с тряпичной куклой: быстро одевая, раздевая, умывая. Маша при этом оставалась пассивной, безразличной, ни на что не реагируя.

Так как налицо существенное улучшение Машиного поведения после помещения в приемную семью, меня беспокоит физическое состояние этой маленькой девочки, если в будущем она вновь увидится со своей матерью».

— Вы знаете, — говорю я психологу, — адвокат отправлял в приют видеокассету с записью празднования дня рождения Маши. Ей тогда исполнилось три годика. Достаточно посмотреть кассету, чтобы понять, как сильно Маша меня любит. Один мой друг, хорошо знакомый с нами, увидев эту запись и прочитав отчет Мартин Прискер, спросил у меня, а в своем ли уме сама эта «психиаторша»...

— Я понимаю вашу боль, — говорит лицемерно-задушевно психолог. — Но пока еще рано утверждать, что ваши отношения с дочерью удовлетворяют нас.

Я с трудом выношу ее «профессиональные выводы», я понимаю, что эта встреча, как и другие, бессмысленна и ничего не изменит для нас с Машей.

Она вновь продолжает читать.

«Мать делает все для того, чтобы Маша утратила свою индивидуальность, свою личность...»

— Это невыносимо, я больше не могу это слушать! — с отчаянием восклицаю я. — Это какой-то бред! Ведь очевидно, что Маша потеряет свою индивидуальность не с мамой, а находясь в приюте! У вас есть дети, мадам? — спрашиваю я.

— Это не относится к делу, — глядя в сторону отвечает она.

— Представьте, что полицейские вашу дочку вытащили из кровати посреди ночи с температурой сорок и поместили в приют, а она не понимает ни слова по-французски! Представьте, что ей запрещают видеть свою маму несколько месяцев, что ее лишают телефонных звонков и не передают маминых писем... Неужели она сможет сохранить свою личность в таких условиях? — я взываю к разуму психолога. — Оказывается, после помещения Маши в приют к ней вызывали врача два дня подряд и «Скорую помощь»! Ведь Маша писалась там от страха, хотя ей уже три года! А воспитатели и доктор приюта, принявший меня спустя четыре месяца, уверяли что моя дочка здорова и счастлива! Как понимать все это?

— Вас послушать, так Маше причиняют боль все вокруг, но только не вы, — зло замечает психолог.

— Ответьте мне, как же Прискер могла написать этот отчет, если она со мной даже не знакома?

— Но другие специалисты вас видели, — нервно говорит она.

— Кто, например?

— Воспитатель нашей социальной службы мадам Урго.

— Послушайте, — улыбаюсь я, — она видела меня четыре раза по сорок пять минут в неестественных условиях, а со своей дочерью я прожила счастливых три года. Раньше я наивно полагала, что социальная помощь — это на самом деле помощь, но теперь я вижу, что это скорее обратное — ненависть к детям, к их родителям.

— Вы все валите в одну кучу! — сокрушается психолог. — Я не сомневаюсь, что вы любите Машу и что она вас любит...

— И вы думаете при этом, что я плохо обращалась с ней?

— Я не знаю. Вы же сами подали сигнал тревоги, вы же сами обратились к нам...

— Это была последняя надежда, чтобы защитить Машу от Патрика. И за это судья отобрала у меня дочь? За то, что я защищала ее?

— Это потому, — объясняет психолог, — что... еще не установлено, где правда, а где ложь. Однако я согласна с вами: мы поздно спохватились. Может быть, слишком поздно. Мы потеряли время в поисках ответа... Мы отреагировали с большой задержкой... И из-за этого вы, конечно, страдаете.

Социальная поддержка детей — это огромная машина. Сначала надо предупредить ответственных воспитателей, которые могли бы действовать, затем уже могут вмешаться психологи... Это слишком долго. Но сейчас мы начинаем понимать, и теперь...

— Что теперь? — я не в силах больше слушать ее разглагольствования.

— Теперь вот мы с вами... Чем мы можем вам помочь? — фальшиво-проникновенно спрашивает она.

— Написать всю правду судье Симонен! Заключение Мартин Прискер — это паранойя!

— Хорошо, я поговорю с профессионалами нашей службы, — поднимаясь, говорит психолог. — Положитесь на меня. Мы здесь, чтобы помочь вам! До свидания, мадам.

Она провожает меня до двери комнаты, где недавно после свидания у меня отняли дочь. Я спешу по коридору, где Машенька кричала, вырываясь из рук «специализированных воспитателей». Я сажусь в лифт, и мне слышится ее крик: «Мама, не отдавай меня им, я хочу к тебе». Я толкаю дверь этой «тюрьмы» и выбегаю на улицу. На тротуаре все та же куча мусора и тот же бомж.

Несколько дней спустя мой адвокат передал мне выводы адвоката социальной службы Буру, основанные на заключении психолога после наших встреч.

«С первых дней появления Маши в приюте можно было заметить, что она — девочка, перенесшая большое потрясение.

Заключение Мартин Прискер после ее встречи с Машей позволило выявить, что девочка являлась жертвой опасного, патологического отношения к ней матери.

Мать Маши говорит: «Я родила дочь для себя!»

Она относится к дочери с превосходством тирана. В данных отношениях жертва, то есть Маша, находится в состоянии полного подчинения, манипулирования ею, покорности и зависимости.

Об этом свидетельствуют тяжелые нарушения в поведении Маши в приюте.

Мадам использовала все средства общения (письма, рисунки, аудиокассеты, звонки), чтобы поддерживать отношения со своей дочерью. Однако никакого прогресса в отношениях матери с дочерью не наблюдалось. Мадам по-прежнему вела себя захватнически и требовательно, не считаясь с мнением ребенка, и относилась к Маше как к тряпичной кукле.

Во время встреч Маша ведет себя пассивно, однако расставание с матерью для нее происходит болезненно...

Принимая во внимание поведение Маши, социальная служба в срочном порядке добилась назначения встречи с судьей по делам несовершеннолетних с целью пересмотреть вопрос отношений ребенка и матери, отношений, которые становятся с каждым разом все более проблематичными...

Все началось с отказа Маши сесть в машину, когда она, в сопровождении сотрудников социальной службы № 5, должна была отправиться на встречу с мамой. В пути она попыталась отстегнуть ремень безопасности, стала кричать и биться головой о стекло. Неожиданно девочка, с опухшим лицом и бледными губами, начала задыхаться и краснеть. Она еле держалась на ногах.

Пришлось ее успокоить, пообещав, что встреча с мамой отменяется.

В этот день Маша пережила настоящий приступ страха и потеряла ощущение реальности.

Таким образом, было принято решение пересмотреть права матери, что судья и сделала, отменив вообще все ее свидания с дочерью.

Наши взаимоотношения с мадам по-прежнему очень трудны. С ней еще необходимо проводить большую работу.

По мнению психиатра, надо быть непреклонным в запрещении любых контактов матери с дочерью, несмотря на то, что Маша хочет быть с мамой. Существует угроза, что девочка впадет в состояние психической неуравновешенности, в котором она уже находилась по возвращении от бывшего мужа мадам.

Маша находится в такой опасной ситуации, что прекращение отношений с матерью является единственным разумным решением. Поэтому нынешнее окружение Маши должно сделать все, чтобы оставить для ребенка образ матери символичным».

МОНТЕ-КАРЛО После этого рапорта Буру судья Симонен отменила все мои свидания с Машей.

С каждым днем, неделей, месяцем я теряю всякую надежду хоть когда-нибудь увидеть мою любимую дочь. Я ничего не знаю ни о ее здоровье, ни о ее приемной семье, ни о ее успеваемости в школе, и только ее редкие письма говорят о том, что она жива.

Прошел еще один страшный год. Июнь 2000-го. Я поднимаюсь к себе в квартиру с большим конвертом, взятым только что из почтового ящика. Адрес отправителя отсутствует.

— Может быть, это от Симонен? — с надеждой думаю я. — Решение последнего заседания.

С нетерпением вскрываю. Мурзик, мой сиамский кот, быстро несется мимо меня, и вот он уже на лестничной площадке перед дверью. Перевернувшись на спину, он с удовольствием катается по полу возле двери.

— Дурачок, иди сюда... Мне некогда.

Я открываю дверь. Вхожу в квартиру, бросаюсь на диван и вытаскиваю красивый пригласительный билет с золоченой каемкой. Пробегаю глазами имена: «Кристиан Диор, Ив Сен-Лоран... Катрин Колонна... Принцесса де Стиглиано имеет честь пригласить Вас на летний бал в Монте-Карло, который состоится с 9 по 11 июня 2000 года под патронатом принца Альберта».

— Ах это та самая принцесса, которая была на моем спектакле, посвященном Ивану Алексеевичу Бунину, — вспоминаю я.

На мгновение мои мысли переносятся в атмосферу бала, красивых вечерних платьев, смокингов, музыки, шампанского, мерцающих свечей... Я улыбаюсь. Случайно мой взгляд падает на нашу с Машей большую фотографию. Загорелая, она улыбается, обвивая руками мою шею. Это фото сделано в ее день рождения...

Монте-Карло. Отпуск, два года тому назад. Сразу после развода. Я, Маша и ее няня, живем в отеле на берегу моря.

Утром мы с Машей, в одинаковых белых батистовых платьях, спускаемся к морю. Няня боится воды и остается на берегу. Переодевшись, мы заходим в воду, она прозрачна и чиста, огромные золотистые рыбы плавают у наших ног.

После купания мы выходим на берег и вытягиваемся под тентом. Няня приносит нам клубничное мороженое и заботливо укрывает ножки Маши, чтобы они не обгорели. Мы наслаждаемся видом моря и солнца. После полудня Машу начинает клонить в сон.

— Покорми ее, пожалуйста, и уложи спать, — обращаюсь я к няне.

Они возвращаются в отель. Я провожаю их взглядом. Затем надеваю шапочку, очки для ныряния и бегу к морю. Я испытываю невообразимое наслаждение от плавания. Вода прозрачна настолько, что я могу различить каждый камешек на дне. Я плыву то брассом, то кролем, затем на спине, а к берегу — баттерфляем. Я чувствую себя сильной, свободной и счастливой.

Переодевшись, я возвращаюсь в отель на обед. Холодные капельки воды с моих влажных волос медленно скатываются по спине. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим ощущением.

— Как прекрасна жизнь!

У меня есть все для счастья: свобода, деньги, работа... Но самое главное — у меня есть дочь, моя обожаемая Машенька!

В ресторане тихо звучит музыка. За соседний столик усаживается немолодая пара. Я киваю им. Это Нина Дорлиак и Святослав Рихтер, которые живут в нашем отеле.

— Сейчас по дороге сюда мы встретили вашу малышку, говорит приветливо Нина Львовна. — Какая она миленькая и какая шустрая!

— Да, ей недавно исполнилось два года. А вы знаете, Святослав Теофилович, — обращаюсь я к Рихтеру, — забавно, что, когда я была беременна Машей, то часто слушала «Первый концерт»

Чайковского в вашем исполнении.

— Ой, — отмахивается он, — мне не очень нравится эта запись.

— А я ее просто обожаю, — отвечаю я.

Рихтер просит гарсона принести ему лист бумаги и, когда тот приносит, что-то пишет. Затем протягивает мне:

— Вот, Наташа, это вам пожелание для дочки.

«Пусть Маша будет такой же красивой, как ее мама. Святослав Рихтер», читаю я и сердечно благодарю его.

После обеда я поднимаюсь в свой номер. Маша еще спит, ее светлые локоны разметались по подушке, загорелые ручки оттеняют белизну простынки. Я с умилением смотрю на этого ангелочка.

Потихоньку, чтобы не разбудить ее, прохожу на балкон и открываю тетрадь, в которой я пишу свои заметки.

«...Средняя полоса России, 60-е годы. Дача. Лето. Взрослые ушли в кино. Мне три года. С моей семилетней кузиной и кузеном, моим ровесником, мы, нарядившись в платья и туфли моей тетушки, нацепив ее клипсы и бусы, играем в «театр», а потом носимся по комнатам друг за другом, прячемся в шкафу. Дача большая, деревянная, в саду растут фруктовые деревья и множество цветов.

Спрятавшись за зелено-золотистой тяжелой портьерой, перехваченной посредине цепочкой, на которой красуется морда льва, я вижу за окном яркий и стремительный свет, приближающийся прямо к нему. Открыв от изумления рот, я наблюдаю, как что-то с треском и шипением врезается в землю перед окном!

Вдалеке я слышу громкие и возбужденные голоса наших соседей по даче, выскочивших на улицу...

— Вы видели, метеорит упал?

— Идите сюда, скорей! — зову я своих кузину и кузена из-за портьеры. — Смотрите, смотрите, звезда упала к нам в сад! Я сама видела!

Они бегут к окну, и мы все вместе с любопытством глядим на небольшой, торчащий из земли серый обломок.

— Я спряталась... — запинаясь от восторга, говорю я, — а звезда прилетела с неба и упала сюда, в сад... прямо перед окном!

— Это не звезда, — рассудительно замечает кузина, — это — комета, мне папа рассказывал...

— Что это, «комета»? — спрашивает кузен.

— Это... это такая большая-пребольшая звезда, — отвечает она.

— Звезда? — завороженно спрашиваю я. — А как она прилетела к нам?

— Не знаю... — кузина пожимает плечами. — Надо у папы спросить, он летчик!

Втроем мы смотрим на темное небо, мерцающее далекими звездами.

— Давайте играть в «комету»! — предлагаю я. — Чур, я буду «кометой»!

— Нет, — возражает кузина, — люди не могут быть кометой. Только папа может видеть близко звезды, он большой, он летчик, а ты — маленькая...

— Но я же вырасту! — возражаю я.

— Ну и что? Смотри, какая ты смешная! — кузина шлепает ладошкой по тетушкиной шляпе на моей голове, разворачивается и бежит от меня. Я, путаясь в красном панбархатном платье, подпоясанном черным шелковым поясом, гремя бусами, бегу за ней. За мной несется мой кузен. Мы кричим:

«Комета, я комета!» Все окна открыты настежь, свет повсюду... В саду раздаются голоса взрослых, вернувшихся из кино и разговаривающих о происшедшем с соседями. Мы стягиваем поскорее тетины платья, бусы, клипсы, туфли, комом запихиваем их в шкаф, выключаем свет и быстро несемся в свои неразобранные кровати, как Тильтиль и Митиль при появлении феи Бирилюны из «Синей птицы»

Метерлинка.

Взрослые входят в дом, голоса приближаются, кто-то из них приоткрывает дверь в нашу спальню. Я натягиваю одеяло. Полоска света падает мне на лицо. Я зажмуриваюсь и делаю вид, что крепко сплю.

— Дети спят, все в порядке, — слышу я голос тети.

Я старательно выталкиваю из-под одеяла ее туфлю, та со стуком падает на пол, сворачиваюсь в комочек, закрываю глаза и вспоминаю светящуюся «комету». «Какая она красивая, — думаю я, — почему она прилетела к нам в сад?» Я слышу, как за окном с яблони падает яблоко, ударяясь о деревянный стол... «Когда я вырасту, я попрошу дядю взять меня в свой самолет, — засыпая, мечтаю я, — и мы полетим высоко-высоко, и я увижу близко звезды». Мне снится звездное небо...

«Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, черного и белого, только не горелого...» Я вижу божью коровку, ползущую по моей ладошке, я отпускаю ее, она летит вверх, шурша крылышками, и превращается в яркую звезду...

Моя бабушка Александра Степановна Назарова рассказывала мне, что я появилась на свет быстро, так что моя мать почти не мучалась при родах. Когда акушерка приняла меня, она воскликнула: «Ну и красавица!», так как я родилась с каштановыми волосами и большими ресницами. Сначала меня хотели назвать Тамарой, но на следующий день мой дед Андрей Иванович, увидев меня в окне, сказал: «Какая же она Тамара? Назовем ее Наталья. Наталья значит родник, источник счастья по гречески». Позже мне осторожно остригли мои каштановые волосики и завернули их на память в бумажечку, перевязав ленточкой. В нашем семейном альбоме хранится фотография, на которой я в пятимесячном возрасте, с соской во рту, с локонами и большим бантом.

Когда мне исполнилось два года, я потеряла своего отца, Захарова Вячеслава Николаевича. Моя мать мне рассказывала, как он нежно и красиво ухаживал за ней. «Ты похожа на него как две капли воды», — говорила она. Может быть, эта слишком ранняя потеря способствовала в дальнейшем моей ранимости и обостренному чувству к несправедливости.

Впервые я помню себя в три года. Я сижу на полу в детской, одна. Лето, в раскрытое окно слышно пение птиц. С интересом рассматриваю книги на полках. Их очень много. Я выбираю одну из них и смотрю картинки.

В четыре года я уже свободно читала стихи и с удовольствием рассказывала их наизусть. Помню, как меня ставили на стул и просили «прочитать стишок».



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.