авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Наталья Захарова ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ! УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6З 38 Дизайн переплета — Андрей Подошьян Книга ...»

-- [ Страница 3 ] --

— Смихалков, — серьезно говорила я, соединяя первую букву имени автора с фамилией, не понимая, почему взрослые смеются и начинала: «У меня опять: Тридцать шесть и пять! Озабоченно и хмуро я на градусник смотрю: Где моя температура? Почему я не горю? Почему я не больной? Я здоровый! Что со мной?»

Мне очень нравилось это стихотворение о бедном мальчике, который так не хотел идти в школу и мечтал заболеть.

А самой моей любимой сказкой была «Снежная королева», и я часто любовалась картинками своей очень красиво иллюстрированной книжки. Вот чудесный маленький садик Кая и Герды, вот их милая бабушка. Листая страницы, я представляла себе медленно падающий снег за окном, слышала скрип салазок, на которых Кай катал Герду. Но вот внезапно появлялась ледяная колесница с надменной и коварной Снежной королевой. Я так переживала за глупого Кая, прицепившего свои салазки к ее саням, за бедную Герду, повсюду искавшую Кая, за бабушку, плакавшую о пропавшем любимом внучонке. Я ненавидела эту ледяную ведьму с холодным сердцем, укравшую Кая...

Так как моя мать воспитывала меня одна, ей приходилось много работать. Поэтому я часто оставалась в садике в группе продленного дня. У меня были две воспитательницы: одна — молодая и красивая блондинка Надежда и вторая — некрасивая толстуха Катерина, питавшая ко мне и Надежде скрытую ревность. Однажды Катерина продержала меня за столом одну весь тихий час в наказание за то, что я отказывалась есть солянку с маленькими кусочками жирной свинины. Эта еда так сильно пахла помидором и жареной капустой, что меня тошнило от одного взгляда на нее.

— Разбалов'али тут детей, — громко ворчала Катерина, намекая на мою любимую Надежду, — они теперь есть не хочут, характер показывают! Ну ничего, у меня не покапризничаешь, будешь сидеть за столом, пока не съешь!

Но солянку я так и не смогла съесть и просидела несколько часов на стуле, клюя носом.

Самыми любимыми праздниками для меня были 8 Марта и Новый год. К 8 Марта мы старательно рисовали, вырезали и клеили цветочки и звездочки на поздравления для наших мам. Надежда с няней украшали бумажными цветами и нашими рисунками группу, работа кипела вовсю.

— Давай, Наташенька, — говорила мне Надежда, усаживая после полдника всех детей на стульчики, — расскажи им какую-нибудь сказку или прочти стишок.

Она знала, что я помню наизусть много стихов, и всячески способствовала моим «сценическим»

выступлениям. Я усаживалась перед детьми, и «представление» начиналось. Сказки я переделывала сама, посылая, например, Серого волка не к бабушке, а к Снежной королеве, а Красную Шапочку к трем поросятам. Ошарашенные сюжетом, детишки сидели не дыша, а Надежда с няней хохотали, подвешивая бумажные гирлянды к потолку.

Однажды моя мать, пришедшая за мной и увидевшая меня в открытое окно, простояла полчаса в полном изумлении от полета моей фантазии.

— Я и не знала, что моя дочь такая выдумщица, — сказала она смущенно Надежде.

— У нее очень хорошая память и большое воображение, — нахваливала меня Надежда. — Я хочу, чтобы на новогоднем празднике она была Снегурочкой. Надо будет ей сшить красивое платье и сапожки.

Вот так Надежда положила начало моей «артистической карьере».

Новый год! Чудесно пахнущая елка. В группе — большая, и маленькая — дома. По ночам — шитье платья нежно-голубого атласа с белоснежной ватной каемкой по низу, на рукавах и воротничке, осыпанное мелко настриженной фольгой. Мать накручивает на бумажные папильотки мои длинные русые волосы, надевает мне на голову платочек, и так, с платьем на вешалке, накрытым чехлом, в валенках и шубах мы спешим по сугробам на утренник. В садике меня одевают, причесывают, одергивают, оглядывают со всех сторон.

— Песенку не забыла? — шепчет Надежда. — Не забудь, после третьего куплета беретесь с Костей за руки крест-накрест и скользите, как на катке. Потом ты поешь одна: «Вьется зимний, вечерний снежок, голубые мелькают огни, и скрипит под ногами каток. Догони, догони!»

— Помню, помню, — нетерпеливо киваю я.

Родители, сидящие в зале, начинают аплодировать. Нарядные дети нашей группы, не занятые в представлении, сидят в первых рядах и с интересом ждут праздничного представления. Мы, «артисты», толчемся возле двери, ожидая сигнала Надежды и первых музыкальных аккордов. Мне совсем не страшно! Возбужденная радостным праздничным чувством, я хочу петь и танцевать. Мне нравится выступать на сцене. Я нетерпеливо тереблю занавес. Сзади волнуются ребята. Звучит вальс... сердце сжимается от радости. Я выхожу на сцену!

Мой дед, Андрей Иванович, со своей женой, Александрой Степановной, моей бабушкой, прожили долгую и интересную жизнь. Их семья, в которой родилось девять детей, была очень сплоченной и дружной. Бабушка шестнадцатилетней девушкой из обеспеченной семьи вышла замуж по большой любви за тридцатидвухлетнего революционера, работавшего на железной дороге, побывавшего и в японском плену (где его даже пытали) и воевавшего на разных фронтах, награжденного множеством медалей и орденов (когда в возрасте девяноста лет мой дед умер, на бархатных подушечках не хватило места для его наград). В день свадьбы, чтобы не выглядеть стариком рядом с молодой невестой, дед пришел в церковь наголо бритый, чем привел бабушку в полное расстройство! Его блестящий, как начищенный самовар, череп диссонировал с ее юной красотой. Тогда наголо брились Маяковский, Мандельштам, Булгаков, и мой дед последовал моде.

Я хорошо помню их просторную квартиру на первом этаже в доме с палисадником, где бабушка выращивала цветы и зеленый горох, который я обожала есть прямо из стручка. Старинный пузатый комод с многочисленными ящичками, в которых лежали бабушкины украшения. Изящные белые кружевные салфетки, связанные крючком;

статуэтки, коробочки, старинные чашки, последние стояли в застекленном шкафу и доставались по праздникам. Иногда бабушка разрешала поиграть мне своими розовыми коралловыми бусами...

На завтрак она поджаривала мне гренки, а дед учил, что чай нужно пить с молоком, «по-английски».

Я до сих пор люблю чай «по-английски».

Так как я росла без папы, мои тетушки и дядья заботливо опекали меня и баловали: роскошные пальто, ботинки, платья из Калининграда. Все это было красивым, дорогим и удобным. Я помню, что всегда была нарядно одета. Бабушка строго следила за моей осанкой и манерами. «Не сутулься! — была ее любимая фраза. — У девочки должны быть красивая осанка и легкая походка!» Когда впервые я прочла рассказ И. Бунина «Легкое дыхание», его героиня мне показалась очень знакомой и близкой.

Я совсем не любила играть в куклы, но обожала книги. С большой неохотой давала их читать своим подружкам и часто приставала потом: «Ну, ты уже дочитала мою книжку? Когда вернешь?» Я скучала по моим книгам, как по друзьям. Бывало ночью я тайком читала их под одеялом с дедушкиным фонариком. Утром я клевала носом за завтраком, а бабушка спрашивала, не больна ли я.

Когда мне исполнилось десять лет, моя мать перебралась в Молдавию, к сестре, моей тете, муж которой, летчик, был командирован в Кишинев. Целый год я прожила у бабушки с дедушкой и, несмотря на их заботу и любовь, очень тосковала по матери. Я часто писала ей грустные письма, а бабушка на старинный манер учила меня обращаться к матери на «вы».

Бабушка была мудра и строга. Ее необыкновенно уважали и ценили все соседи. Часто к ней приходили за различными советами. «Откуда она все знает?» — удивлялась я. Дед признавал авторитет бабушки и когда к ней кто-нибудь приходил, забирал меня к себе в кабинет, лез в карман и доставал мое любимое лакомство — коричневый вареный сахар, приготовленный бабушкой.

— Андрей Иванович, — сердилась бабушка, — я все вижу. Никаких «кусков» перед едой. Сейчас будем обедать!

А однажды мы сели обедать впятером...

Над нами, этажом выше, жила девочка Катя, с которой мы учились в одном классе. Ее мама целыми днями где-то работала, оставляя Катю с маленьким братом одних. Они были очень бедны. Катя жарила на подсолнечном масле черный хлеб, кормила им брата и угощала меня. В комнате у них был только стол, два стула и кровать. «Пообедав» два раза у Кати, я спустилась к нам и сказала:

«Бабушка! Мы — богатые, а Катя — бедная. Им нечего есть, кроме хлеба». Удивленная бабушка поднялась со мной к Кате, увидела малыша, сосущего палец, оглянулась по сторонам и забрала детей к нам. За столом дед подшучивал над бабушкой:

— Видишь, Наташка пошла в назаровскую породу: не может терпеть несправедливости. Правильно, девчонка, бедным надо помогать!

— Оставь ребенка в покое, — притворно сердилась бабушка, — не делай из нее «революционерку»!

Хватит нам тебя одного!

— Революция — святое дело! — подмигивал мне дед. — Все люди — братья.

— Ешьте, дети, ешьте, — подбадривала бабушка, — и не говорите вашей маме, что вы обедали у нас. А завтра приходите еще!

С этого дня мы часто обедали у нас впятером.

Когда моя мать сняла в Кишиневе небольшой дом, я вернулась к ней. Мне очень понравилась Молдавия! Настоящий рай! Все утопало в цветах;

вишневые сады, колерованная сирень. У домов, перед заборами, росли нарциссы и тюльпаны. На каждом углу продавались свежие фрукты и овощи.

Климат был очень теплый. Лето длилось почти до октября. В десять лет меня впервые повезли на море. Помню эту искрящуюся серебром полоску, поразившую меня из окна машины. Море было такое необъятное, манящее зеленой бирюзой, что и теперь я помню это первое впечатление. Я быстро научилась плавать.

В школе я училась легко. Если у меня не было занятий по художественной гимнастике, кружка по рисованию или уроков танцев, то я репетировала с одноклассниками спектакль. Первый спектакль я «поставила» в одиннадцать лет. Во дворе школы, в садике. Это была «Золушка». Нашим репетиционным залом были школьные задворки. Мы репетировали после школьных занятий, потом все шли ко мне домой, придумывали костюмы, прически, вырезали, клеили из бумаги и картона короны, делали декорации из того, что у меня было дома. В старом бабушкином огромном деревянном чемодане лежали всякие куски ткани, старые вещи, сумочки, шляпки. Я обожала рыться в этом чемодане и извлекать из него все необходимое для спектакля, который прошел с большим успехом перед школьной детворой.

В четырнадцать лет я прочла почти всю школьную программу по русской классической литературе:

Пушкина, Достоевского, Чехова, Толстого, Куприна, Лермонтова, Гоголя. Когда я училась в восьмом классе, наша классная руководительница попросила меня подготовить что-нибудь из произведений Пушкина на его юбилейный вечер в школе. Я выбрала письмо Татьяны из «Евгения Онегина», нашла в чемодане темно-синее бабушкино платье и белую кружевную шаль. Мы с подружкой Светой начистили до блеска старинные серебряные подсвечники, на сцене устроили комнату Татьяны, и при полной тишине зала, при свечах я читала: «Я к Вам пишу, чего же боле...» Успех был большой, несмотря на то что моя «няня» во время сцены уронила из-под платья подушку, имитирующую ее полноту. Так начались мои первые «литературно-музыкальные салоны».

Моя мать вскоре вторично вышла замуж, и у меня родился брат Леша, упитанный, толстопузый карапуз, который называл меня мамой, так как практически все время проводил со мной. Однажды мы ехали с ним в троллейбусе, сидели на первом сиденье, и он назвал меня мамой. Старушка напротив так была поражена моим юным «материнством», что начала на весь троллейбус возмущаться, как низко пала нравственность у современной молодежи! Я прыскала со смеху, держа на коленях моего брата, которого очень любила, как и вообще детей, поэтому, наверное, в школе со специальным уклоном я выбрала профессию воспитателя детского сада. В течение двух лет я изучала психологию, методику воспитания и образования, вела рапорты о проделанной работе и т.д.

После получения диплома нужно было проработать два года воспитателем, и после окончания школы я с большой радостью стала работать в детском саду.

Однажды летом я поехала в Петербург к моей кузине. Она собиралась стать врачом и сдавала экзамены, а я решила поступать в ЛГИТМиК. Однажды я гуляла по городу, и на Невском проспекте ко мне подошла женщина и заговорила со мной. Она оказалась ассистентом режиссера с «Ленфильма».

— Мы ищем главную героиню в музыкальный фильм. Вы танцуете? Поете?

— Конечно! А кого я должна буду играть? — полюбопытствовала я.

— Фею, — ответила ассистентка. — Хотите попробоваться?

— Понимаете, я вообще-то хотела бы поступить в театральный институт, — сказала я. — А когда у вас начинаются съемки?

— Через несколько дней. Вот вам телефон. Приходите!

Через несколько дней я была утверждена на мою первую главную роль в фильме «За лесами, за горами» и уехала, сдав экзамен по актерскому мастерству, на съемки в Приозерск — красивую местность на берегу озера под Петербургом.

В день экзамена по истории начался крупный град. Такого еще петербуржцы не помнили! Летом — град! Он покрыл всю дорогу белыми скользкими горошинами, и машина киногруппы страшно буксовала. Конечно, на экзамен в институт я опоздала...

— Вы еще не поступили, деточка, а уже снимаетесь? — спросил меня какой-то седовласый педагог, задержавшийся случайно после экзаменов.

— Но что же мне делать, это град виноват!

— Приезжайте на следующий год! — был лаконичный ответ.

Съемки фильма закончились, я вернулась к своим детишкам и на следующий год поступила в Щукинское училище при Московском театре им. Вахтангова.

Наш курс сам собой поделился как бы на две части: приезжие провинциалы и москвичи, некоторые из них — дети известных родителей Миша Ширвиндт, Толя Дудник, Саша Сергеев, Катя Пешкова, Сергей Таратута, Эдик Зебиров, Маша Новохижина. Мне было очень интересно учиться. Танец, ритмика, художественное слово, дикция, актерское мастерство, сценическое движение, пластика, фехтование, сольфеджио, вокал. Эти занятия дополняли общеобразовательные предметы: история зарубежной и русской литературы, русское изобразительное искусство, французский язык, история, эстетика, научный коммунизм, военное дело, история КПСС, и даже политэкономия... Занятия начинались в 9.30 утра и часто заканчивались в 23.00. В свободные вечера можно было пойти на Таганку и в «Современник», в Большой театр на Майю Плисецкую, которая всегда любезно оставляла билеты на свои балеты. Питер Брук, Морис Бежар, Питер Штайн, художественные выставки на Крымском Валу, просмотры в Доме кино: «Кабаре» с Лайзой Миннелли, «Ночи Кабирии»

с незабываемой Джульеттой Мазиной, «Рокко и его братья» с Анни Жирардо и Аленом Делоном, «Старое ружье» с изумительной и неповторимой Роми Шнайдер...

В училище я играла роли классического репертуара: Елену Андреевну в «Дяде Ване» А.Чехова, Оливию в шекспировском «Сне в летнюю ночь», Шурочку в «Поединке» Куприна, а также роли в современных пьесах. Я писала стихи, рассказы, сдавала экзамены, веселилась с друзьями, влюблялась и ничего не знала о высылке Солженицына, Сахарова, Ростроповича и Вишневской. Мне было двадцать лет. Я училась в самом лучшем театральном институте Европы! Я была счастлива!

На третьем курсе, распределяя роли в дипломных спектаклях, к моему большому изумлению, мой педагог и известный актер Юрий Васильевич Катин-Ярцев дал мне главную роль в пьесе драматурга А. Володина «Фабричная девчонка», пьесе о независимой и смелой девушке, которая боролась с серостью и рутиной советских постулатов, идя, часто одна, против общепринятых, закостенелых норм советской эпохи. Этой выигрышной и яркой ролью многие русские актрисы начинали свою театральную карьеру. Мне казалось, что я совершенно не похожа на мою героиню Женьку Шульженко, но, видимо, опытный педагог Юрий Васильевич разглядел во мне дедушкины «революционные» гены... Первое, что я сделала, чтобы соответствовать этому образу, — коротко остригла длинные косы. Я кардинально меняла свой классический имидж как внешне, так и внутренне, примеряя на себя эту трудную роль. Иногда даже бессознательно конфликтовала с ребятами моего курса и умышленно противопоставляла себя некоторым из них для того, чтобы влезть поглубже в «шкуру» моей героини Женьки, так ярко и талантливо написанной А. Володиным.

Помню на последнем выпускном спектакле Маша Новохижина, подписывая мне программку спектакля, пожелала: «Милая Наташа, поддерживай Женькину позицию и в жизни! А это у тебя получается!»

К нам в училище часто наведывались ассистенты режиссеров, но в то время существовал строгий закон — пока ты студент, ты не можешь сниматься в кино: сначала учеба и хорошие отметки!

На втором курсе я получила предложение сняться в фильме о модельере Вячеславе Зайцеве:

демонстрировать его роскошные туалеты. Шелк, лен, панбархат, кружева, великолепные шляпы, вечерние платья! Все эти туалеты напоминали мне детство и большой бабушкин чемодан... Уж не знаю, как удалось уговорить моих педагогов Веру Константиновну Львову и Евгения Рубеновича Симонова, но в начале учебного года я уехала в Сочи, к морю, на съемки фильма! Через два месяца этот документальный фильм показывали в кинотеатрах перед основным сеансом, и мы с друзьями ходили смотреть на меня в роскошных туалетах уже очень известного Славы Зайцева.

В училище я играла Наталью из романа «Рудин» И. Тургенева, и мне предложили попробоваться на эту роль в кино. Но съемки требовали нескольких месяцев. К тому времени я репетировала уже две главные роли в дипломных спектаклях: «Фабричную девчонку» А. Володина и «Урок дочкам» И.

Крылова с моей подругой Катей Пешковой, правнучкой Максима Горького. В этих ролях и увидел меня директор театра города Горького, ныне Нижний Новгород, бывший выпускник нашего училища, и предложил мне поступить в его театр. Я сразу же получила две главные роли: комиссара в «Оптимистической трагедии» В. Вишневского и Зину в повести В. Кондратьева «Сашка» (в главной мужской роли выступал известный ныне Юрий Цурило, исполнивший блестяще роль врача в фильме Ю. Германа «Хрусталев, машину!»).

Горький в то время был закрытым городом. Магазины пустовали, за дешевым мягким творогом стояли длинные очереди с самого раннего утра, на рынках почти ничего не было, а то, что было, стоило больших денег. Я жила в центральной гостинице с видом на Волгу несколько месяцев, а затем мне дали комнату в квартире, где жили еще двое наших актеров. Множество зданий города находилось в запущенном состоянии. Пожалуй, единственное, чем он славился, это тем, что здесь родился и вырос писатель Максим Горький. Улицы, проспекты, школы, музеи, театры, как и наш, драматический, были названы его именем. И вторая достопримечательность: здесь в ссылке жил академик Сахаров. Все об этом знали, но на эту тему не говорили.

Я много играла в театре, мы ездили на гастроли в разные города России, последним из которых был Свердловск, ныне Екатеринбург, — родина бывшего президента Бориса Ельцина. Я не могла себе представить, что через два года, вернувшись работать в Москву, я познакомлюсь с ним лично. Он станет моим гостем в устном общественно-политическом журнале «Молодая Москва», где я была ведущей вечеров в знаменитом Политехническом музее. Я запомнила первое появление Бориса Николаевича на нашем вечере, высокого, стройного, и его крепкое, сильное рукопожатие.

Однажды летом я гостила у своего друга в Риге. Гуляя с ним по улице, мы встретили выпускника нашего Щукинского училища Сашу Лущика, разговорились, и он рассказал, что они ставят Чехова и у них нет героини. «Почему бы тебе не показаться в наш театр?» Я любила Ригу, здесь жил мой друг, и я согласилась. После чтения стихов А. Ахматовой и исполнения романса меня приняли в труппу ТЮЗа, возглавляемого Адольфом Шапиро. В моем репертуаре были роли в спектаклях: «Жестокие игры» А. Арбузова, «Бумбараш» (по рассказам А. Гайдара) и, наконец, «Дядя Ваня» А. Чехова. В последнем я репетировала роль Сони, но мне больше нравилась Елена Андреевна, которую я играла на экзамене в училище. Позже, в Москве, знаменитый И. Смоктуновский предлагал мне попробоваться на роль Елены в «Дяде Ване» у Олега Ефремова во МХАТе в проезде Художественного театра, но я к этому времени уже работала во МХАТе на Тверском.

Играя в рижском ТЮЗе, я познакомилась с известным мэтром фотографии — Гунаром Бинде. Так начался наш замечательный творческий союз. Мы с Гунаром сделали много интересных работ, напечатанных во многих европейских фотожурналах. Фильм о нашем совместном творчестве получил в Германии приз «Серебряный лев». У меня в Париже и Москве висит несколько портретов, сделанных Гунаром.

Вскоре я получила назначение на главную роль Светы в известном спектакле по пьесе Людмилы Петрушевской «Любовь». Эта пьеса обошла многие русские и западные театры. Когда Петрушевская приехала в Ригу на просмотр нашего спектакля, на художественном совете она сказала: «Не может такая прелестно-молодая актриса играть эту старую деву, которую никогда не целовал ни один мужик! Она выходит замуж, но ему она на хрен не нужна. Ему нужна только московская прописка. Но все-таки пьеса о любви. Я думаю, вам надо поменять актрису...» Я пришла в ужас от ее слов!

Назавтра была назначена премьера. Билетов в кассе не было уже задолго до спектакля, а она предлагала «поменять актрису»! Я проводила Петрушевскую до гостиницы, потом она предложила проводить меня, потом снова я — ее, и так мы гуляли по Риге несколько часов. Я спрашивала драматурга о роли. То, что не смог мне объяснить режиссер в течение многих месяцев, эта умная, ироничная, тонко чувствующая женщина объяснила за несколько часов.

Назавтра, к премьере, я изменила рисунок роли. Затянула и сложила «дулькой» на голове свои длинные волосы, надела очки, немодную кримпленовую юбку, синтетическую кофточку и смешные носочки. Я была неуклюжа и закомплексована: то, что было нужно для роли! Так из внешнего я «впрыгнула» во внутреннее состояние моей героини. Мой партнер во время спектакля, глядя на меня — такую некрасиво-долговязую «старую деву», иногда забывал даже текст. В конце спектакля мой друг, сидевший в первом ряду, преподнес мне розы и сказал: «Я тебя совсем не узнал! Ты — потрясающая актриса! За одну ночь так изменить свой персонаж!» Людмила Петрушевская, обнимая меня на банкете после спектакля, расчувствовалась: «Вы меня тронули до слез! Я писала о такой вот женщине, молодец, как изменила образ!»

Мне было интересно и хорошо в Риге. Я много играла. Главный режиссер театра Адольф Шапиро как-то сказал мне, что я «хорошая актриса» и что мне «нужно расти дальше... не терять даром времени и возвращаться в Москву!». Сначала его слова меня удивили, я не понимала, почему он хочет «избавиться» от меня, но потом, позже, я была ему очень благодарна за этот совет.

Переехав в Москву, я сняла большую светлую, с широким балконом, квартиру в Строгино с видом на Москва-реку. Неподалеку находилось имение княгини Корзинкиной, с огромным парком и двумя уникальными храмами, которые строились еще при участии матери Петра Первого (здесь, по преданию, во время революции прятался от царского правительства вождь пролетариата Владимир Ленин).

Искупавшись утром в Москва-реке, я шла на службу в храм, а затем бродила по парку, думая над моими будущими проектами. Это отдаленное местечко в Москве было прекрасно в любое время года. Я с удовольствием работала с друзьями-фотографами, и многие удачные снимки мы сделали на природе именно в этом имении. Там же с моим участием был снят телевизионный фильм «Лики любви» по произведениям Чехова, Бунина, Пастернака, Булгакова. Спустя некоторое время я стала много работать на радио: читать русских классиков и записывать спектакли. Александр Филиппенко был одним из моих первых «гуру», посвящавших меня в тайны чтецкого ремесла. Как-то в интервью он сказал: «От Наташи идет колоссальный заряд энергии, которому я поддался, и благодаря этому получилась наша программа “Лики любви”». Это название мы придумали с Сашей, а через несколько лет так стал называться московский ежегодный кинофестиваль.

Моя жизнь в Москве была наполненной и интересной. Выставки итальянской живописи и французской фотографии на Крымском Валу, экспозиция Гогена в Пушкинском музее, Декабрьские вечера с гениальными Рихтером, Башметом, Вознесенским, Лидией Чуковской и Евгением Пастернаком под патронатом бессменного и очаровательного директора Пушкинского музея Ирины Александровны Антоновой. Спектакли Питера Брука «Вишневый сад» и тот же «Вишневый сад» на Таганке у Юрия Любимова с Владимиром Высоцким. Январские чеховские конференции в усадьбе писателя в Мелихове. Вкусные обеды с грибами и солеными огурчиками под застольные тосты искусствоведа и чеховеда Владимира Лакшина, уютные комнаты дома, удивительно передающие атмосферу чеховских пьес. Сохранившаяся деревянная мансардочка Чехова перед крошечным садиком, в котором он выращивал свои любимые розы. Новогодняя елка в Поленове, в имении знаменитого художника — большом двухэтажном доме, возвышающемся среди лесов. Для местных детей, как в прежние дореволюционные времена, устраивалась елка с ряжеными, песнями, колядками, подарками. В каждой комнате дома стоял музыкальный ящик или фисгармония с педалями. На большом камине — фужер Наполеона.

В 80-х годах очагом, у которого собиралась творческая элита Москвы и Санкт-Петербурга, был Дом актера. Сколько незабываемых вечеров прошло в этом доме на Тверской! Евгений Леонов открывал и вел эти вечера. Владимир Познер проводил свои знаменитые телемосты, Римма Казакова читала стихи, Геннадий Хазанов впервые представлял персонаж — студента кулинарного техникума.

Аркадий Райкин, Майя Плисецкая, Родион Щедрин, Иннокентий Смоктуновский, Сергей Юрский, Булат Окуджава, Нонна Мордюкова, Татьяна Самойлова — все они были звездами и гостями этого гостеприимного дома.

Мы часто собирались также на чтецкие понедельники под патронатом прекрасного артиста Сергея Юрского. Он верил в мои способности чтицы и говорил, что я «плыву против течения и очень самоотверженна». Сергей Юрьевич рекомендовал мне участвовать во многих всесоюзных конкурсах артистов-чтецов. Последовав его советам, я не раз становилась дипломантом этих конкурсов: им.

Пастернака, Пушкина, Ахматовой. Газета «Вечерняя Москва» писала обо мне: «Трогательно и искренне прозвучала ранняя любовная лирика А. Ахматовой в исполнении молодой актрисы Н.

Захаровой». В это время во МХАТе я начала репетировать роль Веры Муромцевой, жены Ивана Бунина, в «Окаянных днях», играла в пьесе Михаила Рощина «Валентин и Валентина» и была феей Бирилюной в любимом мною спектакле для детей «Синяя птица» М. Метерлинка. Агентство печати «Новости» на Зубовском бульваре предложило провести мой творческий вечер. В Латвии появился фотокалендарь с моим портретом «Мадонна» работы знаменитого Гунара Бинде. На Патриарших прудах устроили юбилейный вечер, посвященный 100-летию Михаила Булгакова, где я читала роль Маргариты из «Мастера и Маргариты».

А спустя несколько месяцев я была приглашена в качестве чтицы на первый в России эротический фестиваль «Звезды Эроса» в Сочи. В то время, в перестроечную эпоху, это было необычайным событием.

У режиссера Криштофовича и оператора Княжинского, снимавшего фильмы Тарковского, я снялась в картине «Женщина в море», где моим партнером был прекрасный актер Станислав Любшин. Я играла роль журналистки. Это был психологический детектив о писателе-диссиденте, вышедшем из тюрьмы и спасшем женщину, связанную с мафией, от самоубийства...»

На этом я заканчиваю описание моей московской жизни и закрываю тетрадь. Бирюзово-серебристая полоска моря, виднеющаяся с моего балкона, возвращает меня в Монте-Карло, в отель. Я смотрю на часы: пора будить Машу.

Няня готовит ей полдник. Я интересуюсь, куда они хотели бы пойти сегодня. Мы решаем заглянуть в ботанический сад. Маша, как и я, любит природу, деревья, цветы. Проходя мимо живой изгороди необычайной красоты цветов, она отрывает маленькие лепесточки и аккуратно складывает их в карман. Няня, делая вид, что сердится, просит Машу больше не рвать цветов. Та бежит в сторону, прячется за деревом и с еще большим усердием, задорно улыбаясь, обрывает листочки.

Время ужина, мы возвращаемся в отель. После еды няня наполняет надувной бассейн на балконе нашего номера. Маша начинает купать там свою куклу Катю. Подражая мне, она говорит ей:

— Не бойся! Это шампунь. Закрой глазки, и тебе не будет больно.

Я с улыбкой наблюдаю за ней. Пухленькие загорелые щечки, маленький носик, покрасневший от солнца, коротко стриженные на лето волосики, озорная улыбка... Малышку непременно надо запечатлеть!

— Подожди, моя душка... Я сейчас тебя сфотографирую.

— Хорошо, — кивает Маша, — только вместе с Катей!

Маша прижимает мокрую куклу к себе, поднимает подбородок и кокетливо улыбается.

— И с тобой тоже, мамочка... — просит она.

— Давайте я вас сфотографирую, — говорит няня. — Она нажимает кнопочку фотоаппарата. — Как для обложки модного журнала! Это будет воспоминанием на всю жизнь! Мама и дочка! Как она на вас похожа!..

Неожиданно раздается звонок в дверь, который возвращает меня к действительности.

— Кто там? — спрашиваю я, не сводя взгляда с фотографии.

— Почтальон, — раздается за дверью.

Мурзик спрыгивает на пол и готов опять выскочить на лестничную площадку. Я подхватываю его на руки и открываю дверь. Почтальон протягивает мне письмо. Я возвращаюсь к столу, вскрываю конверт, читаю: «Суд города Нантерр... Судья... Мари-Жанн Симонен... Постановление...»

«Принимая во внимание, что никакое сотрудничество между матерью Маши и работниками социальной службы помощи детям не состоялось;

принимая во внимание, что мадам не осознала необходимости работы над собой, так как она утверждает, что не нуждается в помощи психолога, возвращение Маши к матери лишь вернет ребенка в прежнее опасное для него положение.

Соответственно следует продлить пребывание Маши в приемной семье, что позволит ей продолжать свое полноценное развитие и заставит мадам изменить отношения со своей дочерью.

Принимая во внимание эти мотивы, судья по делам несовершеннолетних оставляет матери право посещений, проходящих только на французском языке и в присутствии третьих лиц, а также продлевает пребывание Маши в приемной семье сроком еще на один год...»

О ЧЕМ МОЛЧИТ МАДАМ ГИГУ...Время застыло...

Вот уже 600 дней и ночей, как я живу без Маши... Я по-прежнему не знаю, где она.

Как я не сошла с ума до сих пор? Не знаю... Как я не умерла? Не знаю... Я хочу обнять тебя, моя ненаглядная девочка, поцеловать в головку и увезти на море в Монте-Карло. Как же мне жить без тебя, Машенька?

На экране телевизора молодые, загорелые ведущие шутят и смеются. «Какие у них плоские шутки, — с болью думаю я. — Чему они смеются и радуются? Догадываются ли они о том, что происходит рядом с ними!»

Я нервно переключаю кнопку пульта. На экране появляется хрупкая Элизабет Гигу — министр юстиции. Она дает интервью:

— Я испытываю глубокое удовлетворение от того, что за время моего пребывания на посту министра юстиции мне многое удалось сделать. При мне построено несколько новых тюрем... Ситуация во французских тюрьмах ужасная! Я посетила их множество. Преступников так много, что им не хватает места! Они, например, не имеют возможности регулярно принимать душ, стирать свою одежду. Я приказала, чтобы им чаще выдавали чистые полотенца... — Гигу указательным пальчиком осторожно поправляет светлую прядку своей аккуратной прически. — Я также горжусь тем, — продолжает она, — что количество сотрудников социальных служб увеличилось во много раз. Мы заботимся о наших гражданах.

Содрогнувшись, я мгновенно вспоминаю циничный и наглый тон работников социальной службы.

Урго, Брессон, Кислик, Бернар, Морель, Рамбер, Буру, Пено, Феррер, Кристенстен, Асколи, Лефевр...

и мои десятки писем той же Гигу.

— Государство, — поясняет журналистке Гигу, — проявляет большую заботу о детях, особенно тех, которые обделены любовью и вниманием родителей. Социальные службы, где заняты высококвалифицированные профессионалы, делают все для блага детей! Для этого государство ежегодно выделяет пять миллиардов евро...

Я не выдерживаю. Мне хочется закричать: «“Стереть образ матери из сердца ребенка” — в этом заключается забота о детях?» «Оставить символичным образ матери для Маши!» или «...Не допускать ни в коем случае дочь к матери, несмотря на то, что ребенок этого требует!» — я мечусь по квартире из угла в угол. — Для этого вы выделяете пять миллиардов евро в год?! А вы думаете о травме, нанесенной маленькому ребенку на всю жизнь, ребенку, оторванному от любимой матери? А о боли матери?!» У меня перехватывает дыхание. Я стараюсь успокоиться. Я вспоминаю все отписки Гигу на мои обращения к ней: «Все делается в интересах ребенка! Судьи во Франции — независимы.

Если вы не согласны, подавайте апелляцию в вышестоящие инстанции!» — и так далее, и так далее... Я вспоминаю слова ее советника: «Мадам Гигу может сделать так, чтобы вернули вам дочь, но не хочет!» Я вспоминаю одни и те же отписки Гигу жене президента Бернадет Ширак, министру Николя Саркози, министру юстиции России Юрию Яковлевичу Чайке, МИДу, посольству России, прихожанам нашей церкви, представителям русской диаспоры, журналистам: «Все делается в «интересах ребенка»! Судья заботится об интересах Маши!» Но мнением самой Маши никто так и не поинтересовался!

Я нажимаю на пульт и «выключаю» Элизабет Гигу. Она больше не существует для меня. Кончено.

Звонить, писать, просить — бесполезно! Я ей не верю больше! Я не позволю больше себя обманывать! Я спасу сама свою дочь! Я — РУССКАЯ МАТЬ! Если во Франции судья карает жертву, а не преступника, если полиция отнимает у матери больного ребенка и помещают его в приют, если «профессионалы» социальной службы даже не отвечают, где ее ребенок и жив ли он, то в России такое невозможно. Я поеду в Москву... Я... я обращусь к президенту, ведь мы с Машей и российские граждане тоже! Я имею право, наконец, знать: ГДЕ МОЯ ДОЧЬ? Я ищу записную книжку. «Аэрофлот»

— вот что мне нужно. Так... так... не то, не то... где же этот номер? Ах, вот! Я звоню.

— Здравствуйте! Пожалуйста, мне нужен один билет на Москву! Срочно!

— На какое число?

— На завтра!

— Минуту... К сожалению, на завтра ничего нет.

— А на послезавтра?

— Минуту... То же самое... Летние каникулы. Мест нет.

Я начинаю терять надежду.

— Я... я умоляю вас... поверьте, мне очень нужен один билет, — слезы наворачиваются на глаза. — Я должна ехать в Москву. У меня отняли дочь. Вот уже второй год... Я не знаю, где она. Может быть, вы слышали историю о Маше, а я — ее мама.

На другом конце провода сочувствующий голос:

— Ах это вы? Я читала и видела репортажи о вас. Ужас! У меня тоже есть дочь... Я думала, вам уже давно вернули девочку!

— Нет... Поэтому я должна поехать в Москву!

— Подождите, — отвечает голос, — я постараюсь что-нибудь сделать для вас. Оставьте мне свой номер телефона. Я вам сейчас перезвоню.

— Спасибо. Большое спасибо! — искреннее участие этой незнакомой женщины трогает меня.

Я вытираю слезы и открываю окно. Во дворе две сестренки-испанки Кароль и Роми, Машины подружки, катаются на роликах наперегонки. Увидев меня, они машут мне рукой и подъезжают к моему окну:

— А когда Маша вернется? — спрашивает, задрав мордашку, Кароль.

— Не знаю, Кароль... не знаю.

Девочка разочарована кивает и катит на роликах дальше.

— Мы ее ждем! — кричит Роми и машет мне рукой.

Звонок. Я спешу к телефону.

— Я нашла вам одно место на завтра, — говорит тот же голос. — Рейс двести пятьдесят один. В одиннадцать пятьдесят вас устроит?

— Конечно, конечно. Я вам так благодарна!

— Не за что... Я ведь тоже — мама. Я вас понимаю. Удачи вам!

— Спасибо...

В самолете я беру русские газеты: «Комсомолку», «Известия», «Коммерсант», «Трибуну» — на первой странице я вижу нашу с Машей фотографию и большую статью «О чем молчит мадам Гигу?»

Моя соседка рядом тоже читает эту статью. Закончив, она быстро взглядывает на меня и просто, без обиняков говорит: «Наталья, я вас узнала. Неужели все, что написано, — правда? Я потрясена!

Двадцать лет живу во Франции и не могла бы предположить, что такое возможно! Ведь это травма ребенку на всю жизнь! Я не понимаю, ведь у Гигу тоже есть дети! Как же она позволяет такое безобразие? Она же министр юстиции и сама — мать!»

Я молчу. Я не знаю, что сказать о Гигу.

— Послушайте, — говорит соседка, — а вы обратитесь к президенту Путину! Я сама читала: он говорил, что Россия будет защищать права русских граждан за рубежом! А вы ведь с дочкой — русские. Он должен защитить ребенка и мать! Хотите, я тоже ему напишу? Правда...

Я благодарю ее и думаю о президенте... О моей цели.

Из аэропорта я еду к себе домой, на Арбат. Наша консьержка приветливо встречает меня:

— Ой как мы все тут переживаем за вас! Читали, фильм видели, — качает она головой, — ужас! Это какой-то кошмар! Что это за люди такие, эти французы! Как они могут так мучить ребенка! У меня самой внучка. Я не понимаю, как это у матери можно отнять ее ребенка? Ни один нормальный человек не может этого понять!

— Французским родителям это тоже непонятно, — устало отвечаю я и поднимаюсь к себе на двадцать первый этаж. Опускаю чемодан и замираю у окна. Панорама Москвы открывается передо мной. Виден весь Кремль, кинотеатр «Художественный», метро «Арбатская», ресторан «Прага», построенный заново храм Христа Спасителя... Нескончаемый поток машин движется к Кремлю.

Купола его соборов приветливо золотятся. Я скольжу взглядом по остроконечным башенкам стен Кремля... Александровский сад... «Откинувшись на удобную, мягкую спинку кресла в троллейбусе, Маргарита ехала по Арбату и думала о своем... Через несколько минут она уже сидела под Кремлевской стеной на одной из скамеек, поместившись так, что ей был виден Манеж...» — всплывают в голове булгаковские фразы из моего парижского спектакля.

— Скорей... скорей, — тороплюсь я, — сейчас спущусь по Арбату, к Кремлю, пойду в Александровский сад, усядусь на скамейку и буду думать, как мне попасть в Кремль. Как встретиться с президентом, чтобы спасти Машу?

Я открываю чемодан, достаю документы, судебные решения, в которых малопонятным мне юридическим языком объясняют, почему у меня отобрали дочь... Я достаю фотографию Маши в рамочке, которую всегда вожу с собой и, целуя ее, ставлю на стол.

— Я приехала тебя спасти, Машенька. Я сделаю все для этого! Я дойду до президента, не знаю как...

Я еще раз целую Машино фото и выхожу из квартиры. Внизу киваю консьержке, сидящей на вахте.

— Уже побежала? — спрашивает она.

— Да! — отвечаю я на ходу. — Надо спасать Машу!

КРЕМЛЬ В Москве жара, но я не замечаю ее. У меня всего 27 дней... 27 дней, чтобы увидеть Владимира Путина. Целыми днями с моим неутомимым адвокатом мы ездим в МИД, Министерство юстиции, в редакции: «Труд», «Трибуна», «Московский комсомолец», «Аргументы и факты», «Эхо планеты», «Мари Клер». У меня даже нет времени навестить друзей, они сами приезжают ко мне на Арбат.

Целый день занят только одним — делом Маши! Боже, как я по ней соскучилась! Нет ничего в жизни, что бы я любила больше, чем ее! Я не могу высказать словами, как я люблю ее и чего не сделаю ради нее!

Время летит быстро. Я уже две недели в Москве, но цель моя так и не приблизилась. Кремль — рядом со мной, но так далеко! К тому же в Москве траур. Восьмого августа взорвана бомба в подземном переходе на Пушкинской. На моей любимой площади. Окровавленные, раненые люди в шоке падали на землю, выбегая из метро. Оттуда валил черный дым... Эти кадры, показываемые весь день по телевизору, леденили душу. Раненая маленькая девочка кричала с носилок «Скорой помощи»: «Мама, мама, где ты?» Ее мать была мертва. Это невозможно было видеть... Я прошу Господа наказать убийц... Почему у этой девочки не должно быть матери?

Через четыре дня всеобщего шока и траура новое горе: гибнет подводная лодка «Курск», моряков. В стране опять траур. Не отрываясь от телевизора, в свободное время я смотрю репортажи журналиста А. Мамонтова с места трагедии и плачу. Я представляю этих задыхающихся без воздуха в бункере мальчиков, таких, как мой брат. Бедные матери! Отцы, жены, дети! Господи, сколько горя!

Иногда, по воскресеньям, я вижу из моего окна темно-синюю машину Владимира Путина, мчащуюся в Кремль. Я подхожу к окну, прижимаюсь к стеклу и шепчу, как ребенок: «Владимир Владимирович, услышьте меня! Я приехала вас увидеть! Спасите Машу, умоляю вас!»

День моего отъезда в Париж все ближе и ближе, но цель моя не достигнута. Двадцать первого августа с адвокатом мы работаем в ее кабинете, она готовит различные письма, а я маюсь, хожу из угла в угол. Шансов на встречу с президентом нет никаких. Из его секретариата отвечают, что его сейчас нет в Москве. Я чувствую, мое время тает и всем сейчас не до меня...

— Зачем же я приехала? — в отчаянии обращаюсь к адвокату. — Все напрасно! Неужели я не спасу Машу?

— Ну попробуйте позвоните еще раз, — она старается поддержать меня, — объясните, что вы уезжаете, может быть, они что-нибудь посоветуют.

Я снова набираю номер.

— Извините, что я снова беспокою вас, — говорю с отчаянием, — но что же мне делать?

Посоветуйте! Я должна возвращаться в Париж...

Немного усталый голос секретаря президента отвечает:

— Я даже не знаю, что вам сказать... Поверьте, я вам сочувствую, но Владимир Владимирович очень занят... ну, не знаю... попробуйте позвонить Волошину.

— Волошину? Я совсем не знаю его...

— Он глава Администрации президента, — отвечает секретарь, — он сейчас на месте. Попробуйте!

Я смотрю неуверенным взглядом на адвоката:

—...секретарь предлагает позвонить Волошину, — шепчу я, закрыв рукой трубку.

— Конечно, конечно, — быстро кивает она, — запишите номер телефона.

—...хорошо, спасибо. А какой у него номер телефона?

— Номер телефона? — секретарь немного замешкалась. — Вообще-то нам не положено давать номера... но такое дело... я даже не знаю.

— Пожалуйста! — умоляю я.

— Знаете что, — отвечает моя собеседница, — позвоните секретарю Администрации. А там, если она сможет...

— Спасибо, спасибо, — благодарю я, записывая номер.

— Ну... звоните, — тихо говорит адвокат.

Я набираю номер.

— Приемная Волошина, — отвечает мне мягкий женский голос. — Вас слушают.

Стараясь быть очень краткой и сдерживая волнение, я представляюсь и объясняю ей цель моего звонка:

— Поймите, я предполагаю, что всем сейчас не до меня. В стране такие события! И может быть, мое горе несравнимо с горем других родителей. Но что же мне делать? Я у Маши одна. Если я ее не спасу, на кого же ей рассчитывать?

— Знаете что, — слышу на другом конце провода сочувствующий голос, — у Александра Стальевича сейчас срочное совещание, позвоните через полчаса, я его спрошу. Хорошо?

Я бросаю взгляд на настенные часы в кабинете — шесть часов вечера.

— Благодарю вас.

Мы переводим дух. Через полчаса я звоню опять. Волошин не выходил. Тот же голос просит перезвонить еще через полчаса. Снова ожидание. Звоню опять: ей не удалось его спросить. Просит позвонить позже. Так в надежде и ожидании мы сидим в кабинете адвоката до десяти вечера.

Волошин занят. Измученная ожиданием, я звоню в последний раз:

— Извините, это опять я.

— Да... да... Вы знаете, мне удалось спросить Александра Стальевича, но он пока ничего не может ответить, оставьте мне ваш номер телефона.

— Пожалуйста... — я диктую мой номер.

Адвокат подвозит меня домой на Арбат.

— Если вдруг что-то новое, звоните! — говорит она прощаясь.

Я улыбаюсь:

— Обязательно, если вы еще не будете спать.

Я поднимаюсь к себе, вхожу в квартиру. Я голодная как волк, почти ничего сегодня не ела.

Портфель с бумагами падает у моих ног. Я гляжу на себя в зеркало в прихожей. Я похожа на тень отца Гамлета...

Звонок, смотрю на часы. Одиннадцать. Кто бы это?

— Да, я слушаю.

— Это секретариат Волошина, — говорит знакомый голос. — Александр Стальевич ждет вас завтра в одиннадцать часов утра. Входите со стороны Спасской башни. Скажете, что вы — по звонку, к Волошину. Подъезд номер шесть.

— Спасибо, — радостно шепчу я, забыв про усталость. — А вы когда же поедете спать?

— Ой, — смеется секретарь, — еще не скоро! Этого никто не знает.

— До свидания. До завтра.

Я набираю номер адвоката и после разговора с ней падаю в кровать. Я кручусь с одного бока на другой. Я долго не могу заснуть, думаю о завтрашнем дне... Мне снится сон. Тунис. Вечер. Мы с Машей сидим под маленькой раскидистой пальмой на траве. Дует прохладный ветерок. «Мама, расскажи сказку», — просит она. Я глажу ее по головке и начинаю: «Когда я буду совсем старая старушенция и у тебя уже будут детки, я расскажу им одну очень страшную сказку, которая закончится необыкновенно хорошо! Они будут жалеть нас с тобой и даже плакать, а мы будем смеяться и изображать всех злых ведьм, которых мы встретили на своем пути. Мы покажем наши рисунки и наши письма, которые мы писали друг другу, когда были разлучены. Ночью, во влажной траве, мы будем искать для малышей улиток и утром пускать их ползать на балконе. Помнишь, я делала так для тебя, когда ты была маленькая. Я научу их любоваться звездным небом и любить бисер дождя под ночным фонарем. Я покажу детям твой нательный крестик, который ношу на своей шее с тех пор, как мы ими обменялись. Нас никто не смог разлучить, мой ангел, моя горячо любимая доченька!» Я улыбаюсь во сне... Я вижу Машу — взрослую, высокую и изящную, она идет ко мне навстречу, у нее такая же улыбка, как у меня...

— Наталья Вячеславовна, вы что, еще спите? — слышу я вдруг голос моего адвоката. Открываю глаза. У меня в руке телефонная трубка.

— Нет... нет... я... уже выхожу из дома! Который час?

— Десять.

Прыжок с кровати! Душ. Открываю стенной шкаф. Выбираю светло-голубой костюм. Где мой портфель?

«Маша, все будет хорошо!» — говорю я фотографии. Лифт. Арбат. Метро. Красная площадь. Вот она — Спасская башня. Адвокат с необъятным портфелем, почти как у меня — уже ждет.

— Мы по звонку, — вспоминаю я «пароль».

— Входите.

Двор Кремля. Ни души. Десять тридцать утра. Двор залит летним мягким солнцем, поют птицы.

Подходим к молодому постовому во дворе.

— Мы к Волошину в шестой подъезд.

— Подождите. — Он звонит... — Назовите свою фамилию.

Я называю.

— Проходите.

Находим нужную дверь. Я вхожу первой, адвокат за мной. В просторном кабинете справа у стола стоит Волошин. Среднего роста, худощавый, одетый в темно-коричневый костюм и белую рубашку с галстуком. Он смотрит на нас немного исподлобья и протягивает мне руку. Его слабое и немного вялое рукопожатие удивляет меня: оно не соответствует той репутации «серого кардинала», которую он имеет.

— Присаживайтесь, — он указывает жестом на кресла.

Мы садимся в белые кожаные кресла, гармонирующие с мраморными белыми стенами, на одной из них трогательно и немного вкривь приклеен скотчем детский рисунок. Волошин располагается напротив нас.

— Чей это рисунок? — спрашиваю я, глядя на стену.

— Моего сына, — отвечает Волошин.

— А сколько ему лет?

— Пять.

— Как моей Маше, — улыбаюсь я.

Адвокат достает и кладет на стол перед Волошиным мое дело.

— Я проконсультировался утром с нашими юристами, — говорит Волошин, — в этом деле многое удивляет. Например, почему вам не разрешают говорить по-русски с дочерью? Почему запрещают видеть ее?

— Я вам сейчас все объясню, — вступает в разговор адвокат.

Она кладет перед Волошиным решения судьи Симонен: о помещении Маши в приют, о запрещении говорить по-русски, звонить и даже знать, где она находится, видеть больную дочь, о ее переводе в приемную семью, а также письма и рисунки Маши, адресованные мне. Адвокат быстро переводит с французского эти документы Волошину. Я нервно ерзаю в своем кресле. Волошин время от времени взглядывает на меня и задает адвокату точные и конкретные вопросы, видно, что он хорошо понимает дело.

В кабинет входит секретарь. Она показывает Волошину маленькую записочку.

Извинившись, Волошин быстро направляется к телефону. Секретарь уходит, плотно прикрыв дверь.

Волошин снимает трубку и говорит негромко:

— Я вас слушаю, Борис Николаевич... Да... Я как раз сейчас занимаюсь этим. Думаем, что это торпеда... — Он долго слушает говорящего на другом конце провода. — Хорошо, Борис Николаевич, мы будем обязательно держать вас в курсе. До свидания. — Он возвращается к нам. — Извините.

Адвокат продолжает:

— Видите, — она показывает ему журнал «Фигаро Магазин» от 1 июля 2000 года, — даже французская пресса опубликовала статью в поддержку Маши.

Волошин задает нам еще несколько конкретных вопросов. Я рассказываю, какой нашла Машу после полутора лет нашей разлуки. Показываю фото, сделанное во время нашего первого после разлуки свидания. У нее больной, обреченный взгляд. Волошин смотрит на фотографию. Собравшись с духом, я выпаливаю то, о чем думала все эти 27 дней:

— Александр Стальевич, я понимаю, то, о чем я сейчас вас попрошу, невозможно... но я должна увидеть президента! Скажите, как я могу это сделать? Я знаю, что он очень занят, понимаю, сейчас сложная ситуация, но поймите и вы меня, это моя последняя надежда, я должна спасти Машу!

Волошин спокойно выслушивает меня.

— Поверьте, — произносит он, — президент действительно занят. Обещаю, мы будем прорабатывать этот вопрос... по нашим каналам.


— Мы вам очень благодарны за вашу поддержку, — говорит адвокат, собирая наши документы.

— К сожалению, в настоящее время наши отношения с французами... как бы сказать... не самые теплые, — говорит Волошин, — но в октябре президент едет с визитом в Париж, и мы поднимем вновь этот вопрос.

«Только в октябре! — мысленно восклицаю я. — Как это еще далеко!»

— Вы можете положиться на нас, — голос Волошина звучит ободряюще. Он поднимается и пожимает нам с адвокатом руки. — До свидания.

— Успехов вам! — говорит сердечно секретарь, когда мы прощаемся с ней, выходя из Кремля.

— Я уверена в том, что Кремль нас поддержит, — смотрит на меня адвокат, довольная встречей. — Маша к вам обязательно вернется!

«СТЕРЕТЬ ОБРАЗ МАТЕРИ ИЗ СЕРДЦА МАШИ»

Окрыленная надеждой после возвращения из Москвы, в десять часов утра я звоню, в соответствии с «календарем телефонных звонков», в социальную службу города Парма, чтобы узнать новости о своей дочери.

— Здравствуйте, мадам Кислик.

— Добрый день, — как всегда сухо отвечает она.

— Как здоровье моей дочери Маши?

— Все хорошо. У нее была небольшая сыпь, но она уже прошла.

— Сыпь? От чего?

— Несколько дней назад у девочки выступила сыпь на теле. Ее лечили. Теперь все в порядке.

— А по какой причине? — обеспокоенно спрашиваю я.

— Не знаю, — равнодушно отвечает она.

— Когда ее осматривал педиатр ?

— Недавно.

— Я хочу узнать диагноз.

— Педиатр ничего не написал, — парирует она. — Он сказал, что Маша абсолютна здорова.

— Странно... У вас есть медицинская карта Маши?

— Да, конечно.

— Обычно педиатр описывает болезнь ребенка.

— Не беспокойтесь, — лениво отвечает она. — Все уже прошло.

— Когда я могу получить заключение врача?

— Посмотрим... В любом случае медкарта останется у нас. Не будем же мы посылать ее туда-сюда.

— Маша спокойно спит по ночам? — с тревогой продолжаю я.

— Очень хорошо! Ни кошмаров, ни страхов, она спит теперь спокойно, — монотонно подтверждает Кислик.

— Она спит одна в комнате?

— Да, одна.

— Сколько детей в этой семье?

— Одна девочка... Анжелика.

— Что касается другого... В прошлый раз я передала Маше две видеокассеты с русскими мультфильмами. Как она отреагировала, ей понравилось? Я не хочу, чтобы она забывала свой родной язык...

— Послушайте, мадам, — меняя тон, говорит Кислик. — С этим есть некоторые проблемы... Судья не желает, чтобы у Маши на слуху постоянно была русская речь.

— На слуху? Разве приемная семья говорит по-русски?

— Нет, — отвечает Кислик.

— А как же Маша должна общаться со мной? На каком языке? — спрашиваю я.

— Вы должны понять, — назидательно поучает она. — Там, где Маша сейчас, она должна говорить по-французски. Она живет во Франции! Поэтому мы не передали ей эти русские кассеты. Впрочем, она и не желает их смотреть!

— Вот как! Почему вы так решили?

— Вы ей создаете проблему, — неприязненно говорит Кислик. — Вы постоянно отправляете ей что то по-русски...

— Постоянно? Только две кассеты, — удивленно уточняю я.

— Ради исключения, если это что-то особенное, мы согласны ей передать. Но если вы посылаете регулярно и систематически, то мы против!

— Но речь идет о ее любимых мультфильмах... — говорю я. — Вы принимаете решения за ребенка?

— Да, дело в том, что Анжелика с родителями не могут получать удовольствие от этих фильмов, так как не понимают по-русски.

— Послушайте, — перебиваю я. — Понятно, что вы решили не отдавать эти кассеты моей дочери.

— Да, это мое решение, — невозмутимо подтверждает она. — Я дала Маше одну кассету, но она не захотела ее смотреть!

Я молчу, пораженная ее авторитарностью.

— Я считаю, что лучше сейчас, — продолжает Кислик, — не посылать ей никаких кассет на русском языке.

— Понятно... Хорошо... сменим тему. А как Маша называет членов приемной семьи?

— Тата и Тонтон.

— Что это значит?

— Во Франции так всегда называют тех, с кем хорошо знаком: друзей, родственников. Дети приемных семей часто употребляют эти обращения. У Маши был выбор. Вначале она называла их по имени, а потом, что вполне естественно, она стала их звать тетя и дядя.

— Вы говорите, что так обращаются к близким родственникам? Но они Маше чужие люди. Эту даму зовут Беатрис?

— Да.

— Это верующая семья?

— Да.

— Тогда почему же они четырежды срывали с Маши нательный крестик и специально клали его так высоко, чтобы она не могла достать? И где он сейчас?

— Маша нашла его, но он сломан.

— Опять сломан? — расстроенно спрашиваю я.

— Ну и что ж... ничего... — равнодушно отвечает Кислик.

— Кто провожает Машу в школу? — стараясь оставаться спокойной, интересуюсь я.

— Приемная семья.

— Они идут пешком?

— Нет, на машине, так быстрее.

— А где они живут?

— В своем доме с большим садом, где Маша проводит много времени... Семья живет в деревне.

Дидье — лесник. Это совсем неплохо!

— А когда Маша просится к маме, что они ей отвечают?

— Послушайте, мадам, вам это, конечно, будет тяжело слышать, — говорит она с удовольствием, — но Маша совсем не просится к вам, она вспоминает о вас время от времени, и все.

Сдерживая боль от ее лицемерия, я продолжаю:

— Я послала Маше наши с ней фотографии... Скажите, как реагирует приемная семья, когда моя дочка говорит, что хочет увидеть свою маму и вернуться домой?

— Но она как раз совсем этого не хочет! — бодро убеждает меня Кислик.

— Как вы можете такое говорить? — изумляюсь я. — Вы должны максимально поддерживать связь между родителями и детьми, а вы делаете наоборот! В этом заключается ваша работа?

— Дело в том, — подхватывает она, как будто давно ждала этого вопроса, — наша работа:

объяснить Маше, что жить без мамы — это в ее интересах. Таково решение судьи. Вот так... И мы работаем с Машей, чтобы приучить ее к мысли жить без вас!

— Без меня? — потрясенно спрашиваю я.

— Во всяком случае до сегодняшнего дня Маша ни разу не попросилась вернуться к вам. Я понимаю, что вам это тяжело слышать...

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать от ее слов.

— Скажите, Маша вас не боится?

— Последнее время все проходит лучше, чем раньше, — с удовольствием отвечает Кислик. — Вначале Маша была немного... закрыта. Но теперь она довольна нашими встречами. Правда, ей понадобилось немало времени, чтобы к нам привыкнуть.

«Еще бы!» — думаю я.

— Я хочу купить Маше ботиночки. Какой у нее сейчас размер?

— Я не знаю, — немного подумав, отвечает она.

— На улице холодно. Маша хрупкая девочка, она часто болела в приюте. У нее есть достаточно теплой одежды? Она носит шапку? Я знаю, что французские дети не имеют такой привычки, но Маша, как все русские дети, когда холодало, всегда носила шапочку...

— Не беспокойтесь, Маша абсолютно ни в чем не нуждается, — зевая отвечает Кислик. — Приемная семья получает десять тысяч франков на ее содержание и две тысячи пособие на одежду.

— Разве мой бывший муж не платит приемной семье за содержание Маши?

— Нет...

— Значит, Маша на полном обеспечении государства? Но ведь он состоятельный человек. Маша виделась с ним?

— Еще нет, но такая встреча планируется в ближайшее время, этим занимается другая служба.

— Какая?

— Центр встреч.

— Маша пойдет на эту встречу с вами?

— Нет, но в любом случае кто-то будет сопровождать Машу, — объясняет она.

— То есть Беатрис поедет с ней?

— Нет, не Беатрис. Это будет человек из другой службы.

— Какой?

— Я не могу сейчас сказать. Нужно все согласовать со службой, которая устраивает такие встречи.

— Но, послушайте, я не понимаю. Маша пойдет с незнакомым ей человеком в незнакомое место на встречу с моим бывшим мужем, который доводил ее до коматозного состояния. Она испугается его!

— Ну нет, — невозмутимо отвечает Кислик. — Мы ее хорошо подготовим к этой встрече.

— Вы передали мои письма Маше? Я не получила ни одного ответа от нее.

— Есть одна деталь, которая меня очень огорчает, мадам, — жестко говорит она. — Вы в письмах постоянно убеждаете Машу, что она скоро вернется домой.

— Конечно, — подтверждаю я. — Она же не будет жить до своего совершеннолетия в приемной семье?

— Я считаю, что вы торопитесь, — саркастично парирует Кислик.

— Почему? Я говорю и делаю то, что чувствую. Детям надо говорить правду. Вы в курсе, что мой адвокат собирается опротестовывать решение судьи?

— Я не вникаю в данные вопросы.

— Тогда позвольте мне говорить своему ребенку то, что я хочу! С другой стороны, ни моя семья, ни друзья, никто не верит, что Маша не пишет мне. Я хочу знать, получает ли она мои письма, фотографии и подарки. Это же ваша работа, не так ли?

— Ваши письма, мадам, создают нам большие проблемы, — надменно возражает Кислик. — Конечно, вы имеете полное право писать все, что хотите, но наша работа состоит в том, чтобы контролировать, что можно передать девочке, а что нет. Особенно это касается возвращения Маши, которое вы слишком торопите...

— Послушайте, — теряя терпение, прерываю я ее. — Я хочу быть уверена, что вы передаете Маше мои письма и рисунки и что она может отвечать на них, а то, что вы думаете, это ваше личное дело.

Ее педиатр посоветовала мне отправить ей книжки и кассеты на русском языке, чтобы не разрушать так резко ее привычный мир, в котором она счастливо жила раньше. К тому же у моей дочери двойное гражданство, и было бы недопустимо, если она забудет свой родной язык. Насколько я знаю, во Франции нет закона, запрещающего говорить на русском языке.

— Я считаю, что судья все достаточно ясно объяснила вам по этому поводу, — холодно перебивает меня Кислик.


— Она мне абсолютно ничего не объяснила, так как видела меня всего один раз, да и то десять минут!

— Тогда запомните, — повышает голос моя собеседница, — судья дала вам понять, что вы не должны говорить с Машей по-русски...

— Что? Судья Симонен может решать все, что хочет, но запрещение говорить по-русски — это противозаконно!

— Необходимо соблюдать решения судьи, — тем же тоном нарушает Кислик.

— Повторяю, французский закон не запрещает ребенку говорить на родном языке! Когда Маша вернется в семью, на каком языке она будет общаться с родственниками? Они же не говорят по французски? — спрашиваю я ее.

— Маша живет во Франции, — гордо констатирует она.

— Но у нее двойное гражданство, — настаиваю я.

— Она живет во Франции, — упрямо повторяет Кислик.

— Но Маша также может жить и в России! — спокойно замечаю я.

— Но сейчас она живет во Франции, — не сдается Кислик.

— Хорошо, но она же не в тюрьме? — восклицаю я. — Почему ей все запрещено?

— Нет, не в тюрьме, — подтверждает она.

— Тогда почему эти запреты? У меня на дочь все материнские права.

— Нет, — с удовольствием возражает Кислик, — этих прав вас как раз и лишили! Маша больше не находится у вас на попечении, это теперь наша забота!

Стараюсь не выдать своего беспомощного отчаяния:

— Итак, я жду письма от Маши... — твердо говорю я.

— Я не могу гарантировать, что вы его получите, — с почти садистским упорством отвечает она.

— Почему же?

— Потому что вы не принимаете во внимание реальную жизнь Маши. Вы считаетесь только со своей.

— А вы.... вы считаетесь с моей жизнью? С моей невыносимой кошмарной реальностью?

— Наша работа состоит в том, чтобы принимать во внимание жизнь и потребности ребенка, а не ваши, — парирует раздраженно Кислик.

— То есть, насколько я поняла, вы не собираетесь передавать Маше мои письма? — добиваюсь я ответа.

— Я еще не решила.

— Что не решили? Может быть, хватит издеваться надо мной!

— Потому что, я повторяю еще раз, вы пишете Маше, что она скоро вернется в свой родной дом, а это создает нам проблемы, — повышает голос Кислик.

— Я писала, пишу и буду это писать! Так вы передадите мои письма? — почти с ненавистью спрашиваю я.

— Я думаю... что я, наверное, их передам... однако мне придется ей кое-что пояснить.

— Что именно?

— Я объясню Маше, что ваши слова не соответствуют действительности. В любом случае я думаю, что Маша это понимает, — добавляет она невозмутимым тоном. — До свидания, мадам.

Два дня спустя я получаю письмо от Кислик.

Мадам, как было договорено, мы возвращаем вам три вещи, которые не были переданы Маше:

видеокассеты на русском языке;

книжка со сказками на русском;

ваши фотографии.

Мы надеемся, что вы всё получили, и желаем вам всего наилучшего.

Натали Кислик, воспитательница г. Парма.

Шесть месяцев спустя, во время примерно такого же телефонного разговора, Кислик случайно призналась мне, что никогда не видела мою дочь и тем более не разговаривала с нею...

СВИДАНИЕ...Мне снится ужасный сон. Грязная, низкая, бревенчатая изба. Я — за длинным столом уставленным какими-то объедками. Открывается дверь, и воспитатель приюта Морель вводит Машу. Она больна и вся покрыта коростами. Я бросаюсь к ней. Она испугано шепчет:

— Мама, забери меня домой. Я хочу к тебе!!!

Я просыпаюсь от того, что мне не хватает воздуха. Как будто каменная плита давит мне на грудь.

Зажигаю свет, смотрю на часы. Конечно, четыре часа утра! С тех пор как Машу увезли в приют, я больше не сплю по ночам. Семьсот тринадцать ночей я просыпаюсь в одно и то же время — в четыре часа утра... Самая первая мысль в голове: «Маша, тебя нет со мной!» Глаза наполняются слезами.

Так болит сердце, что я не могу даже вздохнуть! Что еще страшного случится? Какой сегодня день?

Я ищу взглядом календарь на стене. Вижу красивый и нежный букет цветов на моем столе. Это тебе.

Я купила их вчера. Ах, значит сегодня суббота! Наш день. Вернее — час. Час нашей встречи.

Я мгновенно вижу низкое, серое, с решетками здание с наглухо закрытыми ставнями. Каменный четырехметровый дворик «для прогулок», две небольшие комнаты со стеклянными стенами, чтобы надзирателям все было видно. Здесь проходят наши свидания...

Два часа тебя откуда-то везут ко мне, и два часа потом обратно, подавленная и несчастная, ты возвращаешься в свое «заключение», в сторожку лесника, где ты живешь уже два года! Ты не понимаешь, почему у тебя, как у всех детей, нет мамы? Почему нас разлучили, в чем мы виноваты и почему кто-то, более важный, чем Господь Бог, создавший нас, считает, что так нам лучше?

Я вспоминаю эту небольшую комнату, где из всей обстановки только столы и синие пластиковые стулья. Как правило, в ней находятся еще пять-шесть пар таких же несчастных мам и запуганных девочек. Они почти все твои ровесницы. «В чем провинились эти бедные женщины и их дочери?» — с тоской думаю я, глядя на их сведенные, как в судороге, лица. В чем наше преступление, нас — матерей, родивших этих малюток и не имеющих даже права говорить со своими дочерьми на родном языке? Франция нам выделила для любви и нежности Центр встреч, два квадратных метра, час, день, месяц... на большее мы не имеем права!

Привинченный к полу, за третьей дверью, под присмотром бодрствующих старух, — непоправимая наша вера, пленный томится Дух.

Самые бронированные — самые ранимые — самые спокойные напоказ...

Вынуты из раковины две непоправимые замученные жемчужины серых глаз...

(А. Вознесенский. «Часы посещения») Где я? Париж... Рождество...

Я сжимаюсь в комок, подтягиваю коленки к подбородку и зарываюсь в подушку... «Место встречи изменить нельзя» — всплывает в моем мозгу название популярного фильма...

Место встречи изменить нельзя! Декабрь 2000 года, Центр встреч, 20-й округ Парижа. Символика этого центра — семь маленьких человечков без ног, с поднятыми вверх, как перед расстрелом, руками...

— Мама, сегодня суббота? — слышу я вдруг твой нежный голосок. — Мне не надо в школу? Вставай!

Давай играть в «Сим-сим, открой дверь»!

Ты залезаешь ко мне на кровать, немного вспотевшая ото сна, с мишкой в руках, с книжкой, карандашами, кукурузными хлопьями. Ты прыгаешь на свое место у стены, устраиваешься, возишься...

— Ма-аша, я хочу спать, только восемь утра, — молю я, — почитай пока сама книжку!

— Хорошо, — соглашаешься ты охотно, — мишке буду читать! Ну, слушай, мишка! Только тихо — мама спит.

Ты открываешь книжку вверх ногами и тычешь пальчиком в строчки.

— «Распни его, распни! — кричали злые люди».

— Кого? — спрашиваю я удивленно сквозь сон.

— Исуса Христа, — спокойно отвечаешь ты. — Помнишь, он шел на гору, а они толкали его, били и кричали: «Распни его, распни!» А он им говорил: «Вы плохие, я же вас лечил!»

«Какая у нее память!» — думаю я.

— Это ты вспомнила из фильма? А почему тебе это нравится? Там есть и про другое...

— Потому что Христос хороший, а люди злые, — мудро не по возрасту замечаешь ты. — А ты, мама, добрая, ты — моя красавица!

Я улыбаюсь сквозь сон.

Ты слюнявишь пальчик на левой руке и переворачиваешь страницу правой ручкой. Потом тихо, стараясь изо всех сил не шуметь, с треском разрываешь коробку кукурузных хлопьев. Они рассыпаются на постель, и ты, как маленькая мышка, начинаешь их грызть.

— На, мишка, поешь, — предлагаешь ты, — только тихо, мама спит! А сейчас мы будем рисовать!

Ты берешь карандаш и, косясь на меня, украдкой рисуешь в книжке. Этого я, конечно, допустить не могу. Я открываю широко глаза и гляжу на тебя укоризненно.

— Маша, кто рисует в книжке? Мама разрешает?

— Нет! А, мама, ты уже проснулась? Давай играть в «Сим-сим»!

Ты вскакиваешь на ноги и смотришь на меня с улыбкой:

— Давай, мама! Сделай мне гору!

Я оглядываюсь вокруг. Боже, что у меня на кровати! Повсюду рассыпанные хлопья, мишка лежит на моей голове, в книжке нарисованные каляки-маляки. Маша лезет на мои коленки и кричит: «Сим-сим, открой дверь!» Я должна резко вытянуть в стороны ноги, и Маша с хохотом падает мне на живот!

— Маша, боже мой, что у меня на кровати? Цыганский табор! — притворно сержусь я. — Давай я еще немножко посплю, а ты посмотришь мультики? Я поздно вчера легла!

— Мама, сколько тебе лет? — почему-то спрашиваешь ты.

— Мне? Хочу, чтобы было двадцать семь! — отвечаю я, смеясь.

— Семь? Так много? Ты в этом уверена?

— Уверена, уверена...

«Ма-а-а-ма, да-а-ва-ай игра-ать!» — доносится до меня эхо моего сна.

«Мы не можем больше, Машенька, ангел мой. Нам запрещено. Мы — преступницы! Я не должна была защищать тебя от насилия Патрика... Я не должна была обращаться за помощью к судье Симонен. Кто я такая? Всего лишь мать. У меня нет прав в этой стране, у меня есть только обязанность быть послушной и безропотно подчиняться судье! Это она решает твою судьбу, а не я!

Два года тому назад она разъединила наши жизни».

...Я встаю, иду на кухню. В коридоре мяукает проснувшийся кот Мурзик. Я достаю его «Вискас» и кладу в блюдце. Кругом тишина... За окном ночь... Зябко... Маши нет. Она где-то далеко... далеко. В чужой стране, в чужой семье, в чужом доме, в чужой кроватке. Семьсот тринадцать дней без нее...

Рас — стояние: версты, мили...

Нас рас — ставили, рас — садили, Чтобы тихо себя вели, По двум разным концам земли.

Рас — стояние: версты, дали...

Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это — сплав Вдохновений и сухожилий...

Не расс'орили — рассор'или, Расслоили...

Стена да ров.

Расселили нас, как орлов Заговорщиков: версты, дали...

Не расстроили — растеряли.

По трущобам земных широт Рассовали нас как сирот...

(М. Цветаева) Я смотрю в окно. Темень. Париж. Рождество. Я иду в твою комнатку, беру сумку и складываю в нее приготовленные для свидания книжки, камешки, ракушки, пустую банку, чтобы наливать воду и играть в «аквариум». Еловую ветку. Свечку, иконку — помолиться, фотоаппарат, новую синенькую шелковую кофточку. Мне что-то тревожно сегодня... Как будто что-то должно случиться... Мне зябко...

Болит сердце...

Надевают ли тебе шапочку? У тебя слабое горлышко... Есть ли у тебя варежки? Что это за приемная семья? Почему судья скрывает их адрес, их вероисповедание? Почему они срывают с тебя крестик?

— все эти вопросы тревожно вспыхивают в мозгу.

Я ложусь навзничь на твою кроватку: «Машенька, я больше не могу жить без тебя! За что нас мучают? Какое им удовольствие так издеваться над нами? Патрик дал взятку судье?»

...Как всегда, я приезжаю к серому зданию раньше времени. Все тот же железный забор, наглухо закрытые ставни, решетки на дверях Центра встреч, находящегося на окраине Парижа. Вокруг сумрачные кирпичные постройки. К забору подтягиваются несколько папаш с детьми. Странные на вид, с серьгами в ушах, с коротким «бобриком» на голове, небритые, они привели своих детей на свидание с бывшими женами. С бывшими... мамами.

Цветы, еловая ветка, моя тяжелая сумка оттягивают мне руки. Я без перчаток. Забыла их в машине.

Мне холодно, но я боюсь вернуться к ней, чтобы не пропустить тебя. Смотрю по сторонам. Вдруг на дорожке, ведущей к этому зданию, я вижу тебя — мою дочь! Ты в красной дешевой матерчатой куртке, без шапочки, у тебя растрепанные волосы и безжизненный вид. Женщина-шофер, привезшая тебя, цепко держит за ручку. Ты двигаешься, как заведенный робот, твой безжизненный взгляд направлен внутрь себя.

Я спешу навстречу к тебе, сдерживая слезы:

— Здравствуй, мой ангел!

Шофер, не обращая на меня внимания, тащит тебя за решетку. Длинноносая, лохматая «психолог»

фальшиво-приветливо открывает железную дверь. Мы входим. Дверь захлопывается. За столом сидит еще одна «психолог» с такой же улыбкой. Она записывает нас в журнал. В сопровождении длинноносой мы идем в комнату, где стоит стол и два стула. Шофер удобно устраивается у входа.

Я ставлю сумку на стол. Стаскиваю с тебя затхло пахнущую, грязную куртку. Обнимаю и прижимаю к себе. Твое лицо замкнуто и безжизненно. У тебя синяки под глазами, мокрый нос и нет платка. Как беспризорница, ты вытираешь нос тыльной стороной ладошки. У тебя грязные руки с заусеницами на пальчиках и длинные сломанные ногти. Ты боишься меня обнять, пугливо оглядываешься на дверь.

— Здравствуй, моя любимая доченька, — целуя тебя, нежно говорю я. — Скажи мне, как ты?

Я ищу по-французски слова, передающие мою нежность и мои чувства. И с трудом нахожу их. А ты ни слова уже не понимаешь по-русски. Французские слова застревают у меня в горле. Мне хочется плакать, но я улыбаюсь.

— Смотри, что я принесла тебе! Цветы, ветку от елки, я ее срезала в нашем парке возле дома.

Помнишь наш парк? Сейчас мы будем наряжать ее, я принесла игрушки... Смотри — это мои игрушки, которые у меня были, когда я была такой же маленькой, как ты!

— Я знаю, скоро Рождество, — вдруг тихо и доверчиво говоришь ты по-французски. — Я тебе посвятила стихотворение.

Она быстро протягивает мне маленькую открытку. Я читаю:

«Мамочка, Ты мое солнышко, Ты пчелка, Ты цветок, Ты сердечко, Ты милая, Ты как нарцисс. Мое имя начинается на «М». Я тебя люблю. Маша».

— Какое чудное поздравление, — целую я дочь. — Спасибо.

— Тонтон уже купил елку. Мама, а его дочка Анжелика не разрешает мне смотреть наши мультики, — вдруг громко и решительно говоришь ты.

— Почему?

— Она говорит, что они — русские и неинтересные...

«Бедная Маша, — думаю я, — ей даже свои мультики нельзя смотреть в этой семье!» Я нежно глажу ее по головке.

— Ты знаешь, Анжелика — француженка, она не знает русского языка. Поэтому ей скучно. Но ты ведь понимаешь мультики, они — твои любимые. Ты имеешь право смотреть что хочешь. Ты ее попроси как следует.

Маша недоверчиво, снизу вверх смотрит на меня. Я достаю ветку, игрушки, серпантин.

— Давай будем наряжать нашу новогоднюю елку! — мягко говорю я.

Маша лезет в мою сумку, достает шарик, тот цепляется за ее волосы. Я помогаю отцепить, поднимаю волосы вверх. На Машиной шейке нет нательного крестика. Я вздрагиваю: «Опять!»

— Машенька, а где твой крестик?

— Тонтон снял его, — отвечает она виновато.

— А зачем? Этот крестик всегда должен быть на тебе! Он твой ангел-хранитель. Понимаешь?

— Но я не могу его достать, Тонтон высоко его положил...

К нам приближается длинноносая.

— Что это вы делаете? Здравствуй, Маша! Как дела? Какая красивая ветка! Твоя мама, Маша, такая искусница! Всегда что-нибудь придумывает для тебя, — говорит она механически.

— По первому образованию я воcпитатель детского сада, — вежливо говорю я.

Длинноносая страшно удивлена.

— Да?.. А!.. Ну... неважно. Что тебе, Маша, мама еще принесла?

Она по-хозяйски, бесцеремонно оглядывает стол, мою сумку.

— Что это, свечка? Зачем? Помолиться? Перед иконой? Нет... нет, зажигать нельзя! Может быть пожар. Ну и что, что свечка маленькая. Нет, мадам, молитесь так, без свечки, если хотите! Ты, Маша, веришь в Бога? Странно... ну ладно, не хочешь со мной разговаривать? Что ты, Маша, совсем не улыбаешься? Не рада видеть маму? А это что? Фотоаппарат? Здесь нельзя снимать!

— Почему?

— Ну, знаете, здесь наши стены, здесь другие родители.

— Но я же не родителей буду снимать... Бабушка и дедушка уже три года не видели Машу, это для них!

— Ну хорошо... Только одно фото. Один раз, и все!

— Вы нас снимете вдвоем? Один раз?

Маша нежно обнимает меня за шею.

— Что ты, Маша, не улыбаешься? Куда здесь нажимать? У меня ведь работа... Меня другие родители ждут, вы здесь не одни! Ну вот... готово!

— Спасибо! — благодарю я.

— Я к вам еще подойду... Оставить вас? Нет, мадам, я не могу. Это моя работа — наблюдать за вами.

— Мама! Я тоже хочу тебя снять! — перебивает Маша длинноносую.

Она берет фотоаппарат. Я улыбаюсь. Маша щелкает. Наша ветка неожиданно падает на пол.

Игрушки и шары катятся в разные стороны. Одна звездочка разбивается... Я не люблю, когда бьется стекло.

Маша тоже расстроена.

— Такая красивая звездочка была...

— Ничего, — говорю я, успокаивая ее, — у нас дома их много!

Мы собираем осколки и несем в туалет.

— Я хочу пи-пи, — шепчет Маша.

— Давай. — Я пользуюсь этой минутной возможностью побыть с дочкой вдвоем, без свидетелей, щелкаю задвижкой и помогаю ей с колготками.

Она грустно смотрит на меня.

— Мама, ты заберешь меня сегодня домой? — с надеждой шепчет она. — Я хочу быть с тобой на Новый год!

Я целую ее ручки, головку, лобик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

— Ты понимаешь, почему нас разлучили? — спрашиваю я.

— Да, — кивает она по-взрослому. — Это из-за Патрика... он злой и бил меня... А ты, мама, хорошая.

Я люблю тебя. Но... решает все судья.

Эти слова меня пронзают как электрический ток.

Я подтягиваю ей колготки и поднимаю платьице. Ужас охватывает меня: кожа Маши на спине, ногах, на животе покрыта красной коркой, кое-где она кровоточит.

— Что это, Маша? — холодея, спрашиваю я.

— Не знаю, это давно... мне больно, — морщится Маша и с силой чешет ножку.

— Не чеши, не чеши! — растерянно говорю я, не зная, что делать.

— Что же это такое? Это похоже на экзему! Но почему тебя не отведут к врачу! Это какой-то садизм!

Тебе очень больно? Ты попроси приемную семью тебе смазывать кожу кремом! У тебя всегда была нежная кожа, — я нервно тру лоб. — Тебе нужно есть витамины!

Я в отчаянии. Это какой-то кошмар! Мне хочется только одного — схватить мою несчастную дочь в охапку и бежать... бежать без оглядки из этой «тюрьмы», из этой страны...

Снаружи кто-то резко дергает дверь туалета.

— Вы здесь, мадам? — слышу я обеспокоенный голос длинноносой.

Я открываю дверь. Она с подозрением смотрит на нас.

— Мы здесь, мадам, не волнуйтесь! — холодно говорю я.

— Ваше свидание заканчивается... водитель из социальной службы уже ждет, надо уважать ее время. В следующий раз мы, может быть, вам немного продлим свидание. А сейчас... давай, Маша, собирайся...

— У нее экзема, — выдыхаю я мертвым голосом.

— Ну-у... не страшно. Приемная семья сделает все, что нужно. Собирайте ваши вещи... — равнодушно отвечает она.

— Оставьте нас, — говорю я ей почти с ненавистью. — Оставьте нас на несколько минут вдвоем.

Длинноносая удивленно смотрит на меня и, возмущенно качая головой, уходит.

Я беру Машу на колени, крепко прижимаю к себе ее несчастное, покрытое кровоточащей коркой тельце и шепчу:

— Ты — моя самая любимая девочка на свете, моя драгоценная Машенька, я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы на Новый год мы были вместе! Я лягу костьми, но ты будешь дома, со мной. Ты веришь мне?

— Верю, — тихо, но безнадежно говорит Маша. — Я буду ждать!

Она прижимается ко мне. Короткий поцелуй. Я даю ей цветы и ветку с игрушками.

— Помни, что я тебе обещала! — говорю я на прощанье.

Женщина-шофер быстро тащит Машу за руку к выходу.

Вернувшись домой, я взяла лист бумаги и написала:

Министру юстиции Франции Марилиз Лебраншю Госпожа министр, вновь обращаюсь к Вам, так как на мои письма и демарши посла Российской Федерации Н. Н.

Афанасьевского с просьбой о встрече с Вами мы не получили никакого ответа.

Действия французского суда: незаконное разлучение со мной дочери Маши, содержание ее в неизвестном мне месте, у людей, которые с ней плохо обращаются, получили широчайший резонанс.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.