авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Наталья Захарова ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ! УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6З 38 Дизайн переплета — Андрей Подошьян Книга ...»

-- [ Страница 4 ] --

Мне приходят письма поддержки и сочувствия из разных стран.

Юристы по европейскому праву и эксперты определяют решение французских судей как ПЫТКИ НАД ДЕТЬМИ. Моя семья и я спрашиваем Вас: ПОЧЕМУ ФРАНЦУЗСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НЕ ПОЛОЖИТ КОНЕЦ ЭТИМ ПЫТКАМ?

Как Вам известно, во время визита во Францию Президент России Владимир Путин поставил вопрос о беззаконных решениях в отношении моей дочери, не имеющей даже права говорить со своей матерью на родном языке.

Президент Жак Ширак, по его словам, «внимательно выслушал Президента Путина». Тем не менее с 31 октября французская сторона ничего не сделала, и МАША МНЕ НЕ ВОЗВРАЩЕНА.

Я ставлю Вас, госпожа министр, а также российское правительство, российскую и иностранную прессу в известность, что после получения Вами моего письма Я ОБЪЯВЛЯЮ ГОЛОДОВКУ.

Госпожа министр, ВЕРНИТЕ МНЕ МОЮ ДОЧЬ, ПРЕКРАТИТЕ СТРАДАНИЯ РЕБЕНКА».

Копии: Президенту России Владимиру Путину Президенту Франции Жаку Шираку Премьер-министру России Михаилу Касьянову Премьер-министру Франции Лионелю Жоспену Послу России Николаю Афанасьевскому Адвокатам.

ГОЛОДОВКА «Я, нижеподписавшийся доктор Эрве Гийот, свидетельствую, что 05.12. 2000 г. осмотрел мадам З., объявившую голодовку с 04.12. 2000 г.

Ее вес составляет 62 кг, артериальное давление 13/9».

«Я, нижеподписавшийся доктор Тьерри Видаль, свидетельствую, что осмотрел мадам З., 09.12. г.

Ее вес составляет 58,5 кг, артериальное давление 10/8, очень слабый пульс».

«Я, нижеподписавшийся доктор Эрве Гийот, свидетельствую, что осмотрел мадам З., 11.12. 2000 г.

Ее вес составляет 57 кг, артериальное давление 10/6»...

«В российское посольство во Франции, Н. Н. Афанасьевскому.

Николай Николаевич, Мое сердце перестает биться.

Я боюсь.

Я совсем одна.

Я боюсь звонить французским врачам.

Я умоляю Вас, позвоните президенту Путину, чтобы он помог освободить Машу.

У меня нет больше сил...

13.12. 2000 г., 4 часа утра».

«Рапорт бригады спасателей г. Парижа Отказ от госпитализации.

13.12. 2000 г., 4 часа 30 мин.

Мадам З., получившая сердечный приступ вследствие голодовки, отказывается от госпитализации в медицинское учреждение и заявляет:

«Я, нижеподписавшаяся, считаю необходимым предупредить настоящим письмом, что, если со мной случится что-либо, считать виновными в этом:

— моего бывшего мужа;

— судью по делам несовершеннолетних Симонен;

— всех государственных лиц Франции, отказавших мне в помощи...»

«Агентство ИТАР—ТАСС Михаил Калмыков В сверкающем Париже, в преддверии новогодних праздников, гражданка России Наталья З. вот уже шесть дней продолжает голодовку. Таким образом она протестует против французского правосудия, которое отказывается вернуть Машу, ее пятилетнюю дочь, помещенную в приемную семью.

Врачи, осмотревшие мать, отмечают очень слабый пульс и потерю пяти килограммов веса.

Она решила продолжать голодовку, несмотря на то, что врачи сходятся во мнении: сейчас начинается самый опасный период для ее здоровья. Министр иностранных дел Французской Республики расценил данную ситуацию как крайне тревожную. Господин Ю.Ведрин неоднократно высказывался за более гуманное решение проблемы.

В отличие от бывшего мужа, Наталье было отказано во встречах с дочерью в течение полутора лет.

Ей также запретили разговаривать с ней по-русски. Признавая тот факт, что Маша хочет видеться со своей матерью, судья, ведущая это дело, разрешила свидания, но только один раз в месяц, при условии общения на французском языке и под контролем сотрудников социальной службы.

Судебные разбирательства, тянущиеся вот уже два года, так и не разрешили ситуацию. Во время своего визита во Францию в октябре 2000 г. Президент России Владимир Путин обратился к французскому коллеге Жаку Шираку с просьбой о необходимости более гуманного подхода к решению данной проблемы, учитывая все нормы международного права. С тех пор, к сожалению, ничего не изменилось. Наталья по-прежнему не имеет права знать о том, где и с кем живет ее дочь.

Она даже не может справляться о состоянии здоровья своей дочери у врачей, которые осматривают ее.

Парадоксально то, что немалое количество высокопоставленных французских чиновников признают в частной беседе: «судебные решения по этому делу являются нарушением закона». В то же время они ссылаются на независимость судебных инстанций.

Адвокат Натальи заявил агентству ИТАР—ТАСС, что отсутствие у клиентки юридического опыта, а также недостаточное знание французского языка позволили судьям повернуть дело против нее.

По мнению того же адвоката, эта умная, уравновешенная и искренне привязанная к своей дочери женщина была вынуждена начать голодовку для привлечения внимания к судьбе Маши...»

Сообщение министра иностранных дел Российской Федерации По поводу рассмотрения в Постоянном комитете ОБСЕ дела гражданки России Натальи З.

На заседании Постоянного комитета 5 мая 2000 г. Россия подняла вопрос, касающийся решения французского правосудия о разлучении матери и дочери с декабря 1998 г. Данная ситуация привлекла внимание властей и вызвала публичный резонанс в России. Она также получила большой отклик в средствах массовой информации по всему миру.

На наш взгляд, речь идет об откровенном нарушении Францией обязательств в области защиты семьи и прав матери и ребенка, включая первоочередное право родителей принимать решение по поводу воспитания и образования своих собственных несовершеннолетних детей. Еще более скандальным выглядит тот факт, что французские власти запрещают матери говорить по-русски со своей дочерью, пытаясь таким образом оторвать ребенка от ее культурной среды.

Россия подчеркивает, что Франция также нарушает обязательства, принятые в рамках ОБСЕ, касающиеся воссоединения семей, в частности обязательство, записанное в Итоговом документе Венского совещания в 1986 г.

Принимая во внимание данную ситуацию, мы призываем французские власти, часто озабоченные правами людей в других странах, пересмотреть объективно «дело Маши» и обеспечить в кратчайшие сроки воссоединение матери с дочерью в соответствии с юридическими, моральными и международными нормами, подписанными Францией».

Обращение Государственной думы Российской Федерации к депутатам Национальной ассамблеи Французской Республики в связи с разлучением Натальи З. со своей дочерью.

Уважаемые коллеги, Государственная дума выражает большое беспокойство по поводу разлучения нашей соотечественницы со своей дочерью Машей.

Девочка изолирована от своей мамы, тогда как последняя не лишена родительских прав. На основе беззаконного решения Маша была отправлена в приемную семью. Ей запретили разговаривать на языке ее матери, лишили права видеться с ней, насильно лишили ее своих корней.

Безусловно, Дума уважает демократические традиции Франции и высоко ценит роль Национальной ассамблеи в сфере защиты прав и свобод человека.

Вследствие этого мы уверены, что позиция депутатов Национальной ассамблеи могла бы стать определяющей, чтобы найти выход из создавшейся ситуации, касающейся судьбы маленькой русской девочки и ее матери.

Считая, что лучший способ разрешения данной ситуации состоит в воссоединении российской гражданки со своей дочерью, депутаты Думы призывают своих французских коллег произнести решающее слово.

Адвокат Ломбар Решения судьи Симонен представляют собой нарушение закона...

Однако ситуация остается неразрешенной, и это несмотря на протесты российского посольства, высокопоставленных французских чиновников Министерства юстиции и общественного мнения во всем мире.

Моя клиентка не понимает, почему судья упорно отказывается считаться с международными соглашениями и положительными заключениями экспертов-психиатров, касающимися матери.

Она объявила голодовку, чтобы выразить свое несогласие с судебными решениями.

Министерство юстиции Дипломатический советник Кабинета министра юстиции Мадам, Вы обратились к министру юстиции по поводу ситуации с Вашей дочерью Машей.

Я обязан проинформировать Вас, что, принимая во внимание конституционный принцип разделения властей, Министерство юстиции не вправе вмешиваться в судебные процессы, а также высказывать свое отношение к судебным решениям.

На самом деле судья по делам несовершеннолетних — единственный, кто имеет право принимать решения в рамках судебной процедуры, касающиеся детей, которые он считает наиболее соответствующими интересам ребенка. Его решение, ограниченное определенным сроком, однако может быть изменено или аннулировано в связи с новыми обстоятельствами. Вы можете предъявить основания, которые могли бы привести, в случае необходимости, к изменению предыдущего решения. Это ходатайство возможно в любой момент.

В случае несогласия с принятым решением только обжалование, предусмотренное законодательством, может, в случае необходимости, позволить добиться изменения вынесенного решения.

Пока Вам следует ждать решения апелляционного суда г. Версаля.

С наилучшими пожеланиями, Филипп Шен Дипломатический советник Канцелярия Президента Республики Мадам, Вы пожелали привлечь внимание Президента Республики к ситуации, касающейся Вашей дочери Маши, помещенной в приемную семью.

Эта болезненная и деликатная ситуация привлекла внимание господина Жака Ширака, который поручил мне ответить на Ваше письмо. У Президента Республики, который понимает Ваше состояние, уже была возможность высказать Президенту России В.В. Путину свое пожелание, чтобы эта проблема получила скорейшее позитивное решение в интересах ребенка.

Однако он не вправе ни вмешиваться в дело, находящееся в ведении исключительно правосудия, ни давать свою оценку фактам, которые привели судебные власти к принятию подобных мер. Не приходится сомневаться, что компетентный судья действовал исключительно в интересах ребенка.

На самом деле, недопустимо, чтобы данная проблема была рассмотрена с нарушениями закона или международных обязательств Франции.

Вы можете подать апелляцию на судебные решения, которые Вы считаете необоснованными.

Изучение Ваших последних обращений отложено в связи с Вашим заявлением, в котором Вы указываете на основание, позволяющее сомневаться в беспристрастности судьи. Данная жалоба задерживает продолжение судебных разбирательств, которые позволили бы окончательно прояснить ситуацию с Вашим ребенком.

Я еще раз могу заверить Вас, что президент Республики желает, чтобы это дело как можно быстрее получило благоприятное развитие в интересах маленькой Маши.

Примите мое глубочайшее уважение, Жан-Марк де ля Саблиер.

Канал ОРТ, Россия Ведущий программы «Однако» Михаил Леонтьев 23 декабря 2000 г.

Насколько мне известно, никакой закон не позволяет французскому правосудию обрекать трехлетнего ребенка на страдания.

Интересно отметить, что французские власти больше не могут игнорировать мнение всех россиян.

Во время переговоров с Лионелем Жоспеном, премьер-министром Франции, Михаил Касьянов заявил, что его коллега мог бы в рамках своих полномочий вмешаться, чтобы позволить маленькой Маше воссоединиться со своей матерью.

По мнению главы правительства России, французские власти, понимая озабоченность российских властей, обязаны сделать все, чтобы права русских граждан, проживающих во Франции, были тщательно соблюдены.

Премьер-министр Франции заверил господина Касьянова, что Франция соблюдает все нормы международного права и что дело Маши будет урегулировано.

Вчера ее мать, после встречи с Генеральным прокурором суда г. Нантерра, который отнесся с пониманием к ее желанию провести новогодние праздники со своей дочерью, прекратила голодовку, длившуюся 18 дней. Прокурор сделал апелляцию на решение судьи Симонен, не пожелавшей отпустить дочь провести праздник с мамой.

Наталья З. г-ну Лионелю Жоспену Господин премьер-министр, Президент Владимир Путин и премьер-министр Михаил Касьянов обратили Ваше внимание на то, что моя дочь Маша испытывает невыносимые физические и моральные страдания, будучи уже в течение трех лет разлученной со мной беззаконным решением судьи Симонен.

2 декабря 2000 г. я проинформировала о намерении начать голодовку. Однако мое письмо оставило Вас безучастным.

Неужели страдания маленькой девочки, заболевшей в связи с кошмаром, который она переживает вот уже 3 года, может оставить вас бесчувственным?

Люди из разных стран, мой президент и моя страна оказывают мне поддержку. Они не согласны с бесчеловечными решениями французского правосудия, касающимися Маши.

Если я не ошибаюсь, Вы верующий человек.

Моя семья и я просим Вас немедленно вернуть Машу домой.

Кабинет премьер-министра Мадам, Вы просите о встрече господином премьер-министром.

В связи с очень плотным графиком работы господин Лионель Жоспен, к сожалению, не сможет принять Вас.

Поэтому я предлагаю Вам письменно ознакомить меня с содержанием Вашей просьбы.

В ожидании Вашего письма, с уважением, Филипп Клуатр, начальник управления обращения граждан.

Второго февраля 2001 года судья Мари-Жанн Симонен была отстранена от ведения дела и заменена судьей Сильвиан Ольц, председателем суда по делам несовершеннолетних, которая и подписала решение о помещении моей дочери в приют 11 декабря 1998 года, не повидав ни меня, ни мою дочь...

СУДЬЯ Сильвиан ОЛЬЦ — Это судья с двадцативосьмилетним стажем, —говорит мне мадам Кейбот, заместитель Генерального прокурора суда Нантерра. — Не беспокойтесь, у нее нет абсолютно никаких предубеждений против вас. Вы можете ей доверять как профессионалу.

— Тогда почему она до сих пор не отпускает мою несчастную девочку домой?

— Как вам сказать, — отвечает после раздумья Кейбот, — мадам Ольц не знает, что делать, у нее нет никакого решения...

— Но ведь дело находится у нее уже несколько месяцев, а Маша страдает третий год от разлуки со мной! Почему она не думает о ребенке?

— Ну, наверное, она хочет как следует разобраться в деле, понять, откуда появились синяки на теле ребенка?

— Но она же не следователь по уголовным делам, — изумляюсь я. — Это не ее компетенция. К тому же следователь давным-давно закрыл дело и вынес заключение: «Мать не виновата в насильственных действиях над ребенком». Почему же мадам Ольц не возвращает мне Машу? И почему позволяет моему бывшему мужу брать ее на выходные дни и на каникулы? А мне нет. Как это понимать?

— Успокойтесь, мадам, — спокойн о говорит Кейбот. — Я понимаю вашу боль. Ни прокурор Бот, ни я не сомневаемся, что вы — прекрасная мать, и я уверена, что Маша очень скоро вернется к вам. Позвоните мадам Ольц и попросите с ней свидания.

— Я могу сказать ей, что это ваш совет?

— Конечно.

— Вы не могли бы дать мне ее номер телефона? — спрашиваю я.

— Пожалуйста: 01-40-97-10-36.

— Большое спасибо! — признательно говорю я. — До свидания.

— До свидания, мадам. Я уверена, что Маша скоро вернется к вам.

Молодой голос секретарши Ольтц отвечает мне, что спросит сейчас у судьи, может ли та со мной поговорить. Я открываю ежедневник, беру ручку, я готова записать день и час встречи с новой судьей...

— Алло, — снова голос секретарши.

— Да, да, — отвечаю я.

— Мадам Ольц не может сейчас разговаривать с вами. Она занята. Она просила передать, что вы звоните слишком рано, она еще не ознакомилась с досье.

— Как! — удивляюсь я. — Но ведь уже прошло несколько месяцев. Мы с дочерью невыносимо страдаем от разлуки. Маша постоянно болеет в приемной семье.

— Я могу вам повторить, что мадам Ольц считает ваш звонок преждевременным. До свидания.

Отрывистые гудки в телефонной трубке звучат для меня, как убитая надежда: «Ваш звонок преждевременен».

ПАСХА Прошло два месяца...

Приближался праздник Святой Пасхи, наш самый любимый праздник с Машей.

Тринадцатое апреля, Париж, улица Дарю, храм Александра Невского. Великая пятница, последняя вечерняя служба перед Пасхой. Я иду в церковь одна, без Маши... Слышны колокола. Я вхожу в церковь, она погружена во тьму, множество свечей мерцает повсюду.

Служители храма и прихожане облачены в черное. Массивные канделябры, задрапированные черным, подхвачены белой тесьмой. Посреди церкви плащаница, окруженная белыми розами, лилиями и хризантемами. Вокруг все только черное и белое... Сердце сжимается от боли и сострадания. Рядом с плащаницей, источающей аромат роз, читают Евангелие. Я опускаюсь на колени, целую изображение Спасителя и направляюсь вглубь храма, где вновь огромная тоска охватывает меня.

— Спаситель скоро примет смерть. Ради нас...

На глаза наворачиваются слезы. Я подхожу к месту, где обычно мы стояли с Машей, возле иконы Спасителя...

Эта служба Великой пятницы — самая печальная для всех верующих. Я мысленно обращаюсь к Господу с одной-единственной просьбой: «Господь, помоги мне вернуть Машу!»

Перед алтарем появляется архидьякон Кедров, поющий «для всех и для вся», протягивая к нам руку.

Его прищуренные глазки блестят на толстощеком красноватом лице. Он делает жест рукой в мою сторону и, закончив петь, уходит в алтарь.

После окончания молитвы служители храма поднимают плащаницу на плечи и направляются к выходу. Прихожане вместе с хором продолжают петь. Плащаница покидает церковь — я знаю, что Спаситель должен сейчас умереть... При этой мысли моя разлука с Машей пронзает меня еще сильнее и глубже. Я чувствую страшное одиночество...

— За что моя девочка страдает?

Даже на празднование Пасхи судья Ольц не позволила ей побыть со мной, присутствовать на службе, приготовить праздничный кулич, пасху, покрасить со мной яйца.

Вот уже 840 дней я без тебя, моя дорогая девочка... Но судье до этого нет никакого дела, она-то проведёт каникулы со своими детьми. Храм опустел, процессия продолжается на улице. Я не хочу, чтобы Спаситель оставил нас даже на такой короткий срок — до завтра. Я знаю, что завтра Христос воскреснет, наступит праздник, но сегодня я совсем одна...

В глубине церкви остались лишь несколько прихожан и группа любопытных туристов.

Я чувствую страшную тоску и иду к выходу. Со двора при церкви доносится пение хора, слышен звонкий голос дьякона Кедрова. Вдруг вспоминаются слова, сказанные мне сегодня утром моим адвокатом. Случайно в деле она обнаружила показания этого дьякона. Оказывается, он сотрудничает с судом и доносит на прихожан нашего храма.

«В качестве дьякона собора Александра Невского и принимая во внимание тот факт, что мама Маши постоянно посещает наши службы, я прошу, чтобы это свидетельство было конфиденциальным и ни в коем случае не стало бы ей известно. Свидетельствую, что 9 августа 1998 г. я был у них в доме в момент возвращения Маши к ее матери и не обнаружил никаких следов от ударов или ран на теле ребенка. Маша рассказала мне о приятных моментах во время каникул».

«Зачем он написал эту ложь? Ведь он никогда не был у нас в доме! Почему он так поступил, дав показания против меня, тем более спустя два года?..» — ошеломленно думаю я.

Вдруг кто-то осторожно дотрагивается до моего плеча, прерывая мои неприятные мысли.

Оборачиваюсь. Это один из наших прихожан Виктор.

— Здравствуй, Наташа, — шепчет он, наклоняясь ко мне. — У меня есть кое-что для тебя интересное.

— Для меня? Что? — удивленно спрашиваю я.

— Вчера я наткнулся на сайт в Интернете, там много информации о твоей истории. Ты в курсе, что тебе отовсюду пишет большое количество народа?

— Нет.

— Я принес тебе интервью журналиста с твоей судьей и несколько писем. Я прочитал это интервью и до сих пор не могу в это поверить.

Виктор достает пачку листов из портфеля и протягивает мне.

— Спасибо...

Я тихонько выхожу из храма в садик, присаживаюсь на скамью и просматриваю страницы.

«Судьи независимы» — читаю я заглавие интервью судьи Симонен, датированное 12 декабря годом.

«Мадам судья, я журналист агенства ИТАР—ТАСС Михаил Калмыков. Мне хотелось бы поговорить с вами о деле Маши, потому что, как вы знаете, в России, оно получило очень большой негативный резонанс. Могли бы вы прояснить мне эту ситуацию?

— Хорошо, — отвечает судья. — Но я вас предупреждаю, что обязана сохранять профессиональную тайну.

— Я был удивлен, что вы запретили говорить матери и ребенку между собой по-русски. Я проконсультировался у экспертов по европейскому праву на эту тему. По их мнению, ваш запрет противоречит статье закона о правах человека.

— Я не запретила матери употреблять по-русски слова, выражающие ее чувства. Я просто не желаю, чтобы все встречи полностью проходили на русском языке.

— Но ведь всегда возможно пригласить переводчика. Когда мать со своим ребенком постоянно общается на русском, то есть на родном языке, необходимость разговаривать на иностранном языке нарушает их привычное общение.

— В любом случае они и так много говорят на русском. Большая часть встречи проходит именно на русском языке.

— Мне с трудом в это верится. С тех пор как Маша была разлучена со своей мамой, вот уже два года она совсем не говорит по-русски.

— Да, но это другая проблема. В конце концов, существуют курсы русского языка или какие-то другие способы. Но совсем не обязательно, чтобы именно со своей матерью она говорила на родном языке.

— Однако когда речь идет о помещении ребенка в приемную семью, не лучше ли, чтобы ребенок оставался по возможности в той обстановке, к которой он привык? То есть, если ребенок православный, неужели он не может и дальше быть православным и говорить по-русски? Это мнение экспертов по правам человека. Данная ситуация возмущает Россию.

— Послушайте, я не могу ответить вам на этот вопрос, речь идет о сути дела.

— Вы встречались с Машей, прежде чем принимать решение об ее помещении в приют?

— Нет, но я виделась с ней по истечении двух лет. Если бы я встретилась с ней раньше, это могло бы потрясти ее. Я не считаю, что десятиминутное свидание в моем кабинете могло бы что-то добавить.

— Помещение ребенка в приют — это крайняя мера, и судья не может опираться только на то, что написано. Например я ознакомился с отчетом психиатра Мартин Прискер, которая никогда не видела ни Машу, ни ее мать...

— Послушайте, вы не адвокат матери. Это стиль работы доктора Прискер. Спросите ее, почему она не встречалась с ними. В любом случае другие врачи знакомы с Машей и ее матерью. Они тоже составили свои отчеты.

— Да, я их читал. Они все положительны. Но выводы адвоката социальной службы строятся лишь на отчете доктора Прискер.

— Послушайте, такое впечатление, что вы знаете дело лучше, чем я.

— Да, я изучал его несколько месяцев. И хотел найти ответ на один вопрос. Россияне тоже пытаются это понять. До сегодняшнего дня они так и не получили ясных объяснений, почему так долго длится разлука матери с дочерью. Что сейчас мешает вам вернуться к пересмотру своего решения?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— В Министерстве юстиции мне объяснили, что вы можете в любой момент пересмотреть свое решение.

— Да, я могу.

— Я разговаривал со многими людьми, например с прихожанами храма на улице Дарю. Все в один голос утверждают, что отношения Маши с мамой всегда были не просто очень теплыми и нежными, а превосходными.

— Это их мнение, они могут говорить все что угодно...

— Кстати, вы в курсе, что мама Маши объявила голодовку, чтобы вернуть дочь?

— А, вы об этом... (она смеется...) — И какова ваша реакция?

— Это недопустимо, во Франции не решают проблемы таким образом. Я думаю, что в суде этот факт будет не в ее пользу. Я выступаю не за интересы матери, а за интересы ребенка.

— Но тогда то, что в течение двух лет вы не видели Машу и не разговаривали с ней, кажется мне странным. Как же выйти из этого тупика?

— У меня нет готового ответа, но необходимо, чтобы мать общалась с сотрудниками социальных служб иначе и четко с психологами и психиатрами.

— Но разве можно судить об отношениях матери с дочерью только лишь исходя из административных отчетов сотрудников социальных служб? Не является ли это опасной ошибкой?

— Мать должна понять, что ей следует изменить свое поведение.

— Мать Маши в течение двух лет делает все возможное, чтобы вернуть дочь. Она отправила сотни писем, чтобы быть услышанной и понятой. Ее силы на исходе. Надо задуматься о ситуации с более гуманной точки зрения, без всякого предубеждения. Почему ребенка разлучили с матерью? Что такого секретного в отчетах психиатров, которые никто не видел? И наконец, готовы ли вы, мадам, обсуждать будущее ребенка и матери?

— Я не хочу общаться с тем, кто устраивает голодовки, кто просто-напросто шантажирует меня.

Мадам обязана пересмотреть свое поведение!»

Переворачиваю страницу. Интервью с судьей закончено. У меня в руках еще несколько страниц. Это письма, о которых говорил Виктор. Я читаю.

Россия, Москва, Юрий Юрьевич Черный.

Моя супруга и я были просто шокированы цинизмом французских властей. Ведь речь идет о европейской стране, которая когда-то провозгласила гражданские права человека.

Конечно же, французские власти не имеют права действовать таким образом, лишать вас права жить со своей дочерью.

Остается лишь надеяться на нашего президента Путина. Что касается меня лично, если я чем-то могу вам помочь, не колеблясь, обращайтесь ко мне.

С глубоким уважением.

Я листаю следующие страницы. Вот письмо из Канады... Так, а это откуда? Израиль... Германия...

США... Франция... Финляндия... Армения... снова Канада... Италия...

Я тронута до глубины души, что судьба Маши не оставила равнодушными такое количество народу из разных стран. Честно говоря, я не ожидала этого. С волнением продолжаю читать.

Я поддерживаю Наташу во всем. Я считаю неприемлемыми и просто преступными меры, к которым прибегли французские судьи и главной жертвой которых является ребенок, чьи права они защищают.

Я с сожалением открыла для себя в этой истории настоящую дискриминацию, основанную на русофобии.

Уверены ли мы, что все произошло бы точно таким же образом, если бы мать была француженкой, а отец русским?

Мужайтесь!

Антонелла-Мария Ганоляти, Совет Европы.

Марсель. Марина Жорез Здравствуйте, Наташа!

То, что с Вами происходит, просто бесчеловечно. Вследствие этой ситуации многие русские женщины, вышедшие замуж за французов, будут опасаться завести ребенка. Как, например, я. Как же Франция могла позволить судье Симонен, психически больному человеку, доверить такой ответственный пост! Это преступник, садист...

«Марина даже не может себе представить, что Симонен не мужчина, а женщина», — думаю я.

Действительно, в это трудно поверить...

Француз, женатый на русской. Я нахожу эту историю невыносимой. Я надеюсь, что Франция, моя Родина, в ближайшее время опомнится и положит конец этому ужасному спектаклю, который изображает правосудие. Мужества Вам и Вашей дочери, надеюсь, что слова вашего Президента заставят задуматься нашего Президента. За франко-русскую дружбу.

Дружески. Патрик.

Здравствуйте, настоящим письмом хочу оказать поддержку всем действиям, направленным на воссоединение матери с дочерью.

Я канадец. Можно сказать, что это дело касается только Франции и России. Но нет! Я не согласен!

Эта история переходит все границы. Это, прежде всего, общечеловеческое дело. Нельзя одному судье давать столько власти.

Конечно, следует как можно быстрее вернуть Машу своей маме, тем самым дать возможность ребенку нормально развиваться. Ясно, что необходимо воссоединить маму с дочкой как можно быстрее.

Брюно, Квебек, Канада.

Дорогая Наташа!

Я восхищаюсь Вашим мужеством и Вашей выдержкой. Всем родителям Вы показываете пример того, как нужно бороться за своих детей. Я уверен, что, в конце концов, вы получите право воспитывать свою дочь. Я также надеюсь, что Россия в лице нашего президента поможет Вам. Я тоже хочу помочь Вам. Я молю Бога, чтобы он вернул Вам Машеньку и чтобы антихристы сгорели со стыда. Мужества и терпения! Да поможет Вам Бог!

Вадим.

Судебное заседание Только через пять месяцев и четыре дня в 16.30 мы наконец вызваны к судье Ольц. Девятого июня 2001 года заканчивается трехлетняя разлука с Машей. Судья должна отменить прежние меры.

Сколько статей о Маше было написано во многих странах за эти пять месяцев и четыре дня! Сколько сочувственных писем я получила за это время. Даже один африканец просил передать Маше, что у нее есть теперь в Африке дядя Шарль.

Мой новый блестящий адвокат, русская по происхождению, даже в выходные дни работает над моим делом. Она больна, простудилась. Но, несмотря на это, звонит мне в воскресенье. Мы обсуждаем последние детали перед встречей с судьей. Помимо высокого профессионализма, она человечна и добра. Может быть, потому, что у нее русская мама?

— Ваша Маша все время стоит у меня перед глазами. Я не могу забыть эту белокурую девочку с голубыми глазами. Я буду биться за нее до конца!

Это мой шестой адвокат. Никто из них никогда не говорил мне таких слов. Они оставляли меня, потому что работники социальной службы писали в своих отчетах судье: «Адвокат хочет занять место матери в душе Маши» (?!) — Вы слишком защищаете вашу клиентку, — вспоминаю я слова директора департамента защиты детства и юношества Эсс-Жермен, адресованные моему бывшему адвокату.

— Но это моя профессия, мадам! — возражал адвокат.

— Поверьте, у вас будут неприятности в коллегии адвокатов. Я вам обещаю...

Как относиться к этой ненависти и презрению административных чиновников к русским? Франция — демократическая страна, родина прав человека, где всем национальностям позволена самобытность. Я не знаю, как совместить восторг и благодарность французской публики от моих русских спектаклей и запрещение судьи говорить по-русски с Машей. Глянец французской демократии трещит от такой русофобии. Моя дочь больше не говорит по-русски. Это запрещено во Франции.

Среда, 16.30, 6 июня 2001 года. В маленьком коридорчике суда, сразу у входа, сидят несколько арабских и чернокожих семей. Мы с адвокатом входим в небольшую невзрачную комнатку без окон.

Представители социальной службы и их адвокат Буру уже на месте. Не отвечая на мое приветствие, они продолжают разговор, делая вид, что не замечают нас.

— Я вспомнила любопытную деталь, — обращается негромко ко мне мой адвокат, приветливо поздоровавшись с Буру. — Перед судебным заседанием я не нашла у себя ее заключения, в котором она утверждала, что психиатр социальной службы Мартин Прискер видела вас и Машу. Я попросила ее прислать мне это заключение. Она отказалась!

— Это допустимо? — интересуюсь я.

— Это прежде всего невежливо, — отвечает адвокат. — На следующий день перед заседанием она дала мне свое заключение и добавила: «Я, правда, его немного изменила». — «Я даже знаю конкретно что!» — ответила я ей. — «Что?» — удивилась Буру. «Я думаю, вы убрали фразу о том, что Мартин Прискер видела мою клиентку и ее дочь!» Позеленев от злости, Буру отошла от меня.

Открыв ее отчет, я увидела, что этой фразы там действительно нет!

— А на предыдущем заседании у судьи, — говорю я, — Буру принесла стишок Маши, посвященный мне. В нем были такие строчки: «Мамочка, будь уверена в моей любви. Ты — мое сердечко. Ах как много я тебе посылаю моих поцелуев». Так вот, размахивая им, она истерично стала призывать судью оградить Машу от моей «удушающей любви», говоря, что об этом молит и сама Маша в этом стишке. А затем Буру лицемерно заявила, как ей страшно за мою дочь! «Я не могу вам передать, сколько мы размышляли о ее судьбе! — вопила она. — Но мать так и не изменилась за эти годы, что ужасно огорчает меня. Надо постараться максимально сократить их свидания. Девочке так хорошо и спокойно в приемной семье! А после встречи с матерью она даже плачет по ночам!»

— Буру, конечно, не пришло в голову, — усмехаясь говорит мой адвокат, — что она плачет из-за разлуки с мамой.

Мы смеемся. Я хочу узнать новости о Маше у Кислик. Она разговаривает с директором социальной службы мадам Бернар, толстухой с огромной грудью и такими же ногами в шлепанцах на босу ногу.

— Извините, — обращаюсь я к Кислик через стол, — я хотела бы узнать, как здоровье Маши? На последнем свидании она была очень грустной, подавленной и измученной. Как будто она не спала ночь! Почему она всё время в таком состоянии?

— Послушайте... мадам, — парирует Бернар, поджав тонкие губы с ухмылкой, — Маша чувствует себя прекрасно!

— А вы когда ее видели в последний раз? — уточняю я.

Бернар пренебрежительно отворачивается от меня. Мой адвокат говорит ей вежливо: «По-моему, это нормально, что мать интересуется здоровьем своего ребенка. Не так ли?» Бернар что-то невнятно мычит в ответ. «Сколько агрессии в этих женщинах, — с удивлением думаю я. — Зачем они идут работать с детьми? Ведь с ними невозможно разговаривать». Я вспоминаю Машины слова: «Я им не верю, мама. Я не хочу с ними говорить». Я взглядываю на Машин последний рисунок, который она мне надписала. «Это, мамочка, ты, и крестик у тебя на шее!» — «Но ведь его же не видно, Машенька!» — «Неважно! Он у тебя, а мой у меня!» — она прижимала ладошку к своей груди.

«Любимая моя девочка, — думаю я, — сегодня наш кошмар закончится. Все будет хорошо, и мы наконец будем вместе!»

Входит судья Ольц. Она приветливо всем улыбается. На ней черный мягкий жакет, длинная широкая юбка, белая блузка с мягким воротничком и розовый шарфик. Она слегка прихрамывает. Ее седые волосы коротко острижены. С виду у нее добрая улыбка и детский голос. «Она, наверное, мать, и она поймет другую мать: как невыносимо жить без ребенка. Я верю, что у нее доброе сердце. Я верю, что она сообщит нам сейчас о возвращении домой моей дочери».

Скрестив пальцы рук и опираясь на них подбородком, судья говорит, с улыбкой глядя на меня:

— Я приняла решение: продлить проживание Маши в приемной семье сроком еще на пять месяцев.

Моя экспертиза еще не закончена.

Мне вдруг становится страшно... не за себя, нет, не за Машу, нет, нет. Мне вдруг страшно за Ольц...

как будто ей грозит какая-то опасность... Я даже не понимаю себя... Какая-то смутная тревога овладевает мной! «Подождите, не продолжайте, — хочу я крикнуть, но слова застревают у меня в горле. — Как же мать может произнести такое другой матери и убить ее надежду! Она чего-то не понимает... А закон бумеранга, неужели она не знает о нем? «Если ты несешь страдание другому, оно вернется к тебе сторицей», — предостерегают мудрые люди. Нельзя уничтожать жизнь ребенка, прячась за бумагами! Судья Ольц, ведь вы тоже — МАТЬ...»

ПОДАРОК КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ После этого заседания у судьи прошло десять дней. Я механически работаю, ем, сплю, куда-то езжу с письмами, готовлю апелляции с адвокатами, но душа моя бесчувственна и мертва. И только одна мысль, один образ заставляют меня еще жить — моя дочь. Я звоню судье.

Голос Ольц по телефону напря жен от плохо скрытой неприязни ко мне.

— Да-а, я вас слушаю, — отвечает она своим детским голоском.

— Вы мне отказали, мадам судья, — спокойно говорю я, — в том, чтобы моя дочь провела свой день рождения дома со мной и моими близкими. Я знаю, что завтра вы впервые встретитесь с Машей.

Могу я принести ей подарок?

— Не знаю, мадам... (я чувствую, как Ольц ищет причину, чтобы мне отказать)...Ну хорошо, — не найдя ее, говорит она после долгой паузы, — вы можете принести подарок.

— Благодарю. В котором часу?

— В одиннадцать часов. До свидания. — Равнодушные гудки на том конце провода.

На следующий день утром, с моей подругой Верой, приехавшей ко мне из России на день рождения Маши, мы едем в суд. Поставив машину на стоянку, переходим дорогу.

— Вот это суд? — спрашивает она меня.

— Да. А что?

— Это какой-то... саркофаг, а не суд, — замечает она, — мрачный, черный... брр!

— Он не нравится тебе, потому что здесь сидит судья, которая отобрала у меня Машу, но здесь, может быть, работают и нормальные люди.

— Сомневаюсь, — отвечает она, — ничего нормального нет в этой истории. Судьи такими не могут быть.

Мы входим в здание. Тот же полицейский у входа. Электронный контроль. Тот же узкий, слабо освещенный коридор, все те же стулья. На стене реклама: «Профессиональная психологическая помощь жертвам насилия».

«Никогда не разговаривайте с неизвестными», — вспоминаю я фразу из «Мастера и Маргариты» М.

Булгакова. «Никогда не обращайтесь за помощью к судьям и психологам, — мысленно добавляю я, — это опасно для вашей жизни!»

Сегодня в коридоре много народу. В основном это мальчишки 14—15 лет, темнокожие, арабы. Они с воспитателями: молодыми мужчинами, женщинами. Мальчишки жуют жвачку, слушают плеер, покачиваясь в такт, шлепая себя по коленке, громко смеясь и разговаривая. Видно, что они совсем не смущены вызовом к судье. Нам негде сесть. Одна из дверей открывается, из нее вдруг выходит судья Симонен.

— Кто ко мне? — спрашивает она, бросая скучный взгляд на сидящих. Никто не обращает на нее внимания.

Никто не отвечает. Симонен смотрит по сторонам. Я разглядываю ее. Больше года я не видела эту странную женщину.

— Вот эта судья Симонен, — говорю я тихо Вере. — Три года она мучила мою дочь, меня и мою семью.

— Всю семью и взбаламутила всю страну, — добавляет Вера, неприязненно разглядывая Симонен.

— Весь мир уже говорит о Маше, только ленивый не знает вашу историю, а она все еще работает! Ее еще не сняли?

Судья Симонен смотрит на нас. Она изменилась. Ее лицо напоминает застывшую маску. Что с ней произошло? Я вспоминаю ее высокомерно поднятую голову, прямую спину, холодный взгляд. Теперь — сутулые плечи, тусклый взгляд из-под набухших век, поджатые губы, нездоровый цвет лица, мятый зеленый брючный костюмчик. «Что с ней стало? — мысленно вопрошаю я. — Какой несчастный вид, она какая-то потерянная, похоже, тяжело больна...» Я ловлю себя на мысли, что то чувство ужаса и оцепенения, которое вызывала у меня эта женщина в течение всех этих лет, сменилось в одно мгновение на чувство какой-то почти брезгливой жалости к ней. Неожиданно узнав меня, Симонен делает ко мне шаг и здоровается. Удивленная метаморфозой, произошедшей с ней, я застываю без ответа.

— Какая-то тля из старого шкафа, — тихо шепчет Вера.

— Да, — соглашаюсь я, — тля, «съевшая» три года моей и Машиной жизни. Но, судя по ее виду, мы не пошли ей впрок...

Отвернувшись от Симонен, мы идем вглубь коридора. Он не освещен. Возле двери кабинета Ольц раздаются громкие вскрики и деланный смех. Дверь прикрыта неплотно, и хорошо слышны крики:

«Браво, Маша, браво!»

— Я бросаю взгляд на часы: одиннадцать. Маша уже у судьи?

— А у тебя есть шанс, — снова вскрикивают два женских голоса. — Браво! Ты выиграла! Тебе повезло, Маша!

«Может быть, они играют в карты?» — думаю я.

— А теперь скажи, Маша, — раздается вкрадчивый голос судьи после резкого смеха, — это правда, что ты не хочешь видеть маму? — интонации судьи лицемерно-сочувственные. От неожиданности я не могу вздохнуть... и жду ответа Маши.

— Ну, скажи мне, не бойся! Не хочешь? — задушевно повторяет судья. — Совсем не хочешь?

— Нет, — растерянно отвечает Маша, непонятно на что отвечая «нет».

— О... хорошо... — вскрикивает одобрительно Ольц. — Давай играть с тобой дальше!

Два женских голоса наперебой хвалят Машу. На пике смеха судья снова неожиданно спрашивает: «А знаешь, Маша, сейчас придет твоя мама, она хочет подарить тебе подарок ко дню рождения. Тебе сколько будет лет?»

— Шесть, — робко отвечает Маша.

— Ше-есть! — фальшиво-восхищенно подхватывает судья. — Ты большая девочка! А ты не хочешь провести с мамой твой день рождения? Не хочешь?

— Нет, — неуверенно говорит Маша. — Хочу!

Две женщины снова смеются. Этот смех парализует меня. Даже через стену я чувствую его разрушительную силу. «Как ловко судья манипулирует бедной девочкой! — мелькает в голове. — Что она делает с Машиной душой? А если бы я спросила ее детей: вы не хотите быть с вашей мамой?

Что бы они мне ответили?» Я понимаю, что мои вопросы бессмысленны.

— Что с тобой, Наташа? Ты вся бледная, — тревожный голос Веры возвращает меня к реальности.

— Ничего, они... судья... заставляет Машу лгать...

— Это ужа-асно! Что это за люди? — Вера потрясена.

Я отхожу от двери кабинета, ищу свободный стул. Опускаюсь на него. Я больше не хочу ничего слушать, понимать, говорить... Я не верю ни одному слову Ольц. Ни одному. Я отдам сейчас Маше подарок, поздравлю ее с днем рождения, поцелую ее и пойду домой. Я не знаю больше, что делать?

Бедная моя девочка!

Одиннадцать тридцать. Дверь кабинета судьи открывается. Ольц протягивает мне руку для приветствия: «Здравствуйте, мадам. — Все та же деланная улыбка, все тот же «кукольный» голос. — А это кто с вами? Подруга? Специально из России? На день рождения Маши? А Маша вас знает?

Отпустить Машу домой?.. Ну нет... это невозможно! Я же сказала! Нет, нет... Маша у меня в кабинете.

Вы пройдите, а вы нет, мадам. Вы подождите здесь».

Я вхожу за ней в кабинет. Рядом с Машей, склонившись над ней, сидит беременная секретарша судьи. Она взглядывает на меня исподлобья, как будто я излучаю опасность.

— Здравствуй, Машенька, моя дорогая девочка, — печально говорю я Маше, присаживаясь рядом на краешек стула. — Как ты поживаешь?

Я замечаю, что Маше впервые аккуратно завязали «хвостики», она, как всегда, в штанишках и свитерке. Под глазами синячки. Бледная. Я хочу погладить ее по головке, но судья пристально и напряженно следит за моим жестом.

— Нет! — съеживаясь под ее взглядом, говорит Маша. — Не надо.

— Что не надо, Маша? — спрашиваю я.

— Не надо гладить меня! — отрывисто отвечает она.

— Почему? Тебе неприятно, что мамочка тебя погладит по головке?

— Нет, — качает головой Маша.

— А почему ты сегодня такая? Что случилось?

Маша опускает взгляд. Я вспоминаю «работу» надо мной психолога социальной службы № 5: «Маша ваш нежеланный ребенок?» — «Почему? Наоборот! По-моему, для любой женщины это Божий подарок!» — «Ну-у! Не скажите... совсем не обязательно. Не все любят детей...»

— Вы знаете, — обращаюсь я к судье, — я почему-то вспомнила социальную службу города Сюрен.

Часто Машу приводили ко мне на свидание задолго до встречи и учили ее лгать, что в приюте ей очень хорошо, что она не хочет домой. «Не скажешь этого, больше никогда не увидишь маму!» — запугивала мадам Урго.

— Ну, — не моргнув глазом улыбается судья, — это невозможно, мадам.

— Ты помнишь это, Маша? — спрашиваю я свою дочь. Маша низко опускает голову. — И еще мадам Урго добавляла, что это судья Симонен советует ей «быть очень твердой» с нами.

Секретарь осторожно перебирается к компьютеру.

— А мы сейчас вам покажем, во что мы тут играли с Машей, — бодрым голосом массовика-затейника вскидывается судья. — Давай, Маша, а? Покажем маме?

Она раскладывает на столе маленькие картонные квадратики, на которых изображены полицейские и заключенные в полосатых робах. «Странные игры для детей», — мелькает у меня в голове. Судья, заглядывая с улыбкой Маше в лицо, просит рассказать мне суть игры.

— Вот, видишь... — начинает Маша, указывая пальчиком на картонку.

— Расскажи маме, что мы только что делали? — перебивает ее Ольц.

—...Надо найти такую.

— Мы находим одинаковые рисунки, — снова вмешивается судья, — переворачиваем и откладываем в сторону.

Я хочу погладить Машу по головке. Судья контролирует каждый мой жест. Маша сжимается от ее взгляда. Снова отводит мою руку. Секретарь хищно начинает печатать на компьютере.

— А что вы записываете? — спрашиваю я.

— Слова, жесты, ваше поведение с Машей... — секретарь взглядывает на судью. Та кивает.

— Подождите... подождите, — изумленно говорю я, испытывая ощущение пойманного в ловушку. — Вы не предупредили об этом ни меня, ни моего адвоката. Вчера по телефону вы предложили передать Маше подарок. И все! Ни о чем больше ни письменно, ни устно вы меня не извещали.

Ольц холодно смотрит на меня.

— Но вы же сами хотели принести Маше подарок! Я думала, вам приятно побыть хоть немного с ней вдвоем? Нет?

Не зная, что ответить на этот лицемерный вопрос, я растерянно смотрю в лицо судье. Она незаметно, слегка касаясь, пододвигает откуда-то сбоку Машины рисунки. Рисунки, присланные мне из приемной семьи, нарисованные во время наших свиданий. На них — Машины слова: «Маша и мама», «Я тебя люблю, мама».

— Скажи, Маша, — «нежным» голосом спрашивает судья, подвигаясь к моей дочери, — это ты рисовала? Нет? — допытывается судья.

— Да, — смело говорит Маша, — я умею писать имя и мою фамилию, и...

— И все? Да? — прерывает ее судья.

— Да, — покорно отвечает Маша.

— Ну вот видишь? А здесь написано «Маша и мама»;

«Я тебя люблю, мама». Это не ты писала?

Нет?

— Нет, — как робот повторяет Маша. — Не я.

Откинувшись на спинку стула, Ольц торжествующе, с самодовольной улыбкой смотрит на меня через голову Маши. «Я раскрыла ваше преступление, мадам, — говорит ее взгляд, — вы поняли?» Мне хочется расхохотаться. «Бедная, — думаю я, — наверное, не спала всю ночь, чтобы придумать, как добиться от бедного запуганного ребенка этой лжи». Я смотрю на эту немолодую седую женщину, мать, и мне жаль ее от всей души. Единственная, благодаря кому она может утвердиться в собственных глазах, это моя маленькая, беспомощная перед ней девочка.

Перехватив мой сочувствующий взгляд, судья предлагает мне показать Маше подарок.

— Пусть Маша посмотрит его тогда, когда сама захочет, — холодно отвечаю я.

— А вы что, его не принесли? — подозрительно настораживается она.

Чтобы успокоить ее, я достаю из пакета воздушное розовое платьице и даю его Маше.

— Нет, — как робот отказывается Маша, — нет!

— Ты знаешь, Маша, — говорю я, приближая к ней свое лицо, — я хочу тебе сказать что-то очень важное, — я ищу слова по-французски, — не верь никому, кто говорит, что я тебя бросила! Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты вернулась домой! Я борюсь за это каждый день! Поверь! Изо всех моих сил! Но вот судья, мадам Ольц, не хочет, чтобы ты вернулась к маме. Помнишь, как ты радовалась, когда заменили судью Симонен? Ты даже потерла ручки и сказала: «А судью-то сменили! Мне мама сказала!» Но вот видишь, новая судья, мадам Ольц тоже не хочет, чтобы ты жила с мамой. Она хочет, чтобы ты была в приемной семье.

— Нет-нет, Маша, — перебивает меня судья, — ты не думай, что мама тебя бросила. Это я, это я не отпускаю тебя! Это я решаю! Я еще... не закончила экспертизы, чтобы узнать, кто тебя бил.

— Патрик, — вдруг твердо отвечает Маша. — Он злой, он меня не любит.

Судья резко встает и, хватая Машу за руку, тащит ее к двери:

— Тебе пора, месье Кристенстен уже ждет.

— А! — восклицаю я. — Мог ла бы я наконец познакомиться с ним? Мне сказали, что он специально приставлен к Маше как воспитатель, но я никогда не видела его.

— Нет, — категорически отвечает судья, — это невозможно.

— Почему? — удивляюсь я.

— В целях профессиональной тайны.

— Профессиональной... чего? — переспрашиваю я оторопело.

— Профессиональной тайны, — повторяет судья. — Пойдем, Маша, у меня скоро заседание.

Она даже не дает мне возможности ни попрощаться с Машей, ни поздравить с днем рождения, ни приласкать... Судья обращается с моей дочерью как с тряпичной куклой. Я успеваю обнять ее сзади, за плечики, поцеловать в головку. Я сдерживаю слезы: «До скорого, мой ангел! Я тебя люблю!»

— Нет, — горько рычит Маша и ножкой бьет меня в щиколотку.

Секретарь самозабвенно печатает. Я вижу себя со стороны, всю нелепость и кошмар происходящего!

Мне мерзко, мне больно, мне жалко Машу... Я знаю, что ей в сто раз больнее, чем мне. Удары этих людей, хищно вцепившихся в нее, попадают прямо в ее маленькое, нежное сердце, раня и мучая его, вытравляя самое святое на свете — любовь к матери! «Не может долго жить предатель в плотном мире, — вспоминаю я вдруг слова из книги «Агни Йога», — предатель не только осуждает себя, но он заражает кругом широкие слои, внося огненные бури... Это прежде всего может влиять на детей до семи лет, когда дух еще не овладел всем организмом... Так предатель не только предает личность, но одновременно покушается на целый род и, может быть, на благо всей страны».

Через месяц судья Ольц все же разрешила мне увидеться с Машей перед летними каникулами в Центре встреч. Я никогда не забуду 25 июля 2001 года.

У входа полицейские в бронежилетах с автоматами наперевес ждут меня. Напротив две полицейские машины с мигалками.

— Вы куда, мадам? — полицейский преграждает мне путь.

— У меня здесь встреча с моей дочерью.

Он оглядывает меня с ног до головы:

— Проходите.

Я направляюсь в комнату, протискиваясь сквозь толпу незнакомых мне женщин и мужчин. Почему их так много сегодня? Что случилось? К чему эти бронежилеты и автоматы? Невольно вспоминаю аэропорт «Шарль де Голль» в 98-м, когда у меня отобрали Машу. Чуть дальше, в глубине комнаты, я замечаю ее. Сжавшись в комочек от страха, боясь даже поднять глаза, скрючившись на стульчике, она нервно причесывает куклу. Наши взгляды встречаются. Я подхватываю ее в объятия, и мы стоим так несколько минут посреди этих вооруженных людей, следящих через стекло за каждым нашим движением. Полицейские с автоматами во время встречи матери и дочери...


«КОПЕС»

— Наташа, здравствуйте, — слышу я в телефонной трубке энергичный голос моего адвоката. — Как вчера прошло свидание с Машей? Я получил ваш SMS о том, что комната свиданий была полна полицейскими. Это, конечно, распоряжение Ольц. Узнаю ее стиль. — Вы помните, что у нас сегодня «КОПЕС»*?

— Да, — отвечаю я, глядя на часы.

— Послушайте, — продолжает она, — мы должны встретиться и хорошо подготовиться к «КОПЕСу».

Вы согласны?

— Да. Бульвар Сен-Жермен и угол бульвара Распай вас устраивает?

— Хорошо! — соглашается адвокат.

Я подхожу к шкафу, открываю дверц у, думая, что надеть? Несмотря на восьмую психиатрическую экспертизу, проделываемую надо мной с методичным постоянством французской юстицией и отнимающей мои силы и время, я хочу хорошо выглядеть... Это для Маши. Я надеваю светлые шерстяные брюки, синий пиджак и шелковую блузку с любимой бабушкиной камеей. Я беру с собой плюшевую киску, похожую на нашего кота Мурзика.

Его подарила Маше гостившая у меня актриса Елена Сафонова. Кладу также вчерашние фотографии нашего свидания в Центре встреч. На одной Маша сидит у меня на коленях, обнимая за шею. На этой — крепко прижалась ко мне. Здесь — мы играем в мяч. Здесь — я ей читаю книжку. Мы вместе и счастливы, несмотря на полицейское окружение. Я думаю о том, что через час увижу ее и забываю о восьмой психиатрической экспертизе.

В машине я включаю радиостанцию «France Inter». Идет разговор о приютах и приемных семьях.

Министр по делам семьи Сиголен Руаяль рассказывает, что во Франции более 300 000 детей разлучены с родителями! Министр намеревается сократить в два раза количество детей, помещенных в приюты и приемные семьи. В разговоре участвует также представитель Ассоциации по защите прав родителей и детей:

— Это очень серьезная проблема, являющаяся, к сожалению, табу, — говорит он. — В двухтысячном году Генеральный инспектор по социальным делам Пьер Навес и Генеральный инспектор юридического отдела Брюно Катала представили Министерству юстиции обширный и шокирующий доклад о насильственном разлучении детей со своими семьями. Авторы этого доклада дают колоссальную цифру детей, помещенных в различные приюты и приемные семьи. Ассоциация по защите прав детей в предлагаемом проекте закона для Национальной ассамблеи и Сената информирует, что во Франции на самом деле два миллиона детей больше не видят или почти не видят свои семьи, а братья и сестры ничего не знают друг о друге. Авторы доклада указывают на большие проблемы нашей юридической и административной системы, — продолжает представитель Ассоциации. — Несмотря на то что, по замечанию министра юстиции Элизабет Гигу, за последние три года количество новых судей по делам несовершеннолетних увеличилось в два раза (!), известно: помещение ребенка в приют или приемную семью должно осуществляться только в случае реальной психической и психологической опасности для него. В докладе подчеркивается, что судьи постоянно нарушают закон и, что между законом и практикой огромная разница. Например, в одном и том же суде практика одного судьи отличается от практики другого. Их решения не совпадают с установленными государством декретами. В одном и том же суде может существовать различная юридическая политика. В докладе указывается, что во Франции практически отсутствует качественный контроль системы защиты детей и семьи. Не существует опросов общественного мнения (например, родителей, у которых насильно отобрали детей), когда решение судьи бывает беззаконным и родители даже не выслушаны, — получается замкнутый круг. Когда же родители пытаются высказать свое несогласие с решением судей и сотрудниками социальных служб, то последние пишут на родителей и детей клеветнические рапорты. Как подчеркивают эти юристы, продолжает он, сотрудники социальных служб, зачастую не будучи специалистами, дают свою точку зрения о ребенке и родителях, не основываясь на конкретных фактах. Невозможно определить, написаны их рапорты на основе коллективного анализа или составлены на основании мнения одного единственного человека. Часто сотрудники социальных служб пишут рапорты по телефонным доносам, не имея никакой информации ни о детях, ни о родителях, не выслушивают их, не посещают семьи, в чем сами и признаются. Родители боятся директоров приютов, они глубоко травмированы, теряют всякую надежду найти поддержку. В докладе указывается, что долг сотрудников социальных служб — сохранять, укреплять временно разлученные семьи, на самом же деле все происходит наоборот, и семьям наносится непоправимый удар. Выбор воспитательных мер нашей системы невелик: либо приют, либо приемная семья. Государственный бюджет на их содержание составляет на сегодня около 4,6 миллиарда евро в год. Несмотря на огромное количество сотрудников социальных служб и судей по делам несовершеннолетних, сорок процентов помещения в приюты детей во Франции происходит в срочном порядке, пятнадцать — без встречи с семьей. Часто семья встречается с судьей без адвоката и не понимает юридической процедуры, чувствуя свою беспомощность, а также не в состоянии сопротивляться предложенным мерам. Прокуратура не может вести наблюдение за всеми делами, так как их слишком много;

отсутствует качественный контроль над работой судей и сотрудников социальных служб, которые в своих рапортах представляют родителей всегда в негативном свете. Авторы доклада пишут, что все эти воспитатели имеют полную и безграничную власть над судьбой ребенка. А родители, у которых отобрали детей, не получают ни школьных, ни медицинских отчетов о своих детях, никакой информации об их жизни в приемной семье, что противоречит закону.

— С самого начала мы думали, — вступает в разговор министр Руаяль, — что для блага детей, когда есть проблемы в семье, лучше их удалить от родителей, но теперь мы поняли, что это было ошибочное решение! Никто не заменит ребенку родителей!

— Наконец-то до них дошло! — восклицаю я с негодованием. — Дети не могут жить без родителей!

Какая новость!

Передо мной возникают агрессивные, наглые лица сотрудников социальной службы, холодные бездушные лица судей, прокуроров.

«Я — судья! У меня нет сердца!» — провозглашал председатель апелляционного суда по делам несовершеннолетних Деброй.

«У мадам нет материнских чувств! Она устраивает это шоу, чтобы сделать себе карьеру!» — это визгливый вопль адвоката Патрика, Туанель-Турнуа.

«Сейчас для судей важна бумажка, а не ребенок!» — это педиатр Беланш.

«Какое счастье, что вы — русская, — сказала, познакомившись со мной, одна француженка, встречаясь, как и я, со своей дочкой в Центре встреч. — За вас может постоять Россия! А мы здесь никому не нужны».

Я помню, как она плакала...

— Наташа, здравствуйте, — адвокат садится ко мне в машину. У нее в руках папка — мое дело.

Похоже, она никогда с ним не расстается. — Экспертиза «КОПЕС» очень нам важна, — подчеркивает она. — Послушайте, что спрашивает у «КОПЕС» судья Ольц? Первое: «Кто лучше из родителей слушает Машу и ближе к ней? Вы или ваш бывший муж?»

— Как же я могу слушать Машу и быть близко к ней, — изумляюсь я, — если мы уже три года разлучены?

— Ну, Наташа, вы же понимаете, что она умышленно манипулирует «КОПЕС», которому к тому же суд платит за экспертизу, она хочет, чтобы «КОПЕС» ей ответил, что ваш бывший муж ближе к Маше.

— Как говорят в Одессе, «кто платит, тот и заказывает музыку», — иронизирую я.

— Второе: «Хотите ли вы, чтобы Маша была похожа на вас?»

— Конечно, — радостно киваю я, — очень хочу, чтобы Маша была похожа на меня!

— Ну, Наташа, — останавливает меня адвокат, — я серьезно вам говорю! Это их выводит больше всего из себя! Вы не хотите, чтобы Маша была на вас похожа! Вы должны сказать в «КОПЕС», что хотите, чтобы Маша была индивидуальностью, что вы на нее не влияете, что она не такая, как вы! Вы же все прекрасно понимаете! Надо говорить то, что они хотят услышать! Хорошо?

— Ну да, зачем я купила Маше кофточку точно такую же, как себе? «Зачем, — спрашивает меня Ольц, — вы все время рисуете Машу похожей на вас?» А на кого же она должна быть похожа, на нее, что ли?

— Так, вы все поняли? Обещаете мне быть с ними милой и очаровательной, какой вы можете быть!

Как в вашем спектакле, который я недавно видела. Ну что вам стоит? Я хочу, чтобы они вас полюбили! Обещаете? Прошу вас! — она складывает свои маленькие, изящные ручки и вопросительно смотрит на меня, как школьница, которая обязательно хочет сдать свой экзамен на высший балл.

— Ради Маши и вас я обещаю забыть, что это моя восьмая психиатрическая экспертиза, и быть с ними милой! Обещаю!

Я с трудом нахожу белое пятиэтажное здание на маленькой улице, с решетчатым забором и вывеской «КОПЕС». «Как они любят решетки», — с неприязнью думаю я. Вхожу внутрь. Маши еще нет. Секретарь слегка кивает мне: — Здравствуйте. Вам придется подождать. Доктор Гольц и Леви Суссан заняты. Машу еще не привезли.

Я оглядываюсь... Маленький, чистенький холл, желтые двери кабинетов с красным проемом, маленький журнальный стол, четыре черных стула. Слева в углу на полу — «детский уголок».

Несколько игрушек на столике, потрепанные книжки. «Монстры в доме», — читаю я. На обложке — страшное чудовище, нависающее над маленьким, дрожащим от испуга мальчиком. «Хорошенький подбор литературы для детей, помещенных в приюты!» — мелькает у меня в голове. В холле ни души, я одна... тишина. Маши нет. Я тереблю Машину плюшевую киску. «Какая она придет сегодня, моя несчастная, любимая девочка? — думаю я. — Какие еще над нами будут делать психиатрические опыты? Когда же закончатся наконец эти пытки?»


Я вдруг вспоминаю себя беременной... Мои вечерние прогулки перед сном с моим большим животом, в котором спокойно и уютно спала моя дочь Маша. Я представляла ее точно такой, какая она сейчас... Но я не могла себе представить даже в самом страшном сне, что нас ожидает. Я оглядываюсь по сторонам. Я одна, ни души... «КОПЕС»... Что я делаю здесь? Когда закончится этот кошмар, длящийся четвертый год?

Слева от меня резко открывается дверь, на которой написано: «Психолог». Из нее появляется женщина неопределенного возраста, в сером костюме, коротко подстриженная, без макияжа, без бижутерии. Если бы не юбка, можно было бы подумать, что это мужчина. За ней, покорно опустив голову, шаркая ногами, в брюках клеш, с множеством металлических браслетов на запястьях и с рюкзачком за спиной, выходит девчонка лет тринадцати.

— До скорого, — говорит ей психолог в сером, пожимая руку и улыбаясь вставными зубами.

— До свидания, мадам, — уныло бормочет девчонка и поспешно идет к выходу.

Она открывает дверь и пропускает... Машу. Я гляжу с нежностью на мою девочку. У нее сиротский вид, она чем-то неуловимо похожа на эту девчонку... Взгляд... у нее такой же обреченный взгляд... Я подбегаю к дочке.

— Здравствуй, Машенька, — я хочу погладить ее по головке, но она резко отталкивает мою руку, с испугом взглянув на зеленобровую Мишель, женщину-шофера социальной службы города Парма. Та одобрительно кивает.

— Здравствуйте, мадам, — говорит она мне с большим достоинством и удобно располагается у столика, ставя на стул свою сумку. — Маша, — повелительно и бесстрастно обращается она к моей дочери, — пойди сюда, я сниму с тебя куртку!

Маша, как зомби, направляется к ней, оставив пустыми мои раскрытые объятья.

— Посмотри, Машенька, — продолжаю я, не сдаваясь, — какую я принесла тебе сегодня киску: как наш Мурзик!

— Нет! — Маша отрицательно качает головой, отказываясь даже взглянуть на игрушку.

Мишель одобрительно кивает Маше. Кошка остается в моих протянутых руках. Маша направляется в «детский уголок» к книжкам, видно, что она здесь уже не в первый раз... Взяв «Монстров в доме», она одиноко устраивается в углу на стульчике, не реагируя на меня.

— Тебе нравится эта книжка? — тихо спрашиваю я, подходя к ней и загораживая ее от Мишель.

Она кивает.

— Почему?

— Один мальчик спал в своей кроватке, — отвечает она мне своим нежным голоском, — и вдруг дверь открылась, и пришел монстр! Смотри, мама, — она ласково улыбается мне, — вот видишь, монстр...

Я бросаю взгляд в книжку и вижу отвратительное, мерзкое чудовище, пугающее мальчика.

— Какой он противный, Маша, — говорю я, гладя ее по ручке.

— Смотри, смотри, — настаивает Маша, — он залез к мальчику в кровать! А вот, видишь, — она перелистывает страницу, — в это время к ним пришел еще один монстр!

Я гляжу на страницу и вижу еще более омерзительное чудовище. «Зачем этот «КОПЕС» держит для детей такие страшные книжки?» — проносится у меня в голове.

— Здравствуйте, мадам, — слышу я резкий голос за спиной. От неожиданности вздрагиваю.

— Психиатр Гольц, — представляется мне мужчина неопределенного возраста. — А это доктор Леви Суссан, вы с ним уже встречались.

Не знаю почему, я чувствую себя мальчиком из книжки.

— Сейчас мы побеседуем с Машей, — продолжает бесстрастно Гольц, — а потом с вами. Пойдем с нами, Маша, — говорит он повелительно-холодно. Маша, положив «Монстров» на место, безвольно, как та девчонка, идет за психиатрами... Полчаса ожидания. Зеленобровая Мишель увлеченно читает свою книжку. Я не выдерживаю, мне не хватает воздуха, выхожу во двор, на улицу, за решетчатый забор. Вдруг в окне я вижу Машу, сидящую на стуле. Напротив — Гольц и Суссан, в упор глядящие на нее и задающие какие-то вопросы. Я не слышу их голосов, вижу только беззвучно открывающиеся, как у рыб, рты. Моя Маша, откинув голову на спинку стула, демонстративно разглядывает потолок и ничего не отвечает. По ее позе я понимаю, что она очень напряжена и боится их. «Зачем они мучают ее? — стучит у меня в висках... — Что они хотят знать? Что они хотят услышать от бедного ребенка? Она их боится! Она никому больше не верит. Мне хочется влететь в кабинет, схватить на руки мою драгоценную девочку и бежать, бежать, бежать без оглядки от этих монстров... Где я? Где я? Где я? Париж, 15-й округ.

Я с отвращением возвращаюсь в чистенькое здание «КОПЕС». Все то же: секретарь, шофер, «детский уголок», картинки на стенах... И вдруг меня осеняет: все эти психиатры, психологи, «КОПЕСы», социальные службы, судьи живут за счет моей Маши! Я вспоминаю сегодняшнюю передачу по радио. Страшные цифры: сотни тысяч детей во Франции разлучены с родителями!

Система «питается детьми»! Наглое и бесконтрольное поведение сотрудников социальных служб, унижающих и оскорбляющих достоинство родителей и детей!..

Вот в чем дело! Теперь мне понятно! Им всем наплевать на страдание и тоску моей Маши — жить без матери. Благодаря ей они живут! Покупают одежду, ходят в рестораны, ездят в отпуск...

Лицо Маши с пустым и измученным взглядом возвращает меня к реальности. Она вышла из кабинета и идет ко мне. Я хочу обнять ее, но психологи опережают меня.

— Нет... нет... мадам, оставьте Машу в покое, заходите теперь вы!

Я вхожу в кабинет, сажусь на стул, на котором только что сидела моя дочь. Оба психолога устраиваются напротив и спокойно в упор рассматривают меня.

— Бля-для-кру-дрон, — произносит Гольц.

— Извините? — переспрашиваю я с удивлением.

— Вы меня прекрасно поняли, — вдруг четко произносит Гольц.

— Нет... Я не совсем поняла, что вы сказали.

— Для-кля-кля, не делайте вид, что вы не поняли.

— Простите, доктор, это вопрос?

— Да, — резко отвечает он.

— Вы не могли бы его повторить? Я не очень понимаю терминологию психиатров без переводчика.

— Слушайте, — опять четко и презрительно отвечает он, — отвечайте на мои вопросы!

— Какие?

— Что вы думаете о Маше?

— Но... я ведь уже рассказывала семь раз всем докторам и вот доктору Леви-Суссану тоже.

Невозможно же мне все время повторять о насилии Патрика над Машей! Ведь я же живой человек, это невыносимо! Что вы от меня хотите услышать?

— Я вам повторяю еще раз, — полупрезрительным тоном повторяет Гольц, — что вы думаете об этой ситуации?

—...Если вы о Маше... то вам нетрудно себе представить чт'о...

— У меня нет никакого представления, — грубо обрывает Гольц, — я хочу знать, что вы думаете по этому поводу?

«Он специально меня провоцирует, — мелькает у меня мысль, — он хочет оскорбить меня, чтобы я сорвалась. Напрасно, у него ничего не выйдет...»

— Вы знаете, — говорю я подчеркнуто вежливо, — я хотела бы вам напомнить, что я по образованию воспитатель детского сада. Я кое-что понимаю в психологии. Если вы хотите, чтобы я ответила на ваши вопросы, говорите яснее и смените, пожалуйста, тон!

Гольц резко вскидывает голову. Его зачесанные слева направо волосы, прикрывающие лысину, неожиданно встают дыбом. Он снова напоминает мне монстра из книжки.

— Хорошо, повторяю еще раз мой вопрос, — с расстановкой говорит он, — как вы видите развитие ситуации с Машей?

Я ищу французские слова:

— Я считаю, что Маша должна вернуться домой и жить в семье, как все нормальные дети.

— Вернуться лично к вам? — провоцирует меня он.

(Я вспоминаю наставления моего адвоката.) — Вернуться в семью, — отвечаю я.

Гольц откидывается на спинку стула и молчит... Этот бессмысленный допрос действует мне на нервы. Я представляю, как он мучил Машу...

— У меня такое ощущение, — раздельно говорю я, прямо глядя ему в глаза, — что мы играем с вами в пинг-понг.

Лицо Гольца обвисает от удивления. Он бросает быстрый взгляд на Леви-Суссана, означающий:

«Смотри, какая умная нашлась...»

— А вы прекрасно говорите по-французски, — с подчеркнутой иронией констатирует Гольц.

— А вы говорите еще на каком-нибудь языке? — спрашиваю я его.

— Нет, — неохотно отвечает он.

— Тогда вам будет понятно, что трехлетняя Маша не могла мгновенно заговорить по-французски, как того требовали от нее работники социальной службы, когда ее поместили в приют.

— А почему она должна была говорить по-французски? — искренне удивляется Гольц.

— А вы не читали решение судьи Симонен?

Вот о чем там говорится, — я достаю его из сумки и читаю:

«Мадам, отвечая на ваше письмо от 23 июня, подтверждаю, что общение с вашей дочерью, как по телефону, так и во время визитов должно проходить только на французском языке. На вашем языке можно произносить только несколько нежных слов.

Примите, мадам, мои наилучшие пожелания.

Судья по делам несовершеннолетних (Мари-Жанн Симонен)».

И это не все. Работники социальной службы Парма, например мадам Кислик, приучали Машу к мысли, что у нее больше нет матери и «стирали мой образ из сердца Маши».

Я с отчаяньем гляжу на бесстрастное лицо Гольца, но оно ничего не выражает.

— Маша ходит к вам на субботу и воскресенье? — вдруг спрашивает он.

«Он совсем не читал дела и ничего не знает», — проносится у меня в голове.

— Я уже три года разлучена со своей дочерью и не вижу ее совсем. Только один час, раз в месяц в Центре встреч, — отвечаю я.

— Что самое приятное в этих ваших встречах?

«Он, наверное, садист», — устало думаю я.

— Что может быть приятного между матерью и ребенком? — спрашиваю я. — Любовь!

Гольц и Суссан напряженно смотрят на меня.

— Вот фото наших свиданий, — я предлагаю им взглянуть.

— Когда они были сделаны? — тоном следователя спрашивает Гольц.

— Пятого мая две тысячи первого года.

Гольц бросает взгляд на фотографии.

— Вот Машины письма, посланные мне в течение полутора лет нашей разлуки.

Гольц небрежно листает толстый серый альбом и пробегает взглядом письма.

— Каким ребенком была Маша? Как вы? — неожиданно спрашивает он меня.

(Я снова вспоминаю совет адвоката.) — Нет, я была более активной, выступала на утренниках, пела, танцевала...

«Хотя, — мелькает у меня в голове, — Маша, может быть, еще лучше, чем я, пела бы и танцевала, если бы не жила в приемной семье...»

— Вы разрешили бы ей видеть приемную семью, если бы она вернулась к вам? — продолжает Гольц.

— Я с удовольствием бы узнала, кто эти люди, но судьи почему-то тщательно это скрывают. Никто не объяснит, почему с Маши четырежды срывали ее нательный крестик, какого вероисповедания, культуры, обычаев, национальности эти люди? Вы считаете это нормальным?

Гольц молчит, не зная, что ответить.

— А где вы работаете? Вы актриса? Где вы играете? — продолжает он свой вопрос.

Я показываю ему журнал со статьей обо мне и о моем недавнем спектакле.

— Как вы воспитывали Машу? — спрашивает Гольц.

— Я кормила ее до восьми месяцев грудью. Она была очень спокойной и веселой девочкой.

— Ей нравилось, что вы ее кормили грудью?

«Что? Есть ли у него вообще-то дети? — думаю я. — Он понимает свои вопросы?»

— Чего вы ждете сейчас по отношению к Маше и к вам? — опять настаивает Гольц.

— Я хочу, — четко и ясно произношу я, измученная этим допросом, — Чтобы Маша вернулась домой и этот кошмар кончился! Маша должна и хочет вернуться ко мне!

— Вы знаете, — ледяным тоном произносит Гольц, — Маша должна понять: то, что хочет она, — это одно! Ее судьбу решают взрослые. Им видней, что лучше для нее.

«Вот как! Конечно, зачем же Гольцу выпускать Машу из своих рук. Благодаря ей он хорошо зарабатывает», — проносится у меня в голове.

Суссан вводит в кабинет мою несчастную дочь.

— Маша всегда такая... кислая? — спрашивает меня Гольц.

— Вы хотите сказать печальная? — поправляю я его.

— Ну да... печальная.

— Нет, что вы! — говорю я, с нежностью и болью глядя на Машу. — Она очень веселая и хорошая девочка, — я глажу ее по головке, — она самая лучшая девочка на свете! Хочешь взять эту киску? — я снова протягиваю ей игрушку.

— Нет, — говорит Маша, вызывающе глядя на психиатров, — отнеси ее, мама, к нам домой!

Гольц и Суссан быстро переглядываются.

— Хорошо, — говорит Гольц, вставая, — до свидания, Маша, до скорого! — он протягивает ей руку.

Маша медленно, не глядя на него, проходит мимо в коридор. Его протянутая рука застывает в воздухе.

— До свидания, мадам, — сухо говорит он мне.

Чтобы не ставить его в неловкое положение, я пожимаю ему руку.

— До свидания, — я тороплюсь в коридор поцеловать Машу.

Зеленобровая Мишель уже тащит ее к выходу, даже не дав нам попрощаться.

— До свидания, Машенька, — кричу я вдогонку. — Я очень тебя люблю! Я горжусь тобой, мы скоро будем вместе!

Я выбегаю из здания «КОПЕС», вырываюсь за решетчатый забор и гляжу вслед уходящей Маше. Ее худенькая фигурка с длинными ногами колышется, как пламя свечки, за спиной шофера социальной службы.

«Как она похожа на меня! — сдерживая слезы, думаю я. — Им не удастся ее сломить. Она — моя дочь!»

Через семь месяцев «КОПЕС» предоставил судье рапорт, получив который мой адвокат сказал, что совершенно не понимает, о чем здесь написано: «Это полный абсурд. Я прочту вам выдержки из него»:

Мать Маши не хочет считаться с нынешними обстоятельствами жизни дочери. Она агрессивно защищает девочку от чужих людей, окружающих ее, так как думает, что только сама может понять свою дочь.

Такой подход можно охарактеризовать как извращенный нарциссизм.

Мы сомневаемся, что мадам хорошая мать. На наш взгляд, она не любит дочь, а имитирует свою любовь к ней.

Возвращение девочки к матери опасно, так как у последней извращенное самолюбование. Она сосредоточена только на себе и не желает слушать психологов, воспитателей, врачей социальных служб и судей, когда они пытаются вмешаться в их очень близкие с дочерью отношения. Поэтому время свиданий Маши с матерью мы не советуем увеличивать.

На наш взгляд, мадам необходимо наблюдение психиатра, чтобы она поняла, наконец, — ее страдание выглядит патологично.

Позже, вняв рекомендации Гольца и пытаясь вернуть Машу домой, я стала консультироваться у психиатра, хорошо его знавшего. Психиатр сообщила мне, что доктор Гольц ненавидит женщин и предпочитает мужчин... А между коллегами у него была кличка «садист».

Пожар Конец июня. На улице тепло. Прилетевшие на балкон птицы весело и с удовольствием клюют высыпанные для них крошки, которыми я подкармливаю их.

По совету нашей ассоциации «Защитите Машу» я начала писать книгу «Верните мне дочь!», рассказывая о предательстве Патрика и похищении Маши, о судейском беззаконии. Теперь я целыми днями сижу в своей комнате и пишу, тем более что с конца апреля у меня поубавилось повседневных проблем, так как в моей жизни появилась Рузена, чешка, которая однажды в воскресенье после церковной службы подошла ко мне и предложила свои услуги.

По ее словам, она узнала меня, так как видела по телевизору. Рузена отрекомендовалась профессиональной массажисткой и, приходя ко мне по утрам, разминала мои зажатые от стресса и долгих часов работы над книгой мышцы. Иногда она ходила за покупками и даже охотно помогала в уборке квартиры. Я немного платила ей за это.

Из Москвы пришли хорошие новости. Администрация президента интересуется делом Маши. Он сам собирается затронуть эту тему во время визита президента Ширака в Москву в начале июля. Я напеваю себе с надеждой: «Маша скоро вернется, Маша скоро вернется». Эта фраза не сходит с моих уст, и с еще большим рвением я сажусь за работу над книгой.

К тому же я возлагаю надежду на экспертизу доктора Финельтена, к которому адвокат обратилась с просьбой определить точную дату насильственных действий Патрика над Машей после развода.

Наконец 4 июля вынесен окончательный вердикт: Маша подвергалась им во время пребывания у Патрика, о чем я всегда говорила судьям. У нас есть важнейший документ, подтверждающий мою правоту, который должен кардинально изменить мнение судьи Ольц (знающей и без того по решению прокурора, что мать не причастна к насилию над ребенком).

Так как Ширак в Москве, агентство ИТАР-ТАСС делает обзор беседы Президента России со своим коллегой относительно дела Маши. Тот обещает, что проблема будет разрешена в ближайшее время. У меня вновь появляется надежда! К тому же мы получили подтверждение из Европейского суда по правам человека о принятии жалобы моего адвоката против Франции, «правильно оформленной по форме и по содержанию».

Однако новые чудовищные события, о которых я даже не подозреваю, готовятся Патриком за моей спиной.

Тридцатое июля. Неожиданно я получаю письмо от его соседей, в котором говорится о пожаре на лестничной площадке его дома. Так я узнаю его адрес, который он постоянно скрывал, давая лишь адрес своего кабинета ортодонта.

На следующий день мне звонят из полиции и тоже расспрашивают о пожаре. Со страхом я уточняю, все ли в порядке с Машей, была ли она с ним в это время? Полиция успокаивает меня: Маша в полной безопасности. По их просьбе я тут же посылаю им по факсу полученное от соседей письмо.

В августе я отправляюсь на Средиземное море, чтобы немного отдохнуть. Оставляю ключи от квартиры Рузене, чтобы она присматривала за Мурзиком, поливала цветы и вынимала почту из ящика. После моего возвращения Рузена отдала мне ключи и неожиданно так же, как и появилась, навсегда исчезла из моей жизни...

Пятого сентября меня вызывают в уголовную полицию на набережной Орфевр. Инспектор задает вопросы по поводу телефонных звонков, которые я якобы делала мужчине по имени Базиль и женщине по имени Валентина, живущим в Эссонне.

Допрос проходит в присутствии переводчика полиции.

И тут дело приобретает неожиданный фантастический поворот. Переводчик полиции заявляет, что Валентина и Базиль снимают квартиру у его матери и это ее номер телефона, который мне и предъявляет полиция. Меня обвиняют в том, что я знаю переводчика, его мать, Базиля, его жену Валентину... Инспектор злится, так как я ничего не понимаю и отрицаю его обвинение. Судя по моим телефонным переговорам, я якобы часто общалась с этой парочкой.

Пятого октября в шесть часов утра уголовная полиция врывается ко мне в квартиру. Замок взломан, дверь сорвана с петель, все соседи разбужены. Полицейские ведут себя нагло и агрессивно.

В квартире начинается обыск. В моем столе неожиданно обнаружен документ банковского счета моего бывшего мужа за 2000 год. Я точно помню, что до моего отъезда в отпуск его никогда не было.

Первое, что мелькает в мозгу, — Рузена! Но я тут же отгоняю эту мысль. Я не могу поверить в то, что Рузена, чешка, может быть знакома с Патриком.

В наручниках меня везут на набережную Орфевр под вой сирен. Мне запрещено звонить адвокату в российское посольство, мои права опять беззаконно нарушаются.

Полицейские зло выкрикивают ругательства, называют меня «лгуньей», стучат по столу кулаком перед моим лицом. Я ничего не понимаю! Опять какой-то кошмар... Мне предъявляют обвинение в том, что я устроила пожар в коридоре квартиры моего бывшего мужа, что я «руковожу русской мафией, которая угрожала убить его», и это в то время, когда два президента вновь обсуждают вопрос о моей дочке. Я не могу поверить в этот бред, утверждая, что «я не знакома с мафией, никогда не устраивала пожара, так как не знаю адреса Патрика, тем более что моя дочь регулярно проводит у него все выходные».

— Тогда вы, может быть, агент кагэбэ или любовница президента Путина, — саркастически усмехается следователь, ведущая допрос. — Как жаль, что ваша дочь не сгорела!



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.