авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«Наталья Захарова ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ! УДК 882-3 ББК 84(2Рос=Рус)6З 38 Дизайн переплета — Андрей Подошьян Книга ...»

-- [ Страница 5 ] --

Я не могу поверить своим ушам... Следователь визжит, что посадит меня за решетку на десять лет, распоряжается отвести меня в камеру, где я неловко падаю на грудь, теряя сознание. С утра у меня не было ни крошки во рту, ни глотка воды. После обморока меня отвозят в госпиталь, и, несмотря на рекомендации врача о необходимом покое и медицинском уходе, меня вновь забирают в уголовную полицию. И опять все заново, те же вопросы, та же бессмыслица: «русская мафия, агент КГБ, любовница президента, воровка, поджигательница». Крики, оскорбления, жестокость. Чего они хотят от меня? Я ничего не понимаю...

Допрос длится до девяти вечера. Затем, измученную, меня отводят в камеру, где я знакомлюсь с молодой девушкой, обвиненной в продаже наркотиков. Я сразу даю ей координаты своего адвоката на случай, если ее выпустят первой.

Через несколько часов, голодную, меня до утра сажают в тюрьму, заставив предварительно снять с себя, как обычно, украшения, туфли, крестик... Дверь камеры захлопывается за мной, в ней узкая кровать, стол, под потолком крошечное окно с решеткой. Невыносимо болит левая грудь. Я вижу на блузке кровавое пятно, чувствую, как из груди черной струйкой сочится кровь. Я ополаскиваю лицо и вытираю кровь.

Смертельно хочется спать. Но и это невозможно, так как вся камера залита ярким светом. С остервенением я стучу в дверь и требую позвать начальника. Приходит спокойный человек, единственный, кто за весь этот кошмарный день протянет мне руку помощи, и поймет меня.

Несмотря на правила тюрьмы, он погасит свет в моей камере, чтобы дать мне заснуть. Боль в груди и во всем теле пронизывает меня, мои силы тают, я проваливаюсь в тяжелый сон...

Утром приходят трое полицейских и в наручниках ведут меня на допрос к тому же следователю. Мой адвокат уже здесь. За сутки я почти потеряла человеческий облик. Моя одежда, кровью пропитанная, всклокоченные волосы, опухшее от слез лицо приводят ее в состояние шока.

Но это еще не все. Следователь продолжает обвинять меня в ложных показаниях. Седьмого июля, в день пожара, у меня была назначена встреча с переводчиком, дипломатом, который помогал мне по французски в написании книги.

Но позже, по распечаткам звонков его мобильного телефона, выяснилось, что он был в другом месте в это время. Возможно, отменил эту встречу.

— Вы — лгунья! Я вас засажу в тюрьму, — опять истерически кричит следователь.

Адвокат успокаивает ее, призывая подумать логически: если бы ее клиентка на самом деле совершила это преступление, то гораздо умнее и тщательнее приготовила бы свое алиби.

Вынужденная подчиниться ее логике, следователь нехотя отпускает меня, назначая еженедельно отмечаться о невыезде из страны в моем комиссариате.

Адвокат отвозит меня домой. Я поднимаюсь к себе. Входная дверь настежь, в квартире все перевернуто вверх дном, исчезли документы, доказывающие насилие Патрика над Машей, и рукопись книги. Странно... Осторожный стук в дверь возвращает меня к реальности. Я напрягаюсь, но это моя соседка. Потрясенная моим видом и обыском в квартире, она говорит с негодованием: — Я видела по телевидению репортажи о беспределе и бесчеловечности нашей уголовной полиции, но не могла в это поверить. Теперь верю, что это правда! А в чем вы виноваты?

— Патрик обвинил меня в поджоге его коридора.

Из-под дивана осторожно вылезает Мурзик и запрыгивает мне на колени.

— Мурзик, бедняжка, ты ночь провел один, — говорю я, прижимая его к себе. Какое счастье, что Маша не видела всего этого.

— Сначала они лишили свободы мою дочь, теперь взялись за мать, — с горечью говорю я соседке.

— Это ваш муж все устроил.

Прошло пять лет...

Президент Ширак назначил новых премьер-министра Вильпена, министра юстиции Клема, правозащитницу Версини.

За время подач моих апелляционных жалоб в судах сменились прокуроры, судьи, секретари. Но в нашем с Машей деле не изменилось ничего.

Стандартные отписки из министерств были все те же: «интерес ребенка» и «независимость судей». В последнем апелляционном решении было постановлено находится Маше в приемной семье до года. В социальной службе вместо прежнего директора пришла Матильда Липс, которая также не пересылала мне Машиных писем, не давала никакой информации о ее жизни и никакой возможности поговорить с ней даже по телефону, несмотря на судебное решение.

Липс лицемерно убеждала, что «Маша не желает вам писать, что она всем довольна, и счастлива, так как переезжает в новую приемную семью».

За эти годы с моими французскими друзьями я создала ассоциацию «Защитите Машу», которая боролась не только за ее возвращение домой, но и за других русских детишек, попавших в «жернова» французской Фемиды. Сколько страшного горя других родителей пришлось мне повидать!

Кому-то мы помогли советом, кого-то поддержали морально, с кем-то подружились, но были и такие, кто ушел из жизни, не выдержав разлуки с детьми. Наверное, я никогда не забуду эти их страшные судьбы...

На Новый год, Пасху, дни рождения мы собирались в моей просторной парижской квартире, где фотографии наших детей всегда стояли с нами на столе: Маши, Александра, Софьи, Анаис, Полины, Шарлот, Себастьяна, Дабьи и других.

Российская пресса все эти годы активно освещала дело Маши в газетах, журналах, по радио, телевидению, Интернету, прихожане нашей церкви и представители русской диаспоры в Париже также поддерживали меня. Сколько статей написано о судьбе Маши за эти годы! А сколько писем обращений к французским властям: президента Путина, экс-президента Горбачева, премьер министра, депутатов Думы, дипломатов МИДа, А.К. Орлова, посла А.А. Авдеева, консула М.А.

Шуваева, министра юстиции Ю.Я. Чайки и других. Как-то я подсчитала их: около шестисот.

Несмотря на изматывающую морально и физически работу в ассоциации, я продолжала играть мои спектакли по произведениям русских классиков: Булгакова, Бунина, Пушкина, Чехова, Тургенева, Пастернака.

Все пять лет я была невыездная, но уголовный следователь отказывалась встречаться со мной, блокируя «делом о пожаре» возвращение мне дочери.

Пять стран Совета Европы против Франции Парламентская ассамблея Документ 13 апреля 2006 г.

По поводу давления, оказываемо го некоторыми странами на заявителей в Европейский суд по правам человека Письменный запрос №490 Комитету министров от госпожи Оськиной С 1998 года российская гражданка, проживающая во Франции, Наталья З. разлучена со своей дочерью Машей 1995 г. р., родившейся в браке с гражданином Франции Патриком Уари. После развода вопреки воле матери судебные органы Франции поместили Машу в приемную семью, где девочка находится до сих пор. Мать может видеться с ребенком лишь один раз в три недели в помещении социальной службы в присутствии надзирателя.

Считая происходящее грубым нарушением прав человека, Наталья З., отчаявшись найти правосудия во Франции, обратилась в Европейский суд по правам человека. Обращение в ЕСПЧ повлекло за собой незамедлительные санкции со стороны французских властей: против Натальи З. было сфальсифицировано уголовное дело, по которому она обвинялась в попытке поджога квартиры своего бывшего супруга, на основании чего с нее взяли подписку о невыезде, запрещающую ей покидать место жительства и обязывающую еженедельно отмечаться в полиции.

В ноябре 2005 г., когда ее досье находилось на рассмотрении ЕСПЧ, это уголовное дело было направлено в суд. Причем в вину вменили то, что ее история стала достоянием СМИ и это нанесло ущерб имиджу Франции.

Совершенно очевидно, что мы имеем дело с грубыми попытками запугивания и оказывания давления на заявителя в ЕСПЧ, защищающего свои права.

Считая право на индивидуальное обращение в ЕСПЧ и справедливое разбирательство одним из главных достижений полувековой истории Совета Европы, г-жа Оськина спрашивает Комитет министров:

— какие механизмы имеются в распоряжении Комитета министров для прекращения давления со стороны государств на заявителей в ЕСПЧ;

— какие конкретно шаги Комитет министров намерен предпринять, чтобы оградить Наталью З. от травли со стороны французских властей по причине ее обращения в ЕСПЧ;

— намерен ли, в частности, Комитет министров или его председатель официально обратиться к французским властям и выразить им озабоченность Совета Европы данной ситуацией;

— намерен ли Комитет министров просить комиссара СЕ по правам человека оказать необходимую помощь, включая процедурные вопросы в суде.

Подписан:

Оськина Вера, Россия Бильгехан Гюльсюн, Турция Гросс Андреас, Швейцария Губерт Ренцо, Италия Ханкок Майкл, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии Жалоба пяти стран Совета Европы была подхвачена средствами массовой информации России:

ИТАР—ТАСС, Агентством печати РИА «Новости», Агентством «Альжазира», которое сделало документальный сюжет о моей истории и других матерей, насильно лишенных своих детей во Франции.

И в это время неожиданно вновь объявился давний друг Патрика, Пьер Воронин, француз русского происхождения, подкупленный им и преследующий меня все эти годы телефонными звонками, факсами с угрозами, распространением в нашем храме страниц моего дневника, подделанных Патриком.

Идя с воскресной службы из храма, я столкнулась с ним у ворот, где он специально поджидал меня.

Пьер включил мне плеер, и с магнитофонной пленки до меня донеслись фразы их с Патриком телефонного разговора. В нем последний хвастливо заявлял дружку, что теперь, после сфабрикованного им против меня дела о пожаре, мне «конец». Выключив плеер, Воронин показал мне разные судебные постановления, касающиеся меня, намекая, что он прекрасно осведомлен о моем деле.

— Вы слишком много болтаете по телефону с вашей ассоциацией, — нагловато ухмылялся он, — ваш телефон находится на прослушивании, это точно я вам говорю. Приезжайте одна ко мне в загородный дом, я вам покажу все ваши досье, — уговаривал меня этот подозрительный тип. — Вы — наивная, бороться с нашей юстицией бесполезно. Надо хорошо платить, как Патрик, тогда дело будет в шляпе! Слушайте Петю, он плохого не посоветует. А то у вас снова будут неприятности...

Через несколько дней я работаю с ассоциацией над нашими досье. Вдруг раздается звонок консьержа моего дома месье Пилярского. Он говорит, что во дворе, за кустами, возле моего подъезда, найден мертвым кот Мурзик. Это сообщение для меня — как гром среди ясного неба.

Любимец всего двора, Мурзик был убит ударом железного прута так, что лопнули все его органы. На его коготках не было даже крошки земли: вероятно, его убили в гараже нашего дома и специально подбросили к моему подъезду. Я мгновенно вспомнила разговор с Ворониным о Патрике...

«Этот человек не остановится ни перед чем...» — проносится в моей голове.

Мурзика я похоронила на ближайшем кладбище в старой заброшенной могиле старушки по имени Марсель. Как мне сказать Маше о смерти ее любимого друга? Я никогда не забуду моего дурашливого Мурзика, и мне очень жаль, что Маша больше никогда не увидит его.

Разговор с Жераром Капером Президент известной французской ассоциации «Права семьи» Жерар Капер, прочитав в Интернете запрос пяти стран Совета Европы и зная о существовании нашей ассоциации «Защитите Машу», предложил мне встретиться, послав свою книгу о трагической истории его семьи, в которой тоже замешаны судьи и сотрудники социальных служб.

Я иду по улице Дагерр, живописной улочке 14-го округа Парижа. И вот улица Лаланд, второй поворот налево, я на месте. Нахожу дом № 19. Подхожу к зданию 50-х годов. На первом этаже два больших окна по обе стороны от железной двери. Ассоциация «Права семьи». Я стучу...

Открывается дверь, передо мной немного полноватый мужчина лет пятидесяти, моложавого вида, с умным взглядом из-под слегка припухших век на добром лице. На нем джинсы и кожаная куртка.

— Здравствуйте, Жерар Капер, — пожимает он мне дружелюбно руку. — Проходите.

Я вхожу в комнату со множеством этажерок с книгами, стеллажами с досье. На стене прикреплен детский рисунок с подписью внизу «Маша Капер. 6 лет».

— Это рисунок моей дочери, — кивает он с улыбкой. — Ее тоже зовут Маша.

— А сколько у вас детей?

— Четверо.

Я присаживаюсь на стул и достаю свое дело, Жерар включает кофеварку. Он садится напротив и начинает разговор.

— Ну вот, кофе будет готов через пять минут. Я рад видеть вас.

— Я хочу вас поблагодарить за вашу книгу, я была потрясена, когда прочла ее. Все, что вы пишете о социальных службах помощи детям, — это страшная правда! Теперь я еще больше понимаю, сколько родителей находятся в такой же трагичной ситуации, как я.

— Знаете, — говорит Жерар, — суд южного округа Франции хотел запретить мне выпуск книги, но это не удалось. Они признали, что факты, описанные в ней, правдивы.

— Вы расцениваете систему защиты детей как бесчеловечную организацию, имеющую большую финансовую выгоду?

— Я показываю, что ответственность за смерть моей жены полностью лежит на ней. Сотрудники социальной службы пришли к нам и сообщили, что моя жена не увидит наших детей, помещенных в приемную семью до их восемнадцатилетия. Жена не могла себе представить жизни без них и, не дождавшись меня с работы, покончила с собой. Осталось только ее посмертное письмо, — Жерар замолкает и отходит к окну. — Но поговорим о вас, — меняет он тему разговора. — Я внимательно прочитал Парламентское обращение Совета Европы против Франции. Вы знаете, с тех пор как я основал мою ассоциацию, я думал, что все уже повидал. Но оказалось, что нет. Ваше дело — это предел беззакония, это новое дело Дрейфуса.

Жерар наливает нам кофе, приносит на подносе две чашки, ставит их на письменный стол и продолжает:

— Ваше чудовищное дело — это, к сожалению, звенья одной цепи. Мы отодвигаем в сторону макиавеллиевское поведение вашего бывшего мужа. Главную роль в этом деле играет дьявольский союз социальных служб с судьями по делам несовершеннолетних. В свою бытность министром по делам семьи мадам Руаяль разработала и распространила указ, в котором говорилось, что если какой-то педагог, сотрудник социальной службы или люди, отвечающие за детей, обнаруживают признаки плохого обращения с последними, они должны донести и предупредить соответствующие органы, даже если это всего лишь подозрения. Более того, в этом указе сообщается, что если эти сотрудники не проявят должной бдительности и не будут реагировать, то вся ответственность полностью будет лежать на них и к ним будут применены серьезные санкции.

— Фактически получается, — уточняю я, — что вследствие указа эти люди имеют полную власть над семьей. Это напоминает мне 30-е годы у нас, во времена сталинского режима.

— Абсолютно точно. Смысл этого указа: лучше наказать сотню невиновных, чем упустить одного виноватого. Лес рубят — щепки летят... Как только вы это поймете, все в вашем деле станет ясным.

— Это мадам Руаяль, которая сейчас в предвыборной президентской кампании хочет узаконить однополые браки и разрешить этим семьям усыновлять наших детей?

— Да, именно она, — кивает Жерар.

— Но как нормальная семья может тогда защитить свои интересы законным путем?

— Никак, статья тысяча сто восемьдесят седьмая запрещает вам ознакомиться с вашим делом и тем более иметь копию, поэтому вы не можете защитить свои права. Европейский суд по правам человека неоднократно осуждал эту статью французского закона. Каждый раз Франция отвечает одной и той же шаблонной фразой: «интерес ребенка».

— Но интерес ребенка — это жить со своими родителями, не так ли? — говорю я.

— Не для этих чудовищ, — гневно говорит Жерар. — Интерес ребенка — это прежде всего увеличение новых рабочих мест для сотрудников социальных служб. Вы знаете, во Франции, если семейная пара захочет усыновить ребенка нормальным путем, придется собрать бесконечное множество бумаг, и это займет примерно лет семь. Но они могут стать приемной семьей буквально за одну неделю. Достаточно попросить этого. Более того, они могут выбирать ребенка, они не несут никакой уголовной ответственности за него, им выплачивают субсидии на воспитание, они имеют право на оплачиваемый отпуск. Таким образом, чем больше будет приемных семей, тем суды должны больше «поставлять» детей. Вам понятно? — спрашивает Жерар.

— Да, я в ужасе! Слава богу, в России нет такой извращенной системы. У нас ребенок в приюте — это огромная проблема для государства. Его надо одеть, накормить, обучить, сделать полноправным гражданином общества, а во Франции отбирают детей у нормальных состоятельных родителей, чтобы превратить их в несчастных сирот. Где же логика и какой в этом интерес государства?

— Логики никакой, — отвечает Жерар, — но зато это позволяет снизить статистику по безработице.

Например, закон министра по делам семьи Филиппа Баса усугубляет меры по отнятию детей у родителей и вводит понятие «подозрение» в плохом отношении с ребенком. Цель этого нового закона — создание четырехсот тысяч новых рабочих мест.

— Но ваша страна, Франция, считается колыбелью прав человека! — восклицаю я.

— На самом деле это то, о чем она кричит на весь мир, преподнося всем урок гуманизма. Во Франции «правозащитные» организации участвуют в этом обмане и заставляют забыть свои собственные нарушения закона, обвиняя в этом другие страны.

— Но как же пресса, телевидение, никто не разоблачает эту ситуацию? — настаиваю я.

— Вам ещё повезло. А вообще средства массовой информации тоже являются частью этой системы.

Ни одним делом, которое находится в нашей ассоциации «Права семьи», не заинтересовался ни один журналист, потому что мы ставим под сомнение идеологические догмы о безупречности Франции. Однако более миллиона детей страдают в разлуке со своими семьями, родители сидят в семейных тюрьмах, где они находятся вместе с рецидивистами. Такова наша страна сейчас, и надо рассказать об этом всему миру.

Наш кофе остыл. Я тепло прощаюсь с Жераром, за эти несколько часов он мне стал очень близок, как брат, и мы решаем с ним теперь бороться вместе. Идя по улице, я смотрю на семейные пары с детьми, мне страшно за них. Так хочется закричать им: «Осторожно! Ваши дети в опасности!» Но кто поверит мне, они примут меня за сумасшедшую. Я понимаю, что нас, кто борется с этой системой, единицы. Но другого выхода у меня нет, наши дети ждут нас.

«Я буду до конца бороться за тебя, моя дочь, пока мы не будем вместе!» — мысленно обещаю я Маше.

Допрос у следователя Фабиан Пус Через пять лет уголовное дело, сфабрикованное против меня Патриком и «дремавшее» в шкафу следователя Фабиан Пус, наконец-то было извлечено ею на свет, и я получила повестку явиться на допрос. Было 22 марта, день моего рождения.

С адвокатом и переводчицей мы долго ждем в коридоре перед дверью с табличкой «Уголовный следователь Фабиан Пус». Но вот она выходит, приглашая нас в кабинет. Она одета в темный брючный костюм. На шее металлический медальончик на черном шнурке, на простоватом лице полное отсутствие макияжа. От середины узкого лба идет ровный пробор темно-каштановых волос, туго стянутых сзади в пучок.

Она подходит к креслу, обитому малиновым плюшем, и, удобно устраиваясь, указывает мне место напротив. Адвокат и переводчик усаживаются по обеим сторонам. Миловидная молодая секретарь приветливо кивает нам из-за компьютера.

Выдержки из допроса уголовного следователя Фабиан Пус со мной Следователь. 7 июля 2001 года в 11 часов 55 минут пожарные выехали по вызову в жилой дом № 85, расположенный на бульваре Пастёр в 15-м округе Парижа на тушение пожара, возникшего в стенном шкафу, где находилась газовая труба, на 11 этаже в коридоре напротив квартиры истца Патрика Уари. Легкое отравление угарным газом получили 12 человек. Истец заподозрил в поджоге свою бывшую супругу. Произошедший ранее между ними конфликт спровоцировал развод и явился причиной множества судебных разбирательств, в частности по поводу помещения их дочери Маши на попечение с социальную службу.

Подозреваемая Н.З. отрицала свою причастность к пожару, заявляя, что в этот момент находилась у себя дома, и указывая, что в прошлом ее супруг уже совершал в их квартире два поджога.

Дело по обвинению в умышленном поджоге против неизвестного было заведено 12 июля 2001 года.

3 октября 2001 года Н.З. на допросе у следователя не отступила от своих прежних показаний, продолжая утверждать, что на момент пожара ей не был известен адрес ее бывшего супруга, и указала на возможную причастность к пожару ее бывшей домработницы Рузены.

Я, Фабиан Пус, подтверждаю, что ни соседи, ни консьерж, ни сам истец никогда не видели Н.З. в его доме.

Наталья З. Полицейские, производившие расследование, показали мне распечатку моих телефонных звонков за 7 июля 2001 года, где указано, что во время пожара я дважды разговаривала по телефону с режиссером моего спектакля Марлен Ионеско, но эта свидетельница не была вами заслушана.

Следователь. Было установлено, что с факса Н.З. в суд города Кретея было послано письмо жильцов загоревшегося дома, в котором они жаловались на поведение ее бывшего супруга, из чего следует, что адрес истца ей был известен.

Н.З. Вы могли бы мне показать этот факс?

Следователь. Он утерян.

Н.З. Существует единственный документ, посланный с моего факса 9 июля 2001 года судье Ольц в суд города Нантерра, а не Кретея. Это письмо моего адвоката, касающееся Маши, и оно есть у вас в деле.

Письмо, которое я получила от соседей Патрика, датированное 27 июля 2001 года, пришло ко мне июля. Поэтому я никак не могла послать его 9 июля.

Следователь. Выяснилось, что Н.З. получила от третьего лица письменные свидетельские показания, в которых подтверждалось, что она в день пожара находилась вместе с ним у себя дома.

Однако позже свидетель показал, что он не находился у нее в указанный промежуток времени и написал данную аттестацию по просьбе подследственной.

Н.З. Свидетелем является переводчик на французский, работавший со мной над моей книгой. В наших ежедневниках было назначено это свидание. Возможно, он отменил нашу встречу. Трудно все-таки вспомнить, что было четыре месяца тому назад.

Следователь. Вновь заслушанная по материалам дела Н.З. настаивает на своих первоначальных показаниях. Мне кажутся ее показания противоречивыми, но на мои другие вопросы она отвечать отказывается.

Н.З. Это ложное обвинение. Я отвечаю на все ваши вопросы.

Следователь. Было установлено, что по телефонной карточке Франс Телеком, принадлежавшей Н.З., 7 июля 2001 года в 1.09 и 1.25 ночи из двух разных телефонных кабин, находящихся возле дома истца, были сделаны два звонка: первый — в полицейский участок 14-го округа, второй — 15-го, с сообщением о якобы происходившей в квартире истца семейной ссоре, в то время как подследственная утверждала, что не знает адреса своего бывшего супруга.

Н.З. Я вновь подтверждаю этот факт. После того как Патрик совершил насильственные действия над Машей и добился ее помещения в приемную семью, он перестал для меня существовать. Вы обвиняете только меня, не рассмотрев других версий. Моей телефонной карточкой, например, могла втайне воспользоваться Рузена, взяв ее, когда я работала над книгой или отдыхала после массажа.

К тому же мне не было известно, что Патрик отмечает свой день рождения с 6-го на 7-е июля, тогда как он родился 28 июня.

И даже если бы я знала его адрес, каким образом я могла бы проникнуть в его дом в час ночи, не имея ключа, и пройти незамеченной мимо консьержа и видеокамер, находящихся повсюду, подняться на 11 этаж, рискуя быть увиденной, затем спуститься, вновь незамеченной, позвонить по своей карте из двух телефонных кабин, и все это сделать, не обратив на себя внимания, перед тем, как устроить пожар? Абсурд!

Теперь, что касается звонков в комиссариат. Мне часто приходилось вызывать полицию во время неоднократных скандалов Патрика, и я знаю: для того, чтобы полиция выехала по вызову, необходимо назвать свои данные, адрес, номер телефона, который тут же проверяется по компьютеру, а сам разговор записывается на пленку (к тому же я говорю со славянским акцентом).

Вам известно: в телефонных кабинах не указаны номера комиссариатов, и тот, кто звонил с моей карты, все приготовил заранее.

Следователь. Из телефонных кабин возле дома истца несколько часов спустя, а именно в 10.56 и 10.58 все по той же телефонной карте были сделаны еще два звонка на мобильный телефон истца и в его врачебный кабинет. Третий звонок с вашего мобильного телефона был сделан в 11. 58, то есть примерно 4 минуты спустя после сигнала о поджоге, полученного пожарниками. Как было установлено, звонивший находился в 750 метрах от очага возгорания. А спустя 10 минут с вашего мобильного телефона был сделан еще звонок одной из подруг, что, по сути, доказывает: телефон все-таки находился у вас.

Н.З. Повторяю, что я не могла использовать свою телефонную карту, так как выписку звонков полиция легко могла бы проверить, к тому же секретарь Патрика хорошо знает мой голос. Звонить же ему на мобильный с целью узнать, дома ли он, глупо, так как он мне мог ответить, находясь даже в другой стране. Эти звонки, длящиеся несколько секунд, на которые не дожидались ответа, были сделаны умышленно, с целью доказать мою причастность к пожару.

Странно, что вы не проверили тот факт, что за 4 минуты невозможно преодолеть 750 метров ни на метро, ни на машине в субботу при интенсивном движении на дорогах. Я лично проделала этот путь, и убедилась, что это невозможно. Это расстояние реально преодолеть только на мотоцикле. Но у меня нет водительских прав на него, а также его самого, зато мотоцикл есть у моего бывшего мужа...

Во-вторых, вы говорите о звонке подруге. Четырехсекундная локализация моего телефона была сделана на номер Беатрис Шевасю, президента детской правозащитной ассоциации. Рузена, знавшая код моего мобильного телефона, без труда могла воспользоваться им. Тем более что имя Беатрис стояло первым в списке моих абонентов в записной книжке телефона. Свидетельские показания мадам Шевасю не были вами приняты, несмотря на ее неоднократные просьбы. Никакие другие версии вами также не были рассмотрены.

Следователь. В связи с предположением Н.З., что ее мобильным телефоном и телефонной картой могла воспользоваться домработница Рузена или сожитель последней, следствием были проверены выписки телефонных звонков Н.З., по которым установлено ее многочисленные звонки этой паре.

Н.З. не дала никаких удовлетворительных объяснений о факте существования этих разговоров.

Н.З. Рузена дала мне номера двух мобильных телефонов, не уточнив, кому они принадлежат.

Естественно, я не стала выяснять у Франс Телекома имена их владельцев. Мне также непонятен тот факт, почему эта важная свидетельница никогда не была вами заслушана, несмотря на то, что известны ее адрес и номер телефона.

Следователь. Было, однако, установлено по выпискам звонков, что за все время указанных событий истец не имел ни одного телефонного разговора, как с Рузеной, так и с ее сожителем.

Н.З. Отсутствие телефонных разговоров не может являться доказательством того, что они не были знакомы. Патрик мог им звонить из телефона-автомата. Напротив, в августе 2001 года во время моего отсутствия, мой бывший муж звонил со своего рабочего телефона на мой домашний номер и разговаривал с кем-то. Ни с моим же котом Мурзиком! Другой телефонный звонок на мой номер был зафиксирован полицией из телефона-автомата возле кабинета Патрика. Но вы не заслушали его по этому поводу.

Следователь. На допросе Н.З. обвинила своего бывшего супруга в том, что он подослал к ней людей с целью навредить ей, замышляя против нее заговор, и что ее бывший супруг намеренно обвинил ее в поджоге, чтобы очернить ее.

Истец прошел две психологические экспертизы, которые не выявили у него ни патологии, ни извращенных наклонностей.

Н.З. Это неправда. У вас в деле находится документ, в котором указано большое количество разноречивой информации, данной Патриком о себе. Психиатру Кутансу в 1998 году он не сознался в том, что неоднократно был госпитализирован в психиатрические больницы, что он проявлял насильственные действия надо мной и своей первой женой, в чем он сознался в 2004 году доктору Загури. Но им он не сказал, что употреблял вместе с алкоголем сильные антидепрессанты. И еще один пример: доктору Кутансу Патрик сказал, что его отец был архитектором, а через несколько лет Загури он говорил, что плотником. В рапортах этих психиатров представлена также характеристика и моей личности как человека нормального и психически уравновешенного, отвечающего за свои поступки. Умного, интеллигентного. Вам тоже были представлены двадцать четыре свидетельства врачей-психиатров, педагогов, священников, дипломатов, адвокатов, министров, людей искусства, налоговых инспекторов, прихожан нашего храма, просто друзей, которые хорошо и давно меня знают. Эти характеристики никогда не были вами учтены.

С самого начала следствия вы заявили моему адвокату, что несмотря ни на какие факты, подтверждающие мою непричастность к этому пожару, вы все равно передадите дело в уголовный суд! В телефонном разговоре от 30 марта 2004 года, зафиксированном судьей Валентини и находящимися в деле, вы выразили удивление, почему я еще не в заключении...

Следователь. Достаточно. Вы хотите еще что-нибудь добавить?

Н.З. Я хочу вам напомнить несколько строк из интервью Патрика журналисту, которое находится также у вас в деле: «Ночью с 7-го на 8-е июля я проснулся, услышав шум. Я открыл дверь, и пламя с лестничной площадки полыхнуло в мою квартиру. Мне не удалось позвонить с мобильного. Я поспешил к окну, чтобы вдохнуть воздух, и почувствовал капли дождя на своем лице. В этот момент я себе сказал: «Господи, если ты существуешь, приди!» Вы даже не попросили моего обвинителя объяснить, почему он дает такие диаметрально противоречивые показания, говоря, что пожар произошел ночью?

Я также хочу вас проинформировать о следующих событиях:

2 июля 2001 года мой адвокат подал жалобу по делу Маши в Европейский суд и еще одну жалобу в административный суд Парижа против государства, не контролирующего противозаконные действия судебно-административной системы.

3 июля президент Ширак поехал с визитом в Москву, и президент Путин высказал свое удивлением по поводу нарушения европейской конвенции по правам ребенка в нашем деле.

4 июля судебно-медицинской экспертизой было доподлинно установлено, что насильственные действия над Машей были совершены, когда она находилась у моего бывшего мужа.

С какой целью я бы совершала этот пожар именно тогда, когда все эти факты были в мою пользу! К тому же этот поступок навсегда лишил бы меня дочери, а я только и живу мыслью о ее возвращении ко мне.

Следователь. Ну что ж, допрос окончен. Я слушала вас пять часов и для меня нет сомнений в том, что это вы умышленно причинили вред жилому дому путем поджога, представлявшего угрозу для жизни людей, а также нанесли ущерб владельцам дома, что является уголовно наказуемым. Поэтому я передаю ваше дело в уголовный суд. Прочтите ваши показания и подпишите.

Когда мы вышли в коридор, мой адвокат довольно сказал мне:

— Вы молодец! Прекрасно отвечали ей и достойно держались, несмотря на давление и угрозы. Пять лет она не занималась расследованием, а когда президент Путин выразил Шираку обеспокоенность по поводу судебных преследований российских граждан французской юстицией, сразу стало необходимым вас очернить. В своей работе следователь Пус пренебрегла элементарными нормами ведения уголовного дела.

И все это сделано для того, чтобы вы пять лет не имели возможности ни поехать в Россию, ни работать за границей, ни повидать свою семью, а главное, чтобы не возвращать вам дочь! Я предполагаю, что эта инсценировка вашего бывшего супруга, который, поняв, что факт насилия над Машей доказан, решил таким образом избавиться от вас. Нет человека, нет проблемы.

— За клеветническое обвинение Патрика и два недоказанных телефонных звонка возле его дома она передает дело в уголовный суд?! — пораженно восклицаю я. — Я думала, что уже испытала все «прелести» французского правосудия, но оказалось, что нет!

Девять лет ада Девятнадцатого июня 2006 года, день рождения моей дочери. Ей исполняется 11 лет. На мою просьбу провести этот день у нас дома судья Валентини (уже четвертая по счету), сославшись на то, что «заинтересованные стороны», а именно Патрик, социальные службы, Центр встреч, якобы так и не ответили на ее запрос, запретила Маше встретить праздник дома.

За четыре года, в течение которых дело находилось у этой судьи, она дважды отдавала распоряжение посадить меня в КПЗ. Сначала за то, что я просила ее о каникулах с Машей на Новый год (к письму я приложила рапорт психологов, которые советовали судье воссоединить нас с Машей, не обнаружив у меня «ни патологии, ни удушающей любви»). Во второй раз, после письма из ассоциации «Нить Ариадны», в котором возмущенные родители писали о ее беззаконном разлучении с детьми, Валентини без малейшего основания обвинила в этом меня. После этого все мои телефонные разговоры с Машей были отменены. В моем деле адвокат нашел ее письмо прокурору, в котором, как он мне передал, она выражала надежду, что я наконец-то покончу жизнь самоубийством после лишения меня родительских прав... Как и с другими родителями, эта судья никогда не встречалась ни со мной, ни с Машей, разве что в день судебного заседания, на котором она всегда продлевала помещение Маши в приемную семью еще на два года. С Патриком же у нее, напротив, была теплая личная переписка, указывающая на то, что судья переходила все дозволенные границы, как человеческие, так и профессиональные. Почему она это делала, можно только догадываться...


Третьего апреля 2006 года судья Анн Валентини вынесла свое последнее решение.

«Учитывая рапорт соцслужбы, представленный 23 ноября 2005 г., учитывая мнение прокурора Республики от 24 февраля 2006 г., учитывая выводы детской соцслужбы, учитывая встречу с Машей 2 февраля 2006 г. с глазу на глаз, когда Маша категорически отказалась жить вместе с Патриком, учитывая, что проживание Маши остается прежним, отношения с матерью должны быть строго контролируемыми, так как у нее патология извращенного нарциссизма, которым она страдает. Мадам также может быть притворной, корыстной и ищущей свою выгоду.

— Сотрудники социальной службы настойчиво просят сохранить настоящее местонахождение Маши, принимая во внимание, что положение дел никак не изменилось с 1998 года и опасность для Маши все еще актуальна, а именно: патология матери и ее болезненное отношение к дочери и конфликт между родителями девочки. Только лишь нынешнее местонахождение ребенка в приемной семье, отдаляющее от нее мать, может гарантировать Маше защиту, здоровье и нормальное развитие.

Воспитательные меры до сих пор актуальны, посещение Машей психотерапевтических сеансов должно быть обязательно возобновлено.

Все визиты матери отменены. Маша сможет общаться с ней лишь посредством писем.

У супруга мадам остается право забирать ребенка на все выходные в период школьных каникул.

Адреса места проживания, школы, мест отдыха и каникул так же, как и врача-педиатра Маши, будут держаться в секрете.

Назначить месячную оплату на содержание и воспитание Маши: мадам — 150 евро, месье — евро.

Данное решение подлежит исполнению».

Это решение обрушивается на меня, как снежный ком, своей безысходностью. Жить без Маши до 2008 года! Опять страдать, плакать по ночам от тоски и биться, биться головой в железобетонную стену, называемую «французским правосудием». А что станет с моей дочкой, с Машенькой, с ее психикой за эти кошмарные два года? Ее хрупкая душа и так уже перенесла столько горя! Ведь ни судья, ни социальные службы не выпустят ее из своих рук, они «питаются» ею, она — их источник доходов, их зарплата. Всю ночь я хожу по квартире. Завтра ее день рождения. Что я скажу ей? Чем порадую? Чем обнадежу? Да и верит ли она уже во что-нибудь хорошее, после того, что перенесла?

Раннее утро застает меня сидящей в постели, с опухшим от слез лицом, с темными кругами под глазами, с невыносимой головной болью. Я смотрю на часы. Скоро свидание с моей любимой девочкой. Я должна скрыть от нее мое мучительное состояние бессилия. Я вяло иду в ванную, открываю воду. Из зеркала на меня смотрит какая-то измученная женщина с серым лицом и безжизненным взглядом, которую я не узнаю: как давно уже не разглядывала я себя в зеркало, несмотря на «извращенный нарциссизм», приписываемый мне судьей Валентини. Приняв душ, я сажусь на балкон выпить кофе. С липы доносится веселое чириканье воробьев. Мысли о Маше снова тоскливо вспыхивают в мозгу. Вот здесь, за этим столом, мы завтракали с ней. Эти цветы на балконе она поливала из своей маленькой леечки, а на кирпичной стене до сих пор сохранились ее «каляки маляки», нарисованные разноцветными мелками.

Время на часах возвращает меня к безрадостной реальности. Скоро мы должны встретиться с Жаклин, членом моей ассоциации, у метро: она хотела принести Маше подарок. Надо торопиться.

Одевшись и собрав сумку, я выхожу из дома. Перед подъездом я встречаю мою приветливую соседку Корину, маму двух очаровательных детей Лоры и Поля. Дети с веселыми криками бегают друг за другом. Глядя на них, мое сердце еще сильнее сжимается от тоски. Я сообщаю Корине о своем свидании с Машей и о ее дне рождения. Сочувственным взглядом она провожает меня. До Центра встреч «Кап Алезья» мне добираться с пересадками примерно час. Я вспоминаю крошечную, полупустую комнатку, два стула и стол для свиданий, двух агрессивных надсмотрщиц, Асколи и Лефевр, орущих на нас, если мы обнимаем и целуем друг друга.

Идя по нашему маленькому зеленому парку, я внезапно останавливаюсь от резкой боли в сердце. Я чувствую, что совсем не могу дышать, словно чьи-то стальные когти вцепились сзади в мои ребра. У меня перехватывает дыхание, сумка вываливается из рук, я делаю машинально несколько шагов.

Вокруг никого нет. Мне страшно. Острая боль еще сильнее сжимает ребра, темнеет в глазах. «Я умираю...» — вспыхивает мысль. Я сползаю на землю, пытаясь жадно схватить хотя бы немного воздуха, но боль не отпускает. «Я не могу умереть, ведь у Маша ждет меня! Сегодня ее день рождения» — молниеносно проносится в мозгу. Я снова хватаю воздух и, стоя на коленях, пытаюсь собрать подарки, выпавшие из сумки. С трудом приподнявшись, я делаю еще несколько шагов.

«Главное — выйти из парка, на мост. Там люди», — судорожно мелькает в голове. Я заставляю себя сделать несколько шагов, но те же стальные когти еще сильнее впиваются мне в ребра. Я даже не могу крикнуть или позвать на помощь. Согнувшись вдвое, чтобы немного вдохнуть воздуха, я доползаю до выхода из парка. Вот и долгожданный мост, а там у метро меня уже ждет Жаклин. «Я дойду, дойду. Мне сейчас станет лучше, ведь у Машеньки сегодня день рождения, я не могу здесь умереть».

Весело разговаривающие, спешащие на обед люди, идут мне навстречу. Вдруг я чувствую, что больше не могу дышать. Я падаю на мосту... Страшные спазмы в животе и сильное головокружение.

Придя в себя, я ощущаю, что не могу подняться, а все проходят мимо и никто не обращает на меня внимания. Но вот рядом со мной поравнялось трое молодых мужчин. Я протягиваю к ним руку и шепчу, с трудом разжимая губы: «Помогите мне, пожалуйста, подняться, мне плохо». Мужчины останавливаются и с недоумением оглядывают меня. «Помогите мне подняться, я не пьяна, мне плохо с сердцем!» — снова, стараясь произносить слова громче, говорю я. Мужчины, переглянувшись, неторопливо подходят ко мне. «Моя подруга ждет меня у метро, пожалуйста, помогите мне дойти». Двое, поддерживая под руки, приподнимают меня. Третий берет мою сумку. Я еле передвигаю ноги, перед глазами мелькают огненные круги. Мужчины осторожно ведут меня. Еще несколько шагов, и мы будем у цели. Спазмы в животе вызывают у меня сильное рвотное чувство.


Моим сопровождающим неловко, и они слегка отстраняются от меня. Наконец с трудом мы добираемся до метро. Я вижу спокойно ожидающую меня Жаклин. Заметив меня, она бросается навстречу: «Что случилось? Вы вся белая. Что с вами?» Мужчины объясняют, что я потеряла сознание на мосту. Моя обычно бодрая и веселая Жаклин с болью в голосе рассказывает им о моем свидании с Машей и о нашей многолетней разлуке. Мужчины с удивлением слушают ее, забыв про свой обед. Они спрашивают Жаклин, почему судья отняла у меня дочь, если я хочу воспитывать и могу содержать ее? Зачем девочка живет в чужой семье? Крепко держась за Жаклин, я делаю несколько глубоких вдохов. Мне становится немного легче. Боль постепенно отпускает, но очень кружится голова.

Прощаясь, мужчины желают мне скорейшего возвращения Маши. Жаклин боится спускаться в метро:

«Наташа, надо отменить свидание. Вы не доедете. У вас вид мертвеца». Она достает мобильный, чтобы звонить в «Кап Алезья». Я сжимаю ее руку: «Нет, у Маши сегодня день рождения. Я не знаю, когда потом еще увижу ее! Я доеду! Дайте мне вашу руку». Она обеспокоенно смотрит на меня и берет меня под руку. Мы медленно спускаемся в метро, обычно не сентиментальная, Жаклин едва сдерживает слезы. Мы садимся в поезд. Она протягивает мне бутылочку с водой. Я делаю несколько глотков. Мышцы лица напряжены. Я стараюсь немного пошевелить губами.

— Что вы говорите, Наташа? — участливо спрашивает Жаклин.

— Главное, продержаться во время свидания, — отвечаю я. — Хоть бы сегодня эти Асколи и Лефевр не набрасывались на нас, я совсем без сил. Как хорошо, Жаклин, что вы со мной! Мы отметим сегодня с Машенькой день рождения!

Добравшись до улицы Де ла Вега, я покупаю праздничный торт. Жаклин провожает меня до двери центра встреч «Кап Алезья»:

— Наташа, держитесь! Если вам будет плохо, позвоните мне, я вернусь.

Я благодарно киваю моей Жаклин и звоню в дверь, которая, когда я вхожу, как капкан, захлопывается за мной.

Надзирательницы Асколи и Лефевр неприязненно и настороженно наблюдают, как я раскладываю гостинцы на столе в комнате свиданий, как будто это не подарки, а бомбы замедленного действия. Я ставлю торт на маленький столик, за которым, скрючившись, мы всегда сидим с Машей. Достаю свечи, ставлю цветы в вазу. Наконец, мою девочку привозят. Сегодня она особенно тиха и грустна.

Надзирательницы даже не поздравляют ее с днем рождения, но тут же пристраиваются, как обычно, по обе стороны. Одна — надзирать за матерью, другая — за дочерью. Маша берет мой мобильный телефон и втайне от них пишет мне SMS, чтобы потом, дома, я могла их прочесть: «Мама, я тебя обожаю. Я хочу жить с тобой» и рисует 2 сердечка. После этого она берет листок и рисует красивую церковь. Надзирательница Лефевр громко прихлебывает чай из своей кружки, а Асколи чешет грязные пятки прямо перед нами. Маша показывает мне свой рисунок. Асколи, подкравшись сзади, заглядывает ей через плечо, от чего девочка тут же прячет от нее рисунок. Асколи язвительно замечает мне, что я «очень плохая мать, так как не прививаю своей дочери уважение к старшим». Не обращая на нее внимания, я разрезаю торт и вставляю в него 11 маленьких свечей.

— Оставьте нас в покое без ваших замечаний хотя бы в день рождения. Маша уже большая и делает то, что она хочет.

Асколи ядовито намекает, что, возможно, это наше свидание последнее:

— Адвокат социальной службы Буру давно уже просит отменить все ваши свидания, только благодаря нам вы еще имеете возможность видеть свою дочь! — важно говорит она.

Маша тревожно смотрит на меня. Я улыбаюсь ей и зажигаю свечи, достаю фотоаппарат и, подбадривая, говорю:

— Ну, давай, задувай свои свечки, моя дорогая Машенька.

Маша дует. Я щелкаю аппаратом и запечатлеваю ее 11-летие...

Маша просит у меня белый лист бумаги и что-то рисует. Я вижу четырех красивых бабочек с надписью внизу: «Маша + Мама = Любовь». Лефевр заглядывает ей через плечо и рассматривает рисунок. После этого она смотрит на часы, хлопает в ладоши и говорит:

— Все, свидание закончено! Одевайся, Маша. Шофер уже ждет тебя.

Маша не успевает даже попробовать праздничного торта, как та начинает оттеснять ее к дверям. Я бросаю взгляд на часы, у нас еще есть десять минут.

— Оставьте в покое мою дочь. Наше свидание еще не закончено, — возмущенно говорю я. — У нас еще десять минут!

Саркастично улыбаясь, она парирует мне:

— Вы ошибаетесь, мадам, здесь мы решаем, есть у вас еще время или нет! Собирайся, Маша! — приказывает Лефевр.

Я читаю в глазах Маши горечь и разочарование от испорченного дня рождения и еле сдерживаю негодование.

— У нас есть еще время, — твердо повторяю я. — Садись, моя любимая доченька.

— Нет! — встревает Асколи. — Свидание закончено! Собирайтесь!

Маша сидит, сжавшись на стуле, глядя сквозь слезы на нетронутый праздничный торт, подарки, которые она так и не успела посмотреть. Асколи склоняется к ее плечу, обнимает Машу и заговорщически шепчет:

— Не грусти, Маша, мы для того здесь и находимся, чтобы защитить тебя от патологической любви твоей мамы.

Я загораживаю Машу от Асколи и говорю ей с ненавистью:

— Уберите руки от моей дочери!

Асколи бежит к выходу и, открыв дверь, кричит:

— Мишель, забирайте Машу, свидание закончено.

Как заключенная, понурив голову, Маша идет к выходу.

Нежно обнимая ее за плечико, я провожаю дочь до машины, где уже ждет водитель социальной службы. Я рисую на пыльном стекле два сердечка. С посеревшим лицом Маша безжизненно смотрит перед собой. День рождения окончен... Она должна возвращаться в «свою тюрьму».

Машина резко срывается с места и скрывается за поворотом. В моей душе космическая пустота. Я застываю на тротуаре, безжизненно глядя вслед увезенной дочери...

Звонит мобильный телефон. Я слышу приятный тембр голоса нашего посла в Страсбурге Александра Константиновича Орлова:

— Наташа, здравствуйте, поздравляю вас с днем рождения Машеньки. От всей души желаю, чтобы вы были наконец вместе. Я чувствую себя в долгу перед вами, так как несмотря на все мои старания мне так и не удалось вернуть вам Машу. Но я верю, что в этой истории точка еще не поставлена. Мне кажется, что у Машеньки, мужественной девочки, мамин характер, и никто не будет в силах лишить ее матери и Родины. Главное, чтобы Родина не забывала своих детей, какими бы маленькими они не были, а мы сделаем для этого все возможное.

Еле сдерживая рыдания, я благодарю его и возвращаюсь домой со всеми своими подарками, которые моя дочь даже не успела посмотреть. Ее комната пуста вот уже девять лет. Я падаю на ее кроватку, сотрясаясь от рыданий.

Моя любимая, драгоценная Машенька, вот уже 2663 дня и 2663 ночи, как тебя нет со мной! Я до сих пор не могу поверить в это... я даже не знаю теперь, что было бы лучше: терпеть месть и ненависть Патрика, но оставаться вместе с тобой или быть разлученными судьями и испытывать такие мучения.

Тебя лишили мамы, счастливой жизни, своей религии, родного языка, своих близких... И все это в «твоих интересах»? Из своей обеспеченной семьи ты попала в сторожку лесника, где живешь как Золушка. Это тоже в «твоих интересах»?

Вот уже девять лет ты оторвана от меня. Это практически все твое детство, моя дорогая, моя единственная Машенька. Как мне дальше жить без тебя?!

Франция, о которой я так наивно мечтала, приговаривает нас жить врозь, как в страшные годы сталинизма, и называет материнскую любовь патологичной. Как же такое возможно? Представители Российского государства обращались к разуму и человечности французского правосудия, но у него нет ни того ни другого! Миллионы их собственных детей наказаны за родительскую любовь. Нужно было действовать другим способом...

Ничтожный человек, который борется за то, чтобы добиться помещения трехлетнего ребенка в приют, лишь бы не платить алиментов, мстит из-за ревности и упивается своей победой, — герой для французских судей. Заурядность этих представителей правосудия вследствие потери самых простых человеческих качеств, извращенной системы лишает их профессиональной ответственности.

Когда ты появилась на свет, моя Машенька, то, как принято, доктор перерезал пуповину, соединявшую нас в течение девяти месяцев. Но незримо она соединяет нас до сих пор. И по ней течет моя любовь и нежность, которые оберегают тебя даже на расстоянии вот уже девять лет.

Знай, мой ангел, что мама все равно спасет тебя. Моя Любовь — это божественная сила, и если жить становится уже невмоготу, то я вспоминаю, как однажды ты сказала мне: «Мама, ты моя — душа», и я нахожу новые силы для борьбы.

Гуманитарная жестокость французской судебной машины, скрывающаяся за лицемерным словосочетанием «интерес ребенка», и боязнь судей выпустить тебя из своих рук, вызывают у всех гнев и возмущение.

Я горжусь твоим мужеством, моя маленькая Маша, ты очень похожа на меня.

Несмотря на нашу страшную разлуку, мы любим друг друга, как только могут любить мать и дочь.

Потому что нет ни в одной стране мира такого закона: любить запрещено. И эта любовь, наверное, и помогает тебе держаться до сих пор.

Шестого июля 2006 года уголовным судом города Парижа был вынесен приговор по делу о «поджоге»:

«Мадам признана виновной во всех предъявленных обвинениях.

Она приговаривается к трем годам тюрьмы и выплате штрафа своему бывшему мужу в размере 000 евро.

Судебное решение подлежит немедленному исполнению.

Председатель уголовного суда, 10-я палата, мадам Симон.

8 июля 2006 г., Париж».

...За окном тяжелыми хлопьями густо падает снег на крыши Кремля, золоченные купола храма Христа Спасителя, на рубиновую звезду Спасской башни.

Девять часов утра, колокола маленькой церквушки на Новом Арбате протяжно и гулко созывают народ на службу.

Я стою у окна моей квартиры на 21-м этаже и смотрю на эту волшебную панораму Москвы. Господь распорядился по-своему, избавив меня от французской тюрьмы, но моя дочь пока осталась в Париже. И все же я уверена, что у этой трагической истории счастливый конец.

19 февраля ЗАЛОЖНИКИ СИСТЕМЫ Вот уже девять лет я наблюдаю трагедию маленькой девочки Маши и ее мамы Натальи Захаровой.

Сначала эта история казалась фантастической нелепостью. Трудно было поверить, что такое может происходить в якобы цивилизованной европейской стране. Поведение деятелей французской фемиды и социальных служб демонстрировали антироссийскую истерию и русофобию. Девочку практически насильно лишили возможности общаться с матерью, говорить на родном языке, исповедовать православную веру и даже срывали нательный крестик… К удивлению людей, не знакомых с французскими реалиями, постепенно обозначились очертания совершенно чудовищной государственной системы «попечения» детей, которая имеет неизмеримо больше прав решать их судьбу, нежели собственные родители. Чиновники, юристы, психологи обладают полной властью над судьбами людей, по несчастью попавших под их «попечение».

Эта система имеет свою внутреннюю логику, корпоративную дисциплину, абсолютно автономную мотивацию от всего остального мира и от любой нормальной логики и морали. Она создала целую индустрию «специалистов», получающих деньги за содержание детей, насильно помещенных в приюты и приемные семьи. Эта система делает человека практически бесправным и беззащитным перед ней. В силу своего характера она вербует людей с психическими отклонениями, как это, например, часто бывает в тюрьмах.

На просьбы российских властей решить гуманно Машино дело, им неоднократно заявляли должностные лица Франции, что юстиция у них «совершенно независима». И это говорилось с гордостью. Предметом этой гордости также может служить для наследников Великой французской революции и абсолютно независимая ни от кого тюрьма для детей.

И как же должны чувствовать себя родители, чьи дети оказались там? Кто и что может помочь им спасти своего ребенка в стране, где действует эта система? Наверное, нет большей пытки, чем оказаться на месте этих несчастных родителей. Но может быть, история Н.Захаровой, подробно описанная в ее книге, поможет выстоять им, а самой Наташе каким-то образом воссоединиться наконец со своей дочерью.

Михаил Леонтьев, ведущий телепрограммы «Однако»

Литературно-художественное издание Захарова Наталья Вячеславовна ВЕРНИТЕ МНЕ ДОЧЬ!

Выпускающий А.С.Прохорова Художественный редактор С.А.Виноградова Технолог С.С.Басипова Оператор компьютерной верстки М.Е.Басипова Операторы компьютерной верстки переплета и блока иллюстраций В.М.Драновский, Е.В.Мелентьева Корректоры А.В.Данилкина, И.Н.Голубева Подписано в печать 06.04. Формат 84х108/ Тираж 3000 экз.

Заказ № ЗАО «Вагриус»

107150, Москва, ул. Ивантеевская, д. 4, корп. E-mail: vagrius@vagrius.com Отдел реализации издательства:

(495) 510-56-09, 510-56- Электронная почта:

vagrius@vagrius.com Отпечатано в ОАО ИПК «Ульяновский Дом печати»

432980 г. Ульяновск, ул. Гончарова, д.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.