авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Т.А. Бойко Под редакцией профессора А.А. Константинова На всю оставшуюся жизнь (К 65-летию Великой Победы) Издательство ...»

-- [ Страница 4 ] --

«Жара там стояла жуткая. Приносят воду – и солдаты пьют ее без меры, а жажда не проходит. Месяц мы шли по территории Монголии до границы с Маньчжурией. За время этого перехода у всех одежда расползлась от пота. Уже у самой границы наши парни поймали овцу, приготовили мясо, а потом подходят ко мне и говорят: «У тебя есть спирт. Война-то, можно сказать, закончилась. Давай… к баранине. А завтра, если что, еще спирта запросишь». Ну, что мне оставалось делать? Выпили мы спирт, съели овцу.

А наутро начался бой за станцию Ананси. Тяжелый был бой, гибли товарищи, с которыми только вчера у костра сидел. Но все-таки японцы от нас бежали – да так, что не успевали их догонять»

После войны полк, в котором служил Василий Григорьевич, был расформирован. «Я решил, что должен получить высшее образование.

Приехал в Хабаровск, пришел в медицинский институт. Но документов о том, что я уже начинал учиться в Ленинградском институте, у меня не было. Поэтому пришлось вступительные экзамены сдавать заново.

За сочинение я не переживал, и химию знал хорошо, а вот физика… Но все обошлось благополучно, физику я сдал на «4»

и поступил на лечебный факультет». В годы учебы Василий Федорович остался верен гвардейским традициям. Имея уже семью, испытывая материальные трудности, он с отличием окончил институт и получил право остаться в клинической ординатуре.

Встал вопрос о выборе специальности – и здесь он не искал легкого пути: выбрал самую трудную, самую беспокойную специальность акушера-гинеколога. Солдат снова оказался на переднем крае.

«Я всегда честно служил своему народу – и на войне, и в мирное время, бескорыстно выполнял свой долг и принятую присягу врача. Я просиживал ночи у постели тяжело больной женщины или роженицы, помогая им в полную меру своих знаний и возможностей», - такую запись сделал Василий Федорович, вспоминая свой большой и нелегкий жизненный путь.

Подготовила Т. Бойко Составлено на основе личных воспоминаний В.Ф. Григорьева и заметок из газет «За медицинские кадры», «Вестник ДВГМУ»

ОРЕХ-19, КАК СЛЫШИШЬ?

О доценте Ю.С. Грищенко С участником Великой Отечественной войны Юрием Семеновичем Грищенко, живущим сейчас в Чите, я переписываюсь в течение полутора лет. Во многом из писем взяты сведения, которые вошли в его фронтовую биографию, представленную в начале этой книги.

После войны, окончив в 1952 году ХГМИ, он работал в Амурской области хирургом, затем – преподавателем, доцентом Семипалатинского и Благовещенского медицинских институтов.

Выйдя на пенсию, стал сотрудничать с областным радио и областной газетой. Написал и озвучил на радио не один десяток рассказов – и на фронтовые, и на медицинские темы, и даже получил за это премию областного Совета профсоюзов. Я попросила его поделиться своими «былями» военных лет с нашим музеем. Вот что он написал.

*** В 1941 году, на следующий день после начала войны, все бывшие в городе (Благовещенске - ред.) ученики нашего 10-го класса явились в школу. Там уже состоялось комсомольское собрание, на котором велась запись добровольцев на строительство шоссе. В те годы Транссибирская железнодорожная магистраль не была дублирована шоссейной дорогой, и японцы, владевшие тогда Маньчжурией, могли, повредив даже небольшой участок магистрали, отрезать весь Дальний Восток от страны.

И дальневосточники в течение июля-августа построили шоссе вдоль железной дороги. Ученики девятых, десятых классов нашего города строили участок шоссе от отрогов Малого Хингана до реки Буреи. Более рослые и плечистые работали в карьере – нагружали гравием машины, другие – сгружали гравий на шоссе. В те дни мы впервые услышали о существовании самосвалов. Вот ведь здорово: нажал рычаг – и кузов сам опрокидывается, сбрасывая гравий! Но у нас самосвалов не было, и разгружали гравий, как и нагружали – вручную, совковыми лопатами. Другие, послабей, резали дерн, а девочки колышками укрепляли его в придорожных кюветах.

Уже после войны мне довелось как-то проехать по местам, где мы когда то работали. Как памятно мне шоссе на этом участке!

… Вот наш УАЗик проезжает мимо станции Домикан. Здесь в 41-м, вон в том пакгаузе, мы жили – мальчики слева, девочки справа. Следующее село – Новоспасское. Когда нас перевели туда, мы оказались после Домикана в несравненно лучших условиях. После работы можно было не только помыться в хрустальной чистой воде Буреи, но и поплавать, и покататься на лодке - небывалое счастье по тем временам: пограничный режим на Амуре исключал лодочные прогулки. В Новоспасском - колхоз. И в нашем котле в изобилии появились овощи, наша работоспособность возросла.

Все жили еще нормами мирной жизни и, несмотря на то, что на западе гремела война и мы уже лишились Украины, Белоруссии и Прибалтики, к первому сентября нас отпустили домой. А как же? Начало учебного года!

За два месяца на строительстве этого шоссе мы почувствовали себя готовыми нести ответственность и выполнять работу взрослых. Мы не только развились физически. За два месяца мы стали старше на несколько лет. Детство кончилось… *** Наш отдельный батальон связи осенью 1944 года был переброшен в Польшу, в окрестности Варшавы. На фронте стояло затишье. Наша рота расположилась в дачном поселке, а батальон - километрах в двух от нас, на даче Брусилова: в начале XX века А.А. Брусилов командовал Варшавским военным округом и недалеко от Варшавы имел эту дачу - трехэтажную, длиною около ста метров. Здесь организовали роты по изучению отдельных школьных предметов, и меня послали туда командиром отделения.

В один из февральских дней 1945 года капитан Коровин прислал кого-то из роты за мной. Я скорым шагом пришел к своей радиостанции. Капитан стоял возле нее с двумя летчиками: капитаном и старшим лейтенантом.

Я доложил капитану, что прибыл.

- Что прикажете?

- Почему у вас неисправна радиостанция?

- Она исправна, - я сделал движение к входной двери, чтобы включить рацию.

- Я уже включал. Она не работает.

А у меня была американская СПР, которую я знал хорошо, а другие знали хуже. Я влез в кузов, нагнулся и включил тумблер, после чего радиостанция заработала.

- Так в чем же дело? – спросил капитан.

Я объяснил:

- Часовые ночью включают радиостанцию слушать музыку. А мы давно уже сменили стартерные аккумуляторы на мощные и тяжелые танковые. На зарядку-то таскать мне приходится, мои радисты наступили на мину.

Капитан сменил гнев на милость. Повеселели и летчики, довольные и за меня, и за себя: их задание не нарушалось.

- Ну, с богом! – сказал капитан и добавил:

- Видели, сержант не подведет.

Летчик-капитан сел рядом с шофером, и мы поехали.

Вот мы миновали позиции 120-миллиметровых орудий (это уже не более пяти километров от линии фронта). Вот позиции 76-миллиметровой артиллерии (это не более полутора километров). На окраине леса – остановка.

Здесь наблюдательный пункт штаба корпуса. Летчик-капитан пошел на НП узнать координаты целей. А старший лейтенант тем временем рассказал о своем капитане. Тот во время выполнения одного задания был ранен в грудь с повреждением легкого. После лечения и выздоровления он был уволен и поехал в свой город, который был уже освобожден. Но никаких следов семьи не нашел: немцы всех угнали в концлагерь. Из родни у него остался лишь свой авиаполк, и он вернулся в него. Уговорил командира полка взять его на службу, пусть и не на летную работу. Ему выдали форму и приняли в полк.

Капитан вернулся с заданиями. Наступление назначено на завтра, на шесть часов утра. Дай бог погоду! Но летная погода установилась лишь к полудню, и наступление началось без авиации.

Великолепное зрелище – артподготовка. Ее любили начинать с залпов «катюш». Их выстрел был и боевым, и одновременно сигналом к началу.

После «катюш» включалась в артподготовку вся артиллерия корпуса.

К концу войны это была не одна, а несколько артиллерийских дивизий.

Авиация появилась после полудня, когда тучи несколько поднялись и перестали грозить дождем. За несколько минут до появления самолетов у нас в наушниках звучало:

- Орех-19, Орех-19, я – Сигара! Как слышишь? Прием.

Капитан отвечал:

- Сигара, Сигара, я – Орех-19. Слышу хорошо. Примите координаты цели, и давал полученные в штабе координаты.

На самолете есть другие координаты цели, но подальше от линии фронта.

Они на тот случай, если руководитель звена не сумеет связаться с нами.

Располагались они в немецком тылу, чтобы не попасть, не дай бог, по своим.

А у нас цели сиюминутные, вблизи от линии фронта.

В первый день наступления пехота прошла километров пять-шесть.

Прорыв был завершен, и утром следующего дня наши летчики попросили отвезти их в штаб корпуса, что мы и сделали. Аэродром отстал от линии фронта. Летчики попрощались с нами, вполне довольные нашей работой.

А капитан Коровин сказал мне:

-Я вам даю офицера, будете работать с ним.

Это был старший лейтенант, участник Сталинградской битвы, что сразу добавило к нему уважения. Мы выехали по проселочной дороге, не встречая наших войск. Куда мы едем? В город Плоцк. Он где-то недалеко и, наверное, уже взят нашими, - так рассуждал наш офицер. Едем, едем … Наконец догнали большое стадо овец и остановились. Старший офицер обратился к чабану: «Правильно ли мы едем на Плоцк?» Чабаны посовещались и объяснили, как ехать. Один чабан с интересом рассматривал меня и потом спросил: «А чьи вы будете?». Я ответил: «Свои». «Чьи свои?» Я понял, что за пять лет оккупации они привыкли к немцам, а мы одеты иначе.

И я сказал: «Русские!». Поляк уточнил: «Какие русские?». Ведь могли быть и власовцы. «Русские, советские». Поляк подумал и догадался. Я спросил:

«Куда вы гоните овец?». «Как куда? Этих овец собрали немцы в наших селах и велели гнать их в Плоцк. А если вы советские, то не надо гнать их в Плоцк?». «Конечно, не надо. Гоните назад, домой».Поляки обрадовались и в благодарность преподнесли нам целую овцу. Чабан направился с ней к дверям радиостанции.

- Что вы! Нельзя. На радиостанцию нельзя!

- Почему?

- А что скажет капитан: овцу – на радиостанцию!

- Пан капитан ниц не мове (ничего не скажет), - сказал чабан, открыл дверь и протолкнул овцу в помещение радиостанции. Я подчинился насилию.

Километров через десять (и откуда в Польше было столько пустой, незаселенной земли?) мы догнали еще одно «немецкое» стадо и так же завернули его обратно, и так же чабан сунул нам овцу. Ну, мы и съели одну из них в тот же день с поляками, которые помогли нам ее разделать.

Мы въехали в село, остановились, и старший лейтенант обратился к поляку с вопросом: «Где дорога на Плоцк?». Поляк подошел, заговорил с нами, потом крикнул прохожим:

- Идите сюда! То есть москали!

Любопытные подошли, пощупали нас, оглядели наши шинели и, обрадованные, разошлись. Когда мы приехали в следующее село, дорога была уже с двух сторон окружена поляками. Все хотели убедиться, что мы – русские, оглядывали нас, щупали наши шинели. А мы радовались их радости и были счастливы тем, что принесли им свободу от немцев.

Наконец мы выехали на шоссе, по которому катилась война. Вот проехали 120-миллиметровые орудия, вот 76-миллиметровые, которые вели огонь по противнику. Пора бы и остановиться, но наш «сталинградец» не реагирует.

Проскочили залегшую рядом с шоссе пехоту. Там во весь рост вскочил лейтенант в обмотках (в них проще, чем в сапогах) и крикнул:

- Стойте! Скорей назад, там «фердинанд» на прямой наводке.

Сдали назад, завернули за кирпичную трансформаторную будку и оказались в безопасности. Ночью немцы оставили Плоцк, и мы свободно в него проехали. Я не помню нашего старшего лейтенанта в Плоцке, да и потом в роте я его не видел. У командира роты я не спрашивал и работал самостоятельно: приезжал в штаб полка, представлялся командиру и получал координаты целей. А вблизи от передовой обычно занимал позицию так, чтобы видеть «товарищей» фрицев. Если была летная погода и показывалась наша авиация, я не хуже летчика-капитана вызывал:

-Сигара, Сигара, я – Орех-19. Прими задание.

И наводил самолеты на те цели, которые мне видны и которые я взял в штабе полка. У одной «Сигары» (это бомбардировщик ИЛ-4) огневая мощь больше, чем у целого пехотного батальона. А если летит звено (три таких «сигары»), то легко представить, что остается от немецкой батареи: после них пехота идет почти без препятствий. И так весь летный день.

Часто приходилось принимать и посылать боевые радиограммы под обстрелом противника, лежа прямо на земле в каком-нибудь сарае - не в окопе и не в щели. Подчас вокруг такого «укрытия» после боя насчитывали более десятка воронок от крупных снарядов. Но на фронте у каждого своя судьба, как повезет. Бедный однополчанин Андреев, погибший через неделю, сидя в щели, говорил: «У-у, вам хорошо, вы в пилотках…»

За участие в боевых действиях командир полка не раз с удовольствием и явным восхищением благодарил меня. А однажды в штаб полка пришел наш комбат Бондаренко. Он видел нашу работу, и 23 февраля мне была вручена медаль «За отвагу».

*** После окончания войны, в конце июля 1945 года, наш батальон расформировали, и я был направлен в запасной полк, который располагался в небольшом уютном германском городке, совсем не пострадавшем от войны. Поразительно, что город, населенный вчерашними врагами, ничем не проявлял своего негативного к нам отношения. В условиях безработицы и голода немцы охотно брались за работу в полку: на кухне, в прачечной.

Ничто в городе не нарушало веками заведенного порядка. По субботам немки щеточками мели булыжную мостовую, собирая в совочки пыль и выщипывая травинки, проросшие меж камней.

Однообразие нашей жизни нарушало лишь патрулирование улиц, которое мы вели совместно с немецкими антифашистами – пожилыми мужчинами, освобожденными из концлагерей. Я уже немного освоил немецкий язык, и во время патрулирования мы дружески разговаривали с моим напарником, если можно назвать беседой междометия и отрывки освоенных мною немецких фраз. Немецкая речь, звуки которой на протяжении нескольких лет вызывали чувство тревоги и заставляли крепче сжимать карабин, оказывается, содержали и слова нежные, человеческие. Были и другие встречи на послевоенной немецкой земле, и случалось, что даже в разговоре почти без слов легко и быстро устанавливалась та душевная связь, когда люди понимают друг друга и рады этому. Годы и годы яростной советской антинемецкой пропаганды и геббельсовской антирусской могли быть сломлены в несколько минут.

Благодаря таким встречам я перестал чувствовать врага в каждом немце, я увидел их просто людьми, готовыми даже помочь в трудную минуту.

Подготовила Т.А. Бойко Использованы: письма Ю.С. Грищенко и его статья «Фронтовая авиация»

в газете «Забайкальский рабочий», 18 мая 2009 г.

РАЗВЕДЧИК Об ассистенте П.Н. Зимине … 1944 год, весна. 1-й Белорусский фронт готовился к решительному наступлению и освобождению Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков. В этот период особое значение имела тщательная разведка не только переднего края противника, но и расположения резервов, укреплений в тылу гитлеровских войск.

На совещании член Военного Совета армии генерал-майор Д.Г. Дубровский поставил задачу перед командованием стрелковой дивизии, стоявшей в обороне западнее города Мозырь, взять несколько пленных «языков», чтобы выяснить обстановку на участке будущего наступления. Разведчикам дивизии предстояло тщательно подготовить операцию по захвату «языка».

Командиром разведроты был назначен Петр Никифорович Зимин, который в течение 10 дней с группой бойцов провел подготовку. Был выбран участок, где линия немецкой обороны прерывалась труднопроходимыми болотами.

Во время наблюдения наши заметили, что фашисты, боясь русских разведчиков, эти участки очень тщательно контролируют ночью. Нейтральная полоса непрерывно освещалась ракетами, часто простреливалась минометным и пулеметным огнем, а днем контроль был значительно слабее. Было принято решение: проникнуть в тыл переднего края днем.

21 мая в 12 часов П.Н. Зимин во главе лучших разведчиков через болото вышел на дорогу между штабом батальона и стрелковыми ротами противника.

Не успев организовать засаду, разведчики заметили идущего по дороге одинокого немца. Петр Никифорович, стоя за деревом, пропустил мимо себя идущего унтер-офицера, вышел на дорогу за его спиной и, повернув немца лицом к себе, скомандовал:

«Тихо!». Унтер-офицера схватили и с кляпом во рту затащили в лес.

Все следы на дороге были ликвидированы, и после небольшого отдыха и короткого допроса пленного разведка вернулась в расположение своей части.

1977 г. Обмен мнениями на праздновании Немец дал весьма ценные 59-й годовщины Советской Армии и Флота.

показания, однако его Подполковник А.Т. Токарев и доцент П.Н. Зимин слова о том, что дивизию собираются отвести в тыл, вызвали сомнение. Необходимо было захватить контрольного пленного и подтвердить эти сведения.

Через неделю с двенадцатью разведчиками П.Н. Зимин тем же путем и опять днем повторно вышел на тот же участок дороги. Пропустив подводу с ездовым (их такой пленный не устраивал), дождались, когда от штаба показалась группа солдат и офицеров. Но в группе было до 30 человек, и разведка также решила их пропустить. Немцы приближались, впереди шли четыре офицера. Вдруг один из них свернул с дороги и обнаружил засаду.

Разведчики открыли огонь из автоматов, забросали немцев гранатами.

Гитлеровцы метались, падали под огнем. Одного легко раненного обер лейтенанта подхватили два наших сержанта – «язык» есть! Однако на дороге показалась еще одна группа немцев, спешивших на помощь.

Петр Никифорович приказал семерым разведчикам задержать немцев, пока остальные не отойдут с пленным. И вот родное подразделение. «Язык»

доставлен.

Все разведчики, принимавшие участие в поиске и захвате «языков», получили награды, комсомольцы-разведчики были приняты в кандидаты партии… Такова история всего двух эпизодов боевой деятельности бывшего командира разведроты, а впоследствии кандидата медицинских наук, ассистента кафедры госпитальной хирургии лечебного факультета нашего института Петра Никифоровича Зимина. На его груди ордена Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды и много медалей. Бывший разведчик стал хирургом.

Свои знания Петр Никифорович передает молодому поколению, часто бывает на встречах со студентами. Его рассказы о мужестве разведчиков ребята слушают с большим вниманием. Ведь говорит сам бывший офицер разведки, человек большой отваги и храбрости.

М. Раев Из газеты «За медицинские кадры», 3 декабря 1974 г.

ИНТЕРЕСНЫЙ СОБЕСЕДНИК О ст. преподавателе В.Н. Иванове После второго гудка на противоположном конце провода взяли трубку.

- Алло? – спросил бодрый голос.

- Иванов Василий Нестерович?

- Да, я Вас слушаю.

- Вам звонят студенты из группы «Поиск» медицинского университета. Мы знаем, что Вы участник Отечественной войны. Можно с Вами встретиться и побеседовать?

- Конечно, записывайте адрес… Так мы договорились о встрече, которая вскоре состоялась. Василий Нестерович оказался интересным человеком и собеседником. Он рассказал нам, что в 1940 году окончил медицинское училище в городе Виннице на Украине, получил специальность фельдшера. Сразу после окончания училища был призван в армию и военную службу проходил на Дальнем Востоке. Во время Великой Отечественной войны служил фельдшером в сухопутных войсках 1-го Дальневосточного фронта. В ночь с 8 на 9 августа началась война с Японией. Наши войска пошли в наступление, японцы оборонялись. Начались боевые действия. В Н. Иванов развернул батальонный медицинский пункт (БМП) и стал принимать раненых.

И тут произошел такой странный случай. Первым привезли японского раненного солдата, у которого был перелом ноги. Наши санитары уже на поле боя очень грамотно наложили ему повязку и жгут для остановки кровотечения.

Василий Нестерович снял жгут и повязку, чтобы обработать рану и потом сопоставить и зафиксировать отломки кости. Он приготовил шприц для обезболивающего укола, но тут японец вдруг начал громко кричать и что-то говорить на своем языке. В медпункте был переводчик и, прислушавшись к воплям раненого, он сказал, что тот не хочет, чтобы ему делали укол, потому что в шприце, якобы, находится яд. Оказывается, японским солдатам внушали, что если они попадут в плен к русским, то им обязательно введут смертельную дозу яда. Было просто невозможно объяснить перепуганному японцу, что в шприце находится всего лишь обезболивающее средство, и Василий Нестерович не стал делать укол. Он наложил новый жгут, сменил повязку и отправил раненого в палату.

Бои продолжались, и войска стремительно продвигались вперед. Медпункт, в котором служил Василий Нестерович, следовал за частями действующей армии, вместе с ними он побывал в Маньчжурии и Корее.

В.Н. Иванов оставался в Корее еще два года после окончания войны:

служил рентгентехником в центральной больнице города Пхеньян. В те годы в Корее не было ни своих больниц, ни своего медицинского персонала.

В стране начались эпидемии. И тогда на территории Кореи было открыто 18 больниц Красного Креста, в которых работали советские врачи, фельдшера и медсестры. В этих больницах были диагностические лаборатории, рентген кабинеты, терапевтические и хирургические отделения. Медицинская помощь была платная, но очень дешевая. Обычно с самого утра во дворе больницы, где работал Василий Нестерович, уже стояли 30-40 подвод, запряженных быками, на которых приезжали корейцы за медицинской помощью.

Сейчас, находясь на пенсии, Василий Нестерович с увлечением занимается садоводством, и особенно нравится ему прививать яблони. На его дачном участке много таких яблонь, культивированных и выращенных собственными руками. Он также с удовольствием и очень профессионально прививает деревья своим знакомым и соседям по даче. Его зеленые питомцы растут на дачных участках более чем у ста человек. О своем опыте садоводства и огородничества и о других насущных проблемах, связанных с ведением дачного хозяйства, Василий Нестерович нередко пишет статьи в газету «Солнышко». Он - член редколлегии этой газеты.

Гуменюк Оксана, Лубягина Светлана, Группа «Поиск»

Из газеты «Вестник ДВГМУ», март 2005 года ГОДЫ ГРОЗОВЫЕ О доценте А.А. Кирияненко Какова мера испытаний, которые может вынести человек? И есть ли такая мера? Об этом невольно задумываешься, вспоминая историю нашего народа в годы Великой Отечественной войны, а складывается она из судеб отдельных людей. «Гнется, да не ломается» - этот известный афоризм как нельзя лучше отвечает характеру русского человека, его упорству, мужеству и массовому героизму того времени.

Вот некоторые штрихи биографии военных лет доцента нашего университета Анатолия Артемовича Кирияненко. Жизнь не баловала его с самого детства.

Ребенком он испытал страшный голод на Украине в 1933 году, частые переезды многодетной семьи из города в город в поисках лучшей доли, раннюю смерть матери … В июне 1941 года Анатолий окончил на «отлично» девять классов школы, мечтал о поступлении в Московский университет.

Но началась война, и вскоре Украина оказалась в немецкой оккупации.

В следующем году он вместе со сверстниками был угнан на работу в Германию. Там жили в бараках по несколько сотен человек, за малейшие провинности подвергались побоям, голодали. В поисках пищи некоторые ребята начали рыться в мусорных ящиках. За это их на площади вешали вниз головой, а на грудь прикрепляли надпись: «Руссиш швайн». Анатолий с товарищами совершили две попытки побега в надежде перейти линию фронта и попасть к советским войскам. Но оба раза их ловили, травили собаками, избивали до полусмерти и затем бросали в тюрьму. Однако из-за нехватки рабочей силы беглецов вскоре снова отправили на работу, на этот раз в шахты, где добывался торф. Третий побег вместе с пятью ребятами увенчался успехом: удалось перейти границу под городом Львовом.

В 1944 году Анатолий Артемович Кирияненко 19-летним юношей был призван в ряды Красной Армии. Маленький, истощенный непосильной работой и голодом, он вынес все и не был сломлен. Перед отправкой на передовую Анатолий оказался в армейском запасном полку в Польше. Вот как он вспоминает сборы на фронт и первое боевое крещение:

«В течение двух дней нас стригли, обмундировывали, выдавали оружие.

Мне достались ботинки сорок второго размера (вместо моего тридцать восьмого), длиннющая до пят шинель и иранская винтовка образца года – очень тяжелая и больше моего роста.

С полной выкладкой, вещмешком, котелком и противогазом осенью 1944 года в ночную пору наш полк бросили в прорыв. В дождь и слякоть, мокрые насквозь, мы несколько суток шагали по раскисшим дорогам.

На коротких привалах солдаты уже не садились перекурить, а валились прямо в грязь и мгновенно засыпали. Командиры с трудом поднимали людей, кое-как строили, считали, и движение продолжалось. В пути я натер себе ноги, и боль с каждым часом становилась все мучительнее. Она сверлила мозг и заставляла думать только о том, сколько я еще продержусь.

Казалось, на следующем привале подняться уже не смогу. Упаду в грязь и останусь лежать, испытывая блаженство уже оттого, что не шагаю. Но вот снова привал, короткая передышка, ложка тушенки, сухарь, глоток воды и, превозмогая страшную боль первых шагов, снова в движении.

В расположение стрелковой дивизии мы прибыли глубокой ночью.

Штаб находился на хуторе в трех километрах от передовой. На горизонте полыхало зарево и грохотало. Это зарево, отражаясь от облаков, освещало хуторские постройки и нас – усталых, измотанных, заляпанных грязью солдат. Командир дивизии кратко поставил задачу, которую должен был решить наш полк, но для начала было приказано перемотать портянки, прочистить оружие, получить боезапас и главное – горячий ужин из полевой кухни. Когда я попытался снять чавкающие на ногах ботинки, то от боли чуть не потерял сознание: портянки были пропитаны кровью, а ступни – сплошные раны.

- Что делать? – обратился я к старшине.

- В бою заживет, как на собаке, - утешил он.

В бой вступили сходу, и усталости – как не бывало. Казалось, я попал в другое измерение. Бежали, кричали «ура», стреляли, падали, снова вставали и бежали вперед за командирами. Кончился бой не помню как: пришел в себя только в медсанбате».

А потом было еще много боев в Польше, Пруссии, Венгрии, при форсировании Одера. Анатолий Артемович воевал в составе 3-й гвардейской армии 2-го Украинского фронта. В Альпах нашим войскам противостояла танковая армия Шернера, которая попыталась пробиться к Берлину на выручку немецким частям. Но эта армия была разбита. К Берлину советские войска подходили со стороны Дрездена, который много раз подвергался нещадной бомбардировке англичанами. Земля гудела под ногами день и ночь, а от города остались одни руины.

В предместьях Берлина произошел такой случай. Известно, что солдатская пища однообразна, в лучшем случае – каша с тушенкой. И вот фронтовой повар придумал, как украсить солдатский стол. «Ребята, - говорит он бойцам, - У немцев в особняках есть погреба с продуктами. Походите, а если найдете повидло – я вам пончики испеку». В этот рейд вызвались пойти трое солдат, которые взяли с собой Анатолия, так как он говорил по-немецки. В одном из особняков был обнаружен пожилой немец. При проверке его документов выяснилось, что это – профессор и изобретатель фауст-патрона. Такими патронами фашисты уничтожали наши танки, бронемашины и большие группы бойцов.

Профессора арестовали и доставили в штаб.

А повидло все-таки принесли: в погребе у профессора пряталась его семья и были большие запасы продуктов.

Перед самым концом войны поступил приказ повернуть часть, в которой служил Анатолий Артемович, на Прагу – 2000 г. На кафедре физики ДВГМУ в помощь восставшим чехам. Он находился в роте саперов, которые должны были разминировать дороги, разбирать завалы и очищать путь для наших войск. С задачей справились, но рота попала под артиллерийский обстрел, и Анатолий Артемович был тяжело контужен. Он долго оставался без сознания, ничего не слышал и не мог разговаривать.

Лечился в госпитале в Праге, там и встретил день Победы. «Пришел в себя и не мог понять, где я и что происходит, - вспоминает Анатолий Артемович, Все небо полыхает огнями, стрельба, грохот, крики «Ура!».

«Война окончилась, - радостно пояснила вошедшая в палату медсестра, - Победа!». Неужели войны больше не будет? И можно спокойно спать в постели, ходить по улицам, гулять в парке? Но оказалось все не так просто.

Пришлось еще целых пять лет служить в армии, где снова были и походы, и тяжелая солдатская жизнь, и борьба с бандеровцами в Западной Украине.

Осенью 1945 года старший сержант А. Кирияненко был поставлен во главе команды по агитации за «советский образ жизни» в Прикарпатье. Команда состояла из трех пулеметчиков, трех автоматчиков и гранатометчика. Кроме оружия и боезапаса, она была дополнительно экипирована кинопередвижкой.

Вспоминает Анатолий Артемович: «Приезжаем с кинопередвижкой в глухую деревню, выбираем место, вешаем экран и занимаем боевые позиции. Точно следуем указанию: входить в контакт с бандеровцами, объяснять людям, что советская власть дарует им свободу. Отношения держались на грани срыва.

Мы демонстрировали фильмы «Веселые ребята», «Чапаев», «Щорс», а люди с недоверием спрашивали: «Так ли уж хорошо живут при Советах?».

В первые годы после войны, когда бедствовала вся страна, невзгоды коснулись и армии. Солдаты жили в землянках, в неотапливаемых казармах, а в лесах прятались недобитые бандеровцы. Однажды несколько вооруженных солдат из части, где служил Анатолий Артемович, пошли на поиски дров, чтобы протопить печурки. Проходя мимо кладбища, они услышали стук пишущей машинки, тихонько пошли на этот звук и обнаружили под заброшенной могилой вход в подземелье. Двое солдат с автоматами остались охранять вход, а третьего послали за подмогой. Когда подошло подкрепление, завязался бой: оказалось, что в этом подземелье находился бандеровский штаб. При отступлении один из бандитов бросил гранату, и ее осколок попал в ногу Анатолию Артемовичу. К счастью, осколок не задел кость, и лечение ограничилось перевязками в медсанбате.

Так проходили суровые солдатские годы, но все время не покидала мысль о том, как устроить жизнь «на гражданке», после демобилизации:

ведь все его образование окончилось на девяти классах. Находясь на службе в армии, Анатолий задумал поступить в десятый класс вечерней школы, но командование части отклонило его просьбу. Однако и тут он проявил свой упрямый характер: отправил письмо министру обороны и получил разрешение на учебу в свободное от службы время. К моменту демобилизации в 1950 году у него уже было законченное среднее образование, и он сразу поступил в Душанбинский государственный университет, который окончил в 1955 году. Потом работал в институте теплофизики Новосибирского Академгородка, защитил кандидатскую диссертацию. С 1971 по 1995 год А.А. Кирияненко заведовал кафедрой медбиофизики ХГМИ, а затем еще 10 лет работал на ней в должности доцента.

Т. Бойко, Э. Кирияненко Напечатано в газете «Вестник ДВГМУ, № 5, 2005 год.

ТРУДНЫЕ КИЛОМЕТРЫ (от Севастополя в Прибалтику) Заслуженный деятель науки, профессор А.А. Константинов Мой боевой путь на фронтах Великой Отечественной войны начался в ноябре 1941 года под Москвой и закончился в феврале 1945 года в Восточной Пруссии. Многое об этом написано мною в книгах «Их имена со мной» (1990), «Юность, в боях опаленная» (2000), «За Родину» (2004).

В эпизодах войны, которые прочтете ниже, говорится о том периоде, когда я продолжал службу Родине в офицерских должностях – после окончания 2 апреля 1944 года курсов младших лейтенантов 4-го Украинского фронта и до дня Победы.

4 апреля 1944 года я прибыл в Дальневосточную 87-ю стрелковую дивизию. Она стояла на Перекопе.

Утром 5 апреля принял пулеметный взвод: один сержант, десять солдат, три пулемета системы «Максим», одна лошадь и телега-двуколка.

Солдаты, увидев, что перед ними бывалый фронтовик, встретили меня тепло. Разобрав из пачки «тыловых» почти все папиросы, они разом закурили и сразу как-то подобрели. О себе не рассказывали. Долго сидели молча, а потом кто-то проговорил: «Мы вам, товарищ младший лейтенант, штучку одну покажем».

Этой «штучкой» оказалась трофейная немецкая ручная граната. Устройство знакомое: длинная деревянная ручка, на конце боеголовка, в ручке шнур.

Отвинтишь «пуговицу» в ручке, тянешь за шнур и бросаешь... По лицам солдат поплыла улыбка. Рядовой Морев разгладил красивые, как у Тараса Бульбы, усы, завернул гранату в шинель и, весело взглянув на меня, поднес «скатку», опустил ее на землю. Мне показалось, что он вот-вот скажет:

«Сидайте, товарищ командир». Не сказал, сам сел. Посмотрел на нас всех, просунул руку в рукав, ловко открутил «пуговицу» и... дернул за шнур.

Взрыв был заглушен дружным хохотом солдат. «То ж, если б нашу гранату завернуть, то поминай усих, как звали...»

Даже фамилий всех своих подчиненных я еще не успел узнать, как заговорила наша артиллерия, ударили залпом «катюши» и над нами пронеслись краснозвездные штурмовики. Не могу точно предать настроение в эти минуты. По радио и в газетах сообщили, что наши войска подошли к Государственной границе СССР. Значит, скоро Советская Армия будет добивать врага там, откуда он пришел. А конкретная задача 87-й стрелковой – освобождать Крым. И мы его освободим. Непременно!

Видны окопы и укрытия на переднем крае противника. Два часа непрерывного огня. Гудит земля. Артиллерия много раз переносила огонь в глубину немецкой обороны и снова била по переднему краю. Немцы несколько раз бегали из траншей первой линии в траншеи второй и обратно. Так их погоняли наши пушкари, что они, казалось, стали невменяемыми. Кроме артиллерии хорошо работали штурмовики. И вот, наконец, – атака! В первую линию траншей мы ворвались вслед за разрывами своих снарядов.

Командир 87 стрелковой Немцы нас не могли задержать, их там оставалось дивизии Куляко Г. П. 1944 г.

считанные единицы. Остальные сидели во втором ряду траншей и держались за головы.

Боевой порядок роты – лишь двести метров в общей цепи. Слышу, как ладно работают мои «максимы». Побывал на правом, потом на левом фланге.

Вражеская мина накрыла один из пулеметов буквально в тридцати метрах от меня. При этом погиб весь расчет и сам пулемет.

А бой становится все яростнее. Свистят пули, осколки. Комья земли колотят по спине, по рукам и ногам. Скорее к другому пулемету: «Давай, «максим», давай! Ага, залегли, гады! Нет, снова лезут... Не подведет «максим», хватило бы только патронов...» Вот такие мысли одолевали меня в те мгновенья.

Контратака противника отбита. Пошли вперед наши танки. За ними поднялась и матушка-пехота. Отступают враги.

Мало нас осталось после первого дня боя: трое были убиты, двое ранены. Лошадь тоже погибла. Пришлось поочередно нести пулеметы и боеприпасы... Ночь. Валит с ног усталость, пережитое напряжение. Умыться бы, освежиться, да негде. На зубах скрипит песок. Пусть! Зато душа поет:

задачу-то выполнили. Немецкую оборону на Перекопе прорвали на всю ее тактическую глубину. Ближе к рассвету к нам пришло пополнение – девять солдат. Они нам принесли суп в котелках и ведро воды. Мы ожили...

На третьи сутки дивизия освободила город Армянск, а наши соседи – город Джанкой. Пройден перешеек. Мы вступили на просторы крымских степей и соединились с дивизиями, наступающими через Сиваш. За несколько дней был освобожден весь Крым, кроме Севастополя.

В начале апреля 1944 года (практически одновременно со мной) в 87-ю стрелковую дивизию, которая в мае получила звание Перекопская и орден «Красное Знамя» и стала называться «87-я стрелковая Краснознаменная Перекопская дивизия», прибыл новый командир - полковник Куляко Георгий Петрович. Он командовал дивизией до окончания войны с Германией.

В 1946 году дивизия была расформирована и генерал-майор Г.П. Куляко (ему звание генерала присвоили вскоре после дня Победы) ушел в запас. После войны мы с ним встречались в городе Спасске-Дальнем и в Москве, так как генерал Куляко был почетным председателем Совета ветеранов 87 СКПД до конца жизни. Умер генерал-майор в 1984 году. Незадолго до смерти я был у него дома в Москве.

... В конце апреля 1944 года всем было ясно, что битва за Крым проиграна гитлеровцами. Мы стояли у внешнего оборонительного пояса Севастополя.

И хотя город описывали три мощные оборонительные линии, фашистские войска были полностью изолированы в Севастополе, то есть лишены помощи извне. Несмотря на безнадежное положение 17-й немецкой армии, Гитлер приказал ей стоять до последнего солдата. Для подъема духа этой армии ее личному составу платили двойное жалованье. Фюрер обещал солдатам и офицерам имения в Крыму, специальную медаль за оборону Севастополя и... расстрел тем, кто оставит свои позиции.

Наш полк располагался у Северной бухты, напротив Севастополя.

Однажды утром над нами пролетела «рама» - немецкий самолет-разведчик «Фоккевульф-189». С самолета сбросили листовки. В них было написано, что если советские войска обороняли Севастополь в 1941-1942 годах около девяти месяцев, то немцы, мол, смогут оборонять его девять лет. Но, как известно, штурм Севастополя советскими войсками продолжался всего три дня.

Мы вели наступление небольшими штурмовыми группами, ядро которых составляли бывалые воины - коммунисты и комсомольцы. В состав нашей штурмовой группы входили: стрелковая рота, мой пулеметный взвод и батарея 76-миллиметровых полковых пушек (старое название – трехдюймовки).

Наступать мы начали 5 мая, а 7 мая остановились у Сапун-горы, которая, как мне стало известно после войны, входила в систему Мекензенских высот.

Во время ее штурма особо отличились артиллеристы. Они вместе с пехотой вручную катили свои пушки в наступающей цепи. Ставили орудие так близко к цели, что почти в упор стреляли по амбразурам дотов и другим огневым точкам противника, которые мешали нам продвигаться вперед. Многие при этом погибли, но высота была взята.

В те дни незабываемый подвиг совершил начальник артиллерии дивизии подполковник И.К. Бондарь. У одного из орудий погиб весь расчет. И тогда начарт лично стал вести огонь из пушки. Он уничтожил несколько дотов, пулеметных гнезд, дошел до вершины горы и там погиб в рукопашной схватке. Офицеру И.К. Бондарю было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

Мы обошли Северную бухту с востока и 9 мая после упорных боев ворвались на Корабельную сторону Севастополя. Особенно жаркая схватка произошла в районе, где находится Панорама обороны Севастополя в 1854-1855 гг. Казалось, вот она – рядом, но из окон здания бьют пулеметы. Мы вынуждены были залечь. Вдруг вперед с красным знаменем в руках бросается краснофлотец, а за ним наша группа поднялась в атаку. Увы, не добежал до Панорамы черноморец моряк, сраженный пулями. Знамя из его рук подхватил наш командир роты. Еще один бросок – и мы ворвались в здание. Гранатами уничтожили немецкие пулеметы, перебили гарнизон немцев и водрузили красное знамя на Панораме. Это знамя я видел в 1972 году, когда был в Музее боевой славы Черноморского флота в Севастополе.

К исходу дня 9 мая 1944 года Севастополь был полностью очищен от немецких войск. Так завершилось это сражение. Тот день мне особенно памятен: мы хоронили своих погибших боевых товарищей, и в их числе – командира нашего 1378-го стрелкового полка майора Г.Ф. Быкова.

10 мая 1944 года Москва салютовала доблестным войскам 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии, освободившим Севастополь.

12 мая мы уже были передислоцированы в Севастополь, откуда затем наша 51-я армия была переброшена в Белоруссию. Однако я чуть было не забыл очень важного события в боевой биографии нашей дивизии. 14 мая 1944 года в дивизию прибыл заместитель командующего 4-м Украинским фронтом генерал-полковник Н.М. Хлебников (бывший начальник артиллерии в дивизии В.И. Чапаева) и вручил дивизии орден «Красное Знамя». А так как после боев на Перекопе наша дивизия получила наименование Перекопской, то с 15 мая 1944 года она стала называться «87-я Краснознаменная Перекопская стрелковая дивизия». И меня не забыли – наградили орденом «Красная Звезда».

Родина не забыла всех героев битвы за Крым. На знаменитой Сапун-горе воздвигнут памятник Славы. Его центральная часть – гранитный обелиск, на лицевой стороне которого золотыми буквами написано: «Героям битвы за Севастополь». На противоположной стороне – чеканные строки:

Слава вам, храбрые, слава, бесстрашные!

Вечную память поет вам народ.

Доблестно жившие, смерть сокрушившие, Память о вас никогда не умрет!

На мемориальных досках, укрепленных на всех четырех сторонах постамента, высечены наименования воинских частей и соединений, освободивших Севастополь. Среди них – 87-я Краснознаменная Перекопская стрелковая дивизия.

Недалеко от памятника «Героям битвы за Севастополь» находится диорама «Штурм Сапун-горы 7 мая 1944 года». На диораме видно, как наши артиллеристы, двигаясь в боевых порядках атакующей пехоты, на руках выкатывают пушки, из которых в упор расстреливают доты, уничтожают огневые точки и живую силу противника. В штурме Сапун горы участвовал тогда еще старший лейтенант Зиновий Аркадьевич Фуксман. Мы с ним фронтовые друзья-однополчане, вместе служили в 87-й Краснознаменной Перекопской дивизии. После войны он служил в Волочаевской учебной дивизии Дальневосточного военного округа.

После демобилизации подполковник З.А. Фуксман долго трудился в Совете ветеранов войны и труда Центрального района Хабаровска. Его уже нет.

На экскурсии в Севастополь были моя жена и сын. Мы вместе возложили цветы к памятнику на Сапун-горе, а я долго плакал... Так как на Сапун горе лежит прах моих боевых товарищей и друзей. Не дай Бог Президенту Украины осквернить его...

*** Начало июля 1944 года. Наша стрелковая дивизия ведет бои на территории Западной Белоруссии, которая раньше принадлежала Польше. Отступая, фашисты чинят неслыханные зверства, уничтожают села, деревни, города.

… Заняли небольшое селение. Уцелело всего несколько убогих хибарок с обгоревшими крышами. На пригорке деревянная часовня. Входим.

Из полумрака на нас глядят испуганные глаза. Раскрываем окна. Истощенные, бледные дети и седые женщины окружили воинов. Никто из нас не знает польского языка. Но все понятно – пришла долгожданная свобода! Оставляем им все, что у нас было съестного, и снова вперед.

Продвигаемся невероятно быстро. На узкой шоссейной дороге образовалась пробка – огромное скопление людей, машин, орудий. Прикрыть дивизию с воздуха было приказано отдельной зенитно-пулеметной роте, в которой мне довелось служить. 27 расчетов, вооруженных крупнокалиберными пулеметами ДШК и четырехствольными системами «Браунинг», рассредоточились вдоль дефиле, по которому медленно двигалась живая лента нашей дивизии. Неожиданно со стороны солнца появились Ю-87.

Первые «юнкерсы» спикировали на расположение нашего взвода. Взрыв – и от одной из установок ничего не осталось. Однако и самолет врезался в болото. После боя у разбитого крупнокалиберного пулемета увидели застывшие на рукоятках ДШК кисти рук. Не дрогнул наводчик, до последних секунд своей жизни вел огонь по самолету врага. Расчет весь погиб, но и самолет был сбит.

Рота вела плотный прицельный огонь. 12,7-миллиметровые наши ДШК и браунинги оказались отличным оружием для поражения воздушных целей. Не выдерживали нервы у фашистских летчиков. Отворачивали они от огня наших пулеметов, и бомбы летели мимо. А когда появились наши краснозвездные «ястребки», фрицы бросились наутек.

Наша дивизия получила новую боевую задачу: прикрыть сильно растянутые фланги 51-й армии. Гитлеровцы, почувствовав, что основные силы фронта сосредоточены в районе Риги, пытались атаковать нас непрерывно по всему фронту, который занимала дивизия. Мы в выгодном положении: местность вокруг болотистая, лесистая, не может наступать противник повсеместно, а дороги мы контролируем. Но бои все равно очень напряженные.

В истребительном противотанковом дивизионе осталось всего пять орудий, а у нас - меньше половины пулеметов. Как и в 1941 году, в начале войны, в ход шли не только противотанковые гранаты, а и бутылки с бензином, трофейные мины, фаустпатроны, которые захватили у гитлеровцев.

Ночь. Заняли позицию недалеко от города Ауце. Пользуясь значительным численным превосходством, фашисты потеснили стрелковый полк, заняли город и окружили нас. Мне было приказано оборонять участок протяженностью около километра, а сил у нас было маловато: 9 крупнокалиберных пулеметов системы ДШК, около взвода пехоты (считалось – рота, но по количеству– взвод) и батарея 76-миллиметровых полковых пушек. С такими силами сплошной обороны создать было нельзя. Мы организовали 9 опорных пунктов и довольно успешно отражали атаки противника. Фашисты предприняли массированный огневой налет на наши позиции. Погиб командир стрелковой роты, и мне одному пришлось командовать остатками роты и тремя взводами крупнокалиберных пулеметов.

Командир полка майор М Халевицкий принимает решение: с боем прорваться к основным силам дивизии. Уже на следующую ночь полк скрытно сосредоточился ближе к северной окраине Ауце и пошел на прорыв обороны гитлеровцев. Сохранив почти весь личный состав и боевую технику, мы вышли из окружения, уничтожив за два дня боев до 40 танков и более тысячи фашистов.

Но не уберег себя в последнем бою наш командир. М. Халевицкому посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Героем Советского Союза после того памятного боя стал и ефрейтор И.С. Противень, уничтоживший за один день четыре танка. Когда отказало его противотанковое ружье, он заменил за пулеметом раненого товарища и уничтожил более взвода вражеской пехоты.

… Интересно устроен человек. Неделя напряженных боев, смерть идет по пятам, и вот отдых, отдых на войне (дивизию вывели из боев для пополнения и переформировки). Первое – это баня. Горячая вода, смех, шутки. Переоделись, побрились, почистились. Быстро опорожнили солдатские котелки и … спит солдат, кажется, никакой канонадой не разбудить … Но тут раздается голос:

«Почта пришла, письмо …». Как по команде, открываются глаза, руки тянутся к почтовой сумке … Мне пришло несколько писем сразу – от родителей, брата и тетки. Жадно прочитываю их одно за другим. И радостные они, и горькие. Погиб мой дядя … Письма передаются друг другу. Дымят цигарки. У кого-то медленно сползает слеза. Эх, заглянуть бы солдату домой! Всего на один часок.

Но в нескольких десятках километров от нас фронт, идет бой. И мы на «отдыхе» совершенствуем свои навыки, изучаем материальную часть, проводим политзанятия. Отличившихся бойцов принимают в комсомол и партию. Вечером просматриваем по несколько раз кинофильмы «Актриса», «Жди меня». Приехали артисты с концертом.

… И опять мы на передовой. На рассвете низко над нашими позициями прошел самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189». Появление «рамы» всегда приносило много неприятностей. После просмотра местности с самолета фрицы производили артиллерийский и минометный налет. Сбить «раму»

не так-то просто: во-первых, кабина летчика и мотор у нее защищены броней, а во-вторых, цель маленькая – два узких фюзеляжа, а посредине пусто.

Но один солдат из батареи 76-миллиметровых пушек ЗИС-3 (заряжающий) посмотрел на самолет, открыл затвор пушки, поискал через ствол «раму», быстренько зарядил пушку гранатой (есть такой вид снаряда) и послал его прямо в кабину летчика … И «раме» конец.

*** В конце ноября 1944 года меня, командира взвода, поставили командовать стрелковой ротой, в которой после сильных и продолжительных боев оставалось всего 42 человека.

Теперь стояли мы в обороне. На семьсот метров по фронту протянулась наша позиция. На этих сотнях метров находились три станковых пулемета и горстка солдат-стрелков. Естественно, на сплошную линию обороны сил не хватало: было три опорных пункта, огневая и зрительная связь, не больше. Но нас хорошо прикрывала огнем артиллерия. Роте была придана батарея 76-миллиметровых полковых пушек, рота 82-миллиметровых батальонных минометов и батарея 57-миллиметровых противотанковых орудий. Из глубины обороны нас могли поддержать тяжелые гаубицы и орудия отдельного артиллерийского полка. В общем, на каждого солдата приходилось по пушке или миномету. Так, конечно, воевать можно. Стоило мне только сказать по телефону: «НЗО, Емельян» - и перед фронтом обороны роты вставал сплошной вал огня – неподвижный заградительный огонь, НЗО.

Простояли мы в обороне почти месяц. Была плохая погода: то снег, то дождь – холодно и очень сыро. В Прибалтике так всегда. Середина зимы – а в окопах вода. В блиндажи, вырытые в железнодорожной насыпи, можно было попасть только на четвереньках. Высота от пола до наката бревен не более метра. С потолка капает, по стенам сползает глина. Ни просушиться, ни согреться. Трудно приходилось не только солдатам, но и офицерам. Вот почему нас часто меняли в обороне. Выводили в тыл батальона или полка, давали возможность смыть с себя окопную грязь.

Однажды ночью меня вызвали в штаб батальона. Штаб находился в трехстах метрах, в развалинах какого-то костела. Когда мы со связным возвращались в роту, пошел густой мокрый снег, такой, что в пяти метрах ничего не было видно. Шли и… заблудились. Разделились. Связной пошел направо, а я налево.


Наша рота не имела сплошной первой линии траншей. Кроме того, она на левом фланге дивизии, в стыке с соседним таким же соединением. Образовался «зазор» между дивизиями шириной метров в сто. Вот в этот-то промежуток я и попал. Не заметил, как прошел мимо своих и оказался перед боевым охранением гитлеровцев. Наши позиции были от немецких траншей близко.

Иду, вдруг слышу: «Хальт!», и тут же раздалась очередь из автомата. Мне показалось, что пули прошли в нескольких миллиметрах от моей головы.

Только чудо уберегло меня от смерти. Упал в какую-то воронку и лежу, стараюсь понять, что произошло. Немцы, вероятно, подумали, что убили меня, но выбраться из окопов и подойти ко мне боятся, а я уже опомнился и автомат положил перед собой, приготовился стрелять. Гитлеровцы трусят:

открыли наугад шквальный огонь из пулемета, но пули проносятся гораздо правее меня, я вижу след трассирующих. Начал я потихоньку отползать назад.

Надо же спасаться. В боевом охранении немцев было не менее отделения, а я один. Ползу и думаю: «Если они не убьют, то свои могут, потому что ползу от противника». Но тут повезло: угодил прямо на своего связного, который ожидал меня. Он издали окликнул: «Вы, товарищ командир?».

Вдвоем мы скоро добрались до своих. Наши, видя, что гитлеровцы стреляют, открыли ответный огонь. До своей траншеи оказалось-то метров двадцать.

Артиллеристы засекли вражеский пулемет и несколькими снарядами его накрыли.

Утром я внимательно осмотрел брешь, через которую ночью попал на боевое охранение противника. Приказал перенести один из пулеметов левее, чтобы прикрыть его огнем стык между дивизиями. Позднее мы на своем левом фланге построили дзот – дерево-земляную огневую точку, и она нам сослужила хорошую службу.

На нашем участке фронта противник часто менял свои дивизии и бригады.

Естественно, командир нашей дивизии и командующий армией хотели знать, что за противник перед ними. Много раз в поиск ходили наши разведчики, но, увы, «языка» взять не могли. Гитлеровцы тоже не раз пытались пройти в наш тыл, попадали под огонь нашего пулемета и вынуждены были отходить.

Вероятно, немцы знали о существовании стыка между дивизиями и ранее даже проходили через него.

В очередной раз темной ночью немцы снова пытались пройти через этот неприкрытый участок. Однако мы на сей раз знали о нашем слабом месте и приготовились к встрече. Пропустили первую группу противника из четырех человек (вероятно, это была группа захвата), а остальных отсекли огнем. Группа захвата была прижата к земле, а когда двое попытались бегом вернуться к своим, их настигли пули. Вот тогда оставшиеся в живых два человека подняли руки и сдались нам в плен. Это была большая удача. Мы получили сразу двух «языков». Один из сдавшихся в плен был голландец, а второй немец. Оказалось, что голландец давно собирался перейти на нашу сторону, но не было случая, а тут ему удалось уговорить своего «напарника»

- немца. От пленных узнали, что в обороне перед нами стоит эсэсовская бригада «Нидерланд». В нее были насильно набраны мобилизованные моряки из Нидерландов, а чтобы они не отказались воевать против нас, за каждым из голландцев следил немец-эсэсовец. И вооружены они были по-разному: у немцев автоматы, у голландцев – винтовки. В атаку ходили так: впереди голландцы, а сзади им угрожали автоматами немцы. Но солидарность оказалась сильнее автомата.

Много было еще боев, незабываемых встреч. Наконец, наступил долгожданный день Победы, который я встретил в госпитале. Вот как это было.

В конце января 1945 года, когда я командовал стрелковой ротой, мне приказали провести разведку боем немецких позиций в районе городка Лобеао (Восточная Пруссия). Помимо солдат моей роты, нам было придано отделение саперов и пять человек из дивизионной разведроты. Боевую задачу мы выполнили полностью. Еще бы, ведь нас прикрывало более сорока стволов артиллерии. Но во время атаки позиций противника я был тяжело ранен – подорвался на противопехотной мине прямо на бруствере немецкого окопа. Осколками мне разбило обе ноги, но особенно пострадала правая стопа, которой я наступил на мину.

Первую помощь мне оказала санинструктор роты Аня. Затем меня на носилках принесли в батальонный медпункт, где фельдшер наложила хорошие повязки ввела противостолбнячную сыворотку. В медицинской роте нашего полка врач осмотрел мои раны, дал 150 граммов водки, ввел дозу морфина. Я лежал в полном сознании, а хирург удалял осколки, которые были близко. На повозке отвезли меня в медсанбат, где после осмотра сделали инъекцию новокаина и оставили лежать до утра.

Утром намечалась ампутация правой ноги, так как она сильно почернела до колена. Я не дал надеть мне маску для наркоза и сильно кричал. Пришли командир МСБ и хирург из офицерского госпиталя Прибалтийского фронта.

Меня еще раз осмотрели, потерли ногу тампоном, смоченным в спирте – кожа посветлела. Это была копоть, которая образуется при взрыве тола.

Ампутация не потребовалась.

Вскоре меня эвакуировали в тыл. Я попал в ЭГ 1812. Это был образцовый офицерский госпиталь 1-го Прибалтийского фронта. Он находился в 6 км от Двинска (ныне Даугавпилс, Латвия).

В госпитале мне наложили гипсовые повязки на обе ноги (гипсовые «сапоги»), и пролечился я там более трех месяцев.

... В конце апреля мы уже знали, что война должна скоро закончиться. Победа была близка...

2 мая наши войска штурмом взяли Берлин.

В четыре часа утра 9 мая мы крепко спали.

Вдруг в нашу палату буквально врывается замполит госпиталя майор Беседин и кричит:

«Товарищи, вставайте, война окончилась!». Мы вначале ему не поверили. Но вдруг в Двинске раздались залпы зенитной артиллерии, во дворе нашего лечебного корпуса автоматчики из роты 2006 г. Профессор, заслуженный охраны подняли стрельбу с криками «Ура!».

деятель науки, председатель Тут уж всем стало ясно, что и впрямь пришла совета почётных граждан Победа, такая долгожданная, выстраданная, г. Хабаровск дорогая. «Победа!» - зашумел наш госпитальный корпус.

Начались взаимные поздравления, поцелуи, объятия. Кто плачет, а кто смеется. В одной из палат лежал капитан, у которого был травмирован позвоночник на уровне поясницы: руки действовали нормально, а ноги не двигались и даже не чувствовали ни холода, ни тепла, ни уколов невролога специальной иглой... Лежал он в так называемой гипсовой кроватке и знал, что обречен на инвалидность до конца дней. Но живой человек всегда думает о жизни. Вот и решил он своеобразно отметить великую Победу: салютовал героям войны выстрелами из пистолета в окно - благо, что оно было открыто, а потом долго и безутешно плакал.

Пистолет ему дал офицер охраны, который был уверен, что плохого он себе не сделает...

К нам в палату заходили начальник госпиталя, начальник отделения, другие врачи, сестры, няни – кто только не побывал! Зашел и ведущий хирург госпиталя профессор Самуил Борисович Рубштейн. Он выпил с нами чарочку и запел отличным басом: «Есть на Волге утес...». Это было очень трогательно, ведь Волга для всех нас – национальная гордость, символ русской земли, несгибаемого мужества и нашей ратной славы.

Этот день запомнился мне и потому, что впервые 9 мая 1945 года Москва салютовала победителям в день моего рождения. Разве можно было получить лучший подарок, чем Победа, Великая Победа! Меня поздравляли товарищи по палате и другие раненые, а в обед я уже получил телеграмму от родителей и брата. А шестьдесят лет спустя мы с женой 9 мая 2008 года отмечали сразу три события: день Победы, нашу бриллиантовую свадьбу и 85 лет со дня моего рождения...

Огромной ценой заплатили мы за Победу над фашистской Германией и милитаристской Японией. Среди тех миллионов, кто не пришел с войны, более 40 тысяч хабаровчан, чьи имена золотыми буквами нанесены на пилоны мемориала Славы. Среди них мои одноклассники, родной дядя, двоюродный брат.

Возлагая венки к вечному Огню славы, оставляя цветы у стен, на которых имена тех земляков, что погибли на фронтах Великой Отечественной войны, мы знаем: это нужно не мертвым, это нужно живым... Они, отдавшие жизнь за Отчизну, и после смерти не умерли – они в памяти их детей, внуков и правнуков, в памяти народной.

ТАК БЫЛО Инженер Т.Я. Круглов 21 августа 1942 года, Сталинград.

Помню, была знойная жара. Мы только что прибыли с Дальнего Востока.

Заняли оборону на открытой местности, и придумать что-либо для маскировки было нельзя. Мы - как на ладони: ровное, чистое, без горизонта поле. Маскировали пушки снопами скошенной необмолоченной ржи.

А в шесть часов вечера на Сталинград двинулись тучи вражеских самолетов.

Сейчас я знаю: их было 1700. Они непрерывно, волнами пролетали над нашими позициями. Вся наша маскировка была сдута, как пух с одуванчика, лошади перебиты или разбежались.

Еще не прекратилась бомбежка, как на наши позиции пошли танки – около машин. Бой продолжался три дня. Сейчас 1977 г. Выступление на торжественном я ясно вижу подробности, которых тогда собрании, посвящённом 59-й годовщине Советской Армии не замечал. Мне было 27 лет.

и Флота То, что сейчас смотрю в кино или читаю в книгах про Сталинградскую битву, воспринимается несколько упрощенно и ясно. Витька, мой сын, часто спрашивает, как там было… - Папа, а где я был в то время?

- А ты, Витя, подавал мне снаряды… Танки идут, жара, дым. Андросов, заряжающий, ранен. Нога висит на лоскуте кожи. Отрезали сами, наложили жгут. В это время ранили меня, но двигаться могу. На нас ползет тяжелый танк, заряжаю… бью прямой наводкой – танк горит.

Почти половина танков осталась гореть на поле того боя, два из них подбил и я. Очнулся во рву, кто-то доставил в госпиталь. Пока попал на операционный стол, был еще дважды ранен. Как жив остался? Не знаю. Долго был на лечении в Новосибирске, затем попал в Хабаровск. И вот уже двадцать лет работаю в институте. О Сталинградской битве вспоминаю не только по торжественным дням, раны в непогоду как будильник, трещат: «Не забывай!».


Мало я повоевал, но и мной подбитые два танка, один из которых «тигр», что-то значили.

Из газеты «За медицинские кадры», 1972 г.

БЕРЕГИТЕ ЧЕСТЬ ЗНАМЕНИ Профессор В.Д. Линденбратен В 1941 году я вместе с мамой и братом был эвакуирован из Ленинграда на Урал в город Красновишерск. Тут я окончил девятый класс средней школы и экстерном сдал экзамены за десятый. Как ленинградца меня выбрали комсоргом школы, а директор тут же (так как учителей не хватало) назначил преподавателем литературы в десятом классе.

Все мальчишки, комсомольцы десятого класса, написали заявления с просьбой направить их на фронт. Однако военкомат не торопился, так как всем нам не было еще 18 лет. Наконец в 1943 году нас направили, но не на фронт, а в Молотовское (Пермское) военно-медицинское училище. Там, 1944г., по ускоренной программе, за один год мы прошли Ленинградский фронт.

Лейтенант медицинской трехлетний курс подготовки военных фельдшеров.

Я получил звание младшего лейтенанта и был службы направлен на Ленинградский фронт.

Для меня это было подарком, так как в Ленинграде находился мой отец – главный рентгенолог Ленинградского фронта, который в течение всей блокады не покидал родной город.

В конце мая 1944 года я прибыл в штаб Ленинградского фронта. Отца я не узнал: после блокадной зимы от него осталась только половина. Я получил назначение на должность фельдшера дивизиона в знаменитую воинскую часть, имевшую славные боевые традиции, - 83-ю отдельную зенитно артиллерийскую Красносельскую дважды Краснознаменную бригаду Ленинградской Армии ПВО.

Дивизион наш располагался в районе Красного Села и охранял небо Ленинграда на подступах к городу. Не успел я освоиться с обстановкой, как наша бригада 30 мая была поднята по тревоге. Личный состав разместили на машинах и вместе с техникой (4 батареи) отправили на Карельский перешеек в распоряжение 23-ей, так называемой «невоюющей» армии.

«Невоюющей» - потому что активных боевых действий тут давно не было.

Армия, которой противостояла глубоко эшелонированная оборона финнов, готовилась к штурму.

Едва мы ступили на землю Карельского перешейка, как была отдана команда рыть землянки. В моем распоряжении было 4 санинструктора. Они помогли мне зарыться в землю и соорудить вполне приличный медицинский пункт. Развернули полевую кухню, сварили «блондинку» (так называли пшенную кашу), поужинали и усталые свалились спать: кто в землянках, а кто прямо на воздухе. Хотя формально уже началось лето, было еще довольно холодно, и ночь я провел, забравшись в теплый спальный пакет.

Рано утром меня разбудил зычный голос дежурного:

- Доктор! (так меня звали на батареях) К подполковнику!

- К подполковнику? У нас командир дивизиона – старший лейтенант.

Бегу на КП. Там действительно сидит незнакомый мне подполковник артиллерист. Позже мне сказали, что он прибыл из штаба 23-й армии.

- Куда будете направлять раненых?

- Каких раненых? Кругом лес, птички поют. Курортное место!

- Мальчишка! Сейчас же проведите рекогносцировку!

- Слушаюсь, товарищ подполковник!

Бегу в лесок. Боже мой! Как же это я сразу не заметил: чуть ли не под каждым деревом орудия. В лощине танки, палатки медсанбата! Вся окружающая нас территория до предела была насыщена хорошо замаскированной техникой.

Наверное, будет жарко!

Началось 3 июня. Часов в 5 утра меня разбудил гром. Гроза? Выглядываю из землянки. Небо чистое. И вдруг: з-з-з … бах, з-з-з … бах!!! Такое впечатление, что снаряды летят прямо в тебя. Падаю. У дивизионной кухни повар и три связистки.

Чего они смеются? Неужели надо мной?

- Доктор, не надо кланяться снарядам!

«Ну конечно, они ведь пороха понюхали, а я – впервые... Нет! Больше падать не буду!»

- З-з-з … бах! – «Черт возьми! Как трудно удержаться!»

Несколько снарядов разорвались на нашей территории. И вдруг дежурный:

- Доктор! Скорей на КП! Комдива убило!

Бегу. Теперь уже не до снарядов … Землянка КП вся разворочена. Рядом с телефонным аппаратом связистка Маша Находнова, жена комдива. Лицо у нее все в грязи, в крови и слезах. Я к ней.

- Нет-нет, комдив!!!

На столе в шинели лежит комдив. Он без сознания. Раздвигаю шинель. На гимнастерке справа большое кровавое пятно.

- Ага! Вот оно – входное отверстие осколка.

Ножницы! Скорее! – это я кричу начальнику штаба дивизиона старшему лейтенанту Навроцкому.

Он подчиняется. Разрезаю гимнастерку. У меня в сумке большой индивидуальный перевязочный пакет.

- Маша, помогите наложить повязку! Главное – герметично закрыть отверстие, иначе засасываемый воздух может сдавить легкое и выключить его из дыхания.

Давно это было, ровно лет тому назад. Но то, что произошло потом, я помню совершенно отчетливо и за точность ручаюсь.

После наложения повязки комдив захрипел. На минуту к нему вернулось сознание.

- Володя … - сказал он с трудом, обращаясь к начальнику штаба. Вообще то мы не обращались друг к другу по имени, только по званию. Но тут комдив позволил себе такую вольность, по-видимому, считал, что умирает.

- Володя, - повторил он, - Берегите честь знамени … - И снова впал в беспамятство. Эти слова я запомнил на всю жизнь.

Да, это было 3 июня 1943 года. И было мне тогда 18 лет. И я написал стихотворение, которое посчастливилось мне прочитать по ленинградскому радио. Называлось оно «Наступление». Вот отрывок из этого стихотворения.

В испуге вздрогнула река, Туман рассыпался, как пудра.

Из-за немого далека Вскочило заспанное утро.

Стоорудийный мощный залп Заставил вздрогнуть всех невольно, Как будто кто-то приказал:

Терпеть, товарищи, довольно!

И началось: земля в огне, На лицах отблески пожарищ.

Слились в одно - орудий гнев И человеческая ярость.

От пыли мутно все кругом.

И вдруг, волной ударив в уши, Захохотали над врагом Неутомимые «катюши».

А над людьми из-за леска, Где пушки враз заговорили, Направив курс по маякам, Вонзились в воздух эскадрильи.

Товарищ, ты к передовой?

Вот амулет. Возьми с собою.

Ну, в добрый путь! Хоть он чужой, Но стал родным в минуту боя.

А пушки яростней басят, И даже вздрогнули землянки, Как развернулись из засад Всесокрушающие танки.

За залпом залп, за взрывом взрыв.

И все слилося так внезапно В один стремительный порыв:

Вперед, на Запад!

Капитана Находнова я доставил на грузовой машине в госпиталь. Там его прооперировали. К нам в дивизию он уже не вернулся: после выздоровления получил повышение и служил в штабе бригады. Его наградили орденом Александра Невского.

Пройдет много лет. Мы со студентами мединститута поставим самодеятельный спектакль. Сюжет спектакля придумают сами ребята. Он прост: молодые влюбленные друг в друга люди спасают нашу планету от посягательств марсиан – неофашистов-террористов.

Он организует службу спасения в космосе, Она – на земле. В процессе работы Она получает смертельную дозу радиации. Когда Он вернется на землю, Ее уже не будет. Решено только, что Она должна оставить прощальное говорящее письмо. Ребята пришли посоветоваться со мной как с режиссером о содержании прощального послания. Я предположил, что, наряду со словами прощания, Она, наверное, скажет, что горда тем, что есть и ее вклад в дело спасения любимой планеты. Ребята переглянулись, скептически посмотрели на меня и сказали, что «ура-патриотизм» - это пройденный этап, что так пишут только в околопартийных газетах.

И тогда я рассказал о моем комдиве. Почему он обратился с прощальными словами не к жене, не к товарищам? Для каких газет он сказал: «Берегите честь знамени»? Кто вынуждал его говорить такие слова?

Конечно, все мы немножко (или «множко») скептики. Но, я уверен, что в трудный час подавляющее большинство из нас поступит так же, как комдив.

Ребята притихли. Ушли. Написали. Правда, текст письма они держали в секрете. Я услышал его только на премьере. И я плакал. И не я один … Из газеты «Время-ДВ», 19 июля 2004 г.

С РОДИНОЙ В СЕРДЦЕ О выпускнице ХГМИ, враче Е.И. Маховой Недавно в адрес музея истории нашего университета пришло письмо от выпускницы 1952 года, участницы войны с Японией Е.И. Маховой. Большой и сложный жизненный путь выпал на долю Евдокии Ивановны. С детских лет она мечтала стать врачом, и после окончания фельдшерской школы во Владивостоке в 1940 году поступила в Хабаровский медицинский институт.

Но мирная учеба продолжалась недолго, через год началась война. У военкоматов сразу выстроились очереди из добровольцев, которые просили послать их на фронт. Вот как описывает это время сама Евдокия Ивановна:

30 Июня 1941г. После «Энтузиазм и желание защитить свою Родину окончании I курса ХГМИ были велики. Я тоже пошла в военкомат, но мне сказали: ждите, вызовем. После окончания сессии нас вместе со студентами педагогического института послали на строительство дороги под Биробиджаном. А когда в августе мы вернулись с этих работ, я снова пошла в военкомат, и меня взяли в армию. Я была направлена фельдшером в пограничные войска Хабаровского военного округа. Пограничники всегда в полной боевой готовности, тем более на границе с Японией, которая в те годы была союзницей фашистской Германии. Дисциплина в армии была строгая, и мы – медицинские работники – воспринимали это как должное:

изучали устав, материальную часть оружия, принимали пополнения солдат, которых направляли для службы на границе и для Западного фронта. Зимой жили и работали в казарме, летом – в лагерях, землянках. Периодически бывала я и на границе: известно, где располагаются воинские части, там медицинские работники.

В 1945 году я участвовала в войне с Японией в составе 2-го Дальневосточного фронта.

Первых раненых принимали на нашей стороне, а потом – в Маньчжурии. Как фельдшер батальона я оказывала раненым первую помощь, выносила с поля боя. В боевых условиях каждый все несет на себе – и сухой паек, и оружие. У меня тоже было достаточно личного снаряжения: санитарная сумка, за спиной вещевой мешок с перевязочным материалом, пистолет как личное оружие, две гранаты и пистолет-пулемет Шпагина (ППШ). Нужно было, имея все это на себе, оказать помощь раненому, а нередко нести еще и его оружие. А оружием у солдат был ручной пулемет, тоже не пуховая подушка! Да, нелегко было … После окончания войны с Японией наша часть из Маньчжурии вернулась в свое прежнее расположение, а меня вскоре перевели в военный госпиталь пограничных войск на должность старшей медсестры, потом – начальника аптеки.

Демобилизовалась я только в сентябре 1948 года и вернулась в институт на второй курс.

На нашем курсе было 14 студентов – таких же переростков, как я, вернувшихся с войны и долго еще носивших солдатские шинели и кирзовые сапоги. Много прошло времени с тех пор, как я начала учиться в институте, а теперь надо было восстановить то, что было на первом курсе 1942 г., Биробиджан и освоить материал второго курса, в конце которого ждали два государственных экзамена – по анатомии и гистологии. Учеба дополнялась еще и общественной работой: меня почти сразу избрали председателем студенческого профкома института, а потом – председателем кассы взаимопомощи.

Учиться на втором курсе было очень трудно. Но мы вернулись после войны уже другими людьми. Мы быстро повзрослели, мы закалились, мы защищали Родину, мы смотрели смерти в глаза, мы чувствовали большую ответственность перед обществом. Все мои однокурсники – участники войны успешно окончили институт. Это был 19-й выпуск 1952 года».

По распределению Евдокия Ивановна была направлена в хирургическое отделение Краевой клинической больницы, где работала хирургом, анестезиологом, заведующей хирургическим и анестезиологическим отделениями, была главным анестезиологом края. В 1980 году, выйдя на пенсию, она уехала из Хабаровска в Тверь, к детям. Но ее деятельная натура снова и снова просила работы. На новом месте она организовала анестезиологическую службу в стоматологической поликлинике города и проработала там еще шесть лет.

Труд всегда сочетался у Евдокии Ивановны с общественной деятельностью. Еще в Хабаровске она начала работать в Комитете защиты мира и продолжила эту работу после переезда. В фонд мира она вносила каждый год денежный взнос в размере месячного заработка, а потом – месячной пенсии. Сейчас Е.И. Махова – член клуба «Фронтовичка».

Давно закончилась война, но и до сих пор она с болью в сердце вспоминает павших на полях сражений боевых товарищей. Не вернулись с фронта и ее два брата: один погиб под Ленинградом, другой – под Винницей. «Такова доля нашего поколения, - пишет Евдокия Ивановна, - 9 мая и 22 июня, день Победы и день Памяти и Скорби, - это святые дни, когда нас осеняет и радость победы, и великая боль утрат. В день Победы я всегда, пока позволяло здоровье, ездила на братские могилы к своим братьям. И всегда готовила и готовлю солдатский обед – щи, гречневую кашу и 100 граммов водки – за тех, кто не вернулся с войны.

Так хочется, чтобы наши потомки любили свою Родину так, как мы ее любили и защищали в военные годы. Но чтобы они никогда не познали горя и ужасов войны, которые пережило наше поколение. Мы сделали то, что смогли, жили и работали честно. Пусть наши потомки сделают лучше для своей Родины».

Т.А. Бойко Из газеты «Вестник ДВГМУ», сентябрь 2005 года ДОБРОВОЛЕЦ О работнике АХЧ В.А. Неупокоеве Войну Владимир Александрович Неупокоев встретил человеком средних лет, с богатым житейским опытом. В юные годы довелось ему многое испытать. Видел он крушение старых порядков, гражданскую войну, интервенцию, голод, разруху. В 1929 году был призван в Красную Армию, а через четыре года, возвратившись в родное сибирское село Неупокоево Омской области, организовал там колхоз имени Ворошилова и стал его председателем, затем был председателем сельсовета. С 1939 г. в течение трех лет Владимир Александрович работал в ХГМИ в должности коменданта.

Началась война. Вместе со студентами он заготавливал дрова, был на сооружении дороги, на уборке урожая в подшефном колхозе. И разве мог он отдать врагу то, что создано руками народа-труженика за годы советской власти?

Под самый Новый год, 26 декабря 1942 года, В.А. Неупокоев добровольцем ушел на фронт. Его сразу же направили на передовую, командиром пулеметного отделения в составе 70-й гвардейской стрелковой дивизии.

Фронтовые дороги привели его на Украину. Здесь сержант Неупокоев был назначен командиром взвода разведки. Его взводу было приказано в районе города Батурина подойти к реке Сейм, разведать места переправы вброд для основных сил дивизии и самим переправиться на западный берег. Разведчики Неупокоева обнаружили в двух километрах севернее Батурина в небольшом селе гитлеровцев и открыли по ним огонь. Поднялась паника. Под прикрытием станковых пулеметов другая группа разведчиков бросилась вплавь, а остальные вброд достигли берега и захватили лодки, на которых наши бойцы успешно за два часа переправились через реку. Решено было сходу атаковать фашистов. Завязался тяжелый бой, однако разведчики сержанта Неупокоева прочно удерживали завоеванный плацдарм. Подоспевшее подкрепление помогло окончательно разгромить вражеский гарнизон.

Бой длился всю ночь. Успешно переправившиеся войска освободили город Батурин. В этом сражении смелость, находчивость и личную отвагу проявил сержант Неупокоев, который был примером для бойцов. Сотни гитлеровцев остались на поле битвы за освобождение города Батурина. А впереди были многие другие трудные бои, форсирование рек Десны, Днепра, Припяти.

На боевом счету Владимира Александровича десятки освобожденных из под гитлеровского ига деревень, сел, городов.

Смело сражался с врагом Неупокоев. Болело сердце при виде развалин и пепелищ русских селений, но и радостно было сознавать: люди возвращались к родным местам, мирные дымки вились над освобожденными селами.

Солдаты любили послушать степенного, рассудительного сержанта. Слово его имело для них особое значение – оно подкреплялось делом. О храбрости и мастерстве Неупокоева знал весь полк.

Особенно упорные бои шли осенью 1943 г. на подступах к Киеву. Выбив с последних приднепровских рубежей фашистов, наши передовые части вплотную подошли к Днепру. Враги сосредоточили на противоположном берегу огромные силы и хвастливо трубили, что никому не сокрушить их оборону на этом участке. Вражеская дальнобойная артиллерия и минометы не прекращали обстреливать наступающие части.

В одну из темных сентябрьских ночей передовые отряды советских войск начали переправу, используя подогнанные партизанами и местными жителями лодки, наскоро сколоченные плотики.

На передней лодке плыл гвардии сержант Неупокоев со своим взводом. На середине реки их обнаружил противник и начал сильный обстрел.

Памятная стела на площади Славы в Хабаровске Благодаря личной отваге и умелому командованию Неупокоева бойцы, успешно переправившись, огнем своих пулеметов отбросили наседавших фашистов, заняли берег, захватили вражеские окопы и расширили плацдарм. Враг бросился в контратаку, но она была отбита.

Вот как вспоминал об этой переправе сам Владимир Александрович:

«Навсегда останется в памяти могучая гладь Днепра, открывавшаяся перед взором в зареве пожаров, которые полыхали на правом берегу. Пришлось пробивать дорогу сквозь огонь и смерть. Пули свистели над головами, в нескольких местах пробило лодку. Но мы все сильнее налегали на весла.

Когда до берега оставалось метров 25-30, дружно бросили гранаты и сразу же устремились вперед. В траншее завязался ожесточенный рукопашный бой. Бок о бок со мной дрались друзья-дальневосточники …»

Переправившиеся части прочно закрепились на занятом рубеже, и гитлеровцы отступили к Припяти. На следующий день батальон, в котором служил гвардии сержант Неупокоев, форсировал Припять. В боях по расширению плацдарма на западном берегу реки Неупокоев со своими бойцами одним из первых вступил на берег, огнем своих пулеметов прикрыл переправу остальных подразделений батальона. Противник предпринял восемь ожесточенных контратак, направил на горстку советских бойцов до батальона пехоты при поддержке четырех танков. Фашисты пошли в психическую атаку, но пулеметы Неупокоева косили их без остановки.

Поле боя покрылось трупами гитлеровцев.

Разведка обнаружила, что большая группа немцев численностью до двух рот просочилась с фланга к командному пункту батальона. Уничтожить врага поручено было Неупокоеву. Готовясь к броску, гитлеровцы залегли в кустарнике. Подойдя незаметно с двух сторон, бойцы Неупокоева забросали противника гранатами, а затем открыли автоматный и пулеметный огонь.

Подоспевшие воины отбросили врага. Более сотни гитлеровцев нашли здесь свою смерть. В этом бою Владимир Александрович был тяжело ранен в легкое, долго лечился в госпитале.

16 октября 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР В.А. Неупокоеву за проявленные доблесть и героизм было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

«И когда уже в госпитале я узнал, что удостоен этого высокого звания, когда узнал о наградах, которыми правительство отметило моих товарищей, я вспомнил командира, призывавшего не уронить славы, завоеванной в жестоких боях нашими земляками. Мы не уронили ее». После лечения В.А. Неупокоев был комиссован и возвратился на Дальний Восток, продолжил работу в ХГМИ. Однако здоровье, подорванное ранением, стало ухудшаться, и в 1945 году по совету врачей он переехал жить на Украину, а затем вернулся в Омск. Будучи уже тяжело больным, Владимир Александрович до последних дней жизни находился на административно-хозяйственной работе. Умер он в 1969 году, похоронен в Омске.

На стеле, что высится на площади Славы в Хабаровске, в числе других героев-приамурцев золотом выбито и его имя.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.