авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 13 |

«1 Новизна и новаторство. (Этюды о единстве людского рода и безграничности культурных контактов) Посвящается моей матери: ...»

-- [ Страница 10 ] --

Видимо, поведение переходит в деятельность несколько раньше. Может быть тогда, когда привычное для нашего героя воспроизведение шаблона личных усилий, предваряющих их напряжений, и последующих движений не приносит прежнего результата. Вместо него появляется нечто иное. То, что является помехой дальнейшего повторения созданного не им образца обработки предмета или с этим предметом вообще ничего не происходит. Если пытаться расколоть кусок самородной меди или золота как кусок кремня, то медь не колется, и не все замечали, что под ударами камня она пластично изменяет свою форму – что она ковкая. Чтобы это заметить, надо прекратить попытки расколоть самородную медь. Но режущий край срочно нужен, надо отразить врага, а под рукой ничего нет! Или что-то пропало и его надо срочно найти – в нм острая нужда – что делает животное? Оно повторяет свои действия или убегает, пока его не поймает хищник или не заморозит мороз.

Остановиться и исследовать причины провал раннее успешных усилий… Может быть с этого начинается деятельность?

Умение быстро подавить инерцию и как бы самого себя репрессировать – это первый шаг к тому, что бедный научный язык называет регуляцией, подражая изобретателю Джеймсу Уатту с его регулятором давления в паровом котле за счт вращения маховика парового двигателя и связанного с ним штока. Там регулятор прекращал накопление давления пара в замкнутом котле. А здесь – приостанавливал действия без отказа от ожиданий результата от некоторого действия. Эта аналогия бедна, ибо регулятор не обладает свойствами поискового поведения внутри мозга – он не сортирует воспоминания. Нет, остановка заведомо бесплодного поведения -- это ещ не деятельность, но уже не совсем только одно поведение.

Дело в том, что заминка означает, что поведение стоит под угрозой срыва в последующем.

За данным результатом следят. Его ждут сородичи – им срочно нужен новый топор, бумеранг, копь или стрела. Подобно сородичам за спиной мастера в его затылок дышат следующие занятия, а отложить их на неопределнно долгое время нельзя – цикл возможной, пока только возможной деятельности, а пока только жизнедеятельности конечен. Он порезан периодами сна, дежурств по охране стаи спящих сородичей и исполнением нужд.

Кстати способность отсрочивать нужды – мочеиспускание, дефекацию, сон и даже дыхание во время выполнения сложной работы – к примеру, микроминиатюриста – свойство новатора и рискнра, гедонист тоже может вести себя подобным образом, когда во время полового акта реципрокные связи между нейронами перекрывают мочеиспускание. Но едва копуляция завершается эякуляцией, как мочеиспускание срабатывает во всей полноте.

Как быть в случае постоянных неудач, ведущих к сдвигу по циклу (по крайней мере, по суточному циклу) следующих шаблонов поведения? Что выбрать? Поиск завершения недоделанного – к этому принуждает замыкание деятельности: ненужное не стоит усилий! – или бросить вс и перейти к следующему по порядку дня? И в том и в другом случае поведение не становится деятельностью, а о таком человеке говорят, что ему не достает упорства.

Деятельность начинается тогда, когда получивший досуг неудачник вместо отдыха, игры или развлечения снова возвращается к сорванной не ясными для него обстоятельствами деятельности и тщательно повторяет попытку их исследовать, тщательно регистрируя все промежуточные результаты своих прежних воздействий. Рубанок строгал, но больше не строгает. Что с ним? Забился? Затупилось лезвие? Выпадает из паза? Надо его отрегулировать или починить!

Но деятельность может этим и закончится и не стать повседневной, если не станет универсальной, всеохватывающей – если не возникнет инициатива. Инициатива – это способность предвидеть сдвиги по циклу, угрозу экспансии одного и не обязательно ведущего образца деятельности с иссечением из цикла других, завязанных на удовлетворение иных нужд образцов деятельности. И ради профилактики срывов и отказов деятель (теперь его так можно назвать, не путая деятельность с поведением) вне принятого раннее порядка начинает в неурочный час некоторую, не заданную непосредственно полем деятельности и его личным самочувствием, работу. Ту, кстати, которую запрещали средневековые цеховые старшины из мастеров (учителей) и старейшины палеолитических преплемн. Эта его способность и есть свобода, более точно, свобода инициативы и не обязательно предпринимательской. Той инициативы, которую в перенаселнном мире людей так хочет узурпировать власть и властелины. Оттого в сказках героями чаше всего служат их дети – царевичи и принцы – им обществом дарована свобода – как способ обучить их правлению. А правящие они будут связаны ритуалами и их свобода примет форму каприза. Он им доступен, а другим – нет!

В этом плане очевидна правота великих философов: свобода – главное достояние цивилизации, только е не всегда правильно понимают. Е понимают тривиально как свободу передвижения – отсюда лозунг Гарика Сукачва –«Свободу узникам московского зоопарка!».

А на самом деле – это свобода инициативы, включая и инновации. Но вот тут встают очередные квазифрейдистские запреты. В том числе запрет считать человека утратившим характеристику деятеля – ибо это ведт к признанию дееспособными лишь так называемых самостоятельных или самодостаточных людей. А как быть с беспомощными детьми?

Стариками, бомжами, наконец?

Раскрою секрет: никакая инновация не входит в состав исходных посылок материальной индивидуальной деятельности. А в самой завершенной по форме иерархичности институциональной деятельности инновация прямо является помехой. И в то же время, без инноваций деятельность не мыслима иначе, как частный набор трюков, временно, на некоторых, вкрапленных в поведение только интервально, интерполяциях потребительного поведения. Вопреки раннему Марксу средство распредметчивания и опредметчивания никогда не становится потребностью, потому что ритм потребления – это ритм самого организма, а он склонен к синхронизации. Производство и инновационная деятельность – это всегда десинхронизация исходного ритма. А десинхронизация – это суета!

В отличие от своего гениального предшественника – автора Экклезиаста – Карл Маркс не использовал понятие суетности жизни и деятельности своего, смоделированного им по канонам Гегеля, субъекта. Вместо этого он громил заимствованное им у германца ОТЧУЖДЕНИЕ. Но отчуждение – неизбежное свойство сообщества живых существ с добровольным или принудительным трудом. Оно свойственно даже муравьям, отсюда появление мутантов-муравьв типа рабовладельцев, у которых выпало важнейшее звено – рабочие муравьи – полусамки. И они не могут жить, иначе как захватывая куколок рабочих муравьев в ходе разгрома чужих муравейников. Затем их няньки ухаживают за этими куколками и после вылупливания из них эти рабы начинают добросовестный труд в чужом муравейнике. Это гениальное изобретение тысячи лет до Маркса использовали шумеры, похищая во время походов в Элам женщин с детьми и беременных женщин.

Но Маркс не любил аналогий с насекомыми. Он разобрался с ними в приведнном им в «Капитале» примере об архитекторе и пчеле, приписав целесообразность всем действиям архитектора, и отказав в таковой всем пчлам. Увы, это самомнение ученика философа эпохи Просвещения не более чем иллюзия. Нет сомнений, у пчл нет цели, но и у большинства людей цель – это большая редкость. Этот регулятор их деятельности не универсален. Он – порождение помех, возникших в ходе самой деятельности, а не привнесенных средой обитания. Но и помехи, независимо от их технологичности или экологичности, не привлекали внимания основоположника, горько заметившего в подражание Сократу, что единственная постигнутая им за всю его жизнь истина: это то, что он – не марксист.

Для каждого человеческого индивидуума верно, что суета и самопомехи – неизбежная составляющая его деятельности. Но Маркс считал свою деятельность безупречной, а все помехи – источником вмешательства со стороны невежд и открытых врагов всякой истинной и поэтому революционной деятельности. Это была эра, когда революционер был романтизирован свыше меры, хотя сам Маркс знал цену своим коллегам по призванию. Для того, чтобы это осознать, достаточно прочесть его рецензию на воспоминание Андре Шеню, экс-капитана гвардии гражданина Косидьера «Заговорщики, тайные общества» (смотри К.

Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 7, с.с. 280-295). Он знал, что революционеры – это в массе своей неудачники, мечтатели, бездельники и провокаторы, а места их главной – вербовочной деятельности – это полные алкоголиков трактиры с такими же неудачниками, как и они, но не верящим ещ в силу агитации.

Но он идеализировал объективную революцию – при нм небывалую – ВЕЛИКУЮ ФРАНЦУЗСКУЮ или коммунистическую – будущую революцию и недооценивал ему современную – весну народов Европы – в 1848-1849 годах, как потерпевшую поражение из за неудачных лидеров, не сумевших подняться до уровня задач своего времени в отличие от Марата, Робеспьера и Сент-Жюста.

Карл Маркс был яростным сторонником интегративного подхода к деятельности людей и только людей. Отсюда его знаменитый 6-й тезис «Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» (Тезисы о Фейербахе, К. Маркс и Ф. Энгельс соч., стр. 3). Это в современном смысле означает, что каждый человек – деятель лишь постольку, поскольку он запрограммирован обществом на выполнение определнных задач. То есть у каждого сколь либо долго прожившего человека есть его призвание и место в обществе. И это является для него первичным, а не его сущностные силы или его неотчуждаемые права. Это заведомая антиредукционистская позиция Маркса, сложившаяся к 1845 году. Ей противостоит иная – редукционистская позиция Фрейда, сложившаяся к концу того же столетия. Обе они заслуживают подробного исследования до того, как читателю будет предъявлено дальнейшее изложение теории деятельности на примере генезиса мотивации новатора.

Как и в случае встречи через века христианина-монофизита Диофанта и христианина католика Ферма, встреча Карла Маркса с Зигмундом Фрейдом (Фройдом) представляет значительный интерес в плане новаторства. Оба были сильно ассимилированные евреи. Но Маркс об этом не думал, а Фрейд это всегда помнил. Маркс отправился учиться на юриста, но получил философское образование. Увлкся экономикой и небольшие средства для жизни добывал в журналистике. Фрейд начинал гистологом, затем стал психиатром и в силу небольших способностей к гипнозу стал психоаналитиком. Оба были атеистами, исходя из религиозной почвы под тогдашним,– ещ донацистским, антисемитизмом. Оба оказали огромное влияние как проповедники новаторских взглядов на человеческое общество. Но Марксу повезло больше в плане грандиозности масштабов экспериментов, поставленных под влиянием его варианта так называемого научного коммунизма. Придуманного, согласно анекдоту, коммунистами, а не учными, так как учные сначала бы этот коммунизм на собаках проверили.

Маркс был менее критичен и более нескромен, чем Фрейд. Его неуместное остроумие о революционности как о «практически-критической деятельности» (первый тезис о Фейербахе) окончательно порывает с той веротерпимостью, продуктом которой был он сам.

Это означает, что критика отныне не требует сохранения критикуемого, а наоборот, требует его изгнания или ликвидации. Фрейд в этом плане был более последователен и рассчитывал на успех своего учения в конкретной сфере деятельности – хотя бы в практической психиатрии. Благодаря его школе эта область искусства получила серьзные преимущества, над прежней медициной, но е успехи сильно зависят от общей культуры врачей, которая падает с каждой сменой поколений в медицине.

Маркс вслед за теоретиком анархизма Пьером Жозефом Прудоном начинает свой анализ с разделения труда. Только Прудон считал его вечной категорией ( «Нищета философии» К.

Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 4, стр. 148), а Маркс знал, что это не так. Базой или единицей масштаба анализа для него была нация. Эту ошибку повторяет современная история – она тоже носит характер истории нации, отдельной нации, а не всего человечества, несмотря на заведомо недавнее происхождение такового.

«Но не только отношение одной нации к другим, но и вся внутренняя структура самой нации зависит от ступени развития е производства и е внутреннего и внешнего общения.

Уровень производительных сил нации обнаруживается всего нагляднее в том, в какой степени развито у не разделение труда» («Немецкая идеология», там же в Сочинениях, т. 3, стр. 20). Сомнений в исходном выборе масштаба Маркс не усматривал. Его предпосылки были для него очевидны: «Производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и само свою материальную жизнь» (там же, стр. 19). Эту мысль Маркс варьирует неоднократно. И что удивительно, труд Дарвина был издан и стал доступен Спенсеру и Марксу позже, чем были написаны эти строки, но без конструкции естественного отбора его взгляды не имеют никакого смысла.

Человек не обязан жить, как мутант антропоидов он был обречн на вымирание – все палеоантропы в конечном счте вымерли. Но ему повезло – наступило оледенение. Ледник позволил ему выиграть приз – развитие его сообществ получило импульс на тысячи лет вперд. Естественный отбор позволил этому страдальцу – единственному из животных с возможностью прервать свои страдания самому – сформировать такие популяции, что жажда жизни оказалась выше стремления избежать невыносимых мук. Правда, для Маркса вс это не существенно: он считал человека потенциально бессмертным. Условие: все люди смертны – для него не было необходимо истинным, а оставалось только индуктивным выводом из набора фактов.

Только для обречнного на жизнь человека верно утверждение Маркса, что «для жизни нужны, прежде всего пища, пить, жилище, одежда и ещ кое-что. Итак, первый исторический акт, это – производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни» (там же, стр. 26). Если индейцы араваки наотрез не желают работать на идальго из Кастилии, то перебьм их и ввезм африканских рабов. Негры – жизнелюбы, их не надо обкладывать камышом и поджигать, их достаточно огреть по спине бичом и они пойдут работать.

Дополнительно Маркс вводит ещ один первый исторический акт, он «состоит в том, что сама удовлетворнная первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретнное орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом» (там же, стр. 27). Здесь основоположник не различает ещ принцип удовольствия и принцип реальности, как это сделал Фрейд, у Маркса потребность – это способ утоления нужды – голода, жажды, тепла, размножения, смысл жизни для него не существенен.

Нет, Маркс много пишет о семье, с которой начинается всякое общество, о смене поколений, о том, что «обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства» (там же, стр. 37). Он свидетельствует о тотальности процесса воспитания одного поколения другим. Он даже обдумывает задачу воспроизводства интенсивного способа хозяйствования на примере народа-новатора – фойникес – лиловых: «Как мало были гарантированы от полной гибели развитые производительные силы, даже при сравнительно обширной торговле, показывает пример финикиян, большинство изобретений которых было утрачено надолго в результате вытеснения этой нации из торговли, завоевания Александром и последовавшего отсюда упадка» (там же, стр. 54), но не делает из этих фактов никаких выводов. Вместо индивидов у него живут нации и кровь далких предков из Кнаана – Финикии, бегущая по его артериям не проникает на страницы его рукописи.

Однако, далеко не каждая катастрофа истребляла всю древнюю цивилизацию. Вот пример из истории самой первой и самой новаторской из европейских культур. «В конце среднеминойского периода трижды в течении одного столетия (около 1700, 1660 и 1600 г.г. до н. э.) Криту пришлось испытать разрушительные землетрясения. Главными их результатами явились сначала постройки на развалинах Старых дворцов ещ более грандиозных и величественных Новых дворцов, а затем и довольно значительные перестройки последних.

Пережитые критянами стихийные бедствия как будто не только не помешали, но и по-своему способствовали – в результате вынужденной активной мобилизации всех сил и ресурсов страны для очередных восстановительных работ – дальнейшему расцвету минойской культуры и государственности» (Молчанов А. А. «Таинственные письмена первых европейцев», Москва, «Наука», 1980, стр. 17) Конечно, вс до поры до времени. С севера на Балканы из Северного Причерноморья прли сначала фракийцы, а затем поочердно эллины. Пелазги переправлялись через проливы из Пелопоннеса на Крит, пополняя убывшее в результате катастроф население Кафтора. Рабочая сила тут же втягивалась в структуры Талассократии. Но впереди в 1450 году их ждал взрыв кальдеры острова Санторин. Эвакуировавшись в названную в их честь Палестину, пелазги сроднились с хаанеянами и ничего, кроме нудных войн с Израилем, после себя не оставили.

На Балканах пелазги тоже себя ничем не проявили и забыли с течением тысячелетий сво призвание и язык. Зато палубный флот Талассократии дал такой импульс мореходам Европы, что более, чем через дважды по 1450 лет изобретнные португальцами каравеллы не только в очередной раз добрались до Нового света, но и наладили постоянное с ним сообщение.

Мир стал другим. И заслуга минойцев в создании так очаровавшей Маркса европейской цивилизации не будет забыта. Атлантида на Крите уже три с половиной тысячи лет вдохновляет мечтателей и реформаторов на поиск утраченного времени и ощущения свежести раннего утра европейской цивилизации.

Маркс тоже был мечтателем, искавшим не популяцию новаторов, а целый слой населения, перенсший катастрофу разорения и постоянно вынужденный мобилизовывать свои силы ради выживания в мире собственников. По привычке к законности времн римского права он тоже обозвал их пролетариями, то есть неимущими. А раз у них ничего, кроме детей нет, то и терять им нечего.

Отсюда его вывод о том, что «только современные пролетарии, совершенно оторванные от самодеятельности, в состоянии добиться своей полной, уже не ограниченной самодеятельности, которая заключается в присвоении совокупности производительных сил и в вытекающем отсюда развитии совокупности способностей» к всем видам труда (там же, стр. 68). Этот вывод совершенно не вытекает из концепции деятельности Маркса и из известных ему фактов истории. Зато он вытекает из неявного предположения об абсолютной памяти общности производителей ли индустриалов, из которой исходил и его учитель – Шарль Фурье. Его азы для Маркса – непререкаемая истина: «в коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительно кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует вс производство и именно поэтому создат для меня возможность делать сегодня одно, а завтра другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, - как моей душе угодно, - не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком» (там же, стр. 32). Это вам не маркиз Сен-Симон с его индустриалами-промышленниками!

Сотни социальных экспериментов, личный опыт и опыт его близких знакомых, годами живших в коммунах, личное самонаблюдение над склочным Фердинандом Лассалем – соратником по такой коммуне, не разубедили Карла Маркса до конца его дней в вере в скорый приход коммунизма. Он знал, что «коммунизм эмпирически возможен только как действие господствующих народов, произведнное «сразу», одновременно, что предполагает универсальное развитие производительной силы и связанного с ним мирового общения» (там же, стр. 34). Хуже другое, зная, что практика – это критерий истины, разносчики марксизма, включая и людей, не переживших крах Союза Коммунистов – он же Союз справедливых и неудачи революций 1848-1849 и 1871 годов, упорно проповедовали эти взгляды. В силу веры в то, что они способны внедрить в беспамятные головы полуграмотных рабочих идею освобожднного и соответственно добровольного труда. Ведь они же сами трудились добровольно, жертвуя сами, и иных подговаривали жертвовать имуществом, здоровьем и жизнью ради химеры, неоднократно проверенной и абсолютно несбыточной в рамках национального разделения труда.

Абсурд ситуации в том, что циники среди большевиков, реально захвативших власть в огромной стране знали, что все эти фурьеристские мотивы – не более, чем игра обеспеченных бездельников, избегающих пресыщения. Того пресыщения, в которое позже не хотел верить Фрейд, который не соглашался с Марксом, но и не разоблачал его ошибки. Крах марксизма не носил теоретический характер. Его противники не сумели построить какую либо систему знаний о самих себе, опровергающую учение внука двух раввинов. Их возражения основаны на пошлостях о низкой природе человека и несбыточности утопии Шарля Фурье. До трудов Фрейда ничего существенного против марксизма не было создано.

Фрейд радикально изменил точку отсчта. Он отказался от идей равенства, выделил деятелей-невротиков, способных к некоторому труду, хоть и не столь эффективному, как в случае психически здоровых индивидов, сделал ставку на отдельную личность и отдельную особь, не обязательно сложившуюся в качестве личности.

Его критики полагали, что исходные предпосылки Фрейда – те же, что и у Маркса – «Стремление к сохранению жизни своей и своего рода и стремление к возможно более полному и безболезненному приспособлению к среде являются главными движущими силами всего органического развития» ( Фрейд Зигмунд, «Психология бессознательного», Москва, «Просвещение», 1990, стр. 30, предисловие Л. С. Выготского и Ал. Лурия). Вс это не совсем верно. Наблюдение за поведением кобелей во время течки сук свидетельствует, что стремление действовать строго в соответствии с наследственно заданной программой поведения приводит многих самцов к бесполезной для стаи гибели. Волки даже используют текущую волчицу для выманивания кобелей из дворов, чтобы растерзать их за селом. А гедонистический сток народа, погрязшего в удовольствиях и обречнного на упадок и разложение – настолько привычная картина для историка, что говорить об адаптивности поведения даже этих, наиболее продвинувшихся якобы вперд по эволюционной лестнице, животных не приходится.

Сам Фрейд, в отличие от экзистенциалистов не уделявший особого внимания самоубийству как целесообразному устранению себя как помехи своей собственной деятельности или так называемому беспричинному самоубийству (из-за утраты смысла жизни), был куда критичнее к своим взглядам, чем сторонники адаптативного монизма в психологии. Сам новатор ссылался на Фехнера. Он замечал в работе «По ту сторону принципа удовольствия»:

«Факты, побудившие нас признать господство принципа удовольствия в психической жизни, находят сво выражение также в предположении, что психический аппарат обладает тенденцией удерживать имеющееся в нм количество возбуждения на возможно более низком или, по меньшей мере, постоянном уровне. … Принцип удовольствия выводится из принципа константности» (Фрейд, указ. соч., стр. 383). Посмотрите на гистолога! Он начинает со слова «факты», но в дальнейшем выясняется, что речь идт о предположении.

Кстати, совершенно не универсальном для деятельности людей.

И у Маркса вс бы вышло как по писанному, и у Фрейда вс совпало с его спекуляциями.

Если бы люди были бы бессмертны и никогда не спали и не меняли ритма деятельности, кроме того, они должны были бы вс помнить и по регулярности реакций не отличались, по крайней мере, от клеточных автоматов. Но люди смертны, ибо так устроен катализ в необратимом времени. Они не автоматы, а автоматы, входящие в состав их организма не сохраняют своих коммутаций. Память людей необозрима, но процесс воспоминаний не наджен. Ритм их деятельности постоянно меняется и попытки его вычислить по дате рождения бесполезны в силу десинхронизаций. Сбои и смещения ритмов не сопряжены, как об этом мечтали гениальные счтчики племени ица из народа майя., и в конечном счте не сводятся к некоторому точно сопряженному циклу циклов – люди не планеты в силу слабой инертности.

Если бы оба были правы, то никакого развития не было бы. Новаторам, включая их самих, не было бы места среди людей, а коммунизм наступил бы сразу и никогда не отменялся иным порядком мобилизации труда больших масс населения. И что ещ хуже, никакой сексуальности бы не было. Просто все самцы и самки занимались вс сво более или менее,,, свободное время онанизмом или мастурбацией, в друг друге не нуждались, ибо массаж моче половой системы – одно из самых простых занятий у млекопитающих. Людям ведь проще это делать, чем псам – у тех нет рук и приборов. Зато псы улавливают 40 молекул запаха самой ближайшей суки и не отходят от ворот двора, где она заперта, пока е течка не закончится, несмотря на свои голод и жажду. У людей так ведут себя только эротоманы и эротоманки, нуждающиеся, кроме массажа в тестостероне, окситоцине и иных гормонах, содержащихся в сперме и секрете шейки матки.

Тем не менее спекуляции и Маркса, и Фрейда сильно продвинули знание людей о самих себе. Настолько, что мир после попыток внедрения их взглядов в жизнь общества сильно изменил это общество (речь не идт о мире ислама). Но слепое влияние на ход мировой истории – это не что иное, как суета сует и томление духа. При этом если Фрейд хоть как-то обозначил мотив: поддержание параметра объма спермы в мошонке в рамках природного диапазона, то Маркс ограничился естественным отбором: хочешь жить – производи, а не хочешь – иди на удобрение. Методом индуктивного опровержение легко показать, что эти объяснения не достаточны, проблема превосходства деятельности над поведением в новаторстве – оно так изменило мир, что некоторым жертвам промышленной революции понадобились и Эрос с Танатосом, и классовая борьба с диктатурой пролетариата. А вот откуда берутся сами новаторы и чем они отличаются от гедонистов?

Ответ на этот вопрос не сложен, но готов ли читатель к его восприятию?

Доктор Фрейд добился заметных успехов в лечении неврозов у венских больных конца предыдущего столетия. Речь идт о людях, воспитанных гувернантками и спавших в отдельных спальнях. А не о простонародье! И это вдохновило его фантазию до такой степени, что он начал исследовать область за областью в обширной стране человеческой души и е истории. Но как врач, а не экономист Маркс (на том основании, что тот писал об экономике, не имея в ней никакого опыта), Фрейд был куда осторожнее.

Он признал самостоятельность стремления организма к самосохранению, хотя столь абстрактное побуждение свойственно далеко не всякому даже образованному человеку, не говоря о животных. А «под влиянием стремления организма к самосохранению этот принцип (удовольствия) сменяется «принципом реальности», который, не оставляя конечной цели – достижения удовольствия, откладывает возможность удовлетворения и временно (?!?) терпит неудовольствие на длинном окольном пути к удовольствию.

В мире есть царь. Этот царь беспощаден! Голод – названье ему. Так писал в России поэт Некрасов. Но в старой Вене уже несколько столетий не было голода, а вот с сексом проблемы были – это же не Африка с е жизнелюбием. Не хватало ни влечения, ни цензуры – страсть была слаба, а контроль над е проявлением со стороны Ego силн. Либидо нуждалось в сублимации. А выше всего был Tanatos. «Принцип удовольствия находится в подчинении у влечения к смерти: он сторожит вместе с тем и внешние раздражения, которые расцениваются влечениями обоего рода как опасности, но совершенно отличным образом защищается от нарастающих изнутри раздражений, которые стремятся к затруднению жизненных процессов» ( Фрейд, указ соч., стр. 424).

Здесь прежние занятия гистологией и материалистическо-павловский лексикон сослужили доктору Фрейду плохую службу. Его воображение вынесло его, а затем и Карла Густава Юнга с компанией за пределы возможного. И допустимого с точки зрения науки того времени.

Любой невропатолог из соседнего кабинета мог бы рассказать психиатру о чрезвычайной бедности исходных рефлексов человеческого детныша сразу после рождения – его хватательного, сосательного, рыгательного, коленного и иных вспомогательных полторы сотни рефлексов никак не хватит для организации сложного поведения, описываемого как стремление к смерти. И даже змея, которую режут на части, а е челюсти автоматически раскрываются и закрываются, чтобы ужалить обидчика ядом, ничем не может помочь гениальному доктору.

Садизм, на который он неоднократно ссылается, часто вызван не воображением маньяка и фантазра маркиза де Сад. А вполне физиологически обоснованным реальным стремлением быстро и наджно повысить упругость мышц женского влагалища, расслабленного предыдущей половой жизнью настолько, что очередной е половой партнр не может возбудить свою, уже сильно пониженную, чувствительность на коже головки полового члена, чтобы завершить половой акт эякуляцией. Залупа крестьян тоже нередко нуждается в избиении жены во время коитуса! Примерно теми же причинами вызывается педофилия. И пока не будет обнаружен ген, отвечающий за гомосексуализм, рассматривать его как инстинкт, никакой учный не имеет права.

Так называемый инстинкт трусо-злобности, выработанный эволюцией у псовых, был заимствован людьми у собак и привит поколениям одиноких людей в сиротских домах методом обучения. Видимо, под ним есть какая-то физиологическая база, но она пока не известна, кроме стратегий ON или привлечения к стимулу и OFF или избегания стимула, заданные совокупностью врожднных клеточных реакций. Страх у собак не просто порождает злобу и агрессию. А порождает чрезмерную злобу и безотчтную агрессию, в то время как сильный самец гамадрилов сначала угрожает, а лишь при неотступности непослушного детныша или глупой самки е бьт.

Более того, именно бедность багажа врожднных форм поведения, кроме развитого подражания приматов, впрочем, и пчл тоже, и служит необычайной восприимчивости человека к разнообразию. Стремлению к разнообразию, позволившему ему выбраться из ареала степей или саванн Восточной Африки и забраться в Арктику, а со временем и в ближний космос, что совершенно не доступно насекомым с их до предела детализированным врожднным навыкам обработки наследственно заданного предметного мира. Будь Фрейд прав, новаторство было бы вообще невозможно. Но для ряда его рассуждений, вообще говоря, безразлично, откуда взялись те или иные образцы компенсаторного поведения и в какой культуре зарегистрированы навыки агрессии тех приматов, которые он наблюдал на своей терапевтической лежанке для нахальных зажиточных бездельниц с неврозами.

Поэтому его высокомерные рассуждения из большой статьи «Неудовлетворнность культурой» заслуживают внимания при изложении основ деятельностной природы новаторства.

«Грудной ребнок не отделяет своего «Я» от внешнего мира, как источник притекающих к нему ощущений. Он приучается распознавать лишь постепенно и в силу различных импульсов. Должно быть, на него производит сильнейшее впечатление тот факт, что некоторые из источников раздражения, в которых он узнат органы собственного тела, в любой момент могут предоставить ему те или иные ощущения, в то время, как другие от него порой ускользают, в частности, и наиболее вожделенное – материнская грудь, которой он может добиться лишь воплем о помощи» (указ. соч., с. С. 259-260). Если бы не первичная амнезия, то можно было бы допустить, что доктор сам вспомнил детали процесса становления собственного «Я». Во всяком случае, это его рассуждение отвечает критерию конструктивности, то есть оно описывает, как именно могло бы произойти разделение впечатлений на «Я» и «ТЫ» в общении двух особей одного вида шаг за шагом. А не в соответствии с врожднной склонностью к мужчине или женщине. Как это происходит у цыплят с силуэтом коршуна и гуся, которых они никогда не видели и не знают в точности, чем они опасны или не опасны, но уже готовы убегать от одного и не бояться другого силуэта в виде тени на земле.

Да и то, «Я чистого наслаждения» возникает у изначально здоровых детей и только. Ярый атеист, Фрейд также сравнивал религию с наркотиком, хотя возводил е к инфантилизму повзрослевшего детныша, склонного выпрашивать у отца то, что не мог достать сам.

Религия для него – это способ отвлечения от беды бессилия. Таким же способом он считает и науку. «Такие заменители удовлетворения, как те, что предоставляются искусством, хотя и являются иллюзией, а не реальностью, психически не менее действенны, - благодаря роли, которую заняла фантазия в душевной жизни человека. Наркотики оказывают влияние на нашу психическую природу, изменяя е химизм. Найти место религии в ряду этих факторов не так просто» (там же, стр. 267).

Психиатр слишком серьзно отнесся к своим измышлениям. Он не замечал, что вовлекая бездельниц в рассусоливания об их пустом душевном мире, он занимал их ум непривычными заботами. Этим он повышал разнообразие их жизни, тем самым активизировал рассчитанные на борьбу со стрессами возможности их организма и активизировал их психические процессы и всю их материальную деятельность. Внешне это выглядело как выздоровление от невроза, а на самом деле он повышал до врожднного уровня степень мобилизации организма своей клиентки.

Во времена Фрейда злоупотребляли выражениями со словами инстинкт, энергия, влечения.

В наше время портные шьют платья для голых королей словами информация и программа.

Стоит кому-нибудь заявить, что он – программист, как на него устремляются уважительные взгляды. Когда-то так смотрели на докторов философии и медицины. К какому инстинкту можно отнести травлю Больцмана за отстаивания им гипотезы о тепловой смерти вселенной?

Кому она тогда угрожала? Почему сейчас космологи с тоской думают об истощении запасов водорода в исследуемой современными астрономами части вселенной? Ни им, ни их потомкам не угрожает гибель звзд. Она угрожает разуму вообще, но отнюдь не разуму данных мыслителей. А дело в том, что эти чисто ментальные опасности нарушают традиции мысли, культивируемой в рамках институциональной науки. Некий ловкий проходимец присасывается к чудаку-исследователю и начинает его обслуживать. Мол, далеко идущие проекты его так называемого мотора не могут быть реализованы в обозримом будущем, но вот в отдалнном будущем они будут реализованы и принесут огромный успех. А тут вылазит скептик и заявляет, что из-за тепловой смерти вселенной, потомство не успеет завершить труды чудака, так что не надо клеить горбатого до стенки.

Естественно, это срывает планы прилипалы и он вынужден начать борьбу с адептами термодинамики, ибо со скептиком он бороться не может: его защищает правило замыкания.

А с ним никакой носитель суетности мира сего сладить не может. И тут негодяя поддерживают трудолюбивые люди, ибо им ментально неуютно работать в мире, которому угрожает тепловая смерть. А большинству обывателей это вс глубоко безразлично. Им, включая и самого Фрейда, не до спора мудрецов о перспективах разума и деятельности во вселенной во времена, когда их личное существование не будет иметь никакого значения..

Зато Фрейд точно продлил свою мысль о связи наркотиков и религии. «Вопрос о смысле человеческой жизни ставился бесчисленное количество раз ;

на этот вопрос не никогда не было дано удовлетворительного ответа, и возможно, что такой вообще заповедан. Некоторые из вопрошенных добавляли: если бы оказалось, что жизнь не имеет смысла, то она потеряла бы для них и всякую ценность. … О смысле жизни животных не говорят, разве только в связи с их назначением служить людям. … люди стремятся к счастью, они хотят стать и пребывать счастливыми» (там же, стр. 267). Эти очень неуверенные рассуждения гениального пророка сексуальной революции недодуманы. И поспешно вписаны в текст чрезмерно раздутой статьи из-за этой недодуманности.

Читатель, учившийся в каком-нибудь университете последние двадцать лет, может возмутиться вышеизложенной оценкой. Для него учение Фрейда факт! Правда, факт, лежащий не в самой гуще жизни, а как бы рядом с ней. На самом деле, взгляды Фрейда не опирались на факты, они опирались на сомнительные для самого доктора интерпретации и оставались умозрительными или спекулятивными. Ничего необычного в этом нет. И Гегель знал, что его философия спекулятивна. Он спешил прояснить людям мир, в котором они оказались после рождения, а фактов не было вовсе или их не хватало. Если бы к услугам Фрейда обратился бы Леонардо да Винчи, Гераклит или хотя бы Лев Толстой, то о смысле жизни как о стремлении к счастью тот написал бы гораздо компетентнее.

Потеря смысла жизни не всегда толкает на самоубийство. В лучшие - 70-е годы прошлого столетия – люди на вопрос, в чм заключается смысл их жизни, довольно часто отвечали: «В самой моей жизни». Это означало, что внешнего для этой жизни смысла их жизни нет.

Проще говоря, они уклонялись от признания, что живут они без всякого смысла и тем не менее, это их никак не тревожит. А тревожили их разводы, ссоры, срывы ожиданий и прочая чепуха этого относительно сытого времени, не требующего от людей заметных интеллектуальных усилий.

Автор этих размышлений пришл к выводу, что на прямые вопросы о смысле жизни в безрелигиозном мире ( а такой мир совпадал с предпочтениями атеиста Фрейда) нельзя получить прямого ответа. И не потому, что его вовсе нет. Он есть, но он не осознатся людьми, которых партия и комсомол воспитывали для трудовых подвигов во славу строительства коммунизма. И тогда в голове у автора начал формироваться вопрос за вопросом вопросник, в котором отвечающего спрашивали не о том, что он слышал. К примеру, вопрос: «Думали ли Вы о смерти? Готовы ли Вы к ней?» означал: «Считаете ли Вы себя неудачником?». А ответ: «Не думал вообще, не знаю, готов ли?» означал, что опрашиваемый неудачником себя не считает. Остальные ответы свидетельствовали о той или иной степени признании в провале своих надежд. Но отвечающий практически никогда этого не осознавал.

Почти всегда респонденты попадали в ловушку в вилке из вопросов типа: «Если бы Вы имели, вс, что Вашей душе угодно, но никогда бы более не встретили людей?», затем «Ваши страдания от грозной болезни вс больше Вас мучают, что делать дальше?», и, наконец:

«Возможно ли счастье: полное, не полное? Счастье не достижимо?». Эта вилка не позволяла солгать по вопросу о предпочтении самоубийства в полном и окончательном одиночестве.

Если же на вопросы «Хотите ли Вы жить вечно?» и «Будет ли человечество жить вечно?»

отвечающий давал ответы в духе официального оптимизма, но не мог сохранить смысл жизни в одиночестве, то он попадал в противоречие. То есть, он хотел бы жить вечно: ну, не признаваться же ему и самому себе, что он хочет умереть, потому что ему не хватает денег на любимую женщину, но никак не мыслит эту жизнь в одиночестве. А если все его ответы были положительны, то он признавался даже не в своей интровертности, а в изолянтизме!

Впрочем интровертность интровертности рознь! Перед лицом смерти разные интроверты ведут себя по-разному и их поведение накануне неизбежной и очевидной для всех смерти очень различается. Диапазон этот включает в себя:

- панику и желание чем угодно досадить остающимся живым;

- ужас перед смертью и требование наибольшей заботы от близких;

- страх перед смертью и желание е ускорить во избежание бесполезных для выигрыша времени для завершения никому не нужных дел;

- бесстрашие и забота о близких родственниках, чь будущее тревожит умирающего;

- бесстрашие и полное безразличие ко всему окружающему едва только умирающий потерял надежду и более ни в чм существенном от воли окружающих его родственников не зависит;

- бесстрашие и стремление ускорить конец из-за предсмертной тоски и обычной скуки беспомощного человека. Только четвртый из указанных вариантов нест некоторый позитивный смысл. А все эти варианты крайне важны. Смерть освобождает от лицемерия, от лжи ради вымогательства некоторых благ, от привычного в течении всей жизни притворства и обнажает существо намерений и желаний человека, отчего в европейской традиции столь важны последние слова умирающего. Но это именно в европейской традиции. Там, где свобода стала сколь либо привычной. В рабских странах и смерть не всегда освобождает человека от навязанных ему норм поведения.

Вопросы о наличии цели в жизни, определяющего влияния на эту их жизнь других людей и равносильности всех пар ситуаций как с превышением неудач над удачами, так и превосходством неудач или равенством тех и других влекли за собой регистрацию бессмысленности жизни опрашиваемого, или, по крайней мере, е бесцельности. Вопреки мнению самого человека по этому вопросу он вынужден был впадать в противоречие. И не замечал, как правило, несовместимости ответа о декларируемой им наличной цели жизни или мечте и опасения массированных неудач, которые в его случае не скомпенсированы немногими, но существенными для реализации внешней для его личного самочувствия удачами на важнейшем для него участке деятельности. И сразу вскрывалось навязанное ему представление о необходимой для каждого цели жизни, цели лично для него не существенной.

А проверка самоощущения о том, как он будет обращаться к сопернику – к нему лично, к своему окружению в его присутствии или вообще откажется от дискуссии с ним? Позволяли определить степень утраты запрограммированной экстравертированности и ориентации на лидерство. Этот простой вопрос вскрывал отличие амбиций на лидерство от способности нести жертвы ради него.

Логические ловушки шаг за шагом вторгались в подсознание тогдашнего советского человека и парализовывали предпочитаемые им тогда способы осознания себя. Иногда честолюбцы едва не рыдали и не отвечали на те же вопросы, когда автор переопрашивал их в период, когда их жизнь резко менялась в стрессовой ситуации. А такие случаи были: ответ на вопрос о вечности человечества, (на самом деле он говорил о наличии солидарности, так как сам вопрос выходил за пределы компетенции респондента) менялся в зависимости от готовности респондента бесстрашно встретить удары судьбы. При этом потеря прежнего уровня солидарности с ожиданием соучастия окружающих в его переменчивой доле в общем благе самим респондентом не осознавалась. Те же, кто догадывался о проективности опроса, просто отказывались от повторения опроса. Но откровенная ложь практически всегда вылазила наружу в несообразности сочетаний выборов вариантов ответа на разные вопросы.

Скептически настроенный читатель, при знании времени разработки этой проективной анкеты, в процессе работы над которой автор научился заранее отгадывать ответы знакомых ему людей, может возмутиться. Не удивительно, что кто-то ещ, кроме Зигмунда Фрейда обнаружил БЕССОЗНАТЕЛЬНОСТЬ КОНКРЕТНОГО СВЕРХ-Я. Но многих может возмутить умозрительность многолетнего (с 1976 по 2006 годы) эксперимента по шлифовке этой проективной анкеты. Чем умозрительная концепция автора этих размышлений лучше умозрительной же концепции иных авторов, с чьими раздумьями данный читатель уже ознакомлен?

Вглядитесь в свою бренную душу, о скептически настроенный читатель! Вам просто лень учить нечто незнакомое. Вы не хотите огорчить себя ещ одним способом узнать о собственном ничтожестве и подспудное желание вникнуть в подсознание Ваших потенциальных сотрудников, подвергнув их виртуальному испытанию на потенциальную измену, отступает перед опасением увидеть свою несостоятельность в предполагаемом общем деле. Ведь эти ненаджные мужья, супруги, соратники или просто сотрудники могут обогнать Вас в ходе внезапного отказа от некогда желанной, но отныне непосильной совместной деятельности. Они изменят общим целям на сутки раньше Вас, или на часы, как маршал Груши Наполеону при Ватерлоо. А видеть себя изменником-неудачником совсем не хочется. Куда лучше убедить себя в готовности на вс и закрыв глаза, броситься в авантюру совместных начинаний с заведомо ненаджными людьми.

Однако оставим пока в покое конечные экстраполяции последних интервалов совместной деятельности и вернмся к труду Зигмунда Фрейда. Ведь при ответе на проективные вопросы наши герои не успевают просмотреть всю свою жизнь, поэтому за исключением немногих – самокопателей, постоянно ведущих баланс утрат и приобретений, что свойственно карьеристам, стремящимся к росту – речь идт об учте последних по времени, близкому к опросу, их воспоминаний. А отличить интровертов самокопателей от просто интровертов не так просто.

Фройд был уверен, что «жизненная цель просто определяется программой принципа наслаждения. Этот принцип главенствует в деятельности душевного аппарата с самого начала;

его целенаправленность не подлежит никакому сомнению, и в то же время его программа ставит человека во враждебные отношения со всем миром, как с микрокосмосом, так и макрокосмосом. Эта программа не осуществима» (там же, стр. 268). Поверим доктору Фрейду, но как тогда быть с пресыщением? Стоит прочесть послужившие источником для маркиза де Сад жизнеописания первых двенадцати цезарей по Гаю Светонию Транквиллу, как становиться ясным, что пресыщение блокирует реализацию принципа удовольствия.

И что занимательно!?! Фрейд знал об этом. Он вспоминает Гте: «Ничто нас так не тяготит, как вереница хороших дней». Но едко замечает: «Тем не менее это, может быть, вс же преувеличение» (там же). Здесь подсознание сыграло с гением скверную шутку. Будучи умеренным человеком, он сам не переживал пресыщения, а теоретически допускать это состояние ему было не выгодно. Это ставило под сомнение универсальность принцип удовольствия. Наш гений закрывал глаза на очевидные факты. То, что он для привлечения внимания обывателей назвал принципом удовольствия на самом деле было следованием физиологически наследственно фиксированному аппарату поиска ощущений типа стремления к аппетитной пище. До того, как она не пойдт к верху горлом – обжора не начнт рыгать или не заболит половой орган сексуально маньяка. А ведь в прекрасной Франции конца галантного века после далеко не самой страшной голодовки зимы 1795 года, когда генерал Бонапарт ходил по салонам ради кофе с пирожными, ибо за Тулон ему только что не отрубили голову за связь с Огюстеном Робеспьром, которому он до смерти не мог простить неудачу в политике, возникло сообщество гурманов. И главным гастрономом был избран самый выдающийся финансист того времени, бывший якобинец и робеспьерист, а теперь обжора и толстяк Камбон!

Что стоит в очереди за достижением пресыщения, что не входило в репертуар первобытного человека, вечно голодного после ухода ледника и убийства последнего мамонта? Гедонист мог пойти на передозировку и погибнуть, как это постоянно происходит с наркоманами. А мог и впасть в скуку. Тогда для него во весь рост вставала проблема возврата яркости восприятия жизни. Иначе его ждала депрессия – за ней толпились фобии и мании и его садили на цепь в доме скорби или, в лучшем случае определяли под надзор домашним на домашнем аресте. А если он был защищен верой в его божественность, как царь Иван Васильевич, по прозванию Грозный, то его терпели, пока не смогли убить без опасности для убийц. Итак, задолго до Фрейда человеческая деятельность должна была вырабатывать средство борьбы с безумием – а эта болезнь вызывается не только стрессами от пережитых несчастий, но и в силу пресыщений и скуки.

И деятельность нашла такие способы для отдельных индивидов. Она отменила принцип поиска фиксированных (органически фиксированных впечатлений, именуемых наслаждением гедонистов) и заменила его иными программами деятельности. Отныне новизна подрядилась спасать от скуки, а риск – то есть выход за диапазон допустимого для существования организма – спасал ищущих отваги от пресыщения.

Фрейд не стал исследовать этот скользкий путь и заменил его принципом реальности, когда «задача уклонения от страдания оттесняет на второй план задачу получения наслаждения» (там же, стр. 269). А наступление на природу и подчинение е человеческой воле при помощи науки и техники гений полагал действиями вместе со всеми ради счастья всех (там же). Но это предположение означает утрату логики редукционизма. Теперь надо придумать учным индивидуальный мотив, иначе они выпадают из общей сета контактров в системе разделения труда и коммуникаторов, жаждущих покоя во избежание страданий ( в том числе и от переедания). Новизну никак нельзя приравнять к наркотической интоксикации, сколько ни пытался Фрейд приравнять исследователей к безумцам. Поиск истины – не наркотик. И не к чему акцентировать непреодолимость извращенных импульсов и искать психоэнергетическое объяснение притягательной силе запрещенного.

Придуманная Фрейдом сублимация первичных позывов в форме интеллектуальной деятельности противоречит его же предположением о колебаниях показателей органического благополучия в рамках наследственно заданного диапазона. Впрочем, он признатся, что не решил этой задачи: «Удовлетворение такого рода, как радость художника от процесса творчества, при воплощении образов его фантазии, как радость исследователя при решении проблем и в познании истины, имеют особое качество, которое когда-нибудь, несомненно, сможем метапсихологически охарактеризовать» ( там же, стр. 271). Как бы радовался профессор, если бы он прочл раздумья автора. Он счл бы их решением той задачи, которая в его время не поддавалась интеллектуальному штурму. Но радовался бы Фрейд зря. На этих страницах решается иная задача: природа деятельности только для опыта людей есть их собственная природа. Деятельность реализуема не только на программном блоке типа человек, но и в другой форме, где принципу наслаждения нет места. Но об этом пусть подумает ТВОРЕЦ, существование которого было несущественно и для Фрейда, и для Лапласа, и для Будды.


Пока отсутствуют наджные и выверенные факты о характере человеческой деятельности, ставка делается на логическую согласованность той умозрительной теории, которая позволяет эти факты выявить. Иногда они спрятаны под носом у исследователя, но неудачно сформированное подсознание не позволяет ему их обнаружить. Так Фурье сделал ставку на разнообразие, не заметив новизну. А создатели информационных моделей работы мозга не заметили разницы между потребляемой новизной и новизной, созданной этим же самым мозгом. Строя модели вс удлиняющихся лексикограмм из ноль-единичных последовательностей, эти математики стремились облегчить поиск себе, вместо того, чтобы исследовать проблему реального фонетического разнообразия внутри естественных языков.

Ведь вожделенный двоичный код должен проявлять себя в виде сокращения числа фонем с течением времени существования человеческой речи. Однако об этом никто не может свидетельствовать. Следовательно, математики изучают не то, что реально существует. А то, что является плодом их воображения.

Ещ один вопрос может встревожить любознательного читателя. Почему в этих раздумьях идеи Фрейда занимают куда большее место, чем идеи общественно-экономических формаций, классовой борьбы и прочих игрушек марксизма, более знакомых автору, чем практика психиатров? Ответ прост: в силу преимущества редукционизма над интегратизмом.

Но толпа верит во всесилие власти, а Маркс потакает толпе. А втор в это всесилие не верит, но дело даже не в этом. Редукционизм ближе к требованию воспроизведения, гласящему:

«Чтобы нечто встречалось в восприятии ( и попадало в тексты) оно должно воспроизводиться!». А воспроизведение событий небольшого масштаба – более частый процесс, чем событий крупного масштаба. Локальная необратимость ярче и экономичнее глобальной в деятельности людей. Поэтому опыты в малых масштабах обычно предшествуют универсальным реформам.

События – это остановки циклических взаимодействий. Точнее прекращение, разумеется, временное, необратимых преобразований в пользу обратимых – циклических. Фрейд бы сказал, что они поглощают энергию. Не могу согласиться, так как колебательные процессы тоже должны рассеивать эту самую энергию, но куда? Ведь циклы столь часты, что у людей, не очень наблюдательных, но вдумчивых возникает иллюзия, что необратимости не существует вообще, а время течт только в истоках нашего разума. События большого масштаба уже уникальны! Но в силу чего? В силу не сохранения коммутации между взаимодействующими конфигурациями (клеточных автоматов). То же ощущение смерти – как оно воспроизводится? Неужели инстинктом, как нас учил Зигмунд Фрейд?

Получая первый удар судьбы или серьзный срыв ожиданий, деятель ищет выход в наращивании масштаба притязаний. Из опыта он знает, но не всегда ясно осознат, что с ростом масштаба деятельности влияние самопомех, виновником которых есть его злоупотребление прежде эффективными средствами получения результата при остановке деятельности, падает. Это так, но несколько позже он оказывается перед крахом куда большего масштаба, ибо необратимость времени неумолима. И тогда он находит оправдание личному фиаско с нарушением правила замыкания – он вспоминает о смерти, которая уж его лично точно освободит от необходимости продолжать погружнную в суету индивидуальную материальную деятельность. И тогда смерть из эпизода похорон на его улице становится фактором его личного мироощущения. Что такого инстинкта, как такового, может не существовать, об этом Фрейд догадывался.

Но события первой мировой войны и последующее стремительное распространение нацизма – очевидное к 1930 году, когда была написана статья о неудовлетворнности культурой, пробудила в нм ложно понятую научную честность: если часть явлений объясняется инстинктом Эроса, то и другие столь глобальные явления тоже должны быть объяснены инстинктом Танатоса – а чем же ещ? К счастью, гений ошибся и в первом, и во втором случае. Эти обширные списки программ вспомогательного поведения – не инстинкты, они порождены исторически обусловленной деятельностью и не входят в е ядро, имеющее универсальный характер. Это демонстрирует современное осознание «Бесплодности исторических кровопролитий» по Виктору Олеговичу Пелевину, кстати, большому поклоннику именно Фрейда, а не Маркса.

Принцип реальности более наджен, но следует помнить, что мозг не видит ни врагов, ни друзей, ни половых органов, ни аппетитных блюд. А после прохода мимо основания языка в желудок пища не имеет вкуса. То же касается секса – после эякуляции самая привлекательная особь противоположного пола превращается в лишнюю запчасть на раннее пустой постели. Е голова – какой-то шар под боком, а тушка только мешает переворачиваться и без специально выработанного навыка нельзя привыкнуть к некогда внушающему чувство безопасности телу супруги или супруга.

Правило замыкаемости и требование воспроизводимости более наджные ориентиры, чем принцип удовольствия и стремление к смерти.

Сам же Фрейд очень похож на Маркса с его мнением, что потребность в труде существует, но она слабее нужд в воздухе (кроме заживо зарытых йогов). Воде, пище, тепле, сне, сперме или секрете влагалища – и иных непреклонных нужд. Так и Фрейд писал о разнообразии творчества как о более «тонких и возвышенных» удовлетворений с более приглушенной интенсивностью по сравнению с более грубыми и примитивными влечениями. А их слабая сторона в доступности этого способа удовлетворения лишь немногим людям. Они должны обладать особенными способностями и дарованиями. К сожалению, из-за редкости перехода в состояние новатора, наблюдатели не могут сказать, какая часть населения обладает способностью к производству новизны.

Но не стоит преуменьшать и опасность от резкого возрастания доли новаторов в данном обществе. Лев Гумилв много писал об опасности перегрузки этноса рискнрами, их он считал пассионариями, а новаторов – аттракторами. Герои в отсутствие реального врага, начинают истреблять друг друга. Без борьбы с риском для жизни эта жизнь для них слишком пресна. Вот почему часть раволюционеров-термидорианцев выслали в Гвиану, где они скуки ради дрессировали попугаев. Потом, правда, об этом пожалели – некого было гильотинировать на потеху народу! А новаторы ещ хуже – они затевают ничем не оправданные эксперименты над поверившим им людям. Наплыв в России и Германии после Первой мировой войны и в е конце массы социальных реформаторов, изгнанных или просто вытолканных из своих стран привел в конечном счте к расцвету, а затем и столкновению большевизма и фашизма, которого бы не было, если бы участники Первой мировой войны лучше разобрались в е последствиях и менее агрессивно истребляли бы друг друга в ходе боевых действий.

В отношении труда Фрейд был пессимистом: «И, тем не менее, люди мало ценят труд как путь к счастью. Люди не так охотно прибегают к нему, как к другим формам удовлетворения.

Большинство работает только по необходимости, и из этой прирожднной неприязни людей к труду проистекают самые тяжелые социальные проблемы» (там же стр.272). В этом месте прошу напрячь внимание. Дело в том, что при написании своих трудов новаторы испытывают энтузиазм, а местами и героический энтузиазм – по Джордано Бруно – и никакого отвращения к своему творчеству не испытывают и после завершения своего труда.

Отсюда ошибка наблюдения: раз дачник, несмотря на все жертвы и трудности строит свою дачу, а на работе тяготится даже мелочными и пустяковым по трудомкости занятиям, то стоит освободить труд и он станет добровольным. Не станет!

И труд исследователя, и труд дачника – вне закона! Он не синхронен ни иным людям – участникам совместной деятельности, ни внешнему полю деятельности с его ритмами никогда не совпадающими с ритмами данного источника деятельности, будь это сам человек или его какая-то функциональная часть – роль или подсознательное влечение. Вот почему он один пишет свой труд, один строит свою дачу и редко находит в этом деле соратников по увлечению. А если и находит, то погрязает в процессе, не полагаясь на результативность общего труда. Так дачник в качестве полевода может оказаться самым наглым лентяев в противоречие его преданности дачному участку.

Несинхронность ритмов самого труженика и его поля деятельности – правило, а совпадение ритмов исключение. Но обиженные на мир новаторы – социальные реформаторы – этого не замечают, они прогибают под свою увлечнность большие массы людей, среди которых и мимикрирующие под энтузиастов негодяи, которые потом изымают новаторов из общества – редко высылая их, а чаще уничтожая!

Фрейд связывал жажду свободы не с инициативой, которая концентрируется в перенаселнных городах у властителей, а со справедливостью. «Едва ли какое-либо воздействие может позволить преобразовать природу человека в природу термита, он, вероятно, всегда будет защищать, вопреки воле масс, сво притязание на индивидуальную свободу» (там же, стр. 286). Но термиты живут лишь при условии поставки феромонов от единственной самки термитника, как и подача кобелям запаха текущей суки, побуждает тех стремится к ней и к коитусу с ней, так термит зависит от самки и в случае е гибели без замены очередной самкой гибнут и рои пчл, и муравейники, и термитники. А самка может быть только одна – молодую выталкивают в свободный полт, ибо старая вылазит из своей камеры, чтобы съесть только вылупившуюся из куколки самку. Естественно, что позвоночные организованны иначе.

Хотя следует заметить, что горожане некоторым образом мутанты. Та височная область, которая у лесных людей – тех же ямади из Индии – обслуживала обоняние и слух, у горожан перегружена воспоминаниями. А гиппокамп, служивший летающим ящерам и позднее птицам для ориентации в их странствиях и в этом качестве пригодившийся перелтным птицам, людям служит для производства новизны – как поисковая и поэтому сравнивающая система. Трудно сказать, насколько это наследственно обусловлено: генетики не сумели отделить конструктивные гены от регулятивных. Поэтому высокомерное всезнайство не помогает, а мешает сторонникам позднего развития сознания на почве развитого для обслуживания этого сознания подсознания. Не все современники верят в существование подсознания, сводя его к набору ощущений ниже порога регистрации в оперативной памяти.


Поэтому иллюзия Фрейда, считавшего, что «сожительство людей покоится на двух основаниях – на принудительности труда, созданной внешней нуждой, и на силе любви, которая для мужчины определялась нежеланием лишиться своего сексуального объекта в лице женщины, а со стороны женщины – нежелание расставаться с выделившимися из е организма детьми» ничем не оправдана (смотри там же, стр.290). Это совсем не так, масса женщин убивает нежеланных младенцев и всегда убивала. Даже кошки и собаки съедают своих котят и щенков. Мужчины объедают свою семью и только на время впадают в сентиментальное сюсюканье, что не мешает им избивать своих детей до полусмерти, а часто и даже до смерти. Нужды не спаивают людей в группы совместной деятельности – это зависит от степени точности трансляции культуры от старшего поколения к младшему.

Нельзя отрицать самоубийства от неразделнной любви, но самоубийство, как и членовредительство – это самое отличительное от животных свойство человека-деятеля.

Само по себе страдание понуждает к самоубийству только слишком слабых людей, а сильные уходят в страдание и терпят его до самой своей естественной смерти. Идея Фрейда о любви к человечеству как о превращении первичного позыва – стремления к обладанию предметом генитальной любви - в заторможенный в смысле цели импульс – как бы физическое явление сублимации – возгонки – ошибочна. Хуже того, этот трюк обесценивает различение потребности в воде – жажды – от потребности в сексе – якобы столь же беспокойной и бурной. Отсутствие тяготения к матери даже тогда, когда она сохраняет ещ здоровье и сексуальную привлекательность базируется отнюдь не на половом табу, так ярко описанном в сказках канаков, где часто сыновья жили с матерями в силу частой гибели массы населения на островах Полинезии от тайфунов.

Чаще это связано с привычкой к виду матери, которая так надоела, что не притягивает юношу даже в разгаре поиска места, куда можно было бы спустить сперму. Если бы не это, то таких извращений, свирепо наказываемых ацтеками, было бы куда больше.

На самом деле так называемая платоническая любовь ко всему человечеству имеет сугубо деятельностную природу солидарности и сопричастности в силу точной аналогии переноса успехов и неудач от одного деятеля к другому. Без флуктуации фиксированных программ деятельности в плане завершнности результатов, переводящих один вид деятельности в другой, такого чувства солидарности не вырабатывается. Сплошной поток удач делает источник деятельности носителем перфекционизма и высокомерия одинокого полубога, а сплошной поток неудач ведт к замыканию в себе и депрессии с ожиданием всеобщего конца света в ближайший месяц! Фрейд не очень стремился отслеживать динамику и предпочтения своих пациентов, а они не усматривали связи между невротическими недомоганиями и динамикой повседневной деятельности.

Рассуждая о врожднной агрессивности людей, Фрейд попадает в объятия фантазии:

«Очень вероятно, что некоторые из (животных) – пчлы, муравьи, термиты – боролись сотнями тысяч лет, прежде чем нашли те государственные институции, то разделение функций, и те ограничения для индивида, которыми мы теперь у них восхищаемся» (там же, стр. 310). Надо отдать должное бывшему гистологу – он куда больше, чем Маркс, знал энтомологию. Но почему-то заврался. Мутация, сделавшая часть перепончатокрылых пчлами или муравьями, а некоторых жсткокрылых – термитами, была однократной.

Никакая борьба между недомуравьями и законченными муравьями не проходила в подлеске тропического леса, где они выделились из сообщества симбионтов – тех же тлей, которых муравьи формика пасут уже миллионы лет, куда больше времени, чем люди коров, овец, коз и свиней. Мутация в некотором смысле мгновенна – отсюда бесплодность поиска промежуточных форм в каменноугольных слоях или кремневых отложениях. Едва природное изменение изобрело передачу команд по воздуху, как муравьи отправились строить муравейники, а пчлы – закладывать соты. Всему этому людей надо учить. Зато они не связаны от рождения той или иной профессией, ибо не ведают, в каком климатическом поясе они развернут свою деятельность.

И наблюдая за работой муравьиных штабов при осаде муравейника, нельзя забывать, что куда позже освоившие технологию массовых войн, люди куда свободнее в выборе средств и методов аналогичной процедурированной работы по истреблению себе подобных. Уже лет до новой эры древние египтяне при осаде крепостных стен подтаскивали к ним осадные лестницы на колсах шумерского типа, совершенно бесполезных в пустыне, где дощатые колса вязли в песке. Но вблизи крепостных стен, где валялась куча щебня, они резко ускоряли действия осаждавших, которых осыпали стрелами и камнями с неприступных твердынь. Да это было консервативное мероприятие. Гиксосы принесли в страну колса митанийского типа – с ободом и спицами. Но муравьи и термиты ничего подобного заимствовать не могли. Как и паукам – оружием им служили хелицеры – их страшные челюсти – и они стали жертвой насекомоядных зверей – ящериц, ежей, муравьедов и даже от этого не страдали – им нечем было это делать!

Фрейд много говорит об инфантилизме религии, об изобретении совести, вытеснившей табу, о Творце и Отце, заставивших забыть тотемы, о своей конструкции Сверх-Я, но в этих мудрых рассуждениях (смотри стр. 312-318 указ. соч.). Но за этими его рассуждениями просвечивает интерес ассимилированного еврея – симбионта австрийского общества. Ведь если его сородичи – люди как все, а не избранный Б-гом народ, который вызывает зависть самим фактом своего богоизбранничества, то и Фрейда и его семьи травить не за что. Но эта мелкая мыслишка не умаляет проделанной им работы и проявленного им новаторства при пропаганде неведомого до него человечеству подсознания, пусть и не населнного инстинктами, но застроенного пока не доступными сознанию алгоритмами, обслуживающими сознание далеко не всегда на надлежащем уровне сервиса.

Но отвлечмся от давно устаревшего Фрейда с его старшим товарищем и таким же убежднным атеистом как и он и рационалистом материалистического толка -- Марксом.

Что в контексте деятельности представляет из себя новизна для новаторов?

Предварительный ответ краток: Это дитя разнообразия, а отец у не – ориентационный рефлекс, обязательная принадлежность приматов и дельфинов.

Источник деятельности располагает набором готовностей к деятельности. В социологии их несколько идеалистически именуют ожиданиями. Ментально это экстраполяции, но физиологически это работа мотора в том же ритме, но на холостом ходу, то есть без тетанических сокращений мышц и массового выброса гормонов из вакуолей соответствующих желз. Но память хранит запас навыков к деятельности, куда больший, чем объм оперативной памяти и объм текущего внимания. Тут поступает на регистр восприятия впечатления, которых в оперативной памяти нет. Тогда оно начинает запускать процесс сравнения со всеми следами долговременной памяти, иначе не ясно как его запоминать и что оно может значить для организма источника деятельности или потенциального инициатора. Этот процесс напоминает поиск среди сложенных в ящике инструментов нужного орудия для редкой работы. Только перебор ведтся не в ящике, а в нейронах височной доли и гиппокампа.

Эта сортировка подобна пересмотру и резко активизирует внутреннюю деятельность по перекомбинации готовностей к пока не начатой некоторой следующей деятельности. Иногда она полностью охватывает мозг и тогда животное замирает. Оно может найти такое орудие, которое ему не приходилось ещ использовать в этом деле. А в другое время сортировка проходит параллельно обычной деятельности, синхронно с ней. Или даже ночью, в процессе просмотра снов. Важно то, что эта пересортировка может привести не к отысканию сравнительного впечатления, а к решению внести полученное впечатление в долговременную память, без изменения уже существующей оперативной памяти. А вот когда запись очередного впечатления и предваряющая е проверка приводит к реорганизации всей хранимой мозгом памяти, это означает, что воспринято нечто новое – потреблена внешняя для деятеля новизна. Это пассивное употребление нового как иного.

Если читающий этот текст – не новатор, но видит себя таковым, а авторитеты в его ментальности выше его собственного мыслительного продукта, то он внутренне возмутится вышеизложенным. Как это так? Мы все – что компьютеры с плохо организованной памятью?!? Нет, люди – не автоматы. Не автоматы в конечном счте, действительно. Но множество автоматов построено на базе их организма и без них человек бы не мог стать деятелем – просто бы не уложился в отведнные ему по подинтервалу его циркадного цикла сроки.

Банальностью стал эффект Зейгарник. Бруна Вольфовна молодой женщиной работала в Германии при гениальном психологе Курте Левине. Он хотел построить иную психологию, копируя физику его современника – Альберта Эйнштейна. Зейгарник сыграла при учителе роль Зенона при Пармениде. Когда над элейцем потешались свободно мыслящие эллины, Зенон придумал апории про Ахиллеса и черепаху, стрелу, которая никогда не долетит до мишени, камни, которые никогда не лягут друг на друга и иные иллюстрации к неразрешимым ментально проблемам.

Так и Зейгарник поставила эксперимент по искусственному прерыванию пустяковых занятий своих подопытных. Когда через месяц им предлагали на выбор ряд занятий, включая и более увлекательные, чем прерванные, они выбирали именно то, что им не удалось завершить. Левин уехал в США и мало что там придумал. Зейгарник до глубокой старости жила в Москве и тоже больше прозрение е не посещало. Но зато ей удалось ещ до самой страшной из войн открыть правило замыкания деятельности. Правда, она этого так и не узнала, потому что вслед за своим учителем изучала физику, а не теорию групп с е ассоциативностью и транзитивным замыканием. Б-г е вс равно не забудет – это была гениальная женщина.

Операция замыкания осуществляется не над предметами материального мира, а над готовностями или установками, которые человек даже не осознат. Он вс время автоматически или бессознательно упорядочивает последовательности этих готовностей, меняет начала и завершения действий, корректируя наборы переходов от действия к действию согласно текущим впечатлениям – отсюда его незнание, что вера в бессмертие человечества (или близких) и желание жить вечно – это просто показатели текущей удачливости, то есть успешности правильно (с учтом его личных возможностей) спланированной деятельности. А вовсе не ответ на конечные вопросы бытия. Этот процесс никогда не загружает сознание, занятое предстоящей отладкой взаимодействия с предполагаемыми соучастниками его совместной деятельности. Отсюда незнание деталей генезиса новых идей в его уме. Для него мысли приходят в голову откуда-то – ясное дело из космоса – а он – контактр, посвящнный в работу Господа. Но на самом деле это иллюзия, напоминающая поиск в учении каббалы точного имени Б-га. Якобы Б-г не отзывается на молитвы, поскольку не уверен, что обращаются именно к нему. Этот смешной антропоморфизм давно развлекает атеистов типа Фрейда. Б-г не нуждается в имени, потому что он – один и ему не с кем переписываться по электронной почте, а не отзывается на молитвы, потому что люди столь незначительная часть его вселенной, что наблюдение за ними не нест для него никакой новизны.

Тем не менее, люди – это действительно контактры, только не со всем космосом – это не реально и не мыслимо, а с постоянно меняющими коммутацию участками так называемого физического вакуума, в который, как галактики в тмную материю, погружн их непомерно большой мозг. За счт считывания с этого вакуума и приходят в голову инновации, ибо автоматы никакой новизны не производят. Они могут только развернуть сво индивидуальное устройство, решить наличную проблему и не более. Хуже того, они «зацикливаются» и более не могут порождать транзитивные последовательности типа натурального ряда, а только повторы. Иногда это бывает со стариками, но тогда они уже перестают быть деятелями.

Сама же по себе деятельность не линейна. Е диапазон характеризуется степенью е интеграции, ради доступности, можно сказать, что интегрированностью е регуляции. Хотя эта аналогия и не точна! Компенсация нужды иной нуждою – сна едой, меньших порций еды водой, холода сном и прочие замены, скорость прекращения бесплодной деятельности, своевременное выявление и устранения самопомех – вс это только внешне напоминают технические процессы.

Но диапазон от ХОЗЯИНА до БОМЖА, умеющего говорить, но уже не способного замкнуть свою деятельность и возвратившегося на уровень суетливого собирателя, даже не осознающего всю трагичность суеты – в отличие от библейского мудреца из Екклесиаста, свидетельствует о том, что деятельность – это поверхностная характеристика поведения этого субъекта. А не сущностная характеристика человеческого организма. В этом правота советского марксиста Генриха Степановича Батищева, автора статьи о деятельностной сущности человека: Общество воспроизводится в качестве сообщества деятелей, а не организмов. Организмы не уместны – они хуже собак – им нужно больше органической пищи, чем тем, они медлительнее и менее экономичны в быту. А общество отталкивает тех людей, чья деятельность дезинтегрирована, хотя они не больны. Кстати, они недоумевают, когда им задают вопрос: «Стремитесь ли Вы к новому в Вашей жизни?». Не знают, как ответить и пытаются имитировать мысли других, некогда знакомых им людей.

Для читателя уже заранее хорошо знакомого с теорией автоматов, неоднократно без излишней огласки используемой при изложении предыдущих рассуждений до е более детального изложения в конце всех раздумий автора, предлагаю несложный эксперимент. Он готов специально для тех, кто втихомолку или не вполне отдавая себе отчт, но уверенно полагают, что как они, так и другие люди – это невероятно сложные, но вс равно машины.

Им особенно приятно исследовать клеточные автоматы, моделирующие игру «Жизнь», и убеждаться, насколько они непредсказуемее и даже непостижимее каких-нибудь машин Тьюринга или автоматов Рабина-Скота.

Итак, представьте себе, что люди – это автоматы. Вместо состояний у них режимы деятельности в виде циклов из циклов или тенденций с убыванием или возрастанием.

Алфавит входных сигналов – это разные суммы благ, выразимые в тврдой валюте, полномочия ( включая и властные полномочия), развлечения, редкости и прочие эквиваленты предметов деятельности. Алфавит выходных сигналов – решения о смене привычной деятельности на иную – ординарную или экстраординарную. Смена состояний зависит как от входа, так и от выхода, то есть начинается с подачи выходного сигнала и завершается после окончания подачи. Это необходимо допустить из-за инерции сменорежима деятельности.

Представьте себе для начала гедониста. Его режимы - голод, насыщение, наполнение складов для ресурсов, пресыщение, истощение ресурсов, усталость при реализации ресурсов и нечто ещ. Особый режим у него пресыщение – он блокирует точную целенаправленную деятельность по накоплению - Хозяин из гедонистов всегда запаслив.

Скука в этой системе факторов вообще не задатся, ибо отсутствует собственное время деятельности. Следовательно, новатор вообще не автоматен, ибо такты, на которые разбито автоматное время, не описывают реальное время деятельности. Так распишите, драгоценный читатель по заведенному на время эксперимента дневнику свою автоматную таблицу переходов!

Даже этой примитивной модели достаточно, чтобы убедиться на практике, если е использовать для записи базы данных в виде записи жизненных ситуаций для данного человека, что невозможно выявить инвариант таблицы переходов от состояния к состоянию вдоль достаточного длинного интервала обмена сигналами. Если же ввести функцию регистрации событий личной жизни в виде синхронной записи сменоконтактов – то есть беспричинной смены источников входных сигнальных последовательностей и адресата выходных сигналов – людей (они куда более динамичнее, чем природа или животные), то можно получить аналог скуки. Она обнаруживается частой синхронизацией повторов смен состояний или режимов вне зависимости от сравнения выходных и входных сигналов. Их разнообразие как бы утрачивает некоторую транзитивность, а приближается к циклу типа (голод-насыщение-голод-насыщение…).

Чтобы отличить деятельность от реактивности (в данном случае автоматного функционирования), но в то же время сохранить инвариант некоторого мотива, предлагается наименование генерации взамен наименования инициативы творчества, а источник мотивированной деятельности далее именуется генератором без постоянной регистрации спонтанных выбросов активности в отличие от реакций на внешние вызовы. Следует заметить, что сам организм человека, как программный блок, не всегда весь вовлечн в процесс генерации той или иной деятельности. Часть организма реализует обычное биологическое или обезьянье поведения, часть занята исключительно вызванной деятельностью, и только крайне незначительная часть мозга, мышц, желез внутренней секреции занята реализацией спонтанной и соответственно специальным образом мотивированной деятельности.

Гедонисту нет необходимости выделять специальные подсистемы реализации деятельности. Кроме генитальной любви, все остальные цепи развртывания потребностей из нужд не требуют персонализованного участия иного деятеля. Спутник жизни гедониста по большому счту безразличен, если он способен правильно функционировать. Для него важна лишь проблема свободы. Или асинхронности.

Рискнр всегда единичен. Но для него противники, союзники и соратники всегда персонализованы. Только степень их персонализации незначительна. Это скорее не личности, а функциональные схемы деятелей, окрашенные в яркие цвета типа: опасный, лох, дятел, фраер, правильный пацан – не люди, а роли в той или иной игре.

Куда сложнее дело обстоит с новатором. Мало того, что только ничтожная часть его деятельности вовлечена в инновационный процесс, так и роли в этом сложном и сильно разнеснном во времени порождении нового содержания распределены не столь однозначно, как при двух предыдущих мотивациях. Чтобы уяснить специфику совместной деятельности новаторов, следует рассмотреть активирующую функцию новизны по сравнению с активирующей ролью разнообразия ( часто под ним понимают некую информацию, но здесь идт речь о смене впечатлений).

Если исходить из нейрофизиологических посылок, то может сложиться впечатление, что смена ритма подачи сигналов на входе в таламус или гиппокамп по амплитуде, частоте и скважности подачи спайков всего на всего обеспечивает вовлечение значительного числа нейронов в процесс обработки сигнала, поступающего на их дендриты. Однако это не так.

Иначе при наличном огромном объме памяти довольно быстро мозг накопит огромную коллекцию разных сигналов и уйдт в спящий режим, исключая сигналы об истощении ресурсов и внешних обязательств по взаимовыручке. Так называемый интерес к жизни будет утрачен и человек окажется как бы в футляре. Такое действительно имеет место быть, но куда реже, чем это должно было бы случаться, исходя только из нейрофизиологических посылок.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.