авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 24 |
-- [ Страница 1 ] --

Серия основана в 1999 г.

в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты

Центра гуманитарных научно-информационных исследований

Института научной информации по

общественным наукам,

Института всеобщей истории,

Института философии

Российской академии наук

Российская академия наук

Институт философии

Наталия Автономова Познание и перевод Опыты философии языка ~ ГН( Москва росспэн 2008 УДК 13;

80 (04) (082.1) ББК 87;

81.2-7 А 18 Главный редактор и автор проекта «Ншпаппав. с.я. Левит Заместитель главного редактора И.А Осиновская Издание осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) Ng 07-03- Проект Редакционная коллегия серии:

Л.В. Скворцов (предселатель), п.п. Гайленко, ИЛ. Галичская.

ВД. Губин, Б.Л. Губман, г.и. Зверева, АН. Кожановский, Л.А Микешина, Ю.с. Пивоваров, И.И. Ремезова, АК. Сорокин Редактор И.И. Ремезова Художник п.п. Ефремов Автономова Н.С.

А 18 Познание и перевод. Опыты философии языка Н. С. Автономова.

/ - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.

- 704 с. (Humanitas).

ISBN 978-5-8243-1022- Тема «познание И перевод» сопровождала автора всю жизнь: от уни­ верситетскойкурсовой о переводах Шекспира, через «Слова И вещи- Фу­ ко, изданные в период «застоя», К недавним переводам работ из области психоанализа и цеконструкции, А потому «познание И перевод» это сфера личного опыта, в которой много всего и практики, и размышле­ ний по ходу дела, и сопоставления подходов к переводу в разные периоды и в разных странах. Перевод антропологическая константа человече­ ского бытия и условие возможности познания в гуманитарных науках;

вместе с тем это не чисто академическая материя, но сфера страстей и столкновений. Почему перевод стал в наши дни философской пробле­ мой? Обо всем этом и пойдет речь в книге. В ней два раздела: первый о познании и языке, второй о переводе как рефлексивном ресурсе понимания.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересуюшихся исто­ рией познания, проблемами философии, языка, культуры.

УДК 13;

80 (04) (082.1) ББК 87;

81.2- © с.я. Левит, составитель серии. ISBN 978-5-8243-\ 022- © Н.с. Автономова, © Российская политическая энциклопедия, Михаилу Леоновичу Гаспарову Наставнику, собеседнику, другу На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: по­ строим себе город и башню, высотою до небес;

и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмо­ треть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык;

и вот, что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же, и смешаем там язык ИХ, так чтобы один не понимал речь друго­ го. Ирассеял их Господь оттуда по всей земле;

и они перестали стро­ ить город. Посему дано ему имя: Вавилон;

ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле...

Бытие, 11, 1- к этой теме так или иначе обращались почти все мои герои, кото­ рые писали о переводе. Рассказу о строительстве Вавилонской башни1 уже почти сорок веков: он почти на тысячу лет старше ос­ новной библейской истории. В приведенных выше девяти стихах (это все, что в Библии говорится о Вавилонской башне) мотивы строителей башни объясняются более или менее внятно: они хо­ тели «сделать себе имя», то есть увековечить память о себе, поче­ му-то уже опасаясь дальнейшего рассеяния по земле. Менее понятно, почему башня была разрушена. Объяснений этому в по­ зднейших комментариях дается несколько. Чаще всего такое: раз­ рушение башни это наказание людям за гордыню и спесь, за стремление выйти за пределы, отделяюшие небо от земли, бо­ жественное от человеческого. Иногда в этом рассказе видят пе­ чальный символ научно-технического прогресса, карабкающего­ ся вверх, но обваливающегося под собственной тяжестью.

Иногда призыв уважать невербальную культуру, которая, в от­ личие от словесной, ближе к подлинной общности людей. Но есть и другие трактовки рассказа о Вавилонской башне;

среди которых мне ближе всего рикёровская. В этом рассказе речь идет не о ме Вавилонская башня, как поясняют историки культуры, это монументальное культовое сооружение из обожженного кирпича с многочисленными лестницами, сплошное внутри (таинства вавилонской религии свершались снаружи).

Познание и перевод. Опыты философии языка сти разгневанного Бога, но о наступлении новой стадии в сущест­ вовании человека и человечества. «После Вавилона» повзрослев­ ший человек вынужден взять в свои руки ситуацию многоязычия, разделяющего людей. И он обращается к пере воду. Ведь и дар ре­ чи, и способность учить чужие языки присущи всем людям, объ­ единяют людей. Конечно, работа перевода не легче, чем строи­ тельство башни, только она не притязает достичь небес. Она связана с риском и отвагой, преодолевающей страх перед чужим, перед непереводимым. Человеческим уделом становится другое строительство не башни, но той области соизмеримого опыта, в которую каждый из нас, отказываясь от гордыни поиска абсо­ лютного совершенства, приносит нечто свое, понимая (как это понимает каждый переводчик), что нет приобретений без по­ терь... Встречая в этой работе перевода Другого, человек только и может строить себя. Слово «Вавилон» стало названием всемир­ ной ассоциации переводчиков.

Введение Все европейские философии, кроме, кажется, греческой, воз­ никали в процессе перевода с одного языка на другой, с одной культуры в другую и связанного с этим творчества (так складыва­ лись философские понятия и категории в латинском, итальян­ ском, французском, немецком и других языках). Несмотря на это, философия не всегда замечала перевод как заслуживающую вни­ мания деятельность, равно как не всегда она замечала и проблему языковых средств Формирования мысли. Разумеется, «возникать в процессе перевода- не значит «возникать ТОЛЬКО из заимство­ ванных слов и понятий». дЛЯ того чтобы философия могла воз­ никнуть, каждый раз нужны, помимо определенных социальных условий, внутреннее побуждение, тяготение, определенное на­ правление умствования и, разумеется, та интенсивная работа пре­ творения чужого в свое, которая и находит свое наиболее яркое выражение в переводе. В наши дни проблема перевода возникает на стыке нескольких дисциплин филологии, философии, исто­ рии, наук о культуре, текстологии и др. Эта проблема, обычно ка­ завшаяся вспомогательной, технической, приобретает самостоя­ тельный статус. Перевод предстает не только как посредник в межкультурном и межъязыковом обмене, но и как условие воз­ можности любого познания в социальной и гуманитарной обла­ сти. Обычно обращают внимание на роль перевода в развитии на­ циональных литератур, в расширении приемов художественного творчества. Мой акцент иной на философском и научном пере­ воде, на его роли в создании понятий, концептуальных систем, философских языков.

Заглавие этой книги звучит непривычно. Почему отчасти по­ нятно. Слова «познание» И «перевод» вместе, как правило, не упо­ требляются-: познание чаще всего изучают как мыслительную деятельность или социальный институт, а перевод как лингви­ стический или культурный феномен. Подчеркивая здесь взаимо­ связь познания и перевода (познание как перевод и перевод как познание), я хочу вывести в свет общего внимания огромное про­ блемное поле, которое обычно, будучи скрыто от нас другими сло - Мне известна лишь одна немецкая книжка с таким названием, написанная с позиций когнитивизма: Wils W. Коgпitiоп und Ubersetzung. Zu Theorie uпd Praxis der mепsсhliсhеп uпd maschinellen Ubersetzung. Tlibingen. 1988.

Познание и перевод. Опыты философии языка вами, категориями, понятиями, утоплено как подводная часть культурного айсберга... На самом деле тезис о познании и/как пе­ реводе не такой уж странный. Еще Платон в «Геэгеге. фактически утверждал, что познание есть способ языкового выражения опы­ та, точнее перевод мнений в словесную форму. В этой процеду­ ре есть нечто такое, над чем мы обычно не задумываемся, однако перевод прямо связан с потребностями работающей мысли. Тема познания и перевода интересует меня всю жизнь - как филолога и как философа. В отличие от Тихо Браге, у меня не было обсерва­ тории, куда нужно было бы каждый день подниматься для наблю­ дений над звездным небом, но зато у меня есть другая лаборато­ рия для наблюдений за жизнью языка и мысли, выраженной в языке (языках}', и я приглашаю всякого, кто захочет, в неё вой­ ти. Впрочем, и входить в эту лабораторию не надо мы всегда уже в ней находимся, только, как правило, не даем себе в этом отчета.

В ней накапливается трудный опыт (как положительный, так и от­ рицагельный) познания и перевода.

Эта лаборатория находится на пересечении МНОГИХ дорог и МНОГИХ дисциплин, Связь познания и перевода затрагивает раз­ ные области культуры философию, филологию, лингвистику, психологию, историю идей и пр. Таким образом, перевод оказыва­ ется поистине междисциплинарным предметом, ХОТЯ, к сожале­ нию, островки разных знаний о переводе порой слабо связаны или вообще не связаны друг с другом. Для исследования каждой из пе­ речисленных выше областей практика перевода и его осмысление дают ценный материал, который невозможно получить никаким иным путем. Так, практика перевода научной и философской ли­ тературы и опыт дискуссий со специалистами, ДЛЯ которых язык оригинала является родным (у меня была счастливая возможность таких дискуссий), вводит в действие смысловые элементы, кото­ рые не зафиксированы ни в каких словарях. В ходе этих обсужде­ ний постепенно нарабатывается новый слой дискурсивной соот­ несенности языков, культур, способов мысли, выводятся в свет сознания ранее не осмысленные взаимосвязи, выковывается (или ткется, как ковер, одновременно с разных кониов и с разных сто­ рон) общая сфера соизмеримости опыта, такой культурной умопо­ стигаемости, которая не только не противоречит критериям раци­ ональности, но и поддерживает их. В таких дискуссиях носители разных языков вместе переправляют текст через культурные и кон в русском языке имеется одно неудобство: языковая способность как таковая и отдельные конкретные языки именуются одним и тем же словом язык, тогда как во французском, например. эти инстанции различаются и нет необходимости -...

постоянно уточнять в языке как таковом или же в конкретных языках Введение цептуальные границы: один довозит переводимое до середины ре­ ки, а другой подхватывает и препровождает его на другой берег.

Но, конечно, гораздо чаще всю работу пере возчика приходится де­ лать одному человеку. Располагая этим трудным опытом культур­ ного перевозчика на стыке дисциплин, я надеюсь, что изучение те­ мы «познание И перевод» в чем-то продвинет вперед работу по созданию пролегомен к общей теории перевода этого связующе­ го звена между различными сферами мысли и культуры.

Иногда думают, будто перевод это школярская, второстепен­ ная работа, например, одна из Форм обучения иностранным языкам. С известным пренебрежением относятся к переводу и не­ которые философы. Зачем учить чужие языки? Диссертацию о Ницше можно написать и не зная немецкого: ведь философские смыслы не зависят от их языковой оболочки, так пусть с перево­ дами ковыряются филологи и преподаватели иностранных язы­ ков. Есть и другие сходные рассуждения: мысль существует в принципе вне языкового панциря, а язык это сброс неподлин­ ного: так зачем же им специально заниматься? Философская мысль должна оградить себя от всего случайного и ненужного, ее цель общаться на уровне смыслов и поверх языковых различий, а потому перевод философии, собственно, и не нужен. Читая пе­ реводной текст, мы и в самом деле нередко забываем о его переве­ ценности И ссылаемся. например, на Платона так, как если бы он изъяснялся по-русски. Но ведь такая забывчивость как раз и есть свидетельство некогорой эписгемологической наивности.

Это, конечно, вовсе не значит, что мы должны стать полиглотами и научиться читать на всех языках мира, однако учесть в строе сво­ их размышлений о любых философских предметах этот момент перевода. пере воза и переноса" наших идей, конструкций, выра­ жений было бы полезно, а подчас просто необходимо.

Понятие перевода (с языка на язык) не сразу сложилось в исто­ рии, хотя сейчас оно кажется нам само собой разумеюшимся.

В русском И других европейских языках на первом плане именно эта троица ос­ новных понятий -« I1еревод», « пере!IOС»..« перевоз»,акцентируюшихвнимание на разных аспектах переводческогодействия - « вести за собой», (' нести на себе», « вез­ ги в повозке» и др. На уровне бытового языка, отметим, русское слово перевод»

(' употребляется, например, когда мы говорим о перссылке денег, о переводе стрелок '!аСОВ, о переволе на другую должность или в следующий класс, о выражении опре­ деленных количеств в других мерах или единицах. Когда мы плохо используем что­ (, добро ;

то ценное, говорят: перевоцят» когда, напротив, хотят похвалить хорошее ведение Шел или материальную удачу, говорят:, у них {нечто] не перевоцится-.

ер. в латинском: глаголы уепеге (поворачивать), ехрпгпеге (выжимать), геddеге (отдавать), ггапыегге (переноситъ. перевозить). imitагi (подражать), (пе­ traducere ремешить. проволить) и другие могли также означать «переводить- С языка на Познание и перевод. Опыты философии языка в случае межъязыковом пере водить значит «перелагать, перено­ сить из одного языка в другой», давая тем самым эквивалент тек­ ста или высказывания'', Но, спрашивается, что такое эквивалент?

Попробуем перефразировать эту мысль: перевести значит «ска­ зать то же самое на другом языке». Однако замена «эквивалента»

на «то же самое» мало что меняет: что значит «то же самое»? К че­ му относится перевод мыслям, словам, замыслам, воздействи­ ям, реалиям или еще к чему-то? Какими средствами мы его пости­ гаем? Если семиотическими, поиск эквивалентов будет далее разветвляться на синтаксис, семантику, прагматику, семантика потянет за собой проблемы референции, универсалий, возможно­ сти воплощения идеальных значений в терминах конкретных языков и т. д.: при этом цепочка проблемных расширений здесь только начинает развертываться. На первый план в процессе пе­ ревода могут выходить различные Функции языка референци­ альная, экспрессивная, коннотативная, поэтическая и др. Иначе говоря, у нас нет «того же самого», которое бы относилось разом ко всем уровням переводимого текста.

К тому же перевод может рассматриваться не только в узком (или «собственномь"), но И В широком смысле слова. И тогда пе­ реводом можно будет назвать, вслед за Романом Якобсоном", не только межьязыковой перевод, но также перевод внугриязыко язык. Специалисты утверждают, что греческий глагол «ейегпхегп» стал значить «пе­ реводить на греческий лишь во времена перевода библейских текстов, тогда как, «правильно говорить»

раньше совмещал значения «говорить по-гречески» И даже «вести себя как свободный цивилиэованный человек» - то есть «вести себя по-че­ ловечески». А в немецком, например, сушествует несколько глаголов, означающих те или иные формы перевода (оолпегзспеп, ubeгtragen, йЬегliеfегп), при­ ubersetzen, чем именно от глагола «ооггпегэслеп. образовалось русское «толмач» И если гер­.

манское «йЬегliеfегп» подчеркивает положительную связь перевода с передачей на­ следия, с традицией (именно этот смысл обыгрывают и Хайдеггер, и Гадамер).

то романское «ггаоцсеге» (ср. итальянскую поговорку «пере­ traduttore-tradittore водчик-ттрепатель» ) вносит в перевод смысловой обертон «не верности».И все это лишь крошечные фрагменты головокружительной мозаики смыслов, роящихся вокруг идеи и практики перевода.

6 Эко У. Сказать почти то же самое. Опыты опереводе. СПб., С.

2006. 28.

И тогда речь идет об отрыве слоя означающих от означаемого и переформули­ ровании, переодевании содержания в другие одежды языковые, культурные.

При этом ни один перевод никогда не переводит все, что содержится в оригинале, и каждый перевод добавляет нечто от себя. Поэтому при переводе всегда важно осознание компромисса и отсутствие иллюзии схватывания всего сразу и целиком.

Именно Роман Якобсон предложил эту классификацию видов перевода (вну­ триязыковой, межъязыковой и межсемиотический). которая стала классической:

[акобноп R. Liпgllistiс Aspects of Тгапslаtiоп Оп ТгапsJаtiоп.

Brower R.A. ed.

Cambridge (Mass.), 1959.

Введение вой (перифраза") или межсемиотический (между разными комму­ никативными системами, например из романа в фильмг'". Еще один слой переводческой проблематики это перевод между кон­ цепциями: к нему обращается, например, Томас Кун в поисках выхода из тупика несоизмеримости теорий 11;

хотя, по собственно­ му признанию. он этого и не достиг, само направление поиска для нас показательно. Однако есть и еще более широкий круг перево­ да когда речь идет не о переводе из одной языковой (семиотиче­ ской, дискурсной) системы в другую, но о переводе опыта невер­ бального в артикулированную форму. Такого рода переводы привлекали внимание Ю. Лотмана, который фактически считал переводом любой акт мысли, а в общекультурном плане видел от­ ношение перевода между всей сферой семиозиса (культурой) и ре­ альностью (феноменальной или ноуменальной), с которой она со­ пр икасается.

Вся эта палитра смыслов перевода участвует в наших размыш­ лениях о познании и переводе, привлекая к обсуждению огромное количество научно-гуманитарных и философских проблем. Преж­ де всего, акцент на понятии «разные языки» В связи с переводом заставляет нас взглянуть на философию как на особый язык (язы­ ки), особый способ письма, который не дается нам спонтанно и интуитивно, как родной язык. В этом смысле философский язык для нас в известном смысле нам «чужой», И ему нужно учиться, его нужно культивировать и разрабатывать... далеко не все с этим со­ гласятся. Глубокий мыслитель и опытный переводчик В.В. Биби­ хин, например, считал, вслед за Хайдеггером, что философский язык произрастает сам собой, если ему не мешать, и в него нужно только вслушиваться, отодвинув как можно дальше теоретические подходы к языку, приемы лингвистики и семиотики. В этом смыс­ ле его блестящие переводы подчас оказывались не столько перево­ дами, сколько записями тех интуиций, которые диктовал ему осво­ божденный от исследовательского отношения язык... Напротив, я подчеркиваю здесь познавательные, дискурсивные, интерсубъ­ ективно значимые аспекты перевода и вижу в переводе. прежде Когда мать понятиым образом разъясняет ребенку значения слов, это тоже перевод. Ср.: Пас О. Перевод Перевод средство взаимного сближения (1975) // народов. М., С.

1987. 159.

Лотмаи расширял эту область межсемиотического перевода. включая в нее эписгемологические отношения между языками-объектами и языками описания, соотношения между семиотическими системами как языками культуры и даже между различными уровнями культуры (семиосферы).

Кун Т дополнения J969 года. Раздел 5: Образцы, несоизмеримость и револю­ IJ ция Кун т Структура научных револючий. М., С.

// 1975. 249-257.

]] Познание и перевод. Опыты философии языка всего, помощника работающей мысли. Конечно, в переводе неиз­ бежно присутствуют интуиция, искусство, личностная вовлечен­ ность. Но для меня все эти важные аспекты перевода подчинены познанию, причем и сам перевод выступает как особого рода по­ знание, которое претворяет опыт в вербальные формы, подталки­ вает к смене этих форм;

в конечном счете перевод в его узкой и в его широкой трактовке проявляет себя как своеобразный ре­ флексивный механизм, позволяющий по аналогии исследовать и другие механизмы научно- гуманитарной мысли.

Когда философия заметила в себе не только то, что она работа­ ет с языком, но и то, что она сама является языком, письмом, что она существует в формах тех или иных национальных языков, это стало подчас восприниматься как удар по рациональности и все­ общности мысли. Раз философская мысль выражена в языке, зна­ чит универсально значимое пропущено в ней через исторически конкретные структуры языковых форм, накладывающие на нее свой отпечаток, и по сути доступа к универсальному у нее нет.

Но все это не вариация доводов Сепира и Уорфа относительно отпечатка, который язык накладывает на мысль и мировоззрение людей: в известной степени этот тезис верен, а в абсолютизиро­ ванной форме абсурден. Так называемую проблему непереводи­ мости по-разному ставили в зависимости от своих общих фило­ софских предпосылок позитивисты-аналитики и герменевты, Куайн и Гумбольдт, Кроче и Бланшо, а также целый ряд других мыслителей. Каждый из них фиксировал свою грань проблемы (так, Куайн подчеркивал не надежность механизма проверки на­ ших суждений наблюдением за функционированием чужого язы­ ка, Гумбольдт различие языковых картин мира и способов фор­ мирования мировоззрения, зависящего от этих картин и др.).

Таким образом, непереводимостей может быть много. Каждый перевод и каждый переводчик сталкивается с непереводимым, но из этого вовсе не следует, вопреки тому что теперь иногда утверждается, что непереводимое становится новой универсали­ ей. Как работают парадоксы непереводимости и какие стратегии мы можем им противопоставить это я надеюсь показать во вто­ ром разделе книги.

Что дает философии и гуманитарным наукам взгляд на позна­ ние сквозь призму перевода? Прежде всего иное представление о способах существования научно-гуманитарных объектов: это новая несубстанциальная онтология, предполагающая осознание непервозданности (переведенности, переложенности, переска­ занности, переформулированности) объекта. Но дело не только в онтологии и образах бытия: затрагивая все сферы человеческой деятельности, перевод выступает также как средство познания, Введение как условие возможности рефлексии о научно-гуманитарных предметах. Перевод не подменяет друтие проблемы, но вносит в их постановку новые аспекты динамики, становится стимулом к выработке концептуальных языков. Вскрывая обычные для функционирования человеческой мысли механизмы субстанциа­ лизации и эссенциализации терминов и понятий, он позволяет конструктивно критиковать их, вносить в их понимание истори­ ческие сдвиги, динамику мира человеческой мысли. Перевод ну­ жен для современной философии, и тем более он необходим для тех разновидностей философии (в Европе их большинство), кото­ рые считают историю философии основанием современного фи­ лософского рассуждения.

Я полагаю, что перевод лежит в фундаменте любого человече­ ского действия: так всегда и было, только на это не обращали вни­ мания. Деррида некогда сказал: везде письмо. Я говорю: везде пе­ ревод, хотя и не могу согласиться с тезисом о том, что оригиналов не существует. Просто в культуре никто, ничего, нигде и никогда не сказал в первый раз. При этом в анализе механизмов перевода нередко бывает заметно то, чего обычно не удается увидеть в дру­ гих формах и видах познания: а именно как различные слои и фрагменты опыта переходят из сферы неявного и невыраженно­ го в регистр того, что доступно операционализации и интерсубъ­ ективной проверке. Именно на этом пути эпистемология пере­ вода вырабатывает свои средства против эссенuиалистского гипостазирования тех или иных морфологических структур язы­ ка, тех или иных сторон языковой семантики тенденций, под­ питывающих позицию непереводимости... Перевод дает то, что можно назвать продуктивной релятивизацией познавательного предмета в гуманитарном познании: он предполагает отрыв от на­ ивной сращенности предмета и слова и показывает, что эта связь...

гораздо сложнее, чем мы думаем В современной философии повсюду идет борьба за актуаль­ ность, она идет и в России. Что сейчас самое важное в философии, сохранившей, несмотря на все катаклизмы и метаморфозы, дина­ мику и заинтересованность в происходящем. этика, эстетика, фи­ лософия науки? Что вообще значит для философии «настоящее», «актуальное», современное? Сорок лет назад в знаменитой «статье трех авторов» Мамардашвили, Соловьева и Швырева'? была - сделана попытка определить это, придав вес и значение тем рост­ кам нового, которые тогда еще в России были мало кому заметны Мамардашвили М.К, Соловьев З.Ю., Швырев В.С Классика и современность:

две эпохи в развитии буржуазной философии Философия и наука. М., // 1972.

С. 28-94.

Познание и перевод. Опыты философии языка из-за стен, разделяющих культурное пространство Европы.

Для людей того времени это была наиболее радикальная попытка наметить болевые точки социально-культурного пространства, обнаружить места интенсивного роста, прописать соотношения нового, «некпассического», С европейской философской тради­ цией в изменяющемся мире. В наши дни, в конце первого десяти­ летия нового века, ощущается насущная потребность уловить и сформулировать новые схематизмы, определить соотношения основных мыслительных сил и тенденции их развития. Если в схе­ ме трех авторов современная философия представала в двух глав­ ных формах как критико-рефлексивная и как этико-гумани­ стическая, то вскоре стало заметно, как быстро размывается абстрактная чистота этих типов: возникали все новые и новые скрещения проблематик феноменологии и герменевтики, фе­ номенологии и семиотики, герменевтики и структурализма и др.

В статье трех авторов внимание к языковой проблематике вы­ ступало как одна из характерных черт неклассического этапа в развитии философии;

однако наша нынешняя, современная не­ классика уже успела отойти от понятия языка как слишком ор­ ганизованного, структурированного, нагруженного символикой и законосообразностью в сторону воображения, полета жизнен­ ных энергий, пафоса спонтанно растущего, «ризоматического»...

Общие процессы эстетизации завышают общекультурное значе­ ние экспериментов в современном искусстве, подрывающих вер­ бальные составляющие культуры в пользу визуально-образных.

В гносеологии это все больше приводит к вытеснению эпистеми­ ческого эстетическим. Это особенно характерно для постмодер­ нистской мыслительной схематики, которая представляет собой не особую философию, но умонастроение некоей переходной ста­ дии, находящее различные формы выражения. Опыт постмодерна не заслуживает ни обожаний, ни проклятий: в нем выражена симптоматика реальных проблем. Однако сейчас все заметнее ста­ новится зависание постмодернистских мыслительных схем, по­ вторение холостых ходов, а потому тем актуальнее становится за­ дача присмотреться и к настоящему, чтобы разглядеть в нем ростки иного, и к прошлому, чтобы заметить в нем неиспользо­ ванные ходы мысли. Сейчас, когда эпистемологии приходится до­ казывать свое право на существование в споре с политической философией, социальной философией, философией культуры, истории, религии и даже с мифопоэтикой в ситуации общей эсте­ тизации мысли (культ новых впечатлений, созерцания разгляды­ вания, те или иные формы апологии непосредственного удоволь­ ствия), разработка проблем, связанных с языком и переводом, дает эпистемологии новый материал и новое дыхание, становится Введение для неё вызовом и поводом для обнаружения в себе новых воз­ можностей.

Проблема познания и перевода представляет собой последнее, наиболее актуальное звено философской проблематизации язы­ ка после понимания, коммуникации и диалога. Когда-то линг­ вистический поворот воплощался, в частности, схемами аналити­ ческой и лингвистической Философии. Сейчас мы находимся в уже более продвинутом этапе «неклассики»;

его доминантой стала неподконтрольная интертекстуальность умножение роя­ щихся текстов и их взаимопересечений без конца и без начала. Ме­ ханизм перевода создает некоторый противовес этой неуправляе­ мости. Новое здесь не сама работа перевода, которым люди занимаются, наверное, столько же, сколько существует человек, но осознание ее актуальности в контексте общей проблематики посредников мысли и действия, разросшейся в самостоятельную сферу. Да, в истории познания были моменты, когда казалось, что можно изучать историю идей, отвлекаясь от языка как от их несу­ щественной оболочки и рассуждая лишь о географических и куль­ турных перемещениях тех или иных концептуальных сущностей.

Такое рассмотрение, как правило, тяготело к каузально-детерми­ нистским схемам в понимании интеллектуальной истории. Теперь такое понимание поставлено под вопрос. Для современного иссле­ довательского взгляда очевидно, что знание может «циркулиро­ вать» лишь в конкретных языковых формах, которые его содержат, поддерживают и в чем-то определяют. Из этого многое следует.

Главное необходимость перевода и обеспечение трансмиссии.

Перевод это передача содержаний и смыслов, созданных в одном языке и культуре, средствами другого языка и культуры. Осуществ­ ляется ли такая передача это зависит от многих причин;

некото­ рые из них будут далее рассмотрены.

Перевод, как теперь становится понятно, всегда предполагает пересечение границ но не только языковых, что всегда было бо­ лее или менее очевидно, но также культурных, социальных, исто­ рических и проч. Перевод никогда не осуществляется одним про­ стым и однозначным движением. Он предполагает целый ряд взаимосвязанных операций и прежде всего ту или иную форму интерпретации. Перевод, интерпретация, те или иные способы ре­ цепции мысли, запечатленной в текстах, все это в общем виде формы посредничества, роль которых в культуре постоянно растет.

Вместе с тем внимание к той стороне знания, которая связана с пе­ реводом, интерпретацией, показывает нам, что знание особенно в гуманитарных и социальных науках есть феномен гораздо бо­ лее сложный и объемный, чем мы привыкли думать.

В него входят не только предметные содержания, но и те слои смыслов, которые Познание инеревод. Опыты философии языка привносятся социально-культурными предпосылками, а также пе­ реводческими выборами тех или иных слов и понятий, направляю­ щих наше понимание текста. Это относится прежде всего к переве­ денным текстам культуры, но также и к собственным её текстам, включающим те или иные когда-то переведенные понятия, кото­ рые вошли в язык и мысль и уже успели стать «своими». В рамках этой не натуралистической эпистемологии вопрос о соизмеримо­ сти различных способов познавательного опыта встает по-новому:

он требует учета динамики знания, которое путешествует как в пространстве (из контекста в контекст), так и во времени.

При этом даже моменты языкового и культурного «непонимания­ В процессе «циркуляции» знания могут быть продуктивными, если они осознаются как таковые, а не маскируются иллюзией совер­ шенного диалога с другими народами и эпохами.

Я думаю, что поставленный мною вопрос о познании и перево­ де исключительно актуален. И что осознание этой актуальности нарастает и в России, и на Западе. Однако именно в России в связи с ее особым культурным опытом, с открытием границ к со­ временной западной мысли в течение двух последних десятиле­ тий, эта проблематика приобрела исключительное значение. То, что мне довелось участвовать в этом процессе и как посреднику между культурами, и как человеку с двумя профессиональными квалификациями философской и филологической, сделало ме­ ня носителем опыта, имеющего не только личное, но и более об­ щее значение. Этот нарочито заостренный смысловой акцент «всё перевод» позволяет по-новому ставить проблемы как в фи­ лософии, так и в научно-гуманитарном познании. На Западе много обсуждают перевод, однако нередко уходят при этом в «маргиналии»: это перевод особенно сложных для перевода про­ изведений (таких, как Джойс или Хлебников), это перевод с ред­ ких языков или же, особенно в Америке, языков меньшинств;

воз­ никает и проблема глобального английского, причем она ставится как извне, так и изнутри англоязычного культурного мира. На­ против, в России сейчас обсуждение перевода это не столько об­ суждение маргиналий или же перспектив глобалистики, сколько задача реапроприации, реабилитации, выработки основного со­ става проблемной концептуальной лексики, без которой мысль не может ни дышать, ни говорить.

Таким образом, если определить мой подход терминологиче­ ски, можно будет сказать, что это рефлексия о познании и перево­ де, которая носит одновременно эмпирико-трансцендентальный и историко-эпистемологический характер. Это значит, что она немыслима вне конкретного опыта познания и перевода и вместе с тем невозможна без попытки понять условия возможности это Введение го опыта. Это также значит, что она опирается на историческую ситуацию, но делает из ее осмысления выводы, существенные для познания в целом и для эпистемологии как учения о познании.

Полагаю, русской мысли на этом этапе довелось почувствовать то, что важно для всех, но что острее всего ощущается здесь и те­ перь в высококультурной европейской стране, преодолевающей огромные концептуальные дефициты и осваивающей свой и чу­ жой исторический познавательный опыт. Все это и приводит К проблематизации перевода как первостепенной философской и научно-гуманитарной задачи.

Философский текст всегда экзистеициален, связан с жизнью того, кто пишет. Одни говорят об этом открыто, другие пытаются это скрыть на уровне высоких абстракций и выверенных методо­ логических программ. Однако движение проблематики, которую я анализирую, основано на обеих формах опыта экзистенциаль­ ной и познавательной. Можно сказать, что эту книжку, которая не является законченной структурой и сохраняет в самой своей фактуре повороты и сомнения, я писала всю жизнь: начала дав­ ным-давно и никогда не закончу, даже поставив в этом тексте последнюю точку. С детства переживание различных ситуаций че­ ловеческого непонимания поселяло во мне некое тогда еще неяв­ ное упование надежду на язык как таковой и на разные челове­ ческие языки как главный путь выхода из этих провалов. Самым первым опытом самостоятельной работы в университете было для меня сравнение стиля и образов в сонетах Шекспира и в их рус­ ских переводах Маршака, которые счита.пись тогда примером удачного пересоздания английского шедевра на русской культур­ ной почве. Моим неофициальным руководителем был та.пантли­ вый, но непризнанный молодой ученый М. Гаспаров. Он учил ме­ ня тому, что для большинства университетских преподавателей было «образцом того, как не надо было делать». Наша совместная работа, использовавшая все самые надежные для того времени средства текстологического анализа, показала, что этот «идеаль­ ный» русский перевод вводил на место шекспировской страстной барочной лексики общераспространенные клише эпохи русского романтизма, которые производили на советского читателя 40-х годов впечатление спокойствия и умиротворенности. Публикация этого исследования 13 вызва.па возмущение моих преподавателей на кафедре английского языка, мои надежды на филологическую аспирантуру рухнули, и мне пришлось искать других исследова Автономова не, Гаспаров М.л. Сонеты Шекспира - переводы Маршака // Вопросы литературы. М., Псрспеч., напр. в: Гаспаров м.л. Избранные 1969. NQ 2/ труды. т. М., С.

11. 1997. 105-120.

Познание и перевод. Опыты философии языка тельских путей. Словом, получилось так, что именно проблема перевода вытолкнула меня из филологии и привела в философию.

То, что меня больше всего увлекло в философии, не существова­ ло тогда ни в русском языке, ни в русской культуре: работа с текста­ ми так называемого французского структурализма и постструктура­ лизма требовала продвижения по целине. Тексты этого нового направления научно-гуманитарной и философской мысли, к сча­ стью, были тогда доступны в библиотеках или через межбиблиотеч­ ный абонемент!". Все они требовали прочтения, интерпретации, понимания, но также и просто пересказа, поиска словесных экви­ валентов основным понятиям в русском языке, а также поиска по­ нятий, посредством которых можно было бы описать эту проблема­ тику (такими понятиями отчасти заимствованными, отчасти изобретенными по мотивам прочитанного, стали для меня прежде всего понятия децентрации, опосредованности, преломленности).

Таких образом, еше до того, как стал возможным «перевод-для­ других», мой предмет уже существовал как объект «перевода-для­ себя». В работе с переводом я видела путь к общезначимому: поиск этого пути был не внешней задачей, а внутренним побуждением.

Вся моя дальнейшая работа так или иначе сопрягала познание и перевод на всех этапах. Кандидатская диссертация, посвящен­ ная французскому структурализму, была для меня не только пере­ волом с языка на язык, но и переводом из культуры в культуру, с одного строя концептуальных предпочтений в другой. Все рабо­ тавшие в то время знают, что непременным условием публикаций о современной западной философии был тогда более или менее явный перевод западных концепций в терминологический язык марксизма. Думаю, что мне тогда удалось ухватиться за такие средства концептуального перевода, которые выводили за рамки любой догматики: это было прежде всего разработанное Мамар­ дашвили на основе Марксовых идей понятие превращенных форм сознания и деятельности, сохраняющее свою эвристическую цен­ ность и поныне. Но дело вовсе не ограничивалось необходимо­ стью (частичного) перевода проблематики в условно-марксист­ ский язык. Из-за долгого периода отрыва от современной западной мысли в 30- 80-е годы в российскойкультуре образовал­ ся дефицит слов и терминов, способных переводить западный мыслительныйопыт, причем это относилосьдаже к тем направле­ ниям, которые когда-то ярко начинали в России, например фено Так, в начале 1970-х из французской национальной библиотеки мне исправно доставили Лакана: в течение месяца н могла пользоваться книгой в читаль­ Ecrits ном зале, а потом. сделав микрофильм, ее отослали в Париж: всякий, кто видел этот почти тысячестраничный том, догадается, что вглядываться в Лакана на ма­ леньком экране проекционного аппарата было нелегко.

Введение менологии и психоанализу. Соответственно, из-за отсутствия на­ работанных традиций перевода их приходилось потом отчасти восстанавливать, отчасти изобретать.

В последнее десятилетие прошлого века произошли радикаль­ ные преобразования социальной и политической жизни России.

Ранее закрытые шлюзы открылись, и на месте некогда скудного ручейка переводной литературы разлилось целое половодье. Глав­ ной составляющей этого потока была современная западная мысль, почти не переводившаяся в советское время. Перевод стал одним из самых востребованных занятий в культуре. На головы читателей одновременно обрушилась вне какой-либо логической и хронологической последовательности масса информации. Вме­ сте с тем становилось все более очевидно, что одно наличие пере­ веденных текстов в книжном магазине еще не обеспечивает их восприятия и усвоения, не включает их спонтанно в процесс куль­ турного и интеллектуального взаимодействия людей, что помимо перевода важна и рецепция слов, понятий, концепций. Опыт работы за рубежом показал мне, что в принципе сходная пробле­ ма рецепции существует в любой стране, не только в России: на­ пример, восприятие работ русских мыслителей (Бахтина, Лотмана или Выготского) тоже зависит от качества переволов и коммента­ риев, от механизмов и обстоятельств межкультурной рецепции.

Так, продолжительный период работы в Международном фило­ софском коллеже (Париж), где я была избранным директором программы «Русский язык под влиянием современной западной мысли' вывел меня к пониманию того, что речь (1998-2004)15, По-французски: La langue russe 11 Гергецуе de 'а репхёе contemporaine occiden На русский язык это название оказалось практически непереводимым: не на­ tale.

до говорить о культурном «испытании» русского языка западной мыслью (фран­ цузское слово ергецуе значит, в частности, испытание... ). нужно постоянно подчеркивать не момент воздействия, а момент взаимодействия, говорили мне коллеги. Однако у меня есть и союзники, например Вяземский, который по насто­ янию Пушкина тоже разрабатывал русский концептуальный язык (Пушкин гово­ рил «метафизический язык» И имел в виду абстрактную лексику;

об этом подроб­ нее во втором разделе). Помимо желания познакомить русских читателей (и писателей) с новым французским романом речь шла о романе Б. Констана «Адольф», «... имел Я еще мне собственную цель: изучивать, ошупывать язык наш, производить над ним попытки, если не пытки [так что можно сказать, что заглавие моей программы «Русский язык на испытании современной западной мыслью»

подсказал мне не кто-нибудь, а П.А. Вяземский. прим. мое. НА.], и выведать, сколько может он приблизиться к языку иностранному, разумеется опять без увечья, без распитья на ложе Прокрустовом. Я берегся от галлицизмон слов, так сказать синтаксических или вешествсниых. но допускал галлицизмы понятий, умозрительные, потому что тогда они уже европеи змы... ». См.: Вязем­ ский п.А. Адольф. Роман Бенжамен- Констана. От персводчика (1831) / / Перевод­ средство взаимного сближения народов. М., С.

1987. 35.

Познание и перевод. Опыты философии языка в культуре, взятой как uелое, разумеется, идет не об однонаправ­ ленном переводе, но прежде всего о взаимопереводимости тек­ стов, концепций, понятий, культур, языков.

Одним из важнейших для современного культурного и интел­ лектуального развития России я считаю вопрос о формировании и развитии русского языка понятий, или иначе концептуально­ го языка. 2007 год был объявлен годом русского языка!";

немалые усилия прилагаются к тому, чтобы защитить права его носителей в ближнем или дальнем зарубежье, в диаспорах, везде, где русский язык не является (или перестал быть) государственным языком, а возможности получения образования на этом языке серьезно урезаны или же практически отсутствуют. На фоне активно про­ возглашаемого возрождения фольклорных, мифопоэтических и иных традиций в преподавании русского языка и литературы (или, как сейчас стали говорить, словесности) в самой России, практически не уделяется внимания преподаванию русского язы­ ка как инструмента мысли, средства для ведения дискуссий.

В этой книге речь идет не о литературном, а о научном и философ­ ском переводе, а потому на самое видное место выдвигается зада­ ча формирования концептуальных средств русского языка. В пе­ риод решающего культурного перелома, который мы сейчас переживаем, эта работа должна осуществляться не только как спонтанное расширение словаря понятий, позволяющих отечест­ венной культуре взаимодействовать с другими культурами, но именно как осознанная и целенаправленная работа. Сейчас мы переживаем такой культурный период, когда язык находится в со­ стоянии расплавленной лавы, податливой на изменения, а потому от этих формирующих усилий зависят концегггуальные возмож­ ности языка не только в настоящем, но и в будущем. Начав с ана­ лиза чужих переводов, принявшись затем за работу над собствен­ ными переводами научных и философских текстов, я переходила от анализа конкретных случаев к обшей проблематике перевода как особого рода практики и познания. Редкой жизненной удачей была для меня работа в секторе теории познания Института фило­ софии РАН, который являл яркий и редкий (и в прошлом, и в на­ ши дни) при мер достойного сосуществования людей, говоривших в философии на разных языках. А потому опыт философского раз­ ноязычия и сейчас кажется мне гораздо более плодотворным, чем попытки консолидироваться по типу одноязычных кружков, при Это было сделано по указу президента РФ: в рамках года русского языка про­ воднлись различные культурные и научно-практические мероприятия, в которых официально участвовали представители многих зарубежных стран, в частности.

Финляндии, Китая и др.

Введенне нимающих язык и проблематику лидера и обороняющихся от все­ го того, что находится вовне.

В книге два раздела. Первый посвящен проблеме языка и по­ знания, второй проблеме перевода и рецепции. Познание и пе­ ревод скрепляются языком как связующим звеном. Первый раз­ дел имеет дело с той гранью проблематики, где речь идет о языке и познании, этой первой ступени лингвистического поворота.

Здесь я ставлю вопрос о значении структуры для современной на­ учно-гуманитарной методологии, об оценке структурализма как историко-научного явления. Вопросы, связанные с судьбой гу­ манитарных наук, с перспективами и горизонтами философии, стоят сейчас иначе, чем двадцать или сорок лет назад, в чем-то радикальнее, в чем-то, напротив, размьпее иневнятнее. Приме­ нение структурных методов в истории гуманитарного познания ХХ в. было мощной попыткой превращения языка в объект науч­ ного познания, а затем распространения языковой методоло­ гии на другие области познания человека и общества. В наши дни эта тематика, которая может уже показаться архаичной, отжив­ щей, приобретает актуальное звучание. Отчасти это видно во Франции, где публикуются новые работы о судьбе структура­ листского наследия. Но еще более это заметно в России, где ре­ цепция содержаний, связанных со структурными методами и их постструктуралистскими идеологическими изводами, стала мас­ совой совсем недавно в связи с выходом в свет переволов глав­ ных работ этого направления. Спецификой ситуации является их рецепция сквозь призму американских взглядов и прочтений.

А потому нам предстоит заново проанализировать археологи­ ческие слои даже такого, относительно недавнего прошлого.

В любом случае встает важный вопрос: что есть структура сегодня?

Сама эта формула «познание И язык» может наполняться - разным содержанием в зависимости от того, идет ли речь о позна­ нии языка как предмета, о познании другого предмета с помощью языка, о познании другого предмета с помощью методов познания языка, о схватывании несобственно языковых содержаний с по­ мощью общей языковой аналогии, языковой метафоры и др.

Примерами анализа этих проблем станут концепции классиче­ ского структурализма (Леви-Строс), постструктурализма (Фуко, Деррида) структурного психоанализа (Лакан). При этом я пыта­ юсь хотя бы в какой-то мере заполнить пробел, который возника­ ет в результате современных тенденциозно политизированных или эстетизирующих трактовок концептуального наследия этих мыслителей. Для меня все они интересны прежде всего в плане эпистемологическом, наименее изученном, как свидетельство по Познание и перевод. Опыты философии языка явления новых конструкций субъекта и объекта в гуманитарном познании на стыке философии с другими областями. Особой за­ дачей является анализ своеобразного перевода бессознательного в язык, совершенного Лаканом и его последователями. Познание бессознательного, с точки зрения классической теории познания, это парадоксальная и неразрешимая задача: трактовка бессозна­ тельного как особого рода языка стала концептуальным ответом на этот парадокс. Однако перевод бессознательного в язык осуше­ ствим лишь отчасти: за пределами возможного перевода остается эмоция, аффект, суггестия и другие явления, не сводимые к язы­ ковым даже в самом широком смысле слова. Немало актуальных вопросов возникает в связи с приобщением современной россий­ ской культуры к психоаналитическим движениям и практикам.

Возникает, в частности, задача формирования психоаналитиче­ ского языка, русскоязычной терминологии, которая могла бы справиться с изобилием новых содержаний и подходов, обеспе­ чить их осмысленную переработку и освоение.

Во втором разделе книги «Перевод, рецепция, понимание»

- две большие главы: первая посвящена проблеме перевода и рецеп­ ции в основном тех авторов, чьи концепции мне довелось пере­ водить самой, вторая строится вокруг тех теоретических и истори­ ко-эпистемологических проблем, которые возникают в связи с переводом и рецепцией новых культурных и концептуальных со­ держаний. При этом вопрос о переводе трактуется в духе умерен­ ного оптимизма: различные познавательные и лингвистические затруднения бросают нам вызов, подталкивают к обсуждению подчас головоломно трудных проблем. Однако разнообразные по­ пытки их решения дают возможность накапливать опыт перевода, который не может отменить вавилонских разрушений, но позво­ ляет трактовать притчу о вавилонском столпотворении не как проклятье, но как вызов, который человек способен достойно принять. В плане обшефилософском перевод может рассматри­ ваться как один из наиболее надежных механизмов пере носа внешнего опыта во внутренний и обратно, как одна из форм ре­ флексивности. В плане социологическом перевод предстает как практика культурной медиации, включенная в другие схемы трансмиссии и рецепции. В плане культурном как способ сохра­ нения наследия и приобщения к нему, а отсюда образователь­ ное значение перевода для истории философии и гуманитарных наук. В плане эпистемологическом проблематика перевода позво­ ляет вплотную подойти к вопросу о познании Другого, располагая средствами, допускающими проверку опыта, так что здесь пере­ вод выступает как новая методологическая стратегия. Что зна­ чит быть верным оригиналу, если при любой интерпретации Введение происходит не только усвоение, но и пересоздание? Проблема объективности в ситуациях культурного и понятийного перевода привлекает к сотрудничеству многие дисциплины, способные найти общие ракурсы обсуждения и выработать соизмеримые формы умопостигаемости, интеллигибельности, рациональности.

Деррида некогда заметил: опыт перевода «берет на себя всю ответ­ ственность за судьбу разума, или иначе, всей грядущей мировой всеобщности»!", Думается, это не преувеличение: речь идет о по­ стоянно возобновляемой эстафете, о передаче слов и мыслей от культуры к культуре, от языка к языку.

*** Число людей, которые внесли огромный вклад в разработку рассматриваемых мною проблем, очень велико, а формат книги, даже и такой объемной, очень ограничен: в нее вошла лишь малая часть того, что заслуживало бы обсуждения в связи с проблемой познания и перевода. Осью для отбора персонажей (и их исследо­ вателей) и общим ракурсом рассмотрения были методология и эпистемология: именно эта точка зрения смоделировала мое ре­ альное участие в невавилонском строительстве человеческого вза­ имопонимания, или хотя бы мою работу по расчистке простран­ ства для такого строительства.


А теперь несколько слов о технических деталях оформления книги. Я нередко цитирую оригиналы (в собственном переводе), иногда даю скорректированные мною цитаты из существующих переводов, специально не обсуждая вопроса о том, что и почему менялось (эти вопросы требуют отдельного исследования и, мо­ жет быть, даже отдельной монографии). Ряд понятий встречается в книге в различном написании и оформлении в зависимости от контекста и от более или менее закрепившихся традиций. Это от­ носится, например, к понятию Я. В отношении этого понятия мною были приняты следующие условные правила оформления.

Так, «я» у Декарта оформляется обычной строчной буквой (я мыс­ лю, следовательно т. д.) без курсива, «я» во второй фрейдон­...и ской топике (также как и другие ее члены) с пишутся с заглав­ ной буквы и курсивом (Я Оно Сверх-Я). Между этими двумя - полюсами остается огромное множество философских контекс­ тов, в которых я использую заглавную букву без курсива Я, тем более, что такие прецеденты в исследовательском сообшестве уже есть. (Сама я не всегда пользовалась такой графикой, например, Den'ida J. Voyous. Dеих essais sur la raison. Рапз, 2003. Р. 168. Это относится не только к переводам с латыни и на латынь. о которых идет речь Б этом высказыва­ нии. но и о любых других культурных опытах перевола.

Познание и перевод. Опыты философии языка употребляла закавыченное обозначение «я»). Такое решение унифицировать разнобой контекстов связано не с желанием воз­ величить Я, но со стремлением графически закрепить его особую (несклоняемую) позицию. Конечно, это упорядочивающее реше­ ние, как и любое другое, иногда выглядит неуместным, но с этим приходится мириться. Например, в соседних фразах могут встре­ титься я строчное и Я заглавное даже применительно к одному и тому же автору. Когда Декарт говорит «Я мыслю' (а Леви-Строс об этом рассуждает), я будет строчным, но как только встает во­ прос «что есть Я?, (где я становится предметом рассуждения и пе­ реходит из области склоняемых местоимений первого лица един­ ственного числа в область несклоняемых элементов, выпадающих из морфолого-синтаксического строя фразы), оно пишется с за­ главной буквы Я. Итак, Я заглавное обобщает единообразием написания целый ряд различных смысловых контекстов, где встречаются Я воображаемое и Я реальное, самотождественность Я, множественность Я, образ Я, отчуждающие функции Я и мно­ гое другое. Более того, даже у Фрейда за рамками уже упоминав­ шейся триады понятий, используется написание Я (например Идеал-Я и Я идеальное). При этом Я нерелко встречается в сопо­ ставлении с Другим тоже с заглавной буквы. Унификация гра­ фики может раздражать своей монотонностью, подравнивающей под одну гребенку многообразие философских контекстов обсуж­ дения этой проблемы, но одновременно дает возможность избе­ жать неупорядоченного мельтешения различных написаний, которые все равно не удается последовательным образом разгра­ ничить. Далее. После многих сомнений я решилась писать знаме­ нитое понятие Деррида дифферанс с заглавной бук­ - (dimSrance) вой в иентре и в оригинале и в переводе (соответственно и различАние), чтобы сделать это его понятийное нов­ differAl1ce шество, за которым трудно уследить в тексте, более рельефным и заметным. Подчеркиваю: у Деррида заглавной буквы в середине слова нет;

это мой прием для опознания этого графического и семантического неологизма.

Пояснения требуют и некоторые другие употребляемые мною понятия. Например «русский концептуальный язык». Вводя это понятие, я не про вожу четкого различия между понятиям и и кон­ цептами (об этом существует большая литература и единой пози­ ции между исследователями не существует) и использую его при­ мерно в том же смысле, в каком Пушкин говорил о «русском метафизическом языке», подразумевая при этом общеязыковой слой абстрактной лексики. Кроме того, я включаю в понятие рус­ ского концептуального языка терминологические слои филосо­ фии и гуманитарных наук. Оговорок требует и понятие discours Введение В русском языке преобладает прилагательное «дискур­ (discursif).

сивный» (например, дискурсивные практики у Фуко), которым я тоже долго пользовал ась, однако в этой книге в качестве экс­ перимента я пытаюсь разграничивать значения «дискурсный»

(условно говоря, относящиеся к дискурсам как социально рег­ ламентированным речевым практикам) и «дискурсивный» В традиционном логико-лингвистическом смысле: линейный, по­ следовательный, вербализованный (в противоположность си­ мультанному, одновременному, образному).

у этой книги есть еще одна особенность открытая структу­ ра, а потому в нее можно входить (или выходить) в любом месте.

Она не подчиняется строгим правилам логического развертыва­ ния, а потому в изложении неизбежно возникают круги, смысло­ вые переклички. Эта особенность усиливалась наличием двух планов рассмотрения «одного И того же»: сначала в первой части книги, в связи с вопросом о познании и языке, затем во второй части, в связи с разбором конкретных контекстов перевода и рецепции.

*** я хочу выразить безграничную признательность Михаилу Лео­ новичу Гаспарову (13.04.1935 - 07.11.05), который был для меня главной опорой на пути познания;

его уже нет с нами, но я мыс­ ленно беседую с ним, продумывая все важные для меня вопросы.

Я решила посвятить эту книгу его памяти не потому, что сочла се­ бя «достойной» такой чести, но потому что все в этой книге так или иначе, прямо или косвенно, согласием или несогласием связано с нашими разговорами и обсуждениями.

Эта книга не могла бы состояться без административного, науч­ ного и личного участия целого ряда людей, прежде всего заведу­ ющего сектором теории познания Института философии РАН, академика РАН Владислава Александровича Лекторского и заме­ стителя директора Института высших гуманитарных исследований им. Е.А Мелетинского при РГГУ Елены Петровны Шумиловой.

Я благодарю моих дорогих друзей и коллег Бориса Исаевича Пружинина, Татьяну Геннадьевну Щедрину, Ирину Игоревну Мюрберг за то, что они побудили меня к написанию этой кни­ ги, а когда я на это решилась, неустанно вдохновляли и поддержи­ вали меня на всех этапах работы.

Мне бескорыстно помогали также многие зарубежные колле­ ги, среди которых в первую очередь назову Шарля Маламуда, Маргерит Деррида. Ивона Бреса, Лидье Эрибона, Катрин Перре, Тома Рокмора, Хенрика Барана. Многолетний руководитель До­ ма наук о человеке в Париже Морис Эмар неоднократно содей Познание и перевод. ОПЬ/ТЫ философии языка ствовал моим стажировкам в Высшей школе социальных исследо­ ваний и других исследовательских учреждениях Франции.

С чувством любви и признательности я мысленно обращаюсь к моей матери Надежде Ивановне Автономовой (24.06.1922 23.02.2008): светлая память о ней всегда будет со мной. Я благода­ рю мою замечательную дочь, Ольгу Муравьеву: ее специаль­ ность международное право, но она постоянно интересуется моей работой и поддерживает меня во всех моих делах.

Выражаю признательность Российскому государственному на­ учному фонду за предоставленную мне финансовую возможность опубликовать эту книгу.

Раздел первый Познание и язык Глава первая Мысль О структуре и проблема -обратнего перевода § 1. Структурализм и постструктурализм:

прошлое и будущее э тот параграф представляет собой своего рода введение ко всему данному разделу. В нем пойдет речь о различных фрагментах моего опыта (как читателя, исследователя, переводчика), связанных с вопросом о познании гумани­ тарных феноменов через язык. Эти фрагменты опыта относятся к областям, которые можно с известной долей прибли­ зительности назвать «классическим» структурализмом, пост­ структурализмом и структурным психоанализом. Речь идет о том, что было для меня предметом чтения, перечигывания, понима­ ния, перевода. Здесь будут показаны с более близкой и более дальней точек зрения, то есть вообще и в частности, различные способы перевода явлений человеческого мира, явлений сознания и бессознательного в план языка, языковой методологии, язы­ ковой метафорики и других ипостасей языкового бытия. В хроно­ логическом смысле это означает возврат фокуса внимания в 1960-е годы и затем движение навстречу нынешнему моменту.

Такой возврат одушевлен не просто ностальгией по уже пережито­ му, но и мыслью о том, что этот период в культуре и в познании был пройден «слишком быстро», на лету, так что многое из того, что содержалось в концепциях и дискуссиях того периода, было попросту потеряно. Нам теперь предстоит заново прочитать неко­ торые страницы этой истории и, возможно, обнаружить актуаль­ ное в том, что, казалось бы, давно ушло в тень.

Французский структурализм не бьm ни школой, ни совместно принятой программой, но в нем очень высока степень проблем­ ной общности и перекличек отчасти потому, что он содержал целый пласт философской и общеметодологической проблемати­ ки. Сам структурализм это, полагаю, не философия, но скорее общая методология, имеющая определенные философские пред­ посылки. Этот методологический аспект (акцент на отношениях, а не на элементах, на функционировании, а не на генезисе, на синхронных взаимодействиях, а не на диахроническом генези­ се и др.) никуда не девался. Он остался в науке как один из воз­ можных подходов, перестал вызывать споры, но вошел в набор Познание и перевод. Опыты философии языка привычных процепур, отчасти породил иногда от противного (но всегда с учетом того, что было сделано в структурализме), не­ которые современные подходы, в частности те, что отказываются от бинарных оппозиций в пользу анализа непрерывности нараста­ ния тех или иных качеств или же градуальных схем, более слож­ ных, нежели двоичные, структуралистские. В любом случае, в гу­ манитарной области и поныне осталось огромное множество явлений, не только не исследованных с точки зрения их структур­ ности, но и просто не описанных и, следовательно, настоятельно требующих и насколько возможно объективного описания, и структурного анализа, без которых научные предметы размыва­ ются до вкусовых интуитивных картин.


Но в структурализме нам важна не только методология, но и общий познавательный импульс, и те философские вопросы, которые были им поставлены. Подчас неосознанно для нас они присутствуют в размышлениях сегодняшнего дня. Чтобы увидеть это, не обязательно быть адептом структурализма. Например, Жак Деррида, яркий и яростный критик структурализма, выросший, впрочем, на плодотворной почве структуралистских проблемати­ заций, незадолго до смерти с горечью говорил о том, что период 60-х годов был пройден слишком быстро, что теперь нам нужно любой ценой удержать и переоценить его. В этой позднем внима­ нии к 60-м есть, конечно, и то, что относится к структурализму, определявшему идейное лицо этой эпохи. Интеллектуалы той по­ ры, при всем накале публичных страстей, были далеки от всеоб­ щей и всепоглощающей медийности, они еще не стали рупорами транслируемых идеологий и ставили настоящие вопросы. Можно полагать, что и у Деррида эти мысли не просто историческая но­ стальгия по ушедшим временам. Таким образом, у нас есть осно­ вания присмотреться к тем историческим возможностям мысли, которые не были использованы или были слишком быстро забы­ ты в последующих взвихрениях постмодернизма. Что в них оста­ лось актуальным? Что может быть актуализировано?

Даже беглый взгляд на историю гуманитарного познания пока­ зывает, что мысль о структуре путешественница: она не идет по прямой линии, но проходит ряд эпизодов, претерпевает ряд мета­ морфоз, пропитывается разными влияниями, вписывается в раз­ личные социокультурные конъюнктуры, шествуя в течение все­ го ХХ века по Европе и по миру. Здесь мы будем говорить о так называемом «французском структурализме», который возникает на стыке гуманитарной науки и философии. Французский струк­ турализм интересен для нас среди прочего тем «порождающим эффектом» прорастания философской проблематики сквозь спе­ циально-научную, который на нем виден очень ярко.

.f!iздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

французский структурализм это явление неоднозначное!".

Наиболее бесспорным его представителем считается обычно все­ мирно известный французский этнолог Клод Леви -Строс, С целым рядом оговорок сюда же можно отнести также структурный психо­ анализ Жака Лакана, «археологию знания» Мишеля Фуко, некото­ рые литературоведческие и культуроведческие работы Ролана Бар­ та и др.!", французский структурализм не является жестким единым целым ни идейно, ни организационно, ни хронологически.

Его представители люди разных поколений, разных исследова­ тельских традиций и философских пристрастий. К тому же логиче­ ская последовательность этапов структурализма не совпадает с хронологической. Начальным моментом французского структу­ рализма можно условно считать встречу Леви-Строса с Романом Якобсоном в 1943 г. в Свободной школе в Нью-Йорке, вдохновив­ шую Леви-Строса на перенос методов структурной лингвистики в область антропологии или этнологии. Затем структурализм пере­ кинулся на другие области как культурно экзотические, так и ев­ ропейские литературу, массовую культуру у Барта, психоанализ у Лакана, историю идей у Фуко...На одной известной карикатуре изображались четыре мушкетера в туземных костюмах и под паль­ мами это быяи Леви-Строс, Лакан, Барт и Фуко... Не образуя ни школы, ни группы, они сложились в сознании современников в единый образ. И не только карикатуристы, но и такие серьезные и различные по своим установкам мыслители, как Франсуа Валъ-?

18 Sens et usages du tenne «зпцсшге. dans les sociales / Ed. раг R. Bastide. La Науе­ Paris, 1962;

StructuraJisme et marxisme // Репвее. 1967. Ng 135 (Numero врёс.).

Р.I-192.

Один лишь Леви-Строе открыто признает себя структуралистом, другие на­ званные исследователи не единодушны в вопросе о структурализме. Так, Фуко ха­ рактеризует его в «Рождении клиники» как плодотворный метод, в «Словах И ве­ щах» как «разбуженное» сознание современной эпохи, но уже в «Археологии знания» и «Порядке дискурса» как этикетку, скрывающую другие проблемы. Ла­ кан не видит возможности выделигь структурализм как некое идейное единство (Daix Р. Entretien ауес Jacques Lacan / / Lettres fгаш;

аisеs. 1966. Ng 1159). Барт пола­ гает, что «те авторы, которых обычно связывают с этим словом, не чувствуют себя солидарными в теории и борьбе» (Barthes R. Essais critiques. Paris, 1964. Р. 213). Ра­ зумеется, самосознание исследователей не может быть решаюшим основанием для отнесения их к тому или иному течению, но в данном случае оно симптоматично:

в известной мере определенность французского структурализма как некоего един­ ства идет не «изнутри», а «извне», от социальной ситуации, что, однако, не исклю­ чает определенного единства возникаюших при этом философских, методологиче­ ских, мировоззренческих проблем.

20 Wah! F. La philosophie entre l'avant et Гаргёь du structuralisme / / Qu'est-ce que lе structuralisme? Paris, 1968.

Познание и перевод. Опыты философни языка или Жиль Делёзл, вполне серьезно воспринимали структурализм как определенное единство (в случае Валя ускользающее, в случае Делёза вполне четкое и доступное росписи по признакам), описы­ вали его характерные черты. Очень важными для становления этой мысли о структуре были труды Луи Альтюссера, который в 60-е годы сформулировал программу неидеологического марксизма и поле­ мически заостренный лозунг «теоретического ангигуманиэмаь-', Хронологически начальный этап французского структурализ­ ма 50-е годы, когда он еще не имел общественного резонанса:

так, в 1958 г. вышла «Структурная антропология» Леви-Строса, в г. - лакановский манифест структурного психоанализа «Функция И поле речи и языка в психоанализе», а также, напри­ мер, «Нулевая ступень письма» Барта. Кульминация этого идей­ ного движения - 1966 г., когда вышли в свет программные труды Лакана, Фуко, Барта. Когда в середине 60-х г. структурализм пользовался огромным вниманием, о нем повсюду писали, ему посвящали специальные номера изданий, у тех, кого считали его представителями, брани интервью;

страсти кипели в яростной полемике Леви-Строса с Сартром и Рикёром, Фуко с Сартром;

отдельные фразы из этих полемик вокруг структуры и истории, структуры и человека, вошли в философский фольклор. Впро­ чем, уже в момент кульминации стали заметны и некоторые тен­ денции постструктуралистской (в известном смысле, внутрен­ ней) критики: наиболее характерны в этом отношении работы Деррида. В 70-е годы общественный интерес к структурализму пошел на спад, хотя научное развитие в каждой из названных об­ ластей продолжалось своим чередом. Наибольшей исследова­ тельской и программной устойчивостью отличался Леви-Строс, который работает и поныне, разбирая и публикуя собственные архивы. Моментом исчерпан ия структуралистской программы принято считать конец 1960-х начало 70-х годов. А точнее - майские события 1968 г. и облетевший весь мир тезис «структуры не выходят на улицы»: некоторые увидели в нем констатацию фиаско структура.пизма на всех фронтах научном, полити­ ческом, идеологическом. Правда, Лакан не упустил повода громко возразить: именно структуры как раз и выходят на ули 21 Deleuze J. А quoi гесоппап-оп 'е structuralisme'l // La philosoplJie. Т. lV. Le хх е siecle. Paris, 1973. Р. 299-335.

Altl1Usser L. Роцг Магх. Paris, 1965: рус. пер.: За Маркса. М., 2006: fdem. Lire 1е Capital (амес Ba1ibar Е. е! Macherey Р.). Paris, 1965. См. об этом: Автономова Н. Эта­ пы идейной эволюции Л. Альтюсеера / / Зарубежные концепции диалектики. Кри­ тические очерки. М., 1987. С. 187-234.

Rаздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

цы 2 3, но так как любую его фразу можно было трактовать много­ значно, то и опорой для отпора критикам она не стала.

Логическая последовательность его этапов несколько иная-", Вспомним, что структурализм в гуманитарных науках явление не только междисциплинарное, но и международное. Первый его этап (30-40-е годы) создание методов исследования языка в различных школах американского и европейского лингвистиче­ ского структурализма. Его смысловая доминанта исследование языка как системы, причем точность исследования достигается за счет отвлечения от «внешних» факторов исторических, геогра­ фических, социальных и др. Последовательность в проведении этого общего принципа трактовка языка как системы смысло­ различительных единиц различных уровней сильно варьирова­ лась от школы к школе (наибольшие различия обнаруживаются здесь между Пражской функциональной лингвистикой и датски­ ми глоссематиками), но сам принцип оставался неизменным.

Второй этап (50-60-е годы) перемещение структурализма на французскую почву. Классический представитель этого этапа К. Леви-Строс. Его смысловая доминанта поиск новых методов в теоретической этнографии и, что особенно важно, попытка при­ менить здесь некоторые приемы структурной лингвистики (пре­ имущественно фонологии), а также представить различные соци­ альные механизмы как взаимодействующие знаковые системы.

Поначалу методы, заимствованные из теоретической лингвисти­ ки, еще сохраняют свою строгость (правда, некоторые лингвисты с этим не соглашаются даже применительно кЛеви-Стросу, не го­ воря уже о его последоватеяяхг".

Третий этап (в особенности 60-е годы) более широкое рас­ пространение и «размывание» лингвистической методологии.

С одной стороны, структурализм наследует установки предшест­ вующего этапа пере нос методов исследования языка на другие области культуры историю науки (Фуко), литературоведение Это произошло на обсуждении доклада Фуко в «Философском обществе»

в 1968 г. Лакан встал на защиту Фуко, атакованного представителем так называе­ мого генетического структурализма Люсьеном Гольдманом. См: Дискуссия по до­ кладу М. Фуко «Что такое автор". / / Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996. С. 46. Вопрос о том, были ли эти майские собы­ тия опровержением структурализма или, напротив, его подтверждением, - остал­ ся открытым при всей его абсурдности... См. также: Gritti J., Toinet Р. Le structural isme: science et ideologie. Paris, 1968. Р. 12.

Лишь первый этап предшествовал другим и логически, и хронологически, вре­ менной разрыв между прочими минимален или вовсе отсутствует.

С. Linguistique, structuralisme et marxisme / / Nouvelle critique. 1967. N2 7.

25 Mounin Р.23.

Познание и перевод. Опыты философии языка и массовую культуру (Барт);

с другой же стороны, он чем дальше, тем больше отдаляется от исходных методологических образцов (каким была для Леви-Строса, например, структурная фонология Н. Трубецкого и Р. Якобсона). Если Барт в работах 60-х годов еше пытался перенять вслед за Леви-Стросом методы структурной лингвистики, то у Лакана, например, язык из метода преврашает­ ся в метафору образный способ представления в чем-то сход­ ных с языком, но не являющихся языком содержаний (бессоз­ нательного).

Четвертый этап (конец 60-х 70-е годы) это критика и са­ - мокритика структурализма, выход его в широкие общественные движения (у позднего Фуко, у тель-келистов-" это выход в поли­ тику: язык есть социальная сила) или в более широкие области ис­ тории культуры (концепция Жака Деррида), Тем самым как бы замкнулся круг, который начал чертить лингвистический структу­ рализм: минуя этапы научной замкнутости (лингвистический структурализм язык-объект), экспансии методов (язык-метод), размывания методов (язык-метафора), превращения языка в «символическую собственность», подлежащую присвоению или экспроприации (язык-социальная сила), язык возвращается на круги социальной проблематики, от которой лингвистический структурализм некогда принципиально отказался. Этим этапам соответствует и различное понимание знака как основной едини­ цы языковой коммуникации: Леви-Строс опирается на знак как на устойчивое целостное образование;

Фуко и Лакан расщепляют знак на смысл и форму и делают акцент на последнем «означаю­ шее- у Лакана, «дискурс» у Фуко);

критика и самокритика струк­ турализма онтологизируют языковую реальность, ее социальное (етель-келисты») или общефилософское (Деррида) значение. Эти перипетии судьбы языка становятся в структурализме стержнем всех других проблем. Но эта линия логического расчленения про­ блематики дает перебои и накладки.

Даже столь широкое «научное» определение структурализма, как исследование знаков и знаковых систем, не проходит на дан­ ном материале безоговорочно. Так, Ф. Валь, редактор и один из авторов известного сборника «Что такое структурализм?»?", утверждает, что и при широком понимании структурализма он ос­ тается классификационно неуловимым: одни концепции поме­ шаются «по сю сторону», другие «по ту сторону» той идеальной Krisfeva J. Sешеiоtikе. Recherches pour ипе хегпапагуяе. Paris, 1969;

'Птеопе d'епsешЫе М. е.а. Рапь, Foucault, R. Barthes, J. Derrida / Textes de ]968.

Wah! F La philosophie entre Гамагп е! Гаргез du struсtuгаlisше // Qu'est-ce que le stгuсturаlisше') Paris. 1968.

f!lздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

модели, которая задается определением. Например, концепция Фуко (вследствие пережитков онтологизма) оказывается недоста­ точно структурной, недостаточно знаковой, и концепции Лакана ИЛИ Дер рила уже «пост-структуралистскими», расщепляющими единство знака (Лакан) или подрывающими самое основу онто­ фоно-логоцентрического мышления (Деррида).

Когда-то главными вопросами при его изучении были вопросы идентифицирующего плана. Что это метод или система? Наука или философия? Новация или продолжение традиций? Как он связан с предшествовавшими и современными ему «структура­ лизмами»? Можно ли дать ему сколько-нибудь строгое определе­ ние или же нам остается счесть его французской модой, быстро расцветщей и быстро угасшей? С какими общественными движе­ ниями прогрессивными или консервативными, «левыми» или «правыми. он смыкается? И т. д. Критические оценки, с кото­ рыми мы сталкиваемся во всех почти наугад ВЗЯТЫХ высказывани­ ях, отличаются разноголосием. «Структурализм не является ни школой, ни движением», а потому нет оснований выводить его из научного мышления, лучше попытаться построить более широкое его описание. «Структурализм это, безусловно, научный ме­ тод»28. «Структурализм оказывается на редкость плодотворным способом рассмотрения социальных и культурных явлений, хотя и не теорией культуры и общества» (с этим, безусловно, не согла­ сятся некоторые его сторонникиг". «Структурализм В собствен­ ном смысле слова это признание того, что различные ансамбли могут быть осмыслены не вопреки, а благодаря их взаиморазличи­ ям, упорядочение которых и становится целью исследованияь-".

«Структурализм - это не наука! Это также и не Философия!... Это... подход, нацеленный на то, чтобы раскрыть в явлениях не столько их причины или их функции, сколько их значение внутри тех ансамблей, составной частью которых они являютсяь ".

Структурализм- это «некая распространенная лишь во Франции болезнь, при которой работы серьезных мыслителей таинствен­ ным образом распространяются за рамки узкого круга посвящен­ ных, для кого они собственно и предназначены, и становятся объ 28 Еаапёп: 1. Le structuralisme ептге la science et la philosophie / / Tijdschr. моог filosofie. Гецмеп- Utrecht, 1971. Jg. 33. NQ 1. Р. 66.

Struсtшаlism: ап [птгооцспоп / Ed. Ьу D. Robey. Oxford, 1973. Р. 4.

Pouillon J. Ргеяепгатюп: цпе essais de definitio]] / / Temps mоdегпеs. 1966. NQ 246.

Р.774.

Cf.: Milet А. Роцг сопгге lе struсtшаlismе. Ставое Levi-Strauss et son сепуге.

31 Oll Рапз, 1968. Р. 94.

Познание и перевод. Опыты философии языка ектом культа»32. Структурализм это позитивистский «идеализм понятия-Ч;

ТОЛЬКО это уже «не ПОЗИТИВИЗМ фактов, а позитивизм энаковь-". Хотя «под именем структурализма сосредоточиваются науки о знаках, о знаковых системахь ', это вовсе не означает воз­ врата к позитивизму;

это вопрос о «возможности построить науки в тех областях, статус которых в данный момент не имеет четкой определенности--". Структурализм - это идеология тоталитарно­ го общества.";

да нет же, это скорее «несчастное сознание челове­ ка в развитых обществахе-Р и т. д. И т. п.

С точки зрения теоретической структурализм, при всем разно­ образии его конкретных форм, имеет общие параметры: это не уточнение формальных принципов построения знания (как это было в «классическом» логическом позитивизме), а расширение содер­ жаний;

не очищение субъективности от объекта (как это было в феноменологии и экзистенциализме), а очищение объективнос­ ти от субьекта'". Где взять точку опоры для столь радикальной перестройки? Классический рационализм видел свою опору в очевидностях сознания, мыслящего Я;

экзистенциализм видел свою опору в очевидностях дорефлективного уровня;

француз­ ский структурализм сделал своей опорой ДЛЯ фиксации нового опыта работу в языке и с языком, языковые или подобные языку механизмы культуры. 8неиндивидуальная природа языка мыс­ лится здесь как опора для методологически (и мировоззренчески) трудного самоустранения: язык с его исконной «социальностью»

«объективнее, сознания, и потому его использование позволяет надеяться на более успешную борьбу с предрассудками собствен­ ной культуры, на более надежные переходы не только от одного Я к другому Я, но и ОТ одной культуры к другой культуре. П о сути, тут мы видим проблему познания и перевода в действии. Методо Claude Levi-Strauss: the Anthгopologist as Него // Ed. Ьу E.N. а. Т. Hayes.

Cambridge (Mass.)-London, 1970. Р. 3.

33 Dufrenne М La philosophie du пео-розшмыпе / / Esprit. 1967. а. 35. Ng 5 (пшпего зрёс.). Р. 786.

34 Sartre J. -Р. Sartre гёропё / / Quinzaine Ппёгагге : Bibl. des idees. 1966. Ng 14. Р. 5.

35 Qu'est-ce que lе structuralisme? Paris, 1968. Р. 10.

36 /bid. Р. 8.

37 Hiidecke W Structuralismus - ldeologie des Status Оцо? // Neue Rundschau.

Frankfurt а. М., 1971, Jg. 82. Н. 1. S. 45-59;

Ср. также: Lefebvre Н. Au-de1a du зтгцс­ turalisme. Paris, 1971.

38 Auzias J.-M Clefs роиг 1е structura1isme. 2 ёс. Paris, 1967. Р. 14.

В терминологии Гуссерля это означало бы «эпохе наоборот». Задачу очишсния объективности от субъекта Леви-Строе поясняет примерами застольного этикета.

показываюшими, что европеец боится запачкать себя окружаюшим. тогда как туземен. напротив, боится запачкать окружаюшее собою (Levi-Stгa­ С. Mytho1ogiques. Paris, 1968. Т. 3. L'origine des гпагпегез Р.

de table. 422).

uss Хаздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

логическая задача французского структурализма в том, чтобы, на­ лагая языковые мерки на самые различные объекты культуры, по­ лучить их объективный образ, или, иными словами, сделать их пе­ ревод в языковые формы и схемы. Эта работа происходит в разных областях по-разному подробный перечень этих исследований представлен в моей книге о струкгурализме".



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.