авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 10 ] --

ритарном упирается в проблему интерпретации основных идеоло­ гических функций языка (язык как средство отчуждения или язык как средство освобождения человека).

А теперь попытаемся почувствовать накал страстей и предста­ вить себе ожесточенные баталии, бушевавшие вокруг лакановоко.

го наследия в последние годы его жизни и после смерти. Одна за другой выходят статьи, памфлеты, книги. По одним только их на­ званиям можно судить об их полемической заостренности: «СЫ­ новья Фрейда устали», «Жизни И легенды Жака Лакаиа», «Психо­ аналитические машины», «Психоанализ мать и шлюха», «Судьба, столь печальная», «Он вас не отпустит» (речь идет о пси­ хоанализе), «Теория как вымысел» и пр.303. РоспускЛаканом сво­ ей школы и попытка организации новой школы-" лишь обостри­ ли эту борьбу.

Трудно было подумать, что один из некогда активных участни­ ков лакановского семинара, приобретший репутацию человека, солидно владеющего методами структурного психоанализа, некто Франсуа Жорж (он некогда сотрудничал с Сартром в экзистенци­ алистском журнале «Тан модерн»), подложит под здание лаканиз­ ма бомбу столь большой взрывчатой силы. Вышедший в г.

памфлет Ф. Жоржа 3 О 5 с остроумием и не без ехидства высмеивал секту лаканистов на основании личного опыта «отступника». Это теперь уже давний инцидент остался в памяти и противников, и адептов. Общее критическое содержание памфлета вполне укла­ дывалось в схемы экзистенциалистской полемики со структура­ лизмом (любые «объективистские» способы постижения челове­ ка неаутентичны, а признание бессознательного как силы, управляющей человеком, это форма отчуждения, нарушаюшая постулат о человеческой свободе), однако в нем очерчивались и новые моменты этого старого спора.

Основные понятия лакановской концепции, считает Ф. Жорж, это своего рода «а-концептуальные» (термин Ж.-А. Миллера) определения, недоступные ни трезвой критике, ни экспериментальной проверке. Они вводят нас в сферу дву­ смысленности как методического принципа. Этот лаканонский 3113 (Летет с. Les fils de Егецо зопт t'a!igues. Рапз. 1978;

idem. Vies е! legendes de JacqLles Гасап. Paris. 1980;

Соппогпапоп. Сашегз 3: Les тасhiпеs analytiques. Paris.

1980;

Roudinesco Е., Dc/uy Н. La рзуспапшуьс: теге е! сhiеппе. Рапь, 1979:

Roustang F. Uп destill si t'uпеstе. Рапз, 1976;

idem.... ЕНе пе 'е laclle plus. Рапз. 1980:

Mannoni М. La гпёопе согпгпе йспоп. Paris. 1979.

«La Cause (гецотеппе».

F. L' EfTe! 'Уаи de Роё!« de Lacan ет des lасапiепs. Paris. 1979.

3115 GeOlxe раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан;

парадоксы познания...

эзотеризм не невинная игра, поскольку он скрывает внутрен­ f{ИЙ «порядок» И «принуждение. (в соответствии с игрой смыслов французского термина «огсге»). И порядок, и принуждение это, 110 Ф. Жоржу, не только внутренние моменты лаканонской кон­ JJ:епции, но и те реальные силы, которые нужны Лакану для под­ держания определенной структуры власти, для отбора посвящен­ ных и изгнания неугодных.

Казалось бы, продолжает Ф. Жорж, формалистическая трак­ товка основных лакановских понятий, И, прежде всего, понятия означающего, должна заведомо исключать всякий мистицизм.

Однако «обожествление» означающего, преувеличение роли означающего в человеческой судьбе и упование на формализа­ цию означающего как единственное условие научности психо­ анализа как раз и ведут к мистицизму, а затем и к собственно ре­ лигиозным интерпретациям. Формализованная и потому даже аскетичная интерпретация человека как «говорящего существа», человеческого желания как бесконечного и асексуального, чело­ веческого языка как бесплотного, оторванного от живого чувст­ венного опыта, делает Лакана скорее последователем Ори гена и христианских мистиков, нежели наследником мысли Фрей­ да 3О 6. Психоанализ оказывается, по Ф. Жоржу, не механизмом снятия невроза, но механизмом «продолжения невроза другими средствами» путем создания квазирелигиозных сект и пропове­ ди идеологических догм.

Филиппики Ф. Жоржа вызвали сложные чувства не только в душах правоверных лаканистов. С одной стороны, не замечать очевидных изъянов лакановского подхода к бессознательному бы­ ло просто невозможно. С другой стороны, слишком многое в пам­ флете напоминало действия осла, лягающего умирающего льва, и уже одно это придавало малоприятную эмоциональную окраску перипетиям дальнейшего спора. Один из наиболее резких отзывов на памфлет Ф. Жоржа принадлежит перу К. Клеман-?": хотя пери­ од увлечения лаканонской мыслью остался для нее позади, она 306 «Означающее, по сути, отсылает к единственно истинному и подлинно присут­ ствующему» Р. к трансцендентным условиям человеческого (George F. lbidem. 93), бытия. Подтверждение подобных выводов Ф. Жорж находит в работах одного из участников лакановского семинара, священника Дени Васса (1bidem. Р. 92-93).

Конечно, аргументация, касаюшаяся, например, сходств и различий между верой религиозной и верой в психоанализ. может быть выписана гораздо тоньше, неже­ ЛИ это сделано у Ф. Жоржа (cf. Roustang F. Un destil1 si шпеые. Paris, 1976. Р. 31- однако сама возможность интерпретации Лакана в религиозном ключе оста­ sq.), ется: как достаточно серьезная тенденпия она осушествилась. например, в работах Ф. Дольто, С'етет С. Vies ет legendes de JacqLLes Гасап. Paris, 1980.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫка в принципе не может согласиться с трактовкой лакановского на­ следия Ф. Жоржем.

Ответ Клеман на острый памфлет Жоржа выглядит внешне респектабельно и спокойно. Клеман мысленно возвращается к этапам творческой биографии Лакана, успевшего при жизни стать «легендой», подчеркивает противоречивость его интересов и занятий. Многие замечания К. Клеман в адрес лакановского психоанализа по видимости сходны с упреками Ф. Жоржа, хотя их акценты иные. Лаканонский авторитаризм дозволяет религиоз­ ной секте учеников лишь одну любовь любовь к Мэтру, считает Ф. Жорж. Нет, Лакан, как всякий крупный мыслитель, учил люб­ ви в высоком философском смысле, и этот урок едва ли не глав­ ное, что остается в душе бывших учеников, даже если они разоча­ ровываются в его идеях, возражает К. Клеман. Критика Ф. Жоржа упускает из виду духовные поиски Лакана, не учитывает ситуацию трудного рождения знания, сводит внешние перипетии лаканов­ ской судьбы к желанию властвовать. К. Клеман пытается предста­ вить те же самые события как боренье духа, как поиски человека новых, затребованных временем подходов к изучению психики и психоаналитической работе.

В другой книге К. Клеман «Сыновья Фрейда устали», 1978) да­ ется острый, не лишенный сатирических красок социологический портрет современных психоаналитиков (подразумевается здесь прежде всего школалаканистов, хотя прямо о Лакане речь не идет).

«Сыновья Фрейда» психоаналитики это своего рода нувориши - в области беллетризма и высокого интеллектуализма: они «устали»

от своей трудной профессии и стыдятся честного ремесла лечить людей;

они ищут более респектабельных форм самоосмысления и самовыражения. Психоаналитику более импонирует роль изгоя, отверженного, чья социальная миссия заключается в разрушении системы, в которую он оказывается включеннымч", либо, что го­ раздо характернее, роль творца в сфере изящной словесности.

или беллетриста (тем более что повседневное общение с гениаль­ ным творцом бессознательным дает много яркого материала).

- Вопрос только в том, в каких формах словесности следовало бы за­ печатлевать речь бессознательного: во всяком случае романиче­ ский жанр, на который так или иначе опираются психоаналитики.

для этого не подходит, ибо никакой сон, никакой фантазм не рас­ сказывается в столь ритуализованной и конвенциональной фор 3О8 Одну И3 причин такого маргинального самосознания автор видит в том. что французский психоанализ лишен самостоятельного юридического статуса: напри­ мер. даже попасть в систему социального страхования психоаналитики могут лишь по ведомству психиатрии или психологии. с которыми они ведут ожесточеннуЮ борьбу.

Раздел пеРВblЙ. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: параДОКСbl познания...

ме 3 О9. Даже лучшие книги по психоанализу, иронизирует К. Кле­ ман, напоминают слоеное пирожное: слой клиники, слой иллюс­ тративного материала, слой художественной словесности по слу­ чаю и т. д. Клеман предлагает свое, полушутливое объяснение страсти психоаналитиков к беллетризму. Психоаналитик, вместе с ученым и литератором, путешествуют по той пограничной обла­ сти, которая отделяет в любом обществе норму от патологии. Все трое становятся контрабандистами, которые перевозят социально опасный, «запрещенный» товар, находя те или иные социально приемлемые формы его обращения. Бок о бок с ученым и с литера­ тором, подражая им, в особенности последнему, работает и психо­ аналитик, который пере возит чужие слова и мысли в языке бессоз­ нательного и затем расшифровывает их. Таким образом, дЛЯ К. Клеман, в отличие от Ф. Жоржа, деятельность психоанали­ тика ближе художественной, нежели религиозной.

Почему же вообще оказывается возможным такой разброс мнений в оценке психоанализа: с одной стороны, психоанализ как наука, с другой стороны, психоанализ, как религиозная или художественная деятельность? Очевидно, что в психоанализе есть нечто, допускающее различные интерпретации, но все же что в нем важнее научно формализуемое, мистически невыразимое или выразимое, но не научными (допустим, художественными) средствами'? Важное уточнение по этому вопросу мы находим в работе В. Декомба «Двусмысленность символическогоэ-!".

Проблема символического всегда была очень важна для Лака­ на. Символическое это главная детерминация человека, это сфера наиболее аутентичных его проявлений;

возможность объек­ тивации и структурирования сферы символического выступает как условие возможности науки о человеке вообще. При этом сфера символического предстает у Лакана как нечто единое, как некий символический Порядок, доступный формализации в духе К. Леви-Строса. Единство это скрывает, однако, различные и да­ же взаимопротивоположные значения термина «символ»: одно - дело символ «алгебраический», другое дело символ «мистиче­ ский». Если соотнести оба типа символа с языковым выражением, то символ в первом значении есть нечто надъязыковое (если речь Идет и в самом деле об алгебраических символах) или же собствен 309 Как показывают беллетристические эксперименты в уже упоминавшейся кни­ ге Э. Рудинеско и А. Лелюи. дли этого не годите}! и наиболее утонченные жанры средневековой куртуазной поэзии, некогда использовавшиеся трубадурами и тру­ верами.

Descombes V. L'cquivoque du symbolique / / Согпгопгапоп. 1980. Cahiers 3.

Р.77-95.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗh-!!S!!.

но языковое, во всяком случае это символ-конвенция, символ­ результат социального установления, пусть даже и не осознан, ного, а символ во втором смысле есть нечто доязыковое, довер.

бальное, это источник символизации, творческой деятельности сознания вообще. Таким образом, все заботы Лакана и его учени­ ков об объективации и формализации означающего относятся к сфере символа «алгебраического», а все, что остается за рамками рационализации интуитивное, фантастическое, «ненаучное», - относится, К сфере символа «мистического». Подобная нелорас.

члененность сферы символического в психоанализе обусловлена его теоретической незрелостью, при которой строгая дифферен­ циация значений термина «символическое» И однозначный выбор того или иного значения оказывается преждевременным и потому трудно выполнимым требованием"!'.

Все споры о научности психоанализа происходят не в вакууме, а в определенном идейном контексте. Это обусловливает наличие постоянного идеологического и политического фона при обсужде­ нии всех проблем психоанализа, его теории и практики, а подчас и выдвижение на первый план вопросов, связанных с соотношени­ ем сил, с господством и подчинением. Крах голлистских идей сильной власти и авторитарного режима, кризис экономической модели патернализма, все более обнаруживающие себя явления манипулирования сознанием, призрак грозящей инфляции все это при водит к реанимации правых тенденций в политической жизни общества, к господству в социальной мысли «новых пра­ вых» тенденций, к концу очередных либерально-буржуазных ил­ люзий. Специфику этой ситуации необходимо учитывать, когда мы стремимся понять сложность позиций в спорах о Лакане, вы­ шедших за рамки собственно психоаналитических проблем. Тако­ вы были споры и на Тбилисском симпозиуме 1979 г., где даже ли­ беральная позиция французских интерпретаторов Лакана была идеологически крайне заострена и выступала в своем политиче­ ском обличье. Конечно, споры о том, кому «правым» или «ле­ вым» лучше служит лакановский психоанализ, начались не здесь. Так, некоторые представители новых правых, например, Г. Лардро и К. Жамбе, усматривали у Лакана культ сильной лично­ сти (и здесь они вполне могли бы, заметим, сослаться на знамени­ тую венсанскую речь Лакана перед некогда бунтовавшими студен­ тами 3 1 2. Напротив, представители либеральной интеллигенции С]. Roustang Т... Elle пе Ie lache plus. Paris, 1980. Р. 68.

312 Lacan J. L'lmpromptu de Viпсеппеs // Маяахгпс Ипстапе. NlImero хрес. 121:

Jacqlles Lacall. tiSv. 1977. Р. 24: «То, что привпекает вас своей революционностыо.

есть на самом деле Господин (Мацге). Так вы его и получите».

раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакаи: парадоксы познания...

склонны видеть в лаканизме протест против репрессивной маши­ НЫ государства и авторитаризма в человеческих отношениях.

Характерно, что основные аргументы и в этом споре черпают­ ся опять-таки из языковой области. Как правило, позиция тех, кто видит в лаканизме воплошение авторитаризма, опирается на трактовку языка как орудия социального порабощения. Эта трак­ товка близка экзистенциалистской: как известно, Ж.-П. Сартр считал язык частью овеществленного «практико-инертного» мира и одним из условий человеческого отчужления-' '. Противополож­ ная позиция трактовка психоанализа как средства освобожде­ ния индивида от репрессивного общества подкрепляется аргу­ ментацией, согласно которой язык есть некое неотчуждаемое «базисное» явление;

если надстроечные структуры выступают как механизм «порабощения», то «базисносты неотчуждаемо прису­ шего, врожденного каждому индивиду языка воспринимается как средство избавления от «господ, богов, тиранов». Различные ва­ рианты этого подхода представлены в докладах ряда французских участников Тбилисского симпозиума С. Леклера, Э. Рудинеско, Р. Мажора, несмотря на все нюансы индивидуальных различий между их поэициями-!".

Так, С. Леклер виртуозно и вполне в лакановском стиле проде­ монстрировал игру означающих в психотерапии, аргументируя в терминах психоанализа один из главных тезисов всей современ­ ной буржуазной философии: самое важное в человеке не созна­ ние или разум, но язык и тело, они сходны своей расчлененностью (этимологически, настаивает С. Леклер. слово «секс» восходит К латинскому расчлененный, разделенный). Соответ­ «sectus» ственно освобождение тела через освобождение языка. овладение языком как неотчуждаемой символической собственностью и есть средство более общего социального освобождения. Вряд ли нужно особо доказывать, что при этом воспроизводятся и некото­ рые весьма зыбкие аргументы фрейдо-марксизма.

Итак, споры о психоанализе как теории (наука или не наука), равно как и споры о психоанализе как практике (авторитарная или антиавторитарная) оказываются во многом логомахней Cf. Sartre J.-P. L'Ecrivain et la langLle // RevLle d·esthetiqLle. NOLlv. Serie. Paris.

1965. NQ 18. Р. 306-334.

Cf. Lec/aire S. Un sOLllevement de спеыюпв. Le гпопуегпеги psycllanalytiqLle апппе раг Тасоцсь Lacan (Техге dLl гарроп ргезепгё ац SymposiLlm de Tbilissi - octobre 1979) // Соптгогиапоп. Cahiers 3. 1980. Р. 69-76;

Major R. Г'Гпсопзсгетп: ппе decision poli tiqLle (Техге dLl гарроп ргевегиё аи Symposium de Tbilissi) / / /bidem. Р. 175-178.

ДЛЯ Р. Мажора бессознательное- не столько место осуществления власти, сколь­ ко путь выхода за пределы ВСЯКОЙ власти или силы, место. где царит «Анархия» // Р.

/bidem. 178.

Познание и перевод. Опыты философии Я3~ борьбой, ведушейся вокруг языка и средствами языка. Помогает ли нам, однако, осознанное учетверение термина «язык» (в одном случае язык (точнее символ) «алгебраический» или «мисгич-, ский», В другом случае - язык «отчуждаюший. или «освобождаю, ший») разрешить изначальную лакановскую антиномию между теорией и практикой психоанализа, между исследованием бессоз­ нательного и терапевтическим управлением им? Лишь отчасти, ибо в стороне все же остается за детализацией позиций главное область единства теоретического и практического в психоанализе как область действенности символики (термин К. Леви-Строса) в ней коренится условие возможности психоанализа как специ­ фической деятельности, связанной одновременно и с понимани­ ем и с практически м преобразованием, лечением. Между теорией и практикой психоанализа есть связи, но они более тонкие и вме­ сте с тем более реальные, нежели те, которые дает нам вычленение языковых аспектов того и другого.

Внеязыковая сфера властно входит в отношения между врачом и пациентом в форме знаменитой проблемы трансфера. Ф. Руста н утверждает даже, что «психоанализ возник ИЗ попыток построе­ ния теории весьма специфического опыта, связанного с феноме­ ном трансфера--". Трансфер - это перенос на врача в рамках пси­ хотерапевтической ситуации патогенных эмоций больного.

относяшихся В его истории к каким-то другим лицам (как прави­ ло, к лицам, облеченным властью, и прежде всего - родителям).

Этот перенос позволяет больному вновь пережить эти эмоции.

а затем, совершив определенную внутреннюю работу (в ней участ­ вует не только рефлексивное сознание, но и силы сопротивления сознанию, и силы, позволяющие снять это сопротивление), осво­ бодиться от этих эмоций и от влияния врача, найти в себе способ­ ность для дальнейшего самоконструирования. Таким образом, конец лечения, как подчеркивали и Фрейд, и Лакан, должен сов­ падать со «снятием трансфера», с выходом в сферу реальных меж­ личностных отношений.

Привлекает внимание тот факт он много и разносторонне обсужлался в спорах о Лакане и лаканизме, что при обучении будущих психоана.питиков (оно происходит путем личного анали­ за, про водимого опытным психоаналитиком - «дидактом») тако­ го снятия трансфера и выхода за пределы психотерапевтической сферы не получается. Напротив, конец курса и пожизненное «по­ священие» в психоаналитики блокирует будушему аналитику вы­ ход в реальную непсихоаналитическую ситуацию, по крайней ме­ ре, в сфере профессиональной деятельности. Вследствие этого 3\5 Rouslung F. LJI1 dеstiп si пшеые. Р. 79.

,вздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

.....- психоаналитики подчас оказываются людьми с «неснягым тРансфером», с бациллой авторитаризма в душе, причем речь идет ]ie только о рядовых психоаналитиках, которые почему бы то ни было не преуспели в самоанализе и очищении собственного бес­ сознательного, но и о фигурах столь крупных, как Лакан и даже сам Фрейд. Анализ биографии Лакана и судьбы его школы неиз­ бежно приводил к их сопоставлению с биографией Фрейда и судь­ бой его учеников. Биография основателя психоанализа оказалась при более близком рассмотрении полна ссор и дрязг, споров о приоритете, взаимных уличений в плагиате, кровопролитных битв на идейной и личной почве (не случайно Фрейд называл сво­ их учеников «дикой ордой»), вплоть до душевных болезней и са­ моубийств его учеников, все эти факты по-новому осветили и образ Фрейда и последующую историю фрейдизма-". В биогра­ фии Фрейда стали видеть отражение дальнейшей судьбы его шко­ лы и подтверждение того, что подобная судьба обусловлена самой природой психоанализа;

на этом фоне и судьба лаканонской шко­ лы начинает трактоваться как нечто абсолютно закономерное и даже предопределенное.

В свете этих исканий особое значение приобрели работы Ф. Рустана. Не ограничиваясь историческими параллелями и пе­ реоценками, он проводит и эпистемологически обосновывает ряд идей, свидетельствуюших о резко критическом отношении к ла­ кановскому психоанализу. Ф. Рустана характеризует та «эписте­ мологическая озабоченность», которая необходима для анализа реальной проблематики лакановского психоанализа и которой, как отмечает Ф. Рустан, как раз и не хватает современным психо­ аналитикам. Именно поэтому Рустану удалось зафиксировать суть проблем психоаналитической теории и психоаналитической практики в их единстве. Ни те, ни другие проблемы не решаются в языке, так возражает Ф. Рустан Ж. Лакану.

Сравнивая тезисы рустановской концепции бессознательного с соответствующими тезисами программы Лакана, мы обнаружи­ ваем вполне последовательное расхождение позиций. Можно ли представить бессознательное как язык? Нет. Эта аналогия уместна только по отношению к сознанию и предсознанию. говорит Ф. Ру­ стан, апеллируя к Фрейду;

собственно бессознательное есть некий гипотетический предел мыслимого и сущего-"? - предел, лишен 316 Яркие, острые экскурсы в историю психоанализа, детальное освешение взаи­ моотношений Фрейда со всеми его учениками см. в вышеназванных работах М. Маннони. Э. Рудинеско. Ф. Русгана. в целом ряде статей, опубликованных в альманахе «Конфронтасьон».

Roastan,C;

F... ElIe ле le lilche pllJS. Р. 152. 153, 170.

Познание и перевод. Опыты философии яз..~ ный какой-либо структурированности, не говоря уже о языкопо., добной дискурсивности. Может ли психотерапевтическая практи, ка сводиться к языковым процедурам, к игре с означающим? Нет, психотерапевтическое отношение врача и пациента не развертыва, ется в языке: скорее, язык, речь выступают только как средство, условие возможносги-Р трансфера как переноса эмоциональных отношений. Можно ли сказать, вслед за Лаканом, что человек есть «говорящее существо» (рапёгге)? Можно, если иметь в виду подчи­ нение человека порядку означающего;

нельзя, если определять все в человеке определяется языковыми отношениями-"? и т. д. И т. п.

Само эффективное использование языка в психотерапии свиде­ тельствует, по Рустану, о том, что оно опирается на какие-то более глубокие уровни психики, которые по «своей природе не являются языковыми и не устанавливаются языкоме Ч".

Психоаналитическая теория бессознательного зависит, следо­ вательно, от опыта, в котором реализуются не только языковые отношения, но и отношения иного типа, к языковым не своди­ мые, например, внушение, гипноз (говоря о роли внушения и гипноза в психоанализе, Ф. Рустан опирается на исследования Л. Шертока и его коллег-"). Если психоаналитическая теория от­ крыта к неязыковому опыту, она не может существовать в виде за­ конченного свода знаний, усвоение которых само по себе давало бы практический эффект. Каждый новый анализ это и новая версия теории, и новая практика. Так же «обречен на новизну»

и психоаналитик: он не может сказать о себе: «Я создатель тео­ рии», но лишь: «Я занимаюсь построением теории-Ч', А потому /bidem. Р. 151.

J lbidem. Р. 151, 156.

Тот способ, которым Лакан сближает бессознательное и Я3ЫК, не единственно возможный. Пожалуй, более перспективным было бы не столько персбрасывание моста между этими достаточно различными сущностями (мост в действительности оказывается слишком зыбким, а под ним пропасть), сколько попытка последова­ тельного прояснении и фиксации различных ступеней, ведущих от словесной мыс­ ли к мысли дословесной, или, иначе, от знакового языка в единстве формы и смыс­ ла к дозиаковому языку как совокупности чистых форм. Некоторые перспектины такого изучения намечены, в частности у Л.с. Выготского [см.: Выгот:

ский Л. С. Мышление и речь. М.-Л., 1934 (работа перепечатана в Собрании сочине­ ний Л.с. Вы готского. М., Т. 11)]. Так. Выготский обращает внимание на 1982.

степень и способ вербализании совержании сознания (предикативность-непреди­ кативность, рювернутость-сжатость и т. д.). В этой связи см. также: Бас:

син Ф. В. У пределов распознаииого: к проблеме иред-речевой формы мышления / / Бессознательное: прирола. функции, методы исследования. Тбилиси, 1978. Т. 111.

Rousrang F.... ЕВе пе le laclle plus. Р. 107. 130.

322 Roustang F. Uп dеstiп si timeste. Р. 99.

раздел первый. Познание н язык. I'лава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

и объединение «теоретизирующих» психоаналитиков в какую бы то ни было организацию со своим уставом это противоречие в определении: психоанализ недогматический может быть только «а-социальным».

Эпистемологическая задача психоанализа, как ее понимает Ф. Рустан, заключается в том, чтобы на основе конкретных ситуа­ ций вычленять общезначимое и вводить в сферу коммуникации то, что, казалось бы, недоступно сообщению и передаче от одного лица к другому (именно такой нередко представляется «монофем­ ная» речь больного). Это стремление к общезначимому логиче­ скому выражению индивидуального опыта, к «прирученик» ирра­ ционального дает психоанализу место в «поле науки». Однако на нынешней ступени своего развития психоанализ наукой не явля­ ется. В самом деле, ведь научная теория предполагает возмож­ ность выдвижения гипотез и их экспериментальной практической проверки. О какой же научной теории бессознательного можно вести речь, если и общая теория бессознательного (скажем, фрей­ довская или лакановская), и тем более конкретные «теории», ко­ торые аналитик вынужден строить в каждой пракгической опыт­ ной ситуации (Фрейд и вслед за ним Рустан называют такие теории «консгрукциями»), по сути никакой опытной проверке не подлежат? Конструкция врача есть его гипотеза относительно тех или иных эпизодов реальной истории больного - забытых, или вытесненных. Хорошо, если «конструкция» помогает больно­ му вспомнить реальное событие (это и есть подтверждение теоре­ тической конструкции). А если нет? Тогда врачу приходится дей­ ствовать убеждением, внушением, а больному принимать предлагаемую ему версию собственной истории на веру а ведь сам механизм внушения эпистемологически не выверен и не сво­ боден от более или менее явного манипулирования сознанием.

Есть и третья возможность: больной не вспоминает реального со­ бытия, не принимает на веру и доводы врача - он отказывается признать конструкцию врача частью собственной истории. За­ ставляет ли это врача изменить свою конструкцию? Сомнительно:

Как правило, врач объясняет подобное упорство неснятым сопро­ тивлением осознанию. И кто же оказывается в данном случае су­ дьей? Человек с «неснятым трансфером»: в нем живут свои ком­ плексы, которые при случае тоже могут переноситься на больного (т. н. «контртрансфер- ).

Я говорю здесь так подробно обо всех перипетиях психоанали­ гического познания и практики, чтобы понятнее стал тот вывод, К которому в конце концов приходит Рустан. Главная цель психо­ анализа излечение достигается не столько теоретической ра­ - ботой аналитика, сколько собственной творческой работой бес Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫка сознательного, раскрывающейся в снах или фантазмах и создаю­ щей причудливый узор, который как бы живет собственной жиз­ нью не только самодостаточной, но и способной послужить точ­ кой отсчета и опоры при самосозидании возрождающегося, выздоравливающего человека. Рустан показал, что художествен­ ное творчество может рассматриваться как научный (терапевтиче­ ский) акт. Потому-то относительно психоанализа и не верна оп­ позиция или-или: или искусство, или наука.

Таким образом, лакановское противоречие между теоретиче­ скими и практическими аспектами психоанализа не страшит Ф. Рустана. Теория психоанализа существует, поскольку в психо­ аналитическом знании о бессознательном есть момент детерми­ низма, без которого невозможна никакая наука;

теории психоана­ лиза не существует, поскольку цепь причин и следствий нарушается моментом открытости необходимостью интерпрета­ ции всякий раз новой конкретной единичной ситуации. Ф. Руста н фиксирует здесь противоречие любого, не только лакановского, психоанализа, любого психоаналитического опыта: психоанализ не может существовать, не стремясь быть наукой, однако если бы эта тенденция к научности осуществилась, если бы была построе­ на в конце концов формализованная теория психоанализа, то это было бы не высвобождением психоанализа из мистических одежд прошлого, не научным возрождением того, что существовало ранее на уровне фантастических предположений и интуитивных дога­ док, но концом психоанализа концом всего того, что есть в нем теоретически истинного и практически эффективного. Вряд ли это заключение Рустана можно счесть справедливым. Если бы встреча каждый раз с новой ситуацией означала дезавуирование научного подхода, то тогда не могла бы существовать никакая наука, и в частности, психология, медицина и пр. Психоанализ, по-види­ мому, выступает как бесконечный процесс опосредования уже имеющегося знания о бессознательном в той или иной конкретной ситуации межличностного общения общения, которое вряд ли может быть объектом строгой науки, хотя и содержит в себе воз­ можность косвенного выявления реальных социальных отноше­ ний более широких, нежели собственно психотерапевтические отношения врача и пациента. В этом более широком контексте приобретает свой позитивный смысл и попытка выявления языко­ вых аспектов бессознательного как ступеней, ведущих от до-язы­ ковой мысли к мысли, выраженной в языке-".

ер. Бассин Ф. В. У пределов распознанного: к проблеме предречевой формы мышлении // Бессознательное: природа. функции, методы исследования. т. Ш.

Тбилиси. 1978. С. 735-749.

Раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

Стремление познать бессознательное весьма осложняется теми идеологическими и мировоззренческими ситуациями, в которых концепции бессознательного выступают не только как предметы академического интереса, но как повод для кровопролитных боев между представителями различных социально-идеологических позиций. Об этом свидетельствует, в частности, и полемика во­ круг интерпретации бессознательного на Тбилисском симпозиу­ ме Так, в выступлениях таких французских участников (1979).

симпозиума, как С. Леклер, Р. Мажор и ряда других 3 2 4, представ­ ляющих неоргодоксальные позиции лаканизма, был заявлен про­ тест против современного «репрессивного» общества и всех его официальных институтов. В отличие от фрейдовского психоана­ лиза как традиционного института, лаканонский психоанализ, опирающийся на язык как базисную, неотчуждаемую природу че­ ловека, представляется им подлинно нонконформистским учени­ ем, ниспровергающим, в силу неисповедимой аналогии секса и политики, «хозяев», «богов», «тиранов» (С. Леклер). Однако темный язык лаканизма допускает и прямо противоположные ин­ терпретации. Известные представители теперь уже давно бывших «новых правых», например, Г. Лардро и К. Жамбе, видят у Лакана культ «Мэтра», сильной личности, словом, что угодно, но только не попытки ниспровержения «тиранов». Таким образом, спектр французских рецепций Лакана был и остается весьма широк.

Лакан, стремившийся следовать за Фрейдом, углубляет фрей­ довские противоречия. Глава школы и «шаман», эрудит И поэт эзотеричный, туманный, блестяще играющий словами на манер французских сюрреалистов, с которыми он был дружен, Лакан, конечно, не был не только шаманом и любителем эпатировать публику. По отзывам знавших его людей, он был блестящим диа­ гностом и врачом. Однако об этом знают лишь немногие, бывшие его пациентами, и люди из близкого окружения. В памяти потом­ ков он остался реформатором психоанализа, продвинувшим его в направлении сближения с искусством, и почти энциклопедиче­ ским эрудитом в различных областях гуманитаристики. Лаканав­ ские понятия означающее, Имя Отца, триада «реальное вооб­ - ражаемое - символическое», сменившие Фрейдаву трехчленку Оно-Я-Сверх-Я, - проникли в сознание и бессознательное фран­ цузских интеллектуалов и, угнездившись в нем, стали активным элементом культуры. Однако сейчас, когда произошла смена ос Ср.: LeclaireS. Un эошёуегпеги de оцезпопз. Le mouvement рьуспапагупсцеапипё раг Jacques Гасап (Техте du rapport ргехепге аи Symposium de Tbilissi) / / Согпгопгапоп. 19. Cahiers 3. Р. 69-76;

Major R. L' Iпсопsсiепt: uпе decisioJ1 politique (Техге du гарроп...). Jbid. Р. 175-178.

Познание и перевод. Опыты философии яз~ новных парадигм и структуралистская увлеченность логикой культуры в отрыве от ее развития уступила место ПОСТСТРУКТура_ листскому интересу к культурной динамике, аффектам, телу, вла­ сти и пр., воображаемое стало подчас теснить символическое фантазмы - подчинять себе язык. Эти понятийные элементы ны, нешней и уходящей интеллектуальной ситуации сложно взаимо­ действуют друг с другом. Вокруг этих вопросов ведутся ожесто­ ченные споры между сторонниками и противниками Лакана (так было в последние годы жизни Лакана, так обстоит дело и после его смерти). А потому проблеме «авторитарности» или «репрес­ сивности» психоанализа, проблеме межличностных отношений между «мэтрами- психоанализа (Фрейдом, Лаканом) и их учени­ ками, с одной стороны, и между психоаналитиками и пациента­ ми с другой, посвящена теперь уже огромная литература. На во­ прос о том, был ли лакановский психоанализ «возрождением» или «концом» психоанализа, я бы ответила так. Очевидно, что «конец»

психоанализа это обожествление Школы, Позиции, Лидера - словом, всего того, что уводит его теорию в мистицизм, а его прак­ тику в авторитаризм. В психоанализе, в том числе и лаканов­ ском, есть, однако, и другие возможности;

они связаны прежде всего с экспликацией дорефлексивных аспектов реального опыта, с выявлением общезначимого смысла различных жизненно-прак­ тических ситуаций, с осмыслением взаимосвязей между до-язы­ ковыми и собственно языковыми формами мышления с разви­ тием тех тенденций, которые способны противостоять магии слова и магии власти.

Глава пятая Фрейд, Лакан и другие:

в спорах о теории и практике психоанализа § 1. Наука ли психоанализ?

Ф р е йд, как известно, стремился к тому, чтобы сделать психоанализ полноправной наукой в духе XIX в., - нау­ кой, способной устанавливать факты, объяснять их при­ чины и предсказывать хотя бы некоторые следствия.

В истоках фрейдонского подхода неудовлетворен­ ность господствовавшими в его время концепциями сознания, либо мистическими, либо грубо натуралистическими, причем в первом случае лишался смысла вопрос об источниках сознания, а во втором утверждалась жесткая зависимость от внешних воз­ действий. Фрейд ставит вопрос иначе: в сознании есть нечто та­ кое, что не определяется сознанием и в то же время не исходит от мира, отображаемого сознанием. Исследование этой обусловлен­ ности и есть цель психоанализа как научной дисциплины.

Однако Фрейд изобретал психоанализ не только и даже не столько как научную теорию, но прежде всего как особую пси­ хотерапевтическую практику, направленную на то, чтобы помочь больному самостоятельно (хотя и при участии врача) определить причину своей травмы вспомнить вытесненное событие, осо­ знать его и тем самым устранить или ослабить болезненный симп­ том. Причем важнейшим моментом создания психоанализа был отказ Фрейда от гипноза. В современной нам западной литерату­ ре одни видят в этом отказе роковую ошибку Фрейда, другие счи­ тают его закономерным шагом на пути познания тайн бессозна­ тельного. Несомненно, однако, что для самого Фрейда отказ от гипноза был одним из главных признаков перехода от донаучной психотерапии к научности и объективности. Фрейд считал, что психоанализ с его опорой на «свободные ассоциации» это на­ дежная, подотчетная врачу методика работы с бессознательным.

Коль скоро теоретические гипотезы подтверждаются практиче­ ским эффектом лечения, подчеркивал Фрейд, психоанализ впол­ не можно считать наукой без всяких скидок-".

325 Когда Фрейду пришлось дать короткий и внятный ответ на вопрос о том, что же такое психоанализ, он счел необходимым выделить три различных смысла это Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫl.а ~ Важнейшим выражением научности психоанализа была дЛя Фрейда возможность устанавливать причинные связи в сфере Че­ ловеческого сознания и поведения. Так, детский опыт (в частиь.

сти, стадия детской сексуальности от двух до пяти лет) опрелело.

ет, по Фрейду, жизнь взрослого человека;

сексуальный опыт (в широком смысле) определяет все другие стороны человеческой жизни;

прошлые события определяют течение настоящих и буду­ щих событий и пр. При этом Фрейд связывает свои представление о научности психоанализа как с возможностями теоретического описания объекта или, иначе говоря, с описанием «топики» (мес­ та), «динамики» (способа функционирования) и «энергетики»

(движущих сил) бессознательного, так и с практикой клиниче­ ской работы, выявляющей причины заболеваний методом сво­ бодных ассоциаций. В первом случае (на уровне теории) на­ учность психоанализа выражается в поиске естественных механизмов психики, функционирующих по схеме накопле­ ние-разрядка энергии либидо и установлении как можно боль­ шего числа непрерывных причинных цепочек в человеческом по­ ведении с учетом того, что звенья, «пропущенные» на уровне сознания, могут быть восстановлены на уровне бессознательного.

Во втором случае, применительно к клинической практике, речь идет о конструировании особой ситуации психоаналитического лечения искусственной, чем-то похожей на долгий лаборатор­ ный эксперимент: в этой ситуации перенесение травматогенных эмоций больного со значимого в прошлом лица (чаще всего роди­ телей) на врача позволяет и заново пережить эти эмоции, и осво­ бодиться от них. В соответствии с изменениями в сфере теоре­ тических исследований и клинической практики менялись и представления Фрейда о научности психоанализа. Переосмыс­ ливалась структура психики менялись «топики», возникали раз­ личные варианты концепции влечений. Причем общая тенденция изменений прослеживается достаточно отчетливо: например, по го термина. Психоанализ, заявил Фрейд в энциклопедической статье г., это, во-первых, способ исследования психических процессов, иными путями недо­ ступных;

во-вторых, метод лечения невротических расстройств, основанный на этом исследовании;

в-третьих, ряд понятий психологии, опираюшихся на выше­ указанные методы исследования и лечения, -- эти понятия сообша формируют об­ лик новой научной дисциплины (Freud S. «Ряуспоапа'узе» und «Libidotheorie» // Епли! S. Standard Edition. London, 1953-1966. Т. 18. Р. 235). Правда, отмечают авто­ ры знаменитого французского «Словаря по психоанализу" Ж'Лнплннш и Ж.Б. Поиталис. в нашу эпоху «мода на психоанализ привела к тому, что многие обозначают этим термином исследования, которые по своему содержанию, методу и результатам имеют лишь самое отдаленное отношение к психоанализу в собст­ венном смысле слова» Ротань В. Vocabulaire de la psychal1alyse.

(Lap/anche J., J.

Р.

Paris, 1967. 352).

, [раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

';

tK~,,:

с)1едний вариант концепции влечений взаимоотрицание Эроса и Танатоса (связи и деструкции) сам Фрейд называл уже не нау­ кой, но «нашей мифологией». Ослабевала уверенность в практи­ ческОй эффективности психоанализа как средстве подтверждения его научности. Эйфорические настроения 10-х годов (периода «покорения» Америки) сменились к концу 30-х годов «Анализ конечный и бесконечный») сомнениями и даже скепсисом. А па­ раллельно шел еще процесс расширения психоанализа с одной стороны, превращения его в идеологический и социально-куль­ турный феномен, а с другой, пронизывания им различных пла­ стов культуры от бытового до философско- мировоззренческого.

Эти три аспекта психоанализа познавательный, лечебно­ практический, социально-культурный не образовывали прочно­ то единства и могли развиваться в относительной независимости друг от друга. В частности, взаимодействия этих планов психоана­ лиза по-разному выглядят скажем, в англо-американском регионе и во франкоязычных странах. Крен в медико-биологическую сто­ рону привел психоанализ в США и Великобритании к быстрому его включению в социальный истэблишмент, сближению с психиатри­ ей, преобладанию адаптивных стратегий в лечении больных субъ­ ект при этом рассматривается как данность, а вопрос о социальной роли психоанализа не возникает вовсе. Другое дело Франция, где преобладает интерес к психоанализу как социальному и культурно­ му явлению, где расцветает так называемый университетский пси­ хоанализ-", ведутся постоянные дискуссии по вопросам психо­ аналитической теории и психоаналитической этики, изучаются жизненно-практические, социально-критические и другие воз­ можности психоанализа. Разумеется, речь здесь идет лишь о преоб­ ладании, а не об абсолютном господстве той или иной тенденции.

И тем не менее, с одной стороны, мы достаточно отчетливо видим прежде всего заботы о психотерапевтической эффективности пси­ хоанализа;

с другой дискуссии, приводящие к новому осмысле­ нию субъекта, но оттесняющие терапевтические заботы на задний план (главным персонажем в таком переосмыслении психоанализа во Франции был Жак Лакан).

В 90-е годы экспансия психоанализа в странах Восточной Евро­ ПЫ и России характеризуется интересом к его социально-истори­ ческой проблематике и выдвижением быстрых обобщений (такова была, в частности, трактовка процесса реабилитации психоанали 326 Университетский психоанализ - это в большей мере научные занятия, нежели овладение практически м ремеслом, Обучение в университете не предполагает кур­ са личного анализа, а это непременное условие дальнейшей собственной работы в качестве психоаналитика, Познание и перевод. Опыты философии язь'-'9!.

за в СССР как симптома гласности раскрепощения «слова-).

В последнее десятилетие все больше нарастают клинические, праг.

матические и институциональные интересы. Однако и тогда и сей­ час эпистемология отхоит на задний план, хотя свои традиции эпистемологической трактовки психоанализа в отечественной культуре есть. Попытка проследить некоторые эпистемологиче.

ские аспекты как теории и практики будет предпринята и здесь.

Этапы полемики. Вот уже 100лет психоанализ самим фактом сво­ его существования бросает вызов нашим обычным представлениям о науке и познании, заставляя предположить, что здесь мы имеем дело с совершенно особым феноменом. Тем не менее, в течение дол­ гoгo времени главная канва спора о природе психоанализа опреде­ лялась противостоянием давно сложившихся философских пози­ ций позитивистской (в той ее форме, которая господствовала в соответствующий момент) и феноменолого-герменевтической.

По сути своей эта оппозиция восходила к спору «объясняющих»

и «понимаюших. стратегий, противопоставленных неокантианст­ вом в науках о природе и науках о духе. (Заметим, кстати, что с этим противопоставлением в свое время полемизировал сам Фрейд.) Если мы воспользуемся критериями научности, предложенными в рамках одной из наиболее «жестких» версий методологического по­ зитивизма, критериями верификационизма, то мы обнаружим, что к собственно науке можно будет отнести лишь немногие дисципли­ ны, и уж точно психоанализ в их число не попадег-". Да и вряд ли с этой точки зрения вообще можно говорить о познании бессозна­ тельного скажем, логики сновидений или смысла слов: речь ведь идет скорее об изобретении такой логики и такого смысла, а это изо­ бретение подчиняется прежде всего эстетическим, а не собственно познавательным критериям (такова позиция Л. Витгенштейна).

Однако неудачи разнообразных попыток применить позити­ вистские критерии к психоаналитическому знанию не отпугивали исследователей. По-видимому, в самих этих попытках как таковых содержалось нечто положительное, конструктивное. К. Поппер был поражен тем, с какой легкостью психоаналитическая теория находит себе подгвержценияР". Причем нередко оказывалось, что ее «подтверждают» прямо противоположные способы поведения.

Более того, подчеркивал Поппер, расширяя область привлекаемого Р. Карнап, впрочем, приветствовал работу своих коллег, пытавшихся переве­ сти психоанализ на физикалистекий язык, но при этом он советовал изменить проиедуру такого перевода: начинать с особых гипотетических понятий и лишь по­ степенно, через правила соответствия, переходить к предложениям наблюдения (см.: Сатар R. Intellectual autobiogгaphy/ / The Philosophy ot'Rudolph Сагпар / Ed. ьу Р.А. Schilpp. La Sa]Je, Illinois. 1963. Р. Х5) См.: Поппер К. Логика и рост научного знания. М.;

1983. С. 242 и др.

.rаздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

материала с фрейдовского психоанализа на адлеровскую индивиду­ альную психологию и на марксистскую теорию истории, вообще невозможно придумать «такой формы поведения, которую нельзя было бы объяснить на основе каждой из этих теорий». Как извест­ но, именно эти размышления привели Поппера к формулировке методологической концепции фальсификационизма: если теорию невозможно опровергнуть каким-либо мыслимым событием, такая теория ненаучна, так что неопровержимость вовсе не достоин­ ство теории, а ее порок-". Но вдумаемся в символический смысл этого факта: при самом рождении критического рационализма, определившего собой полувековую эволюцию позитивистских про грамм в западной философии науки, присутствует тень «вели­ кого шамана», на геометрически строгом здании попперовского ра­ ционализма лежит отблеск проблематики бессознательного.

Своей загадочностью психоанализ вновь и вновь заставляет строгих теоретиков, воспитанных на выверенных неопозитивист­ ских канонах, усложнять картину научного познания, вводить но­ вые, более гибкие критерии демаркации между научным и ненауч­ ным. Однако ослабление критериев разграничения, демаркации неизбежно при водит к тому, что область научного чрезмерно рас­ ширяется. В соответствии с фейерабендовским критерием «вседоз­ воленности», решающими оказываются не эпистемологические, а социально-прагматические критерии: сам факт решения опреде­ ленной социальной задачи снимает тогда вопрос о научности­ ненаучности теории. Так позитивистская аргументация возвраща­ ется к исходной точке: на основе жестких критериев наука практически невозможна (и психоанализ, разумеется, оказывается мифом);

на основе размытых критериев «наукой» оказывается все что угодно (в том числе и психоанализ, который, согласно, напри­ мер, Х. Патнему, вполне отвечает такому определению, как «спо­ соб конструирования реальности», только речь в данном случае идет об особой, невротической реальности).

Именно к этой общей методологической линии размышлений о психоанализе принадлежат, например, и работы А. Грюнбау­ ма 3 3 О, которые продолжают традиции англосаксонского аналитиз­ ма. Однако в грюнбаумовском подходе есть и свои особенности.

Для Поппера неопровержимость психоаналитической теории вовсе не значит, что в ней нет ничего правдоподобного, более того. в будушем, полагает Поп пер, некоторые клинические наблюдения психоанализа, возможно, станут проверяе­ мыми, Пока же, с его точки зрения, фрейловекая «метапсихология. (в частности, «Вторая топика») не более подтверждена, нежели астрологические прогнозы или ГОмеровская мифология.

330 См., например: Сптдаит А. The топпоапопз оfрsусhоапа\уsis: а phi\osophica\ cri tique. Berke\ey, \983.

Познание и перевод. Опыты философии язь~ с одной стороны, в отличие от своих противников-герменевтов Грюнбаум не считает, что исторический опыт познания свидетель, ствует в пользу противопоставления наук о природе и наук о ДУхе:

историческое измерение важно для любых форм знания. С другой стороны, в отличие от Поппера и попперианцев, Грюнбаум пола­ гает, что психоанализ вполне поддается проверке и опроверже­ нию, но только не на уровне метапсихологии, где Поппер обсужда­ ет психоаналитическую аргументацию, а на уровне клинических аргументов, а также некоторых экспериментальных критериев.

Грюнбаумовский подход разделяет с другими аналитическими подходами их сильные и слабые стороны: он характеризуется од­ новременно и надежностью выводов, пусть малых, и ощутимой потерей чего-то существенного, относящегося к самому ядру пси­ хоанализа как научной и терапевтической процедуры-".

Однако коль скоро никакие критерии аналитической про вер­ ки ни верификация, ни Фальсификация, ни гипотетико-дедук­ тивный вывод К психоанализу не приложимы, быть может, пра­ вы оказываются противники позитивистского аналитизма экзистенциалисты и герменевты, упрекающие Фрейда и психоана­ лиз (по выражению Хабермаса) в «сциентистском самонепонима­ нии»? Быть может, ненаучность психоанализа это не недостаток, а, напротив, его сильная черта? Быть может, необходимо признать, что применительно к психоаналитическим феноменам важны не законы и причины, а мотивы и мысли, запечатленные в рассказе (нарративе» больного? Тогда вывод таков: психоанализ значим ) для нас именно как эмансипирующая, освобождающая практика, которая использует герменевтические процедуры.

Психоанализ оказывается потрясением не только для позити­ виста, но и для феноменолога-". Прежде всего психоанализ за 331 Позиция Грюнбаума стала предметом широкого обсуждения (см. об этом:

SOllthampton~N.Y., 1986.Уоl. 9. N 2. Р. 217-284). Сре­ Behavioral and Brain Sciences.

доточием споров был вопрос о специфике психоаналитической причинности и возможностях ее изучения. В частности, речь шла о неприменимости причин­ носледственныхсхем к сфере свободных ассоциаций (Эрлели): о специфике при­ чинных выводов на основе неколичественных и неэкспериментальныхданных (Эделсон);


о возможности естественной науки об индивидуальном (Коз);

о необ­ ходимости учитывать в подходе к психоанализуцелый комплекс причин ~ биоло­ гических, социальных. психосоматических и пр. (Мармор);

о целесообразности одновременнойпроверки параллельныхрядов гипотез (Форбс) и др. Если считать.

вслед за Грюнбаумом, что фрейдовский психоанализ не дает достоверных клини­ ческих выводов и не имеет практических преимуществ в сравнении с другими ви­ дами психотерапии, возникает вопрос: так что же такое психоанализ- псевдонау­ ка (Поппер) или, может быть, заблужлаюшаяся (развивающаяся) наука'?

332 Приходится при знать, что грюнбаумовская трактовка Ю. Хабермаса каК полноправного представителя герменевтики неточна. См. об этом: Wolfenstein Е. V.

~ел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

;

{' 'ставляет, отказываясь от опоры на непосредственные очевидности сознания, искать более надежные, хотя и более трудные пути к по­ ниманию сущности сознания: эти пути ведут через весь универсум законов к «конкретной рефлексию, к тому, что единственно до­ ступно «раненому когито», которое не является «само себе госпо­ дином». Психоанализ, таким образом, оказывается (ДЛЯ Рикёра, например) ни чем иным, как герменевтикой культуры одной из форм культурной практики, которая постепенно меняет речь чело­ века, его психику, его взгляд на самого себя. Парадоксально осво­ бождающим является постижение человеком своей трагической участи, конфликтности человеческого существования, неизбеж­ ности страданий, которые доставляют человеку его тело, мир, дру­ гой человек. Так, психоанализ напоминает человеку девиз софок­ ловского Эдипа - «страдая, постигай». Спор между теми, кто искал в психоанализе естественно-научные факты и процедуры, и теми, КТО считал психоанализ дисциплиной, которая может претендо­ вать на научность лишь по инерции или недоразумению, про­ должается уже несколько десятилетий. При этом ни одна, ни дру­ гая позиция не оставались неизменными: чем дальше, тем больше их взаимодействие приводило к обогащению, а жесткое противо­ стояние осознавалось как тупик: общая картина должна стать бо­ лее объемной, чем любой предшествующий образ психоанализа как эмпирико-аналитический, так и экзистенциально-герменев­ тический.

Психоанализ и фактологический фундамент знания. Все до сих пор известные попытки понять особенности психоанализа как по­ знания упираются в специфику психоаналитического факта. Это серьезное обстоятельство, поскольку «фактов» В психоанализе не­ много. Психоаналитический факт одновременно и доказывает су­ ществование бессознательного, и лежит в основе психоанализа как терапевтического метода. Соответственно, психоаналитический факт можно толковать двояко. С одной стороны, его можно рас­ сматривать как познавательное образование, относящееся к опре­ деленному предмету и фиксирующее данный предмет в теории, которая констатирует и взаимоувязывает некоторые характеристи­ ки человека и его бессознательного. С другой стороны, это факт, с которым имеет дело врач 3 3 3, факт индивидуальной биографии конкретного человека. Только факты первого рода могут быть про­ верены (например, статистическими методами) и подкреплены А Мап Knows Not Where to Науе it: Наоеппаь, Gri.inbaum and the Epistemological Status of Psychoanalysis / / [пгегпапопа! Review ofPsychoanalysis. 1990. У. 17. Р. 23-24.

ззз Слово «врач. употребляетсяздесь в широком смысле слова - как обшая тера­ Певтическая. исцеляющая инстанция.

Познание н перевод. Опыты философии язь~ экспериментами. В этом случае мы можем заранее предполагать (в соответствии со статистической вероятностью появления нев­ розов и других заболеваний), каковы будут психические послед.

ствия той или иной травмы. Конечно, такая картина может быть лишь вероятностной: болезнь возникает не у каждого. отсюда впрочем, и еше одна важная особенность психоаналитической ра, боты: аналитик вынужден принимать какую-то версию раскрыва.

юшегося перед ним патогенного процесса до того, как он сможет сколько-нибудь надежно проверить правоту этой версии: иными словами, он всегда вынужден исходить из общей картины, откры­ той для поправок и пересмотров.

Сложность процедуры верификации психоаналитического факта в том, что внутри него единой цепью связаны разнородные события, относящиеся к разным временным отрезкам. В психо­ анализе мы, по сути, вообще не имеем ни «атомарных» (позити­ вистских), ни «нарративных- (герменевтических) фактов, но лишь своеобразные фактообразуюшие цепочки, состоящие из несколь­ ких звеньев. Почему, например, факт вытеснения - единственный общепризнанный факт, подтверждающий существование бессоз­ нательного, не может быть удостоверен как нечто цельное и ато­ марное? Можно предположить, что причина этих ограничений в том, что бессознательное образуется в результате двухступенча­ того вытеснения или, точнее, взаимосоотнесения в памяти и пси­ хике двух сходных событий, из которых лишь второе выступает как вытеснение в собственном смысле слова.

В самом деле, ведь психоанализ как познание это проработка неосознаваемых детских влечений и побуждений, связанных пре­ имущественно с широко понимаемой телесностью, со становлени ем пола и воздействием этих процессов на жизнь взрослого челове­ ка. Среди всех живых существ на земле у человека самое длинное детство и, соответственно, самый долгий период полной и безус­ ловной зависимости от других людей. Переход от детства к взрос­ лости качественный рубеж, отмеченный многими царапинами.

Следы детских впечатлений сохраняются как бы в латентном со­ стоянии (первичное вытеснение), пока их активизация другим в чем-то сходным событием не приведет к травме, которая уже и становится пусковым механизмом болезни.

Предлагаю представить, что бессознательное строится как бы в трех пространствах, на трех различных сценах (события, в них происходящие, разновременны и соединяются лишь в воображе­ нии или в памяти). Начало кристаллизации факта (или, иначе, «первая сцена» или «первое вытеснение») это какое-то сильное переживание детства (как правило, еще на доязыковой стадии) событие, смысла которого ребенок не понимает. Следуюшая стадия раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Jlакан и другие: в спорах...

~ этого процесса (непрерывности туг нет, и события разделяют ино­ гда долгие годы) - подкрепление первого впечатления задним чи­ слом (на «второй сцене», в результате «второго» вытеснения или собственно вытеснения). Однако и этот подкрепленный «факт» еще не факт, ибо он собственно вытеснен, т. е. как бы «забыт» или же сублимирован (хотя обычно не полностью, продолжая воздейст­ вовать на психику и поведение). Для того чтобы эта канва или заго­ товка факта стала настоящим фактом, он должен, по мысли Фрей­ да, предстать в ясности воспоминания и осознания и, вследствие этого, прекратить свое травмирующее воздействие. Иначе говоря, факт должен быть «достроен» В совместной работе аналитика и па­ циента. Но для этого нужна «третья сцена», на которой развертыва­ ется психоаналитический курс, состоящий из сеансов. Получается, что прошлый факт становится (может стать) травмой значительно позднее, а прекратить свое травматическое воздействие в еще более дальней перспективе, в ходе психоаналитической (или иной психо­ терапевтической) практики. Событие случается в одном времени и пространстве (на одной сцене), становится травматогенным в другом времени и пространстве (на другой сцене) и может прекра­ тить свое болезнетворное воздействие в третьем эксперименталь­ ном психоаналитическом времени и пространстве (на третьей сцене)ЗЗ4. Факт в психоанализе не точка, а след, так что психоана­ литик не «гинеколог души» И не «исповедник дьявола», как нередко говорится, но прежде всего именно «следопыт». Таким об­ разом, психоаналитический факт это сплетение и взаимная реак­ тивация нескольких следов и нескольких времен «реальных»

(жизненных) и экспериментальных (психоаналитических). Факт как бы все время находится в процессе конструирования, в стадии достройки, причем последний этаж этой сложной конструкции до­ страивается в самом психоаналитическом сеансе. Неудивительно, 334 Это построение факта в рамках психоаналитического сеанса также не одномо­ ментно: оно подчиняется закону «последействия» (как уже отмечалось, таков мой перевод знаменитого фрейловекого термина который мне пред­ Nachtriiglichkeit, ставляется удачным). В нем особенно важны две стадии ~ эмоционального пере­ Носа и интеллектуального прояснения. В «лабораторной» психоаналитической си­ туации, далекой от привычных жизненных реалий, пациент обращается к аналитику с «запросом», то есть со своей бедой и страданием, и, не получая иско­ мого ответа (такова тактика сеанса), регрессирует к уже пройденным ступеням Своего развития, как бы возвращается в детство. Соответственно, те эмоции, кото­ РЫе ранее в исходной или повторно-подкрепляющей ситуациях образовались как реакция на значимых в его жизни персенажей (прежде всего на родителей), Ныне обращаются на психоаналитика, который выстраивает истолкование этих ЭМоционально окрашенных событий. И лишь после эмоционального изживания И. повторения психологические зажимы могут быть устранены, факт может ВСПлыть в воспоминании, удостоверен как событие жизненной истории пациента, ЧТо может стать началом выздоровления.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫка что перед столь сложно организованным образованием все способы про верки фактов оказываются в тупике. Все они учитывают лишь какой-нибудь один фактообразующий момент, не отмечая другие, не менее значимые. Но ведь если выпустить хотя бы одно звено начальное ли, повторно-подкрепляющее или эмоционально-и н­ терпретативное и пр. психоаналитического факта не будет.


И тем не менее констатация трудностей в построении и обнару­ жении психоаналитического факта это вовсе не аргумент в пользу иррационалистических и релятивистских трактовок. Прочность пси­ хоаналитического факта, при всей его кажущейся зыбкости, обеспе­ чивается механизмом, который можно назвать «двойным перево­ дом» взаимоувязыванием двух отношений. Первое отношение связывает первоначальный психический след и его закрепляю шее повторение (причем само это отношение уже есть некая предпосыл­ ка будущей структуры психоаналитического факта);

второе отноше­ ние связывает эти подкрепленные следы с их изживанием и вербаль­ ным прояснением в пространстве психоаналитического сеанса. Оба эти отношения вместе взятые оформляют телесно-психический ма­ териал и создают особым образом обработанную и достроенную пси­ хоаналитическую реальность, не ТОЖдественную ни физической, ни психической, ни биологической реальности.

Возникает вопрос: а можно ли вообще проверить такой факт ведь проверка отчасти включается в саму конструкцию факта? Но дело не только в этом. Главный способ подтвердить ту или иную гипотезу о событии, повлекшем за собой травму, это, с точки зрения Фрейда, воспоминание больного о действительном собы­ тии. Но ведь память ненадежна, причем подчас особенно склонны вводить в заблуждение как раз «сверхъясные» воспо­ (uberdeutlich) минания (ясность в них оказывается результатом вторичного взаи­ моувязывания более сложного узора следов памяти) и так называ­ емые экранируюшие воспоминания (один из способов защиты от бессознательного).

Впрочем, даже если бы память всегда была надежной, а воспо­ минание действительно могло считаться удостоверением факта, как быть, если воспоминания так и не приходят? Заметим, что шансы всплыть в памяти далеко не одинаковы у первично вытес­ ненных и вторично вытесненных событий. Если в случае вторич­ ного вытеснения в психике уже сушествуют достаточно развитые структуры, способные удерживать следы памяти, то в первом слу­ чае «воспоминание» как бы оказывается за порогом памяти и, со­ ответственно, вне пределов возможности воспоминания. Если воспоминание не приходит, Фрейд советует положиться на работу истолкования реконструкции предполагаемого события­ При этом психоаналитик делает допущение насчет некоего класса f!1здел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

возможных травматогенных событий (например, предполагает со­ бытие типа «сексуальное совращение детей взрослыми»), а паци­ ент его принимает или же отвергает. Но ведь и сам факт такого вы­ - бора согласия или отвержения вряд ли можно счесть достоверным свидетельством за или против той или иной рекон­ струкции. Такой выбор может заранее обусловливаться убежден­ ностью больного в правоте психоаналитических схем, стремлени­ ем угодить врачу и др. Иными словами, кабинет психоаналитика­ это все же не совсем лаборатория по проведению научных экспе­ риментов, как того иногда хотелось Фрейду.

Особенно много путаницы вносят в проверку психоаналитиче­ ских фактов связи и разрывы между словесным и аффективным или, иначе говоря, отношения пере вод им ости или непереводимо­ сти между различными элементами и уровнями психической структуры и ее функционирования. Дело в том, что в психической жизни человека смысловые и эмоциональные моменты нередко подчиняются совершенно различной логике, и соответственно их динамика оказывается подчас разнонаправленной. Если, напри­ мер, в сознании слово и предметное представление тесно связаны, а в так называемом предсознании такое соотнесение, по крайней мере, в принципе возможно, то в бессознательном все связи между предметными представлениями, словесными представлениями и аффектами отсутствуют. Иногда случается так, что одна часть предметного (вешного) представления входит в сознание (минуя цензуру, отделяющую бессознательное от предсознания), а дру­ гая остается неосознаваемой, расшепляясь далее на более мел­ кие части, которые то сгущаются, то смещаются, прикрепляясь к новым объектам, а в итоге бессознательное представление так и остается скрытым от сознания и обнаруживает себя не иначе как в виде фантазма или симптома.

Поскольку переводимость бессознательного в язык ограничен­ на, языковые представления нагружены-" эмоциями и аффектами, ЗЗ5 Во втором разделе, посвященном переводу и рецепции разбираемых здесь тек­ стов, речь пойдет о моем выборе термина «нагрузка» (нем.

Besetzung. англ. cathexis, франu. investissement). Пока в русском психоаналитическомязыке мое предложе­ ние не при вилось. Соответственно в тех местах, где я говорю об энергетической нагрузке. разгрузке, перегрузке тех или иных образований психики, в текстах (и переволах) других исследователей читатель встретит либо (если речь идет о вли­ Янии английского психоаналитического языка) термины «катексирование», «катексический,, «сверхкатектирование», либо (если речь идет о влиянии фран­ ЦУзского психоаналитического языка) термины «инвестирование», «дезинвести­ РОвание» и пр. Впрочем, еще неизвестно, как дело повернется в будущем, уж боль­ НО уродливы, хотя и сциенгистски впечатляющи, эти «сверхк.атексисы»

И «дезинвестиuии» В русском языке. У Фрейда на этом месте стоит простое и обыч­ lioe слово обыденного языка...

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗbl~ постольку и логика суждений, выраженных в языке, также иена­ дежна: например, согласие пациента с истолкованием психсанали.

тика всегда нуждается в дополнительной проверке, в сличении по­ казаний в сходных ситуациях, а отрицание часто свидетельствует лишь о том, что вытесненное представление находится как бы на полпути к осознанию: оно уже названо, но пока еще продолжает подвергаться отрицанию (например, оно может быть принято ин­ теллектом, но отвергаться чувствами);

за этим может последовать и эмоциональное принятие того, что ранее сознанием вытеснял ось.

Однако если проверка психоаналитических фактов столь нена­ дежна, если для нас не достоверны ни факт воспоминания (или осознания) травмы, ни целительный эффект наступившего осо­ знания, то с чем же тогда связано целительное воздействие психо­ анализа? В последнее время все настойчивее звучат гипотезы о том, что в основе психоаналитического воздействия лежат гипноз-";

эмпатия-", словом, интенсивные, эмоционально ок­ рашенные межличностные отношения между пациенгом и психо­ аналитиком. Среди философских обоснований гипноза и внуше­ ния особое место занимают неовиталистские концепции: для них главный, если не единственный способ, каким нам дается бессоз­ нательное, аффект, не переводимый в словесные формы;

иначе говоря, даже то, что всплывает в сознании, воспоминании, нельзя назвать собственно бессознательным, это лишь его поверхност­ ные слои-", под которыми сосредоточено то, что относится к мат­ рице первоначальных человеческих отношений, именуемых «вли­ янием» (Ф. Рустан), «трансом» (Борш-Якобсен), Этот подход к сознанию и бессознательному противопоставляет себя «солил­ систскому- подходу З. Фрейда.

Когда сторонники аффекта, эмоции, эмпатии в психотерапии критикуют Фрейда за чрезмерное доверие интеллектуалистским критериям осознания и вербализации, в их доводах есть момент пра­ воты. Конечно, словесное выражение пережитого. осознание, объ­ яснеюте не всегда лечат и даже, быть может, не всегда участвуют в психотерапевтическом лечении. Однако не учитывать именно этот уровень механики бессознательного применительно к субъекту как «говорящему существу» (рапёгге, Ж. Лакан) было бы совершенно неправомерно. К тому же язык, который изучает и истолковывает Эту точку зрения развивают Л. Шерток (в том числе в соавторстве с Р. де Сос­ сюром), а также Ф. Рустан, О. Маннони и др.

337 Этой точки зрения придерживались прежде всего американские исслсдовате.п' и практики послевоенной поры Боулби, Масуд Кан и др.

338 См. об этом работы Мишеля Анри, в частности: Неnту М. Genealogie de la рху­ chanalyse. Paris, 19R5.

fаздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

психоаналитик, не интеллектуальный, не концептуальный, не по­ НЯТИЙНЫЙ, ЭТО язык бессознательного (или бессознательный язык), который состоит из цепочек означающих, не осложненных соотне­ сенностью с означаемым. Элементы такого внутренне расщеплен­ ного, «незнакового» языка способны прочнее, чем обычный язык, срастаться с теми или иными аффектами. Первоначальное освоение языка для ребенка эмоционально окрашено принятиями и отторже­ ниями, связанными с непосредственным телесным опытом, и пото­ му язык пропитан «эротикой» И постоянно расцвечивает обертона­ ми этого опыта весь последующий жизненный опыт, все перипетии психического становления человека-Р. В работе с бессознательным язык важен и как форма, фиксирующая упорядоченности психиче­ ских процессов, и как способ закрепления норм и запретов, и как вместилище эмоционально нагруженных' содержаний. Здесь по­ добное лечится подобным: раскрепощение языковых форм в про­ цессе свободного ассоциирования раскрепощает и соотнесенные с определенными языковыми элементами психические содержания.

Тем самым могут быть устранены зажимы, увеличена возможность новых сочетаний элементов психического опыта, расширен спектр шансов конструктивного выхода из болезни.

О некоторых парадоксах психоаналитической теории. Как из­ вестно, связи между фактами порождают идею, связь идей гипо­ тезу, а если гипотеза имеет доступные проверке следствия, то при выведении подтверждаемых следствий мы получим теорию. В пси­ хоаналитической ситуации таким подтверждением теории должно очевидно быть излечение или хотя бы улучшение состояния паци­ ента. Однако разве не может излечение оказаться артефактом или же результатом спонтанно протекающего процесса, а вовсе не пси­ хоаналитическойметодики?

Основание для всех этих вопросов и сомнений дает нам прежде всего отмеченная выше невозможность учесть в теории ВСЮ слож­ ность психоаналитического факта. Но дело этим не ограничивается.

Те составляющие психоаналитической теории, которые Фрейд вы­ двигал на первый план, а именно: существование бессознательного, сопротивление и вытеснение, сексуальность, Эдипов комплекс фактически предполагали в самом составе психоаналитической тео­ рии сосуществование как теоретических, так и практических ин­ станций. А это подчас приводило к парадоксальным результатам.

Конечно, в отличие от концепций своих предшественников, в кото 339 Пауьа-Мепап! М. L'hysterique entre Freud et Lacan. Corps et langage еп psych analyse. Paris, 1983;

ер. также работы С. Леклера.

См. выше сноску с комментарием по поводу моего перевода фрейловекого по­ НЯТИЯ Besetzung.

Познанне и перевод. Опыты философии язь~ рых все эти элементы присутствовали порознь, Фрейду удалось объ­ единить их в достаточно связное концептуальное единство, в общую теорию бессознательного-", Но вместе с тем в этом единстве пере­ вернутыми оказывались все обычные отношения между теорией и практикой, фундаментальным и прикладным. «Чистый психоана­ лиз' это на самом деле психоаналитическая теория, непосред­ ственно примененная на практике, а «прикладной психоанализ»

это, напротив, использование психоаналитических схем в ДРУгих областях познания этнографии и социологии, в истории и искус­ ствоведении, вовсе не предполагающих практику в психоаналити­ ческом смысле. В результате оказывается непросто ответить на вопрос, что собственно в психоанализе является подлежащим про­ верке следствием из теории, если практическая погруженность тео­ рии не позволяет толком выделить саму проверочную ситуацию, де­ лает ее постоянно открытой? Что в нем считать непротиворечивой и относительно самостоятельной теорией, если практика, под­ тверждающая теорию, заведомо нагружена неосознаваемыми пред­ посылками? А может быть теории в психоанализе вообще быть не может? Или же она есть, но оказывается неэффективной неЮ1\ концептуальным украшением или данью требованиям естественно­ научного типа знания? Отвечая на этот вопрос, следует прежде все­ го иметь в виду специфику предметной области психоанализа и спе­ цифику «субъекта» аналитической теории-э".

Как выясняется, ни из врача, ни из пациента нельзя сделать полностью объективных и беспристрастных наблюдателей, на ко­ торых можно было бы проверять воспроизводимость опыта, устой­ чивость фактов и прочность связей между ними. Так, врач, несмо­ тря на свою нейтральную установку, вовлечен в ситуацию эмоционального переноса, трансфера и, как правило, не способен устранить эту вовлеченность по собственному желанию, ибо эмо­ циональная реальность зачастую оказывается сильнее любого со­ знательно задуманного эксперимента. Причинами эпистемиче До Фрейда психологи. которые многократно сталкивались с бессознательиым и экспериментировали с ним. не пытались связать свои наблюдения воелинс и найти какие-либо закономерности его функционирования. Бессознательное.

по сути. терялось где-то между сознанием, которое казалось единственно возмоЖ­ ным способом функционироваиия нормальной психики. и физиологией, с помо­ шью которой они пытались прояснять бессознательные феномсны (например.

ссылками па «слабость нервной системы, и пр.). Патологическое заведомо зиачи по недоступное обобшению, теоретизированию, концегггуализаиии.

При этом речь идет не столько о персонаже житейской драмы. ввеленном в психоаналитическое пространство. сколько о приниипах организации знания и психоаналитической практики, об УСЛОВИЯХ построения какой бы то ни быЛО психоаналитической теории.

~здел первый. Познанне и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

ской ненадежности пациента может быть его доверие врачу или, скажем, эффекты «плацебо». Психоаналитический субъект, таким образом, это ни аналитик, ни пациент в целом, это несамотожде­ ственная инстанция те аспекты психики, в которых в наиболь­ шей мере сосредоточен опыт «расшепленности» (Фрейд пользо­ вался в подобных случаях термином «Брапцпя»).

Говоря о расщепленном субъекте, ФреЙД, вслед за своими колле­ гами и предшественниками, подразумевал прежде всего психопато­ логический феномен расщепленного сознания и личности, т. е. су­ ществование в психике параллельных рядов явлений, которые непроницаемы друг для друга и не сводимы друг к другу. Однако Фрейд ставит этот вопрос и в более общем смысле. Фактически фрейдовский тезис о расщепленности субъекта становится основой всей его концепции бессознательного (при этом отметим, что само понятие бессознательного имело для Фрейда скорее описательный, нежели объяснительный смысл). Другое дело, что сама констатация феномена расщепленности субъекта подталкивала мысль к дальней­ шему движению: почему субъект оказывается оторван от какой-то весьма значимой части своих собственных прелсгавлений и состоя­ ний? Используя понятие расщепленного субъекта, Фрейд изучает такие феномены, как фетишизм, психическая защита, психотиче­ ский отрыв Я от реальности и др. В послефрейдовскую эпоху (преж­ де всего, у ЖакаЛакана) концепция расщепленности субъекта при­ обретает более общие философские очертания. Она фиксирует разрыв между влечением и принципом, наслаждением и законом, желанием и познанием, так или иначе между мыслью и бытием (ея мыслю там, где я не есть, и я есть там, где я не мыслю»), Как быть с этим парадоксом расщепленного субъекта? В боль­ шинстве эмпирико-аналитических концепций, которые различа­ ют мотивы и причины действий субъекта, переводят разнородный опыт в какую-то одну плоскость чаще всего, нарративную, ком­ муникативную, этот парадокс отбрасывается в сторону как нечто несущественное. Однако можно поступить иначе ввести эту про­ - тиворечивость на правах аксиомы в состав теоретического зна­ ния, отказавшись тем самым от всех попыток привести психоана­ литическую теорию к непротиворечивому виду. Тем самым в теоретическое знание вводится тезис о расщепленности воли, по­ знания, символически опосредованных желаний и др. Сохраняя, а не устраняя в дальнейшем развертывании психоаналитической теории эту противоречивость, с ней можно работать дальше, под­ вергая ее операциям многоуровневых переводов-ъ'.

при всей специфике данной ситуации в истории науки можно найти немало ПРимеров подобного рода. Так было, считает французский эпистемолог психоана Познание и перевод. Опыты философии языка Следствиями подобных операций оказываются неопределен­ ность и противоречивость начал знания, а также неопределенносгь и противоречивость его «концов», как в познавательном, так и в те­ рапевтическом смысле. Открытость начал подчеркивает возмож­ ность самокоррекции знания, в частности анализом феноменов «последействия», т. е. запаздывающего прояснения симптома или другого психического явления в новом практическом контексте.

При этом особое значение приобретает сохранение концептуаль­ ных «остатков» всего того, что не вошло в область понятого и по­ сгигнутого-", Однако дело даже не в самом наличии «остатков», но В активном обращении с ними: они вводятся в исследователь­ скую мысль, тематизируются, так или иначе артикулируются. Их учет позволяет уловить непонятное среди уже понятых связей, ухватить вытесненное внутри представленного, учесть след и отпе­ чаток изъятого, включить то, что реально и материально не вошло в изображение, в общую картину, словом, превратить «вне­ смысл» В стимул К дальнейшим поискам смысла.

В этой работе с парадоксами психоаналитического субъекта свя­ заны две главные стратегии: одна из них направлена на то, чтобы ограничить субъективность и уникальность опыта и поставить их под контроль, другая на то, чтобы удержать, сберечь, развернуть их. Для выполнения первого требования строятся или предлагаются многоступенчатые схемы, внутри которых можно в деталях просле­ дить продвижение от наиболее полного «включения» моментов субъективности и уникальности в концептуальную схему до наибо­ лее полного их «исключения». Например, при движении к объек­ тивности субъективное подвергается обобшению (из него изымают­ ся «эгоцентрические», как говорил Рассел, частности), в нем выделяется главное (не все, что есть в составе субъекта, включается механически в субъективность) и т. д., И т. п. Для выполнения вто­ - рого требования сбережения субъективности используются, например, принципы типологического подхода, при котором персо лиза Жоэль Дор, В истории математики, когда иррациональные числа перестали изгоняться за пределы математики и были введены в систему чисел, когда несоиз­ меримость некоторых числовых величин стала основанием их определения (см.:

DorJ. L'a-scientificite de la psychanalyse. Paris, 1988. Т. 2. Р. 121-150).

344 Как передко отмечается, именно признание «остатков» И «внесмыслов» (т. е.

признание неттолной переводимости в различных смыслах этого слова) и отли­ чает прежде всего психоанализ от религии или мифа. Последние тяготеют к гло­ бальным объясняющим схемам, не знающим исключений и пробелов, и потому универсалистскан тенденция, также присутствуюшая в психоанализе и направлен­ ная на обобщение психоаналитического опыта, отнюдь не исчерпывает его кон­ цептуальные возможности. См. об этом: Вептпа М., Dorцy В. Psychanalyse et sci епсех sociales. Paris, 1989. Р. 18-21;

LeclaireS. La fonction ethique de la psychanalyse / / lа Aspects du malaise dans civilisation. Paris, 1987.

Раздел пеРВblЙ. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

нальные «случаи» болезни трактуются как типы психических рас­ стройств (для Фрейда таковы «Дора», «Шребер», «маленький Ганс»

и др.). При этом «персональное» становится применимым и к другим случаям, сохраняя момент жизненной событийности, не выветрив­ шийся при типологизации уникального человеческого материала.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.