авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 12 ] --

Ныне подвергается сомнению главный тезис Фрейда о господ­ стве осознания над чувствами, о преимушественной роли интел­ лектуального истолкования в излечении больного. Эти сомнения возникли прежде всего в среде англо-американских психотерапев­ тов и психоаналитиков (Боулби, Малер, Масуд Кан, Уинникот, Когут и др.) после Второй мировой войны. Философское обосно­ вание такого подхода дается в работах О. Маннони, Ф. Рустана, М. Борш-Якобсена-Ч и прежде всего - М. Анри 3 83, который утверждает, что понять Фрейда - значит по-новому взглянуть на «генеалогию» психоанализа. Раз процессы архаического, симбио­ тического уровня, участвующие в психоанализе, развертываются там, где еше нет Я и вообще каких-либо аналогов субъект-объект­ ных структур, значит, на этом уровне невозможно представление чего-либо, относяшегося к бессознательному, в вещной, предмет­ ной форме, а потому невозможно забывание, вспоминание, осо­ знание тех или иных бессознательных содержаний в форме пред­ ставления. Говорить о представлении, полагают М. Анри и М. Борш-Якобсен, можно лишь применительно к вторично или неполно вытесненным психическим содержаниям, сформировав зя: Ср.: "Зависимость гипнотизируемого от гипнотизера, установление избира­ тельной, интенсивной. сомнамбулической связи, способность испытывать внуше­ ние. ВОСПРИНИ\1ать передаваемые мысли все это вновь обнаружилось в самом средоточии аналитического курса в форме трансфера» М.

Borch-lacobsen Le sLljet [гешйеп. Рапь, 1982. Р. 189.

3Х2 Русская транслитерация фамилии этого исследователя примеиительно к фран­ цузскому периоду должна была бы звучать как Борш-Якобсен. а применительно к следующему американскому периоду соответственно Борч-Джекобсен (как его сейчас и гранслитерируют в нечистых ссылках на русском языке). Так как у меня речь идет прежде всего о его работах французского периода. в которых еложились основные концептуальные моменты его подхода к анализу и критике психсанали­ 'Ш (В американский период эта критика лишь все более радикализируется), я исхо­ жу из французского произношения его имени.

3Х3 Henry М. Genealogie de 'а рsусhапаlуsе. Paris, 1985.

Познание и перевод. Опыты философии язы~ шимся на стадии эдиповых конфликтов. Их действительно можно забыть, вспомнить, осознать но ведь это не бессознательное или, точнее, не все бессознательное, но лишь его наиболее поверхно­ стная часть. Наиболее решительный ВЫВОд, который в таких случа­ ях делается, таков: бессознательное вообще не может быть объек­ том научного познания, коль скоро оно, по сути своей, никогда не дано нам в форме представления. А раз у нас нет надежных знаний о бессознательном, значит, у нас не может быть и практики, осно­ ванной на знании о бессознательном.

Подобно тезису о первенстве интеллектуального перед аффек­ тивным, сомнению подвергается и понятие трансфера как сред­ ства разрешения трудностей межличностных отношений на уров­ не осознания. Проводя своеобразную де конструкцию понятий «трансфер» И «внушениеь.Шерток обнаруживает истоки обоих по­ нятий в преданалитическом опыте, показывает неправоту или ог­ раниченность современного психоаналитического «логоцентриз­ ма»384. Ведь и сама речь в психоанализе пронизана аффективными отношениями. А разве «свободные ассоциации- действительно «свободны» и могут быть свидетельством освобождения субъекта?

Если Шерток видит элементы внушения (особенно косвенного) не только в гипнозе, но и в психоанализе, то М. Борш-Якобсен про­ водит еще более глубокую реконструкцию психоаналитического процесса. Он усматривает общее звено между психоанализом и внушением не в доаналитическом гипнозе, а на уровне транса.

Таким образом, поиск общего целительного компонента в различ­ ных видах психотерапии подводит ко все более глубоким и архаич­ ным формам существования психики.

В самом общем виде вопрос о внушении, гипнозе и их месте в психоанализе это вопрос одновременно и о внутренней, и о внешней границе психоаналитического опыта. Однако сход­ ство между гипнозом и психоанализом вовсе не означает, что гип­ ноз и внушение призваны заменить психоанализ. Гипноз и психо­ анализ это различные и по-разному ориентированные практики:

в психоанализе есть много такого, что никак не связано ни с вну­ шением, ни с гипнозом, и, наоборот, гипноз это вполне самосто­ ятельная разновидность психотерапевтической практики (в совре­ менных исследованиях, например, выдвигается гипотеза о роли гипноза в повышении иммунитета и соответственно в противо­ раковой терапии). Кроме того, хотя гипноз и психоанализ в чем-то близки, один воздействует прежде всего на волю, а другой на со 1Х4 Современные американские исследователи (прежде всего Нэд Лукачер и Гер­ ман Рапа порт) истолковывали этот мыслительный путь в духе предлагаемой Ж. Деррида деконструкции европейской логоцентристской метафизики.

Раздел первый. Познание н язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

энаниез. В любом случае изучение гипноза проливает свет на проблему пределов и границ собственного опыта психоанализа, определяющих и его дальнейшую судьбу.

Из всего сказанного становится очевидно, что исследование Шертока и де Соссюра в известной мере противостоит как класси­ ческой традиции психоанализа, так и некоторым его современным вариантам. Однако водораздел между этими позициями проходит не там, где, как нам кажется, мы его видим. Позицию авторов не «гносеологический сентиментализм» с его предпочтением чувств и аффектов абстрактному разуму и это не антирационализм с ха­ рактерным для него стремлением укрыться от свободы, от ответст­ венности, от концептуально организованной мысли на уровне «симбиотических. слияний;

скорее это попытка прорваться к но­ вым пластам осмысления аффекта, эмоции, чувства в соотноше­ нии с разумом, а не безотносительно к разуму. В частности, призы­ вы к междисциплинарным исследованиям гипноза и внушения как раз и подразумевают возможность более глубокого рациональ­ ного постижения тех областей человеческой души и тела, о кото­ рых нам еше так мало известно.

Итак, основная идея книги значимость аффективных факто­ ров, внушения и гипноза в генезисе психоанализа, в психоанали­ тической практике, вообще в структуре межличностных отноше­ ний. Возникает вопрос: насколько актуален для нас сегодня этот урок? Нужен ли он нам вообще? Существует мнение, что для нас эта проблематика не очень актуальна, поскольку у нас есть свои русские традиции психоанализа, для которых разрыв между гип­ нозом (внушением) и психоанализом никогда не был характерен.

Согласно одной из традиций в рамках русского психоанализа, гип­ ноз и трансфер это разные проявления одного и того же врож­ денного механизма, обеспечивающего в первые годы жизни ребен­ ка усвоение тех или иных навыков поведения в общении с близкими. Другая традиция была связана с интересом к физиоло­ гическим обоснованиям учения Фрейда: в 20-е годы это нашло свое отражение в обращении русских психоаналитиков к сеченов­ ской рефлексологии. Интересовался физиологическими механиз­ мами психоаналитического воздействия и И. П. Павлов. Однако в данном случае речь идет прежде всего о физиологических, а не о психологических подходах к гипнозу и внушению. Однако ника­ кой непрерывной традиции анализа данного круга проблем в рос 385 Однако гипноз, как утверждается. в частности, в «Возрожденном внушении», должен стать частью профессиональной подготовки психоаналитиков. Это позво­ лит, снимая табу, и поныне тяготеющие над гипнозом, прояснить его роль в пси­ хотерапии.

Познание и перевод. Опыты философии языка сийском читательском восприятии не сушествует-Ч", хотя усилия­ ми целого ряда исследователей эта традиция раскапывается, вос­ станавливается, формируется-".

В целом же нынешнее отношение к Фрейду в России нередко складывается в искаженной исторической перспективе. Налицо, безусловно, отрадные изменения: это публикация обширной лите­ ратуры, создание обществ, активная работа по освоению психоана­ лиза;

однако подчас возникает, или даже сознательно насаждается, иллюзия, будто это первые шаги возрождения русского психоана­ лиза после пятидесятилетнего застоя. При этом, чаще сознательно, чем неосознанно, обходится молчанием или даже искажается роль тех исследователей (прежде всего Ф.В. Бассина, А.Е. Шерозии и др.), чья деятельность в эти трудные десятилетия подготовила почву, на которой ныне возможен серьезный интерес к Фрейду, бессознательному, психоанализу;

преуменьшается значение такого крупного общественного и научного события, как Тбилисский симпозиум 1979 г. 3 8 8 и публикации четырехтомного собрания работ по психоанализу, которые в течение целого десятилетия были едва ли не единственным источником знаний о бессознательном и пси­ хоанализе в пространстве Советского Союза. Тбилисский симпози­ ум стал событием мирового масштаба, первой крупной встречей по проблеме бессознательного между российскими (советскими) и за­ падными учеными. С тех пор идеология страха и недоверия к дан­ ному кругу проблем была подорвана в корне. После печально зна­ менитой Павловской сессии, закончившейся разгромом всей «инакомыслящей» психологии, это действительно было первое со­ бытие, «реабилитирующее» в России Фрейда правда, в лоне про­ блематики бессознательного, а не практики психоанализа.

3Н6 Как известно. Россия была одной из первых стран. с энтузиазмом принявших учение Фрейда. В 20-е годы были изданы на русском языке почти все работы Фрейда, созданы Государственный психоаналитический институт и Русское пси­ хоаналитическое общество. С конца 20-х годов начинается долгий сталинский пе­ риод политической. экономической и культурной изоляции. во время которого Общество и Институт были закрыты. а слово «бессознательное». как и само имя Фрейда. практически изъяты из употребления. Как пишут западные историки рус­ ского психоанализа. «советский фантазм. полной социальной интеграции проти­ воречил конфликтной теории психики. предложенной Фрейдом.

3Н? Отметим здесь прежде всего работы В.М. Лейбина, В.И. Овчаре н ко (ср. Овча­ ренко В.И Психоаналитический глоссарий. M.• 1994;

Лейбин В.М., Овчарен­ ко В.И Психоаналитическая литература в России. М., 1998;

Овчаренко В.И, Лей­ бин В. М. Антология российского психоанализа. В 2 т. М., 1999;

ср. также работы последнего о западном психоанализе, в частности: Лейбин В. Постклассический психоанализ. Энциклопедия. В 2 т. М.. и др.

2006) 3НН См.: Бессознательное: Природа. функции, методы исследования. Тбилиси, (т. 1-111). 1985 (т. IV) / под рел, Ф. В. Бассина, А. С. Прангишвили, А. Е. Шерозии.

Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

Нынешний момент в истории психоанализа в России с начала постсоветского периода имеет особое значение. И здесь уже за­ метно различие между 1990-ми и 2000-ми годами. Первое десяти­ летие возврата психоанализа на российскую почву столкнулось С ситуацией идеологического раскрепощения языка и мышления и одновременно с травматическим обострением разрыва между желаемым и действительным, между словом и реальностью. В за­ падной, да и российской литературе эта ситуация как правило ис­ толковывается как массовый общественный инфантилизм, отсут­ ствие сколько-нибудь сформировавшейся «эдиповой стадии»: нет «зрелого поколения», которое бы стремилось «занять место отца»

и было готово взять на себя ответственность за собственные по­ ступки и решения, напротив, общество состоит из «детей разных возрастов'), стремящихся укрыться от ответственности в лоне госу­ дарства как любящей матери, обязанной заботиться о своих де­ тях. Существуют и другие истолкования этой ситуации: homo soveticus задавлен «строгим отцом», он постоянно прислушивается к авторитету, хотя и ненавидит его. Между этими исголкованиями, пожалуй, нет противоречия, поскольку они отмечают различные аспекты в общей ситуации интеллектуальной и психологической беспомощности с характерными для нее попытками спрятаться за «мы'), за коллективного субъекта-б".

По-видимому, многое из того опыта, которым сейчас распола­ гает западный психоанализ во всех его разнообразных ответвлени­ ях, может нам пригодиться. Еще в 1984 г., размышляя после одной из своих поездок в СССР о будущем психоанализа в нашей стране (заметка была в шутку названа «Зигмунд В гостях у Карлаэ-?"), Л. Шерток высказал предположение, что, вероятно, на повестке дня вскоре будет создание (возрождение) Психоаналитического общества и соответственно просьбы о его включении в Междуна­ родную психоаналитическую ассоциацию. Правда, Шерток думал тогда, что все это перспектива не «завтрашнего дня'). Однако «завтрашний день» наступил скорее, чем можно было надеяться, принеся с собой множество серьезных и требующих безотлагатель 389 Одним из самых показательных социальио-психологических явлений 1990-х годов были так называемые сеансы А. М. Кашпировского, применявшего класси­ ческую модель прямого (авторитарного) внушения, весьма распространенного XIX в Европе в. Правда, такого ошеломляюшего успеха этой практики вряд ли можно было бы увидеть где-либо еще, кроме высокогипнабельной российской ау­ дитории, готовой при нехватке лекарств и квалифицированной медицинской помощи - верить в чудо и ждать его. В любом случае, бум вокруг Кашпировского лишний раз показал реальность феноменов гипноза и внушения, а также необхо­ димость их экспериментального, клинического и теоретического изучеиия.

Chel10k L. Sigmund chez Кагl / / Le Monde. 2.9.1984.

Познание и перевод. Опыты философии языка ного решения проблем, в частности. связанных с теоретической, практической и организационной подготовкой психоаналитиков.

Осмысливая возможности психоанализа как института и как разновидности психотерапевтической практики, нельзя не при­ нять во внимание исторические доводы. В 1990-е годы сам факт от­ вержения психоанализа в эпоху сталинизма, безусловно, способ­ ствовал его популярности, а в 2000-е этот довод отошел в тень, и на первый план стали выходить не только общеидеологические, но также и прагматические пристрастия. Некоторые, однако и по­ ныне еще настроены на волну сакрализации Фрейда и «защиты»

психоанализа'?'. Нужна ли широкому российскому читателю, ма­ ло знающему о психоанализе и легко внушаемому, новая икона?

Конечно, нет. В канонизации не нуждается и сама величественная фигура Фрейда. Психоанализ учение, способное достойно отве­ чать на критику в его адрес: за лет, прошедших после смерти Фрейда, его концепция неоднократно демонстрировала способ­ ность к ответу на новые исторические вызовы. Конечно, гнаться за потерянным временем, повторяя все зигзаги пути, пройденного различными видами и формами западного психоанализа, было бы нецелесообразно. Но каких-то явно непродуктивных поворотов, по-видимому, можно и нужно избежать, учитывая и осмысляя ис­ торический опыт «рождения психоаналитика-г".

Большинство современных исследователей психоанализа на За­ паде отличаются отчетливо выраженной антигносеологической ус­ тановкой. Справедливо считая безнадежными любые поиски анало­ гий и соответствий между психоанализом и развитыми науками естественно-научного типа, они склонны вовсе отрицать научный - и шире познавательный смысл психоанализа, усматривая в нем прежде всего особый опыт личного раскрепощения, достигаемого через освобождение речи. Конечно, психоанализ способен не про­ сто включать пациента в отторгнувший его (или отторгнутый им) социум, но И учить его быть самим собой без «бегства от свободы».

Однако свобода речи это еще не вся свобода, как мы теперь убеж 391 Свидетельства этому мы находим в сборниках материалов в кн.: Зигмунд Фрейд ~ основатель новой научной парадигмы: психоанализ в теории и прахтике (к 150-летию со дня рождения Зигмунда Фрейда). Материалы Международной психоаналитической конференции. 16-17 декабря 2006 г. / Под рел. А.Н. Харито­ нова, П.с. Гуревича, А.В. Литвинова. В 2 т. Т. 1. М., 2006.

392 Впрочем, некоторые исследователи усматривают в книге Шертока и де Соссю­ ра иреувеличение роли французских влияний (а именно Шарко и Бсрнгейма) в ге­ незисе психоанализа. В этом упреке, по-видимому, есть доля истины. См.:

Гоитеу Lеоп Cheгtok апd Rауmопd de Sallssure. The 'Птетареш!с Revollltioll: Fгom G.

Мезгпет to Ггеш! // ]ollrllal of the History от' пте Behavioral Sciellces. 1983. NQ 3.

Р.297-299.

Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

даемся на собственном опыте. Здесь представляется уместным одно важное замечание в связи со свободой и зависимостью, индивиду­ альными и социальными аспектами психоаналитического опыта.

В большинстве западных концепций, которые ищут основу челове­ ческого существа в архаических, инфантильных, симбиотических взаимодействиях, этот уровень трактуется как фундамент социаль­ ности, особенно в аспекте отношений в группе и в массе. Тогда досоциальное становится основой анализа социального, а эмоцио­ нально-аффективное, гипносуггестивное трактуется как социоген­ ное: вряд ли можно согласиться с таким порядком зависимостей применительно к развитой стадии общественных взаимодействий, хотя для филогенеза была характерна именно такая последователь­ ность. Очень часто в качестве примера фундаментального аффек­ тивно-биологического факта, лежащего в основе социальности, приводится отношение матери и ребенка. Но ведь такое отношение лишь отчасти биологично, поскольку биологические потребности выражаются здесь в основном человеческими и социальными, а во­ все не чисто биологическими средствами.

Хотя в психоанализе подчас трудно провести грань между мифом и теорией, между художественным и собственно познавательным опытом, это не означает, что нужно вообще отказаться от таких по­ пыток. При этом мы неизбежно сталкиваемся с проблемой соотно­ шения аффективного и когнитивного, суггестии и осознания. Обоб­ щение психоаналитического опыта на всех его этапах и уровнях требует осмысления всех звеньев взаимодействия эмоции и слова, жеста и понятия. Эта сложнейшая задача заключается в том, чтобы «обнаружить универсальное на основе бессмысленного, утвердить возможность общения на основе некоммуникабельного..,»393.

Особенно трудно устанавливать соответствия между языковы­ ми и аффективными представлениями, а также между уровнем представлений как таковых и дорепрезентативнымуровнем. Если согласиться с тем, что дJlЯ психоанализа как «психопрактики»

главный критерий излечение, то что важнее в этом процессе:

слово или эмоция? Вряд ли здесь уместны однозначные ответы.

Для тех заболеваний, которые связаны с нехваткой эмоционально­ го тепла в раннем возрасте (это почти все психосоматические забо­ левания), целительным будет прежде всего аффективно-эмоцио­ нальный контакт. Однако для тех заболеваний, которые возникают вследствие психических конфликтов более зрелого периода (здесь имеются в виду вторичные вытеснения представлений, которые уже имели словесную форму и потому могут быть осознаны), боль­ шую роль будет играть ортодоксальная фрейдовская схематика 191 Rоustaщ~ F. Un destin si [цпехге. Paris, 1976. Р. 9Н.

Познание н перевод. Опыты философии языка умственные конструкции пережитой истории, воспоминание и прояснение. Если согласиться с такой трактовкой, то придется предположить, что и соотношение элементов «гипноанализа.

И собственно психоанализа будет в этих случаях различным. Вряд ли найдется такой опытный специалист, который смог бы заранее, без учета конкретных реакций пациента, с уверенностью сказать, какой способ лечения окажется наиболее эффективным. В любом случае нам придется смириться с тем, что Фрейд нам «не всё ска­ зал»394, что во многом нам придется разбираться самим.

Психоанализ и науки о человеке § 4.

Одним из самых ярких событий на оживленном, но голодном и безотрадном фоне российской интеллектуальной жизни начала 1990-х годов была российско-французская конференция «Психо­ анализ и науки о человеке» (март-апрель и потому О ней 1992)395, стоит рассказать подробнее. Речь пойдет об этом эпизоде не столь уж давней истории о попытке культурного диалога на стыке пси­ хоанализа и социально-гуманитарных наук, которая, по сути, была событием, но не нашла в России продолжения. Иными словами, получилось так, что «пере нос» не стал «переводоь« И пониманием, и тому были свои причины культурного и историко-познаватель­ ного характера.

Если первый французский десант в Тбилиси (1979) привез с со­ бой (наряду с более традиционными подходами) учение Лакана как средство борьбы против всяческого авторитаризма, то этот, второй французский десант в Москве стремился представить в России то, как реально работает психоанализ в тесном контакте с социально­ гуманитарными дисциплинами, в каких аналогиях, подходах, мето­ дах он присутствует в этих познавательных областях. Показать это россиянам приехали не только психоаналитики, но и крупнейшие французские специалисты в социально-гуманитарных дисципли­ нах антропологии, психологии, социологии труда, истории и др.

Однако, по-видимому, именно здесь (кроме, пожалуй, философов и эпистемологов) обнаружилось непонимание и отчуждение: в Рос­ сии психоанализ (и тогда, в начале 90-х, и поныне) не имеет никаких форм значимого присутствия в профессионально сложившихся 11 L'Express.

Ггеш! l1'avait pas тощ dit Рапь, 1989. Ng 1.

По следам конференции вышли сборники в России и во Франции: Психоана­ лиз и науки о человеке. По материалам россииско-французской конференции 1992 г.) 1 Под рел. Автоно­ «Психоаналиэ и науки о человеке» (За марга-З апреля мовой Н.с., Степина В.с. М., Саггстошз кстепсез 1996: sociales : le moment moscovite 1sous lа Оогау В., Rеl1пеs J.-M. Paris, 1995.

dir. de Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Jlакан и другие: в спорах...

и академически солидных областях гуманитаристики. К тому же эта московская встреча-" БЬU1а фактически последним знаменатель­ ным событием среди тех, что подготавливали нынешнее распро­ странение психоанализа в России после трудной и долгой паузы со­ ветских времен;

уже наступала другая эпоха, все увереннее намечался переход к психоанализу клиническому респектабель­ ному, важному, весьма не бедному, а также к психоанализу институ­ циональному, озабоченному вопросами статуса, имиджа, клиенту­ ры, общественного веса той или иной западной традиции, продвигаемой на российской культурной почве. В начале 90-х ситу­ ация была иной: обший интерес к психоанализу был не только есте­ ственным следствием предыдущих запретов, но и тем, что отвечало потребностям людей, которые в ситуации слома прежних мировоз­ зренческих устоев искали человечески значимых целей и смыслов, испытывали нужду в психологической помощи, в психологической работе с травматическими разрывами поколений и контекстов.

Своя мотивация к проведению этой конференции в Москве бы­ ла и у французской стороны. Судьбы психоанализа во Франции и в России имеют общие черты (хотя во Франции не было ни ре­ прессий, ни гонений): нигде больше ни в Европе, ни в Америке­ психоанализ не приобрел такого обще идеологического и фило­ софского веса, как во Франции, не стал средством осмысления субъекта и его места в мире, явлением социальной жизни, содер­ жанием массового сознания. Есть во всем этом, конечно, и другая сторона: во Франции очень много психоаналитических обществ и школ, а потому вопрос о сферах влияния приобретает для фран­ цузских психоаналитиков отчасти миссионерский, отчасти поли­ тико- идеологический характер.

Прежде всего, как уже отмечалось, психоанализ во Франции это нечто гораздо большее, чем анализ психического по определен­ ной методике. Это достаточно органичная и как бы само собой под­ разумеваемая часть массового сознания. Число людей, доверяющих психоаналитику, прошедших курс личного психоанализа или гото­ вых его пройти, считающих его нужным и полезным не только в бо­ лезни, но и в обычной, повседневной жизни, во Франции очень ве­ лико. В обстановке кризиса главных философских направлений и господствующих идеологических систем (ситуация, в чем-то сход­ ная с нашей) все направления гуманитарной мысли повернулись 396 В ее подготовке участвовали, с российской стороны, учреждения Российской академии наук (Институт философии, Институт социологии, Институт мировой экономики и международных отношений, Центр наук о человеке), а с француз­ ской исследовательский центр «Межминисгерская миссия научных исследова­ ний и экспериментальных разработок' (сокращенно и Министерство на­ MIRE) уки и технологии.

Познание и перевод. Опыты философии языка к человеку как индивиду. А понятия психоанализа это прежде все­ го понятия, концептуализируюшие структуры и процессы индиви­ дуальной психики, определяющие человеческую судьбу. Силой, цементирующей все эти процессы, стала во Франции психоанали­ тическая и философская концепция Жака Лакана. Лакан оказался властителем дум целой эпохи, он сумел привлечь на свою сторону гуманитарную и художественную интеллигенцию самых различных ориентаций-?", Важно также иметь в виду - и на московской конфе­ ренции это нашло свое выражение что марксистская мысль во Франции в течение долгого времени развивалась в сфере притяже­ ния к психоанализу, выступавшему как область анализа субъекта, языка, символа, форм социального обмена, как средоточие много­ плановых междисциплинарных пересечений.

Разнообразие форм и способов такого взаимодействия психо­ анализа с науками о человеке с трудом уместилось в рамки секций.

На заседаниях рассматривались вопросы и кластеры вопросов, за­ трагивающие одновременно многие социальные и гуманитарные дисциплины: так, экономические, социальные, психологические аспекты денег изучались в секции экономики (В. Топалов, А. Ани­ кин 3 9 8 ), смысл труда, мотивации, конфликты в секции психоло­ гии трудовых процессов (Н. Кло, В. Ядов), право вые нормы, от­ клонения, социальную динамику в секции социальной психологии (К. Фожерон, Б. Грушин), феномены исторической памяти и амнезии в историко-психологической секции (К. Ин­ герфлом, В. Зинченко), трансляцию ценностей и процесс социа­ лизации в секции, посвященной проблемам этики и современ­ ных социальных процессов (Ж. Мэтр, О. Генисаретский);

пленарные заседания были посвящены проблемам психоанализа и теории познания (П. Гийомар, В. Лекторский), социогуманитар­ ной экспертизе сложных социальных объектов (Н. Шварц, В. Сте­ пин), кризису цивилизации и трансформации менталитетов.

397 До сих пор продолжаются жаркие споры об аутентичном прочтении работ Ла­ кана, об истолковании тех или иных аспектов его концепции, а также оправе пред­ ставлить эти идеи широкой публике комментировать, популяризировать, пере­ водить его сочинения. Многое и при жизни Лакана, и после его смерти определялось в этих спорах спецификой исорлинарной харизматической личнос­ ти Лакана, его «шаманством», И поныне вовлекающим адептов в кровавые баталии за раздел духовного наследия. Однако именно Лакан во многом определил и ту особенность французского психоанализа. о которой здесь идет речь. его откры­ тость всему полю социально-гуманитарных исследований. По сути, именно лака­ новская концепция бессознательного как особого рода языка привлекла к психо­ анализу внимание различных дисциплин, таких как лингвистика, риторика.

литературоведение. культурология, социальная антропология и др.

398 В скобках здесь и далее - имена руководителей секций с французской и рус­ ской стороны.

Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другне: в спорах...

Раздел конференции, посвященный проблематике денег, их ре­ ального и символического значения, вызвал у собравшихся боль­ шой интерес и некоторое недоумение. Когда в кармане пусто, а го­ лодных студентов и вовсе можно осчастливить бесплатным кофе в фойе Академии управления, где проходила конференция-?", аб­ страктные рассуждения об анальном эротизме как основе опреде­ ленного социального характера «скупого рыцаря») звучали неубе­ дительно. Ясно, что понятие денег не одно и то же у тех, кто еле сводит концы с концами, у тех, кто копит деньги, чтобы открыть собственную лавочку, у тех, наконец, кто мечтает «потребительски»

растратить их на те или иные дорогостояшие удовольствия. Это раз­ ные «вещи», разные образы, источники разного рода фантазмов будь то в снах или в бодрствуюшем состоянии. Фрейдоно убеждение в том, что в снах нам является универсальный набор сновидных символов мысль, усиленная Юнгом, релятивизируется уже при - таком нехитром мысленном эксперименте, как сопоставление раз­ личных субъективных позиций по отношению к деньгам.

Не очень трогали российского читателя, лишенного элементар­ ной медицинской помоши, а подчас и самых простых лекарств, и проблемы бесплодных пар, прибегаюших к дорогостоящему ис­ кусственному оплодотворению. Проблемы будущей самоиденти­ фикации еше не родившегося человека, которые порождаются ум­ ножением вокруг него материнских и отцовских персонажей (физических, юридических и пр.), и вообше проблемы умного «прочтения. человеческих желаний (не всякое желание супруже­ ской пары, формулируемое как желание иметь ребенка, действи­ тельно свидетельствует о таком желании: за ним могут стоять трав­ мы детского развития, сложности отношений с родителями и пр.) все эти проблемы не ДЛЯ «бедных» были интересно рас­ крыты Л.Сэвом, известным философом, психологом и специали­ стом по биоэтике.

Концепции российских экономистов и финансистов, высту­ павших на конференции, не имели видимых точек соприкоснове­ ния с психоаналитическими подходами, однако русская «идеали­ стичность» И бесшабашность с печальной убедительностью предстала в докладе А. Аникина о мотиве денег в русской литера­ туре и в размышлениях Н. Макашевой об исторической эволюции отношения к деньгам в России. Кто не помнит прагматичного Ан­ дрея Штольца из гончаровекого «Обломова»? Его образцовая бур­ жуазная обязательность живописно оттеняется притягательной ле­ нью Ильи Ильича, отрекшегося ради диванного спокойствия от всех хозяйственных забот. С некоторыми последствиями такой 399 Ныне Академия государственной службы при президенте Российской Федерации.

Познание и перевод. Опыты философии языка жизненной установки мы, по-видимому, имеем дело даже теперь.

Послереволюционное «вытеснение» мотива денег (а Ленин, как известно, предлагал с педагогическими целями сделать в будущем из золота отхожие места) сменилось ныне их слишком безогово­ рочной реабилитацией. Но так как трудовая мораль у россиянина за истекшие между революцией и началом постсоветского периода годы почти полностью выветрилась, условием выхода из хозяйст­ венной разрухи опять должен стать, как полагала Макашева, давно забытый нами «душевный подъем». Правда, было не очено понят­ но, как его добиться, если морализаторские призывы надоели рос­ сийскому труженику так же, как некогда занудный, но неэффек­ тивный контроль за трудовой дисциплиной.

С начала 90-х годов и до настояшего момента россиянам прихо­ дится сталкиваться с нелестными суждениями о своей стране как сырьевом придатке развитых стран. А потому судьба племени ба­ руйя из Новой Гвинеи, досконально изученного видным антропо­ логом Морисом Годелье, оказалась для российских участников семинара хотя бы в чем-то поучительной, независимо от професси­ ональных дискуссий по этнографическим вопросам. Годелье пока­ зал, как преврашение так называемых соляных денег (они некогда служили для баруйя одновременно непосредственной потребитель­ ной ценностью и эквивалентом при обмене на другие предметы) в государственные деньги (они стали компенсацией за разработку западными концернами природных ресурсов), которые распреде­ ляются и перераспределяются между племенами и кланами, поро­ дило множество новых иллюзий. В сознании местных жителей го­ сударственные деньги превратились в фетиш, а государство в «дойную корову», В то, что воспринимается как прямой источник денежного обеспечения, причем сращение этих представлений сформировало современные формы воображаемого, регулирую­ щие социальные процессы в обшестве баруйя.

В историческом плане система реального, воображаемого, сим­ волического (это лакановские понятия) применительно к деньгам сложилась не сразу, напоминает философ Ж.-Ж. Гу. у Маркса ха­ рактеристики соответствуюших форм денег (деньги как сокрови­ ще, деньги как всеобщий эквивалент и деньги как простая запись, оператор при обмене) сопределяют их исторические метаморфозы и формы их одновременного сосушествования. В чем-то сходные механизмы фетишистского сознания функционируют примени­ тельно к деньгам и применительно к языковым знакам. При этом, подчеркнул ж.-ж. Гу, открытый Марксом товарно-денежный фе­ тишизм остается одной из форм завуалированного и иллюзорного, но именно потому столь мошного механизма воздействия «объек­ тивных мыслительных форм» на реальные процессы.

Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

Так или иначе, очевидно, что специфику психоанализа среди других областей гуманитарного познания составляет именно этот интерес к символическим измерениям сознания и практики, к способам наделения переживаемой ситуации смыслом. Сетку символических взаимодействий можно изучать не только в рели­ гии, мифах, социальных идеалах, но также, например, в процессах и формах организации труда. Символические представления могут быть поставлены на «службу производству. что весьма актуально для постмарксистских программ в социальных науках. Так, во Франции проводились широкие исследования символического аспекта повседневной жизни, трудовых процессов, в частности, конвейерного производства с присущими ему особыми формами организации жизненного и символического пространства и ориен­ тации в нем человека (об этом рассказал на конференции психиатр и философ Б. Доре).

Общественное и индивидуальное, субъективное и объективное выступают как два полюса в социологическом или психологиче­ ском подходах к реальности. Возможности участия психоанализа в понимании социальных или индивидуальных психологических явлений зависят от того, к какому полюсу тяготеет концепция;

в формулировке философа и психолога Люсьена Сэва, нам важно отличать тенденцию к «социологизации индивида» от тенденции к «психологизации общества». Фрейд считал свою модель универ­ сальной и полагал, что Эдипов конфликт, специфика действия бес­ сознательных механизмов, в частности вытеснений, проявляемых в семье, характерны для человечества в целом. Модель Фрейда не­ редко считают абсолютизацией «иудейско-христианских- мотивов человеческого морального сознания и поведения в качестве уни­ версальных. Вместе с тем, данные этнопсихиатрии и этнопсихоана­ лиза свидетельствуют о том, что даже в обществах, казалось бы, предельно далеких от западных по своим системам родства, браков, наследования, воспитания, можно увидеть, в конечном счете, не­ что напоминающее структуру семьи-треугольника с характерной для нее функцией отца (даже если эта роль выполняется не физиче­ ским отцом, а другими родственниками, причем не обязательно мужчинами). Вопрос остается: можно ли неметафорически пользо­ ваться предложенной Фрейдом аналогией вытеснения, нарушения равновесия, заболевания и пр. применительно к обществу в целом?

Казалось бы, хорошо известные Фрейду работы французских соци­ ологов (прежде всего Тарда и Лебона) предостерегают от таких аналогий. И все же эти аналогии и поныне используются, подчас без должного учета того, что отношения между инстанциями «я»

И «мы» В коллективе, в симбиотических отношениях матери и ре­ бенка (и им подобных), в толпе, вертикально подчиненной вождю Познание и перевод. Опыты философии языка и горизонтально объединенной отношениями «заразительности», весьма различны. Они предполагают разные типы бессознательных представлений, обслуживаюших подобные отношения.

Символические механизмы, действуюшие в пространстве соци­ альных представлений, основаны на различении верха и низа, цен­ тра и периферии, далекого и близкого и др. Они лежат в основе трансляции ценностей и различного рода илеализаций. Формы пе­ редачи этих коллективных систем ценностей, по мысли социолога д. Берто, исторически изменчивы. Передача богатства (имущесг­ ва), капитала, духовных ценностей, направленных на поддержание обшественной устойчивости, сменяется ныне передачей навыков, умений, средств работы, способствуюших выживанию в постоян­ но изменяюшихся условиях, в ситуации «открытой состязательно­ сти». Может ли семья быть передаточным звеном в цепочке такого рода ценностей? Какие ценности передавала семья в советском (русском) обществе: конформизм или диссидентство, традицион­ ную мораль или навыки, способствуюшие изменчивости? Можно ли предположить, что семья учит ребенка ценностям прошлого, улица ценностям настоящего, а школа (по крайней мере, по идее) ценностям будущего? Очевидно, что на основе этих во­ просов можно было бы построить интересную программу культур­ но-сопоставительных исследований.

Если социолог д. Берто исследовал то, что содействует соци­ альным трансляциям, то психоаналитик К. Рабан, напротив, со­ средоточился на том, что мешает таким трансляциям и на уров­ не индивида, и на уровне общества: речь идет о табу, фобиях и фетишизме. Целый ряд употребляемых Рабаном понятий (таких, например, как «отцовская метафора») выдают их родство с лака­ иовекой психоаналитической парадигмой в отличие от традицион­ ных социологических и антропологических трактовок данных яв­ лений. Впрочем, психоанализ, некогда заимствовавший понятие фетишизма из антропологических исследований, наполнил его специфическим содержанием и «вернул» обогашенным. д. Берто говорил об уже оформленных обществом энергиях в процессе пе­ редачи сил и способностей. К. Рабан тоже говорил об энергиях, но иных это энергии хаоса, таяшегося под внешне устойчивым, но хрупким покровом порядка, это архаичные силы агрессии и на­ слаждения те самые, что впоследствии были вытеснены в тайни­ ки бессознательного и усмирены уздой законов обшежития. Закон и запрет (родственник древнего табу) содержат в себе воспомина­ ния о запретном наслаждении а потому и само упражнение в за­ конопослушании может быть причастно искомому наслаждению.

Табу это запреты для всех, в противоложность фобиям как запре­ там индивидуализированным. Изощренное разнообразие фобий Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

показывает, что можно бояться практически всего, чего угодно, что индивидуальных вариаций исконного запрета на наслажде­ ние множество. Напротив, фетишизм это запрет на неудоволь­ - ствие. Он может быть индивидуальным, групповым, социальным, сближаясь в этом последнем случае с религиозным или национа­ листическим фанатизмом. Внешне прочный современный рассу­ док с трудом сдерживает натиск этих разрушительных энергий, так что проповедникам благости стихийно-природного начала стоит, наверное, задуматься о действительном смысле первозданного единения человека с природой.

В объекте, изучаемом психологом, специалистом по социаль­ ным представлениям Дениз Жоделе, древнее и современное пере­ се каются на уровне социологической, психологической, психо­ аналитической проблематики. Речь идет о практике содержания душевнобольных в семьях-кормилицах: она распространена в од­ ной из коммун на юге Франции и финансово поддерживается го­ сударством. Как строится система социальных представлений, позволяюших «кормильцам- разрешать психологическое напря­ жение между осознанием выгоды содержания больных и социаль­ ной угрозой для своей репутации? Вынужденная зашишать свой статус, группа обращается к символическим средствам и строит та­ кие объяснительные схемы, которые вполне мог бы взять на воору­ жение ярый сторонник социального остракизма и сегрегации.

Здесь и фантастические представления о болезни, неукоснительно передаюшиеся в этих семьях из поколения в поколение, и рацио­ нально не объяснимые фобии (например, страх заразиться через мочу больного), и символическая организация социального про­ странства (жесткое закрепление мест пребывания больных и за­ прет на появление в других местах). Таким образом, ожидание то­ го, что дети из семей с давними традициями гостеприимства к душевнобольным подадут нам при мер терпимости, совершенно не подтверждается. Анализируя рассказы детей о своих снах и сво­ их фантазиях, исследователь видит, что в отличие от обычных дет­ - ских страхов атомной войны или смерти родителей, дети из се­ мей, где живут душевнобольные, больше всего на свете боятся лишиться рассудка. Группа охраняет себя, укрепляет этим свою способность к выживанию посредством табу, фобий и фетишиз­ мов, а социальная норма и социальная патология при этом умопо­ мрачительно смыкаются.

Под рубрикой «История и амнезия» вновь и вновь ставился во­ прос: можно ли считать, что вытеснение 13 иидивидуальной психи­ ке и вытеснение в памяти социальной группы, класса и пр. анало­ гичны и соизмеримы'? По-видимому, у нас все же есть основания полагать, что культура приучает членов одного сообщества сход Познание и перевод. Опыты философии языка ным образом определять и вытеснять прежде всего то, что относит­ ся ею к области «неприличного: И «подрывного». В последнее вре­ мя в России много говорится об исторической памяти, об ее отли­ чиях от собственно истории, от официальной истории. В отличие от устоя вшейся истории, специально обработанной профессиона­ лами, память предстает как нечто уязвимое инестабильное, но вместе с тем как нечто очень долговечное. Прекрасный ана­ лиз строения, динамики и функционирования памяти был дан ис­ ториком М. Полляком. Память, с одной стороны, внутренне рас­ членена, иерархизирована (в нее входят памяти различных групп, слоев, классов и пр.) и окаймлена рамкой, казалось бы, непреодо­ лимых ограничений, но, с другой стороны, память или организо­ ванная система памятей предполагает динамику постоянных пере­ строек, смены иенностных знаков, погружений в молчание или, напротив, выговаривания, перевода в план выражения. Удиви­ тельное свойство памяти молчание без забвения. Причины его могут быть разные: подчас об одном и том же событии молчат и па­ лач, и жертва: один из страха разоблачения, другой от застарелой и неизбывной боли. Более того, даже в одном и том же разговоре человек может внешне и отчасти внутренне менять свою группо­ вую принадлежность становясь, например, то «немцем», то «ев­ реем» в зависимости от ожиданий собеседника и от собственных душевных колебаний. Удивительно еше, что при такой нестройной картине памяти она может сохраняться, передаваясь из поколения в поколение. Французские подходы к этим вопросам немыслимы без «археологии знания» и «генеалогии власти-знания» Мишеля Фуко. Его программа изучения того, кто, что, когда, в каких ситу­ ациях должен (или не должен) говорить в данном обществе, входит в изучение системы архивов, в известной мере определяющей функционирование социального бессознательного.

Постыдное и подрывное в социальной и групповой памяти час­ то сплетены. Об этом говорилось в выступлениях историков, по­ священных «темным пятнам» национальной памяти: о периоде коллаборационизма во Франции (А. Руссо) и о конъюнктурных метаниях Французской коммунистической партии в ее оценках лиц и событий (М.-к. Лавабр). Эта тематика могла бы быть близка россиянам, однако они не стали ее обсуждать. Французские участ­ ники недоумевали: почему ни один российский участник не захо­ тел поделиться размышлениями об этих «больных» вопросах? Воз­ никало впечатление, что в «свободной» стране с новорожденной демократией возникают новые табу и новые умолчания... Впро­ чем, быть может, французам легче рассуждать о «темных местах»

памяти: у них есть разработанные теоретические опоры такого ана­ лиза, в частности, программа изучения бессознательной истории Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лакан и другие: в спорах...

«мест памяти» в традициях школы Анналов. Но вопрос остается:

ведь ничего подобного психоаналитическому сеансу в истории на­ рода не происходит как же тогда порождается ситуация публич­ ного покаяния, перехода к безжалостному анализу прошлого?

Интересные вопросы были поставлены в эпистемологическом развороте психоаналитической проблематики. Травма как источ­ ник порождения мысли таков предмет размышлений философа, социолога и психоаналитика Мишель Бертраьг-". Понятие психи­ ческой травмы принадлежит к числу традиционных психоаналити­ ческих понягий. Однако М. Бертран находит новые пути к осмыс­ лению травмы, опираясь на идеи Шандора Ференци, талантливого ученика Фрейда, которые имеют сейчас все больше сторонников и во Франции, и за ее пределамиэ?'. Судьба, жизнь, природа зла в мире, страх потерять любовь близких и, следовательно, расшеп­ ленность психики все это резюмируется в символическом поня­ тии смерти как последнего предела, как ситуации отчаяния, при которой человек оказывается не способен быть тем, кем он хо­ чет быть, и не способен отказаться от желания быть тем, кем он быть не может. Это емкая и глубокая формула. Обнаружить субъ­ ективные мотивации к работе мысли вовсе не значит построить индивидуальный портрет личности или растворить общезначи­ мость философского устремления в индивидуальной симптомати­ ке. Тема субъективного генезиса мысли позволяет яснее предста­ вить себе, как мысль делает человеческий мир обитаемым (так как умопостигаемым), позволяет жить и действовать в нем.

Весьма закономерно вырастает из такого подхода к травме про­ блематика идеала, различных способов идеализации в религии, политике, морали, науке и пр. Идеализация и это важно для понимания всего контекста рассуждений М. Бертран есть кон­ струкция, воздвигаемая человеком, нарциссизму которого был на­ несен удар, в качестве защиты против меланхолического расщеп­ ления личности. Это своего рода смерть, только смягченная, символическая: самопожертвование в надежде заслужить в буду­ шем ответную любовь. Проблема травматического генезиса мыс­ ли, актуальная для России 90-х годов, сохраняет все свое значение и в наши дни. Очевидно, что в ситуации постоянной психической расколотости большинство выбирает не мысль, а нечто ей проти­ воположное вытеснение травмы, т. е. скорее уход из ситуации, нежели овладение ею. В чем же здесь дело: в индивидуальных или 400 Ср. также: Вептпа м.. Doray В. Psychana!yse е! scicnces sociales. Рапь, J989;

М.La репьее et 'С ггацгпа. Entre рьуспапагузе е! philosophie. Рапз, 1990.

Bertrand 401 Ср. М. Bertrand е.а. Гетепсы. patient et ряуслапагуяс. Рапя, 1994;

Bokanow ski Т. Sal1dor Ferenczi. Paris, 1997.

Познание и перевод. Опыты философии языка национальных, культурно-исторических, литературно-типологи­ ческих (вспомним травмированных жертв персонажей Достоев­ ского) причинах и обстоятельствах?

Травма находит свое непосредственное жизненное проявление в аффективной жизни человека. Роль аффектов в телесных и ду­ ховных процессах показала психоаналитик и философ Моник Шнейдер. Сам этот акцент на эмоционально-аффективных ком­ понентах психоаналитической практики не тривиален. Ведь тра­ диционно считалось, что врач обязан занимать «нейтральную» по­ зицию В отношении пациента. Однако в последние десятилетия эта позиция подвергается самому радикальному пересмотру, что в корне меняет общее представление о психоаналитической тео­ рии и практике. Помощь больному требует аффективной вовле­ ченности аналитика, поскольку психоаналитический опыт несво­ дим к осознаванию он открыт всему спектру взаимодействий между людьми, погруженными в ситуацию психоаналитической коммуникации. М. Шнейдер анализировала, в частности, сны и фантазмы больных детей, оставшихся без помощи взрослых 11 не способных к нормальной коммуникации с миром. Так вот эти дети склонны изобретать нечто вроде господа Бога (или трансиен­ дентального субъекта), который находится далеко и высоко, «как летчик в небе», и сверху видит все, что происходит с ребенком.

Причем речь идет вовсе не о психологическом соучастии или вчув­ ствовании в страдания другого (наблюдатель в фантазиях этих де­ тей это инстанция, лишенная чувствительности, словно голова, оторвавшаяся от тела): речь идет именно о сохранении и удержа­ нии немыслимого и непереносимого опыта. Особенно интересно то, что сферой генезиса этих, по сути, эпистемологических аб­ стракций выступает не пространство чистой философии, но пси­ хика маленького человека, который держится за жизнь.

Свежий и одновременно классически ясный подход к проблеме генезиса психоанализа в его отношениях с психологией представил философ и историк психологии Ивон Брес 4О 2. В истории западной психологии Брес видит гораздо больше материала для осмысления истоков психоанализа, чем обычно замечают. Во Франции велика тенденция жестко разъединять эти области познания и практики;

идя наперекор этой тенденции, Брес утверждает, что для Фрейда четкое противопоставление психоанализа психологии не имело смысла. Ведь психоанализ у Фрейда это и есть психология или ее часть самая важная, фундаментальная. Анализ классических тек 4112 Среди последних работ Бреса об истории психоанализа, основанных на тща­ тельном анализе текстов: Вке: У. Гшсопзс.епг. еп Paris, 2002;

idem. Freud... liberte.

Paris. 2006.

Раздел первый. Познание и язык. Глава пятая. Фрейд, Лака" и другие: в спорах...

стов психоанализа, считает Брес, показывает, например, что от­ крытый Фрейдом, совместно с Брейером, метод лечения истерии (воспоминание под гипнозом) Фрейд считал чисто психологиче­ ским (в отличие от медицинских подходов), что он не противопо­ ставлял психоанализ психологии ни в Проекте 1895 г. (где речь шла о необходимости введения психоанализа в состав естественных наук), ни в исследовании возможностей психологического экспе­ римента, ни в трактовке соотношений между психоанализом и ху­ дожественной литературой, ни в изучении проблемы бессознатель­ ного. Откуда же тогда сам тезис об опасности психологизма, приводящей в ужас большинство французских психоаналитиков?

Исторические истоки этого тезиса Брес связывает с Вольфовым разграничением между рациональной и эмпирической психологи­ ей (ни Спиноза, ни Декарт даже не подозревали, что в их сочинени­ ях, наряду с их философской частью, содержится некая «эмпириче­ ская психология». А ныне психологизм стал восприниматься как особая форма эмпиризма и одновременно субъективизма, как до­ ступ к глубинному, но непосредственному (в рамках европейской философии это парадокс) опыту-".


Итак, перед нами широкий спектр позиций и подходов к пробле­ мам психоанализа в его взаимодействии с науками о человеке. Ин­ тересы психоанализа и социальных наук плодотворно пересекаются в целом ряде пунктов. Но если это разные типы знания, то как мы должны их сопоставлять? Мишель Бертран предлагает ВИдеть в пси­ хоанализе не столько знание, сколько особое отношение к знанию:

готовность пересматривать любые гипотезы и теоретические кон­ струкции, принимать как должное те «остатки» событий, вещей и реальностей, которые не включаются в законченные смысловые структуры и требуют дальнейшей аналитической проработки. Если считать (как это делает Ж. Лапланцг-") главным в человеке его стремление к самоистолкованию, и соответственно к десимволиза­ ции иресимволизации, т. е. к подкреплению и пересмотру той структуры изначальных символов, которая складывается у ребенка в первые годы жизни, тогда, по-видимому, мы можем рассчитывать на психоанализ как своего рода «фермент преобразований. при вза­ имодействии его с другими формами гуманитарного знания.

Отнюдь не случайно в кулуарах конференции ее нередко назы­ вали «Тбилиси 2». И для россиян, и для большой группы француз­ ских психоаналитиков Тбилисский симпозиум по проблеме бес О прошлых И современных формах отношений между психологией и психоана­ лизом во Франции см. содержательную работу: Саггоу Опауоп А., Plas R. Histoire J., Xlxe-xxe siecles.

еп Fгапсе. Рапх, de la psychologie 2006.

Laplanche 1. Nouveaux fопdеmспts роur lа рsусhапаlуsе. Рапз, 1987.

Познание и перевод. Опыты философии языка сознательного в 1979 г. был крупным событием. Вышло, однако, - так история часто шутит ЧТО В наши дни очень многим хоте­ лось бы об этом забыть. Ведь многие наши соотечественники неко­ года ознаменовали Тбилисский симпозиум либо неучастием, либо активным противодействием, а теперь склонны отзываться о нем пренебрежительно. Что же до французов, то они в те далекие вре­ мена едва не пошли на поводу априорных иллюзий о необходимо­ сти политических демонстраций любой ценой вне зависимости от места, времени и конкретных условий. Бури и грозы таились в накаленной атмосфере Тбилиси. Но теперь уже точно можно сказать: четыре увесистых тома материалов симпозиума, взрастив­ ших целое поколение исследователей в духе интереса к проблема­ тике бессознательного, это была настоящая победа.

На Московской конференции все было иначе: царила атмосфе­ ра взаимного доверия. Однако от доверия еще далеко до понима­ ния. Российских исследователей устрашали и неумопостигаемое разнообразие школ французского психоанализа, и тонкости док­ тринальных различий между ними. Французы искренне изумля­ лись тому иррациональному контексту, в котором расцвел у нас здесь интерес к душе, телу, бессознательному. В самом деле, рели­ гия, магия, увлечение оккультизмом или астрологией ко всему этому трезвый (хотя и увлекающийся) ум француза может отно­ ситься либо иронически, либо сочувственно как к проявлению душевной болезни общества. Но важнее другое. Сотрудничество с Западом в области гуманитарного познания еще пару десятиле­ тий назад было вовсе немыслимо или выглядело как дипломатиче­ ская игра по заранее установленным правилам, теперь же оно ста­ ло в принципе возможным. К сожалению, эту попытку диалога нельзя признать улавшейся. Но от нее остался слой произнесенно­ го, выговоренного (и даже отчасти опубликованного) познаватель­ ного опыта, который может дать новые всходы, если российские психоаналитики, углубившиеся ныне в инсгитуциональные дела и клиническую практику, вновь заинтересуется психоанализом как теорией, как особой формой знания о человекет".

405 Во Франции московская встреча дала, напротив. импульс к продолжению меж­ дисциплинарных исследований, пересекаюшихся с психоанализом. Одним из его результатов был междисциплинарный семинар, организованный антропологом Морисом Годелье и психоаналитиком Жаком Хассуном. Философы, антропологи, социологи, психоаналитики обсуждали проблемы социальных и семейных связей, а также структуры субъекта в обществах разного типа. Ср.: Meигtгe du Рёге. Sacritice de 'а зехцайгё. Approches апthroроlоgiquеs et рsусhапаlуtiquеs / Sous la dir. de Godelier М., Наззоцп Г. Paris, 1996.

Раздел второй Перевод, рецепция, понимание Глава шестая «На бранном поле перевода э то заглавие метафора, но не только... Оно было навея­ но заголовком одной из американских рецензий на не­ - «Lost in удачный перевод французской книжки (что можно было бы приблизительно переве­ Translation»

):

сти как «погиб на бранном поле перевода- речь в ней шла о переводе книги Симоны де Бовуар, в котором содержались самые разные ошибки лингвистического и концептуального пяанат". Однако ситуация борьбы не на живот, а на смерть с бес­ численными языковыми, культурными, концептуальными слож­ ностями не индивидуальный казус, а общий удел всех перевод­ чиков. Эта рецензия, в свою очередь, отсылала читателя к известному фильму Софии Копполы (Ос­ «Lost in Translation»

кар 2004 г. за лучший сценарий). По сюжету герои фильма - аме­ риканцы, волей судьбы оказавшиеся в Токио и не знающие ни языка, ни обычаев (это актер, приехавший. чтобы сняться в рек­ ламе виски, и молодая девушка, жена фотографа, постоянно за­ нятого своими делами), живут с обостренным чувством потерян­ ности в чужом мире, время от времени попадая в абсурдные положения. Нерв сюжета обостренный поиск себя в столкнове­ нии с другим. По-антлийски может lost in (thought, admiration) значить «быть поглощенным, увлеченным», но более далекая ас­ социация, которая мне сейчас прежде всего важна, иная: это именно «погибнугь в битве, на бранном поле» (в сводках с фрон­ та говорится:

lost in action - не вернулся с поля боя). И дело здесь не только в крайнем напряжении и жизненной важности индиви­ дуальной переводческой работы, но и в ее социально-психологи­ ческих и социально-политических измерениях: это столкновения интересов, стратегий, групповые и индивидуальные битвы за тер­ ритории влияния, скрытые и явные противостояния. Перевод во­ обще занятие очень эмоциональное, нервное, страстное. За хоро­ щее никто не хвалит, за нехорошее с удовольствием ругают G/azer S. Lost in Translation / / New York Times Book Review. 2004. 22 August. Р. 13.

Познание и перевод. Опыты философии языка хорошо еще, когда за дело... Переводчики перестали быть народ ными героями, какими были, например, для современников Пушкина Гнедич и Жуковский переводчики Илиады и Одис сеи. Правда, речь здесь о литературных переводах не идет, а рас­ считывать на народную любовь к переводчикам научно-фило-t софекой литературы было бы по меньшей мере странно. Эта глава посвящена трудностям российской рецепции и перевода за падной мысли главным образом той, в переводе которой я при­ нимала участие. Поиск слова, перевоплощающего оригинал в языке перевода, это каждый раз приключение, даже детектив ная история. Эта глава состоит из нескольких параграфов-эпизо дов, посвященных рецепции и переводу Фуко, Деррила, психо­ анализа в современной России;

к этому набору рассказов о героях я прилагаю фрагмент из российской истории перевода (о Хайдег гере впереводе Т.В. Васильевой), он оттеняет специфику совре­ менного периода по сравнению с недавним прошлым. Все эти эпизоды различны по жанру и стилю и ни в коей мере не пре­ тендуют на исчерпывающий охват и обзор этой бездонной про­ блематики.

§ 1. Открытость к западной мысли Открытость к современной западной мысли новая черта фи­ лософской ситуации в России, которую и представить себе было невозможно лет назад. За эти последние десятилетия фило­ софская ситуация в России претерпела много важных изменений:

смена мировоззренческих ориентаций и отказ от обязательного преподавания диамата, истмата и научного коммунизма, более свободное преподавание философии и общественных наук, отме­ на цензуры стали ее основными вехами. Вместе с тем открылись два шлюза, наглухо замкнутые в течение почти всего советского времени. На общественную сцену были допущены русская фило­ софия (русская религиозная философия) и современная западная философия, которые с 20-х по 80-е годы существовали лишь в спецхранах и в отдельных личных библиотеках. В данном случае для нас особенно важен второй момент широкое вторжение со­ I временной западной мысли на культурную сцену, где она ранее I присутствовала лишь в пересказах «критиков современной запад­ ной философии» или В крайне редких переводах. Весь советский период классическая западная философия (особенно домарк­ систская) достаточно интенсивно и квалифицированно перево­ дилась на русский язык, не говоря уже об античной философии.

А вот современная западная философия на культурной сцене I практически отсутствовала, или присутствовала клочками j Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава шестая..На бранном поле... »

и урывками в изложен иях тех критиков «современной буржуаз­ ной философии», которые любили свое дело и могли рассказать читателю что-нибудь увлекательное. Переводы современной за­ падной философии были редкостью, и каждая интересная книга надолго запоминалась.

Следствие этой беспрецедентной открытости к внешнему ми­ ру поток текстов, разнородных и разновременных, и потерян­ ность читателя, на голову которого он обрушивается. В ситуации ускоренного развития культуры «постмодернизм. подчас вступал на сцену раньше «модернизма», очень не поощрявшегося в совет­ ский период ни как практика, ни как теория искусства;


нео­ феноменология порой появлялась на интеллектуальной сцене раньше Гуссерля, а пафос критики всей западной философии опе­ режал ее самое элементарное усвоение, которое было нередко (по самым разным причинам) затруднено как в дореволюционной, так и в советской России. С тех пор как Петр 1 «прорубил окно»

В Европу, разные области культурной и общественной жизни раз­ вивались с разной скоростью. Военные успехи были достигнуты уже при его жизни, литературные век спустя, а экономические и сейчас заслуживают лишь сдержанной оценки.

А как обстоит дело с философией? Нынешние трудности ее су­ ществования обусловлены как русской, так и советской истори­ ей. Западная философия развивалась, критикуя свои прежние подходы, но сначала их вырабатывая - у нее был материал для са­ моосмысления. Можно ли считать, что в России объекты фило­ софской критики те же самые? Мнения на этот счет высказыва­ ются разные: что философия в России покамест не доросла до западной, что философия в России переросла западную, что фи­ лософия в России идет с ней в ногу, синхронно и параллельно, но с разными акцентами. Эти вопросы заслуживают отдельного обсуждения. Главное, что представляется необходимым подчерк­ нуть, это наличие в русском концептуальном словаре многих ла­ кун и дефицитов, которые за последнее двадцатилетие стали ак­ тивно восполняться, а также необходимость развития русского философского языка в работе перевода, интерпретации, крити­ ческой дискуссии.

Что именно было переведено? Каким было восприятие ново­ го? Какие новые идеи принесла с собой в Россию эта беспреце­ дентная открытость к современному западному миру? В течение 90-х годов больше всего привлекала внимание современная французская мысль, причем наиболее объемно переводилась ли­ тература 60- 80-х годов (философия, история, социология, ан­ тропология). Она вызывала интерес не только среди философов, но среди ШИрОКОГО круга читателей - критиков, художников, ли Познание и перевод. Опыты философии языка тературоведов. Среди наиболее ярких французских фигур на рос­ сийской сцене Фуко, Делёз, Деррида. Лиотар, Бодрийяр и др.407. Современная французская мысль в качестве предмета такого обuцего интереса оказалась разобрана на слова-пароли, слова-лозунги: литературная и художественная среда клянется и божится деконструкцией и диссеминацией, ризомами и симу­ лякрами. При этом особенно велик интерес к философии, заме­ шанной на литературе, чувствительной к художественным экспе­ риментам и стилевым новшествам. И французская философия дает яркий пример такого рода философии.

Итак, именно французская философия (при всей условности такого общего термина применительно к разнообразным и раз­ номерным явлениям) в общем составе западной философии в те­ чение целого десятилетия привлекала наибольшее внимание постсоветского читателя. Среди причин этого явления и традици­ онный интерес к Франции и ее культуре, и издательские усилия «программы Пушкин» французского посольства в Москве, поощ­ ряющей некоммерческие публикации переводов из области фило­ софии и гуманитарных наук. Вместе с тем, по-видимому, фран­ цузская философия привлекает российского читателя нынешней, переходной эпохи яркостью языка, отсутствием жестких жанро­ вых канонов. Она не так технична, как англо-саксонские разно­ видности аналитической философии, не так систематична, как немецкая философия с ее традиционной приверженностью марк­ сизму (в нынешней России аллергически не принимаемому), За последнее десятилетие на русский язык были перевецены работы Деррида (Начало геометрии. М., 1996;

Позиции. к., 1996;

Эссе об имени (в него вошли ра­ боты Страсть, Кроме имени, Хора). СПб., 1998;

О грамматологии. М., 2000;

Пись­ - мо и различие в году вышло сразу два перевода этой книги в Москве и в Санкт-Петербурге);

Призраки Маркса. М., Маркс и сыновья. М., 2006;

2006;

Диссеминация. М., 2007);

Лакана (отдельными изданиями вышли: Функция и по­ ле речи и языка в психоанализе. М., 1995, и Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда. М' о 1997, а также несколько книг семинаров - Ра­ боты Фрейда по технике психоанализа (1953/1954). М., 1998;

«Я,) В теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/1955). М., 1999;

Образования бессознательного М., 2002;

Четыре основные понятия психоанализа (1964). М., 2004;

(1957/1958).

Этика психоанализа (1959/1960). М., 2006);

Фуко (История безумия в классиче­ скую эпоху. СПб, 1997;

Рождение клиники. М., 1998;

Археология знания. СПб, 2004;

Воля к знанию, Порядок дискурса и др. в сб.: М. Фуко. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996;

Надзирать и наказывать. М., 1999;

в данный момент идет издание курсов Фуко в Коллеж де Франс: Ненормаль­ ные. СПб., 2004;

«Нужно эашишать обшесгво». М., 2005;

Герменевтика субъекта.

СПб.. 2007;

Психиатрическая власть. СПб., 2007);

Делёза (Логика смысла. М., 1995;

Ницше. СПб, 1997;

Различие и повторение. СПб, 1998;

вместе с Ф. Гваттари:

Что такое философия') М., 1998) и многие другие.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимаиие. Глава шестая. «На бранном поле... »

и вместе с тем дает средства для Формирования обобщенного кри­ тического взгляда на состояние западной философииэ'".

Однако рецепция Французской мысли в постсоветской России нередко опирается на такие сходства воспринимаемого и воспри­ нимающего, которые приходится признать весьма условными или даже мнимыми. Французские 60-е и российские 90-е могли пред­ ставляться сходными своей революционностью и подчас эти внешние переклички затушевывали временной разрыв, отделяв­ ший время создания переводимых текстов от времени их восприя­ тия. Игра сходств и несходств, подобий и смещений составляет основу всякого взаимодействия культур. Однако в данном случае непосредственное «вживание», ситуация уподобления неподоб­ ному основывалась на том, что иногда вслед за Шпенглером назы­ вают «псевдоморфоэом» (ложным уподоблением несходных форм, при котором формы более развитого культурного состоя­ ния уподобляются Формам менее развитого состояния). Казалось бы, так просто уверить себя в том, что западный постмодерн это и есть наши российские проблемы, а после этого прямо включать­ ся в разговор, который вели и ведут западные коллеги. Несмотря на внешнюю привлекательность такой позиции «непосредствен ного ответа», она не представляется оправданной.

Так, мы не вправе отождествлять распадение или разрушение старых Форм зрелой культуры (выражающееся, например, в рас­ падении жанровых канонов, в стирании прежних дистинкций) с тем внешне сходным состоянием, которое наблюдается в менее зрелой культуре, еще не выработавшей этих форм: состояния «уже не» и «еще не», даже в случае морфологического сходства, не должны уподобляться. Конечно, Фундамент этих контексту­ альных аберраций не индивидуально-психологический, а скорее социальный, экономический, политический. На Западе «модерн»

давно остался позади, в России в лучшем случае речь может идти о «догоняющих модернизациях». А отсюда культурные разли­ чия, порой доходящие до несоизмеримости: пресыщение культу­ рой и собрание всех дефицигов, преизбыток анализа и отсутствие навыков логической работы, старые гнетущие институты и отсут­ ствие нормального академического сообщества, потребность в расслаблении нужда в собранности... Для этих рецепций важ­ но прежде всего то, что многим хочется считать «постмоцернист При этом мало кто задается вопросом о том, что представляет собой француз­ ская философия во всей широте ее нынешних поисков. Да и можно ли назвать «французской философией», скажем, изучение в современной Франции Витген­ штейна, Спинозы или Венского Кружка? Никакого обшего представления о спек­ тре философских интересов во Франции у российского читателя нет, толковых - интересно. но не выгодно...

развернутых обзоров никто не пишет Позиаиие и перевод. Опыты философии языка ские» проблемы французской культуры «нашими собственными проблемами» и действовать так, как если бы постсоветский «про­ томодерн- был эквивалентен современному западному «постмо­ дерну». Отсюда разнообразные культурные парадоксьгч?...

Наряду с попыткой отождествления с воспринимаемой про­ блематикой в рецепции французских идей есть и другая тенден­ ция. Спрашивается: что стоит, а что не стоит обсуждать, пости­ гать, заимствовать? О чем мы вообще говорим? В прежних российско-французских контактах речь шла о зажигательных ев­ ропейских философских новшествах, которые Франция трансли­ ровала в Россию. Такими новшествами в в. были мысль XVIIl Вольтера, поставившая вопрос о смысле жизни вне рамок религи­ озного мировоззрения, в в. социалистические идеи Шарля XIX Фурье, в ХХ в. яркое экзистенциалистское понимание свободы.

Теперь же возникает впечатление, что «реальный идейный кон­ такт между культурами утраченьэ!", Быть может, никаких идей во Франции, да и во всей Европе, просто не осталось?

В этой позиции есть своя правда, хотя и не столь прямолиней ная. Если взять за точку отсчета такие «глобальные», одним сло­ вом-лозунгом выразимые идеи, как, например, экзистенциалист­ ская идея свободы в абсурдной ситуации жизни, то таких общих идей в современной жизни сейчас, наверное, нет. Или, можно сказать, есть идея отсутствия общей идеи. Все «присугсгвуюшее.

подозрительно как наличное, бытийное, субстанциональное. Есть также идея отсутствия общих и обобщающих нарративов, повест­ вований. Ее четкую Формулировку обычно приписывают Лиотару и его книге «Состояние постмодерна-"!'. Можно сказать и иначе.

Характерна здесь, например, рецепция работ Ролана Барта, переводы которых вышли в свет несколько раньше основного потока переводной литературы. Яркий тезис Барта о том, что вообще любой язык с вписанными в него принуждениями является фашистским по определению, отвратил, можно сказать, целое поколение искусствоведов и арт-критиков, а также и некоторых литературоведов от какого­ либо стремления к научности своих суждений. Этот лозунг вырабатывался во Франции на переломе 1960-70-х годов в ситуации контркультурной революции и протеста неакадемической мысли против слишком жестких традиций институ­ циональной философии, а в постсоветской России он преобразовался в обобшен­ ный деструктивно-эстетический импульс. В ранний постсоветский период этот те­ зис немало способствовал глобальному инедифференцированному отврашению к «языку советской эпохи', всячески подталкивая к де конструктивной игре слов и смыслов.

410 Беседа с петербургским писателем Самуилом Лурье. Интервью Т. Вольтской // Paris- Париж. Paris, 2001. NQ 1. С. 62.

411 Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна / В пер. Н. Шматко. СПб., 1998. С. Фо­ кин предлагает переводить это заглавие знаменитой книги (франц.: Сопспюп роьт­ mоdегпе) как «Постсовремснный удел».

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава шестая. «На бранном поле... ' Нет обобщающей идеи общего, но есть обобщающая идея множе­ ственного, различного, несводимого, нередуцируемого ни к чему единому, распыленного, гетерогенного, отсроченного. И, конеч­ но, она, как и другие философские идеи, транслируется в Россию с Запада и, прежде всего, из Франции.

А если уж говорить о различных этапах трансляции опыта, то придется напомнить, что в послевоенной России (СССР) ника­ кого реального философского экзистенциализма не было. Герои­ ческий экзистенциализм «Бытия и Ничто» появился лишь В ны­ нешний постсоветский период-Р, а стыкующаяся с марксизмом «Критика диалектического разума» (1960) и вовсе не появилась, а в течение всего советского периода находилась, знаю это по соб­ ственному прошлому опыту Ленинской библиотеки, в спецхра­ нах, и значит очень мало кому была доступна. Иначе говоря, со­ ветский читатель совершенно не знал экзистенциалистской мысли, он ловил её из художественных книг Сартра, ловил как ин­ туицию, жест, порыв.

Что же касается 60-х г. во Франции, то это уже была эпоха геро­ ического структурализма, выхода в свет «Слов И вещей» Фуко, «Есгпв- Лакана, «Критики И истины» Барта, «Первобытного мыш­ ления» и «Мифологию Леви-Строса, первого прорыва на интел­ лектуальную сцену работ Деррида «Голос и явление», «О грамма­ тологии», «Письмо И различие»). В России 60-х об этом почти ничего не знали. Зато в Советской России существовал свой имма­ нентно возникший структурализм, который много ругали и мало понимали и в 60-е годы, и теперь, когда он либо ниспровергнут, ли­ бо вписан в более поздние изводы постструктуралистской пробле­ матики. Так что уже в 60-е годы главным философским посылом из Франции была отнюдь не экзистенциалистская свобода, но «теоре­ тический антигуманизм- Альтюссера и ранних структуралистов...

Реакция, начавшаяся после г., шла в направлении анти­ структурализма, затрагивая все стороны структуралистского ми­ ровоззрения и утверждая на месте структуры, порядка, разума динамику, непредсказуемое движение, эмоцию. Казалось, что структурализм превратился в постструктурализм однако он не умер (как было поспешно провозглашено в средствах массовой информации), но скорее ушел из области пристального общест­ венного интереса и внимания. Постепенно формируется обоб­ шенная идеология гетерогенности, распыления, отсрочки, устра­ нения оппозиций и других элементов структуры. Происходит отторжение многих опорных моментов культурной жизни Запада последних лет, идеи прогресса, просветительского проекта, 412 Сартр Ж.-п. Бытие и ничто. М;

2000.

Познание и перевод. Опыты философии языка либерально-гуманистической идеологии, идеи возможности вы­ свобождения человека из материальной нужды и политического угнетения. Оказывается, что сам этот проект угнетает человечест­ во, ставит жесткие рамки действию. Ранний протест против структурализма как тоталитаризма заявили во Франции А. Глюк­ сман и Б.-А. Леви, дошедшие до Советской России лишь редкими упоминаниями в специальных трудах, но вскоре эта «новая фило­ софия» сошла на нет.

В этой главе я постараюсь показать различные способы рецеп­ ции и перевода в России некоторых протагонистов современной французской мысли. Разумеется, это будут лишь наброски, а не законченные портреты. Представляется, что сейчас, в конце пер­ вого десятилетия ХХ' в., первичное насыщение информацией уже произошло и на повестку дня встает более интенсивное усвоение (или более решительное отбрасывание) тех или иных концепту­ альных персонажей, Но пока еще, несмотря на усилия серьезных исследователей и переводчиков, в массовой рецепции преоблада­ ют некоторые упрощенные обобщения.

Так, Фуко, как уже отмечалось, чаще всего воспринимался в связи с концепцией власти-знания при почти полном забвении структуралистского периода 60-х годов, поставившего важнейшие вопросы объективного познания человека. Деррида вызвал волну подражаний, однако остался непонятым и непринягым и в Рос­ сии, как, впрочем, и во Франции (за исключением страсбургской группы и прежде всего Ж.-Л. Нанси и Ф. Лаку-Лабарта). Он насы­ щал свои тексты непереводимой игрой слов и подчеркивал языко­ во-идиоматический характер бытия философии, а потому подра­ жать Деррида сравнительно просто, а изучать его идеи (хоть во французском, хоть в каком-то ином языково-идиоматическом контексте) трудно. Лакан, который был, говорят, клиницистом божьей милостью, по одному жесту открывания двери пациентом видевший все, что может распознать опытный психиатр, вплыл в российский контекст противоречиво и неоднозначно. Его рос­ сийской рецепции на раннем этапе помешали агрессивные стра­ тегии членов его школы (в тот период Ес01е 1а видев­ - de Cause), ших в прозелитизме свою главную задачу. Сейчас, на общем фоне перехода его былых российских адептов к более традиционным установкам, идет процесс спокойного освоения: постепенно со­ здается лакановская библиотечка на русском языке: вышли пере­ воды нескольких фундаментальных статей из сборника Ecrits 4 13, Локон Ж. Функпия И поле речи и языка в психоанализе. М' о 1995;

Локон Ж. Ин­ станция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда. М., 1997.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава шестая. «На бранном поле... " пере водятся отдельные тома «Семинаровь-!", появился даже пер­ вый посвященный Лакану «комикс» (точнее, популярная книжеч­ ка) российского производства-', притом вполне удачный.

Кажется, наиболее очевидный любимец российской публики среди главных французских «властителей дум» Жиль Делёз.

Благополучно складывается его издательская судьба;

он увлекает читателя современной версией витализма, своей яркой неклас­ сичносгью, воплощением немыслимого инеструктурированного (процессуального, динамичного) в мысли. Делёз с его органиче­ ской образностью оказывается весьма удобным поводом для са­ мых разных трактовок и использований. Могу привести здесь три вылаюшихся и одновременно характерных примера использова­ ния его ярких идей российскими коллегами в области эстетики, философской антропологии, философии науки.

Так, идея «корневища», беспорядочно растущего во все сторо­ ны и чуждого всякому линейному или системному порядку, при­ влекла сотрудников сектора неклассической эстетики Института философии РАН, прежде всего В.В. Бычкова и Н.Б. Маньков­ скую, к созданию периодического альманаха под заглавием «Кор­ невище». Цель альманаха собрать вокруг себя весь опыт «не­ классической эстетики», включающий эстетическое сознание народов Востока, Древней Руси, а в западном мире средневеко­ вые или современные маргинальные феномены. Провозглашае­ мый метод работы «смотреть В корень», воспринимая «корневи­ ще» как «жизненно-сущностный центр культуры». При этом западная «ризоматика», предложенная Делёзом и Гваттари, при­ звана войти одной И3 составных частей в российскую «корневи­ шематику», а их призывы «будьте ризомой, а не корнем, не са­ жайте, а сейте, будьте не единым, а множественным...») прямо перекликаются с текстом российской программы-"! •.

Локон Ж. Семинары. Кн. 1: Работы Фрейда по технике психоанализа (1953/54).

М. О1998;

Он же. Семинары. Кв. 2: «Я" в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/1955). М., 1999;

Он же. Семинары. Кн. 5. Образования бессознательного. М. О 2002;

Он же. Семинары. Кн. 11. Четыре основные понятия психоанализа (1964).

М., 2004, Кн. 7. Этика психоанализа (1959/1960). М., 2006.

415 Мазин В.А. Введение вЛакана. М. О 2004.

Ср.: «надеюсь, Делёз и Гваттари не обиделись бы..., что мы цитируем, ис­ пользуем, эксплуатируем удачно найденный ими, вернее примененный, термин в русском переводе то есть совсем другой термин, и в иных смыслах, rhizome и в иных значениях, выявляя иные его уровни, и пласты и срезы, ибо в России все иное, хотя и все похоже". См.: Бычков В. Нсклассическая эстетика как корневи­ ще. «КорневиШЕ как неклассическая эстетика КорневиШЕ ОБ. Книга неклас­ // сической эстетики. М. О 1998. С. 10.

Познание и перевод. ОПЬ/ТЬ/ философии языка Сотрудники сектора аналитической антропологии В. Подороги того же Института философии тоже активно используют для по­ строения собственной философии понятия Делёза и Гваттари.

Коль скоро Делёз не включен в западную философскую традицию, то, быть может, «русская традиция» улучшит И продвинет понима­ ние его концепции? На сей раз в основе концептуальных заимство­ ваний, наряду с «ризомой», такие понятия, как «шизоанализ», «со­ бытие», «тело без органов» и др. Так, «тело без органов» это отправная точка, от которой ветвятся понятия-метафоры (тело­ аффект, тело-организм, тело-орудие, тело-событие и др.);



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.