авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 17 ] --

строить, быть может, в форме профессионального труда над неве­ домым публике предметом. Показать коллегам, что поэзия может быть способом философствования, это был тогда необычный шаг. Однако в наши дни, когда современная российская культура наводнена переводами с западных языков (главным образом из современных французских последователей Хайдеггера), это утверждение о поэтическом бытии философии стало расхожим.

хотя и спорным, общим местом.

Кроме того, в 60-70-е годы речь могла идти лишь о штучном пересоздании подлинника искусным мастером. В наши дни пере­ воды встали на поток, и случилось целое наводнение: современ­ ная западная мысль выходит из берегов, а российская культура от­ крывает шлюзы, закрытые в течение всего советского периода.

В результате на головы российских читателей обрушиваются llе­ лые потоки содержаний. которые они осваивают с трудом. Оказы Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава шестая. "На бранном поле... »

вается, что травма от недостатка и травма от избытка сходны по своим последствиям. Во всяком случае, главным культурным тре­ бованием стало не воссоздание яркой стилистики единичных пер­ сонажей, а работа по выковыванию коллективными усилиями - новых возможностей русского концептуального языка, так как наличный философский язык, доставшийся в наследство постсо­ ветской эпохе, со своими смысловыми и коммуникативными за­ дачами явно не справлялся.

Далее. Для современного читателя особую роль в конкретиза­ ции некоторых хайдегггеровских интенций играют современные французские концепции, выросшие под безусловным влиянием Хайдеггера и ныне представленные в России. То, что послево­ енный Хайдеггер стал во Франции чуть ли не главным нацио­ нальным философом, мы видим по э. Левинасу, М. Анри, Ж.-Ф. Лиотару, ж-л. Нанси и особенно по ж. Деррида. кото­ рый преврашает хайдеггеровскую деструкцию в деконструкцию, обобшает замыслы мастера, расширяя критику метафизики на всех фронтах, а поэтическую работу с языком делает главным ис­ следовательским приемом. Сейчас эти приемы уже не в качест­ ве первопрорыва, но в качестве моды пришли в Россию и вызва­ ли бездну подражаний стилю и языку без попытки разобраться в аналитике аргументации. Всего этого в 60-е годы в России нель­ зя было ни видеть, ни предвидеть.

Когда в споре мысли и стиля Т. Васильева предпочла стиль, этот выбор был адекватен культурному моменту и запросам, свя­ занным с работой над новым культурным материалом. Но ситуа­ ция изменилась. И потому сейчас перевод нужен нам не столько как работа культурного гения (поле своеволия слишком сильно разрослось), а как работа профессионала, отвечаюшего за свои выборы понятийных эквивалентов и готового обсуждать свои предпочтения с коллегами и читателями. Это вовсе не призыв к тому, чтобы пере водить в равной мере адекватно и стиль, и мысль, что просто невозможно в силу специфики функциони­ рования языка и границ человеческого внимания. Единственный известный нам эксперимент по удержанию этой двуединой задачи (сохранение авторского стиля плюс мысли, разъясненной в квад­ ратных скобках) это, как уже отмечал ось, перевод «Поэтики»

Аристотеля М. Гаспаровым. Однако автор перевода признавался, что работа над этим небольшим текстом была для него настояшей каторгой и что перевести с такой же самоотдачей, скажем, «Мета­ физику» он бы никогда в жизни не решился. Сейчас, когда пере­ вод становится массовым занятием и предполагает более демокра­ гичные процедуры обсуждения принятых решений, для перевода философской словесности, по-видимому, нужен акцент на пере Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫКа воде мысли с вкраплением более или менее развернутых иллю­ страций, дающих адекватное представление о стиле...

Несколько пояснений в связи с этим последним утверждением.

Дело в том, что восприятие стиля перевода никогда не тождест­ венно восприятию стиля оригинала. Так, Аристотель или Хайдег­ гер на русском языке более непривычны, чем на немецком или на греческом (хотя они трудны для чтения и на греческом, и на не­ мецком). Вследствие этого стиль в переводе в большей мере отвле­ кает от содержания. Это происходит потому, что в оригинале го­ раздо шире развернут успокаивающий восприятие спектр возможных перекличек непривычного с привычным. В языке пе­ ревода иначе, там этого фона нет, и стилевые моменты оказыва­ ются более выпуклыми и яркими. Поэтому и подражать более рез­ кому стилю перевода (разумеется, мы говорим о ттереволах, способных воспроизвести стиль) гораздо легче, чем внятно вос­ произвести чужую мысль своими словами (и, разумеется, стиль легче пародировать). А потому при вторжении огромного количе­ ства новых философских произведений путь через стиль слишком сильно отвлекает от мысли, особенно на первых порах.

Весь опыт Т. Васильевой включен в рамки фундаментального вопроса западной культуры вопроса о слове и понятии, о фило­ софии и филологии. Философ хранит мысль, предметность, фи­ лолог более адекватно представляет стиль. Но вместе с тем фило­ лог реконструирует и понимает тексты, а философ просто их берет, пользуется ими для своих нужд и своих ассоциаций, ничего не выверяя и не проверяя. История философии вообще невоз­ можна без филологов. Соотношение философии и филологии любви к мудрости и любви к слову это универсальная проблема европейской культуры. Она не всегда выходит на первый план, но сейчас в российской культуре, где идет интенсивное обогаще­ ние концептуальных средств русского философского языка, она приобретает особую актуальность.

Работа с Хайдеггером и была для Т. Васильевой полем рассмо­ трения этой фундаментальной проблемы. Мне доводилось слы­ шать от Т. Васильевой характеристику Хайдеггера как «философа для филологов». Не знаю, вошла ли она в ее письменные тексты.

Наверное, это своего рода метафора. Однако поэтические опыты Хайдеггера подчас действительно выглядят как сочный материал для филологической критики Неогумбольдтианские приемы язы­ ковой практики Хайдеггера предельно далеки от тех подходов, ко­ торые стремились подвести знания о речи и языке как можно бли­ же к области, доступной научному постижению. Для Гумбольдта «язык есть исповедь народа», вечный гарант сопряжения слов и вещей, для Хайдеггера «язык есть дом бытия». Все, что отно Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава шестая.,На бранном поле....) сится У Хайдеггера к филологии, слишком далеко от того, что в филологии может, хотя бы в принципе, быть научным. Нечто похожее происходит сейчас в восприятии весьма популярного в России Деррида. Его тоже иногда называют «филологическим философом». Представляется однако, что это недоразумение.

И в хайдеггеровском, и потом в дерридеанском подходе нет ни грана той филологии, которой дорога фактуальность и доказа­ тельность. Главное для них творческое пересоздание исходного материала, которое ближе к искусству. Но в этом разговоре, разу­ меется, все зависит от того, как мы понимаем слово «филология», как мы видим ее возможности и задачи.

Т. Васильева не сводила с Хайдеггером критические счеты;

за­ вершив ранний романтический этап соревновательства, она про­ сто вышла из него и перешла в другое состояние. После многолет­ них рвавших душу поисков она пришла к самой себе, к своему слову, своему языку, научилась писать просто, но не упрошенно, о самых сложных предметах античного наследия в современности, выработала свой научный стиль. В работах последнего десятиле­ тия ей уже не нужно было доказывать себе или кому-либо, что она философ. Она была им, оставаясь филологом. И если в период увлечения Хайдеггером красочная романтическая философия по­ теснила в ней филолога, то теперь баланс сил выровнился, и она со всем своим авторитетом и вместе с тем деликатностью суме­ ла напомнить своим коллегам-философам о пределах их компе­ тенции в античном материале, который они интерпретировали, следуя больше собственным интуициям, чем фактам, и затем при­ меняли эти интуиции при доказательстве своих философских по­ ложений. То, что этот соблазн охватывал не только рядовых, но и крупных, великих мыслителей (М. Мамардашвили, М. Пет­ рова), делало тему, которую подняла Т. Васильева, особенно важ­ ной. Достоинство философа не будет ушемлено, если он увидит между философией и филологией границу и будет переходить ее более осмотрительно. В любом случае, без филологов, которые ра­ ботают с текстами, фактами и исторической конкретикой, фило­ софу не обойтись.

Книга о встречах с Хайдеггером вышла в свет в то время, когда время работы Т. Васильевой над Хайдеггером далеко позади. Ны­ нешнее поколение знает другого Хайдеггера. Полные немецкие издания, русские переводы, перевод «Бытия и времени» Бибихи­ ным, подготовка нового перевода... Но материал, представленный в книге, кусок живой истории. Если сравнить эти две ситуации знакомства с Хайдеггером, то разница получится такая, как между Тонким ручейком и мошной, хотя и грязноватой, рекой. Хайдегге­ ра стало больше, но ситуация не стала лучше. Сейчас мы видим, Познание и перевод. Опыты философии языка что эти переводы и парафразы 60-70-х годов делались старатель­ нее и умнее, так как человек чувствовал большую ответственность за свое дело, а потому не только блестящие переводы, но и тща­ тельные разъяснительные комментарии Т.В. Васильевой сохраня­ ют свое значение и при всем изобилии нынешних персводов и критических текстов.

Сравнительная значимость тех или иных аспектов перевода ме­ няется, и то лучшее, что есть впереводах т.В. Васильевой (совер­ шенство стилистического воссоздания оригинала), для нас сейчас, быть может, не самое главное. Однако неизменно значимым оста­ ется то, что может показаться самым хрупким: одушевленность со­ здававшего их человека, его жизненные принципы «работай без халтуры», «как В последний раз», само стремление к совершенству.

Когда такие шедевры, как «Изречение Анаксимандра», вступят в светлый круг культурного внимания, новый читатель, внима­ тельный к историческим контекстам и происходящим в них пре­ вращениям, сможет хочется надеяться увидеть в них и образцы - поэтического стиля, и нелегко досгавшийся глоток свободы, а так­ же венец труда, «избранного стать делом жизни».

Глава седьмая Перевод как рефлексивный ресурс понимания § 1. Рефлексия и перевод:

исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов в о классической и современных формах рефлексии, о пе­ реводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о фор­ мировании в культуре рефлексивной установки, связан­ ной с выработкой концептуального языка.

Рефлексия -кяассическая- И -некявссвчесввв Рассмотренный в предыдущих разделах материал позволяет нам теперь расширить перспективу анализа сразу в двух направле­ ниях переходя от современного этапа «переводческих битв»

к историческим прецедентам, а от индивидуального переводче­ ского опыта к более общему слою возникающих при этом тео­ ретических проблем. Я исхожу из того, что цепочка операций в процессе культурной «трансмиссии» предполагает первичное схватывание (понимание), затем проработку посредством анализа и рефлексии и, наконец, новый этап пони мания уже на основе этой предыдущей проработки. Без этого не может быть освоения, усвоения и передачи содержаний и смыслов, не привязанных жестко к одному месту, но путешествующих между разными уров­ нями культуры или между разными культурами. Одной из главных действующих сил этого процесса выступает перевод во всем спек­ тре значений и употреблений этого слова. Думаю, что перевод вы­ ступает в современной культуре как одна из форм научно-гумани­ тарной рефлексии. Сразу скажу, что понятие рефлексии в этом параграфе у меня «дрейфует», «скользит»: речь пойдет сначала об индивидуальной, затем о культурной рефлексии, внимание будет уделяться как рефлексии, обращенной вспять, к с одержан ия м собственного сознания, так и рефлексии, обращенной на средст­ ва мысли, на выработку концептуального языка.

Но для начала оглянемся на другие исторические формы ре­ флексии в философии и науке. Представляется, что в отличие от Таких форм сознания, как религия или мораль, наука в известной мере обладает свойством саморефлексивности: она способна не Познание и перевод. Опыты философии языка просто отображать и воспроизводить в знании те или иные формы и содержания реальности, но также сознательно контролировать некоторые условия и основания процесса познания. Правда, в те­ чение долгого времени это свойство науки затушевывал ось той привилегией на анализ познания и сознания, которой «фактичес­ ки» (и «юридически») обладала философия. Способность науки к саморефлексии наиболее ощутимо проявляется в периоды ми­ ровоззренческих переломов и методологических перестроек в особенности после того, как наука достигает определенной ста­ дии теоретической зрелости.

В естествознании эти процессы на­ блюдались на рубеже XJX-XX вв. в (кризис В философскихосно­ ваниях физики), а в ряде областей современного гуманитарного знания они начали интенсивно развертываться во второй поло­ вине хх в. При этом, наряду с познанием своего предмета, в ма­ териале науки и ее структуре образуется относительно самостоя тельный слой или уровень методологической рефлексии размышления ученого о нормах своей деятельности или даже о критериях науки как таковой. Можно сказать, что тем самым сквозь ткань конкретных познавательных практик про растают во­ просы, которые традиционно считались прерогативой филосо­ фии: они так или иначе связаны с субъект-объектными взаимо­ действиями, с критериями обоснования знания и др.

Со второй половины ХХ в. методологическая рефлексия в гума­ нитарных науках приобретает особое значение;

это связано с их переходом в ряде разделов от эмпирической стадии к теоретиче­ ской, с использованием методов формализации и математизации и, следовательно, с неизбежно возникающим при этом вопросом об отличиях (и сходствах) их норм и критериев от норм и критери­ ев естественно-научного типа. При этом методологическая ре­ флексия, направленная на процессы обоснования гуманитарного знания, не выявляет какой-то один образец, стандарт точности и строгости. Скорее она сталкивается с целым спектром позиций, расположенных, условно говоря, между полюсами точности и размытости, «овеществленности« И «персонифицированности», объективности естественнонаучного типа и «понимаюшего»

проникновения в «чужой» мир. Тем самым уже внутри гуманитар­ ного знания воспроизводится та дихотомия «объяснение пони­ мание»), которая некогда фиксировала противостояние естествен­ но-научного и гуманитарного знания. Предел вещности это предел «монологического» уподобления гуманитарного объекта и гуманитарного познания естественно-научному. Предал персо­ нифицированности это искомое или предполагаемое «многого­ лосие» пони мающего общения с иными культурами. На первом полюсе сосредоточивается то, что есть общего между естественны Ji Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ми и гуманитарными науками, на втором то, что есть между ними различного. Устремления первого рода указывают на воз­ можность воспроизводимости «экспериментов», верификации ре­ зультатов, а устремления второго рода «восполняют» объективиру­ ющую рефлексию естественно-научного типа напоминанием о специфических чертах гуманитарного объекта. Между этими по­ люсами вскоре обнаружились взаимные тяготения, проявившиеся в разнообразных поисках иных конфигураций и скрещений струк­ турализма с герменевтикой, феноменологии с семиотикой и др.

Если окинуть взглядом полуторавековую историю гуманитар­ ного знания, можно обнаружить смену образов научности или, иначе говоря, смену основных моделей и аналогий, которые лежат в основе построения объекта и вместе с тем определяют выбор средств его исследования. Применительно к знанию, нацеленно­ му из «овеществление», такие модели строились по образцу меха­ ники, физики, биологии, социологии (иногда они сменяли друг друга, иногда оказывались сосуществующими в одной и той же области знания в одно и то же время);

применительно к знанию, нацеленному на «персоиификацию», главной областью заимство­ ваний были гуманистические ответвления психологии, искусство, литература. Особенностью развития гуманитарного знания во второй половине ХХ в. стало объединяющее обе тенденции при­ менение языковой модели: объект исследования уподоблялся особого рода языку, а средства его постижения средствам иссле­ дования языка. В самом деле, обращение к языку и языковой методологии характеризует, с одной стороны, структурно-семи­ отические подходы, которые в принципе предполагают форма­ лизацию объекта как особого рода языка, и с другой стороны, историко-герменевтические подходы усматривают в языке анали­ зируемых текстов средоточие неформализуемой, «переживаемой»

исторической традиции. Отмечая это интересное совпадение, мы сталкиваемся с проблемой, средствами специально-научной ре­ флексии не разрешимой: каков методологический и мировоззрен­ ческий смысл такого «схождения» К языковой проблематике в тех сферах гуманитарного знания, где прежде использовались различ­ ные познавательные средства? В какой мере такое обращение к языку определяется внутренними потребностями познания предмета, или, быть может, каким-то новым витком превраше­ ний 56 5 в самом исследовательском сознании? Богатым материа 565 Понятие преврашенных форм сознания и деятельности, вылвинутое Марксом и разработанное М.к. Мамардашвили (См.: Мамардашвили М.К Форма превра­ Щенная // Философскаяэнциклопедия. Т. 5. М., 1970. С. 386-389), нисколько не потеряло своей актуальности - в частности, для современной философии и мето­ Дологии науки.

Познание и перевод. Опыты философии языка лом для прояснения этой проблемы служит эволюция схем ре­ флексии от ее классических конфигураций к неклассическим и те изменения предмета и средств рефлексии, которые при этом про­ исходят.

Под рефлексией обычно понимается определенный подход к анализу сознанияч": он не может быть подвергнут верифика­ ции, исходя из каких бы то ни было внележащих оснований, и предполагает такую самонаправленность сознания, при которой оно предстает как область самопричинения и саморазвертывания.

Для рационалистической философии, в которой рефлексивный подход к анализу сознания представлен наиболее широко, фунда­ ментом рефлексивного движения становится безграничное дове­ рие разуму, его способности к прояснению внутренних и внешних содержаний на основе очевидности cogito. В эмпирико-сенсуа­ листской философии рефлексия как внутренний опыт ума, само­ направленно анализирующего свои собственные построения, не­ обходимо дополняет внешний опыт. Все то, что выходило за рамки таким образом понимаемой рефлексивности и выступало, следовательно, как не-рефлексивное, трактовалось разумом как нечто несущественное.

Вследствие смены мировоззренческих и познавательных ори­ ентиров при переходе от классической философии к современной маргинальное оказывается центральным: на первый план выходят те самые нерефлективные содержания и образования, которые ра­ нее не были предметами философского интереса. Общий знаме­ натель самых разнообразных содержаний этого опыта их не­ предъявленность сознанию и вместе с тем их воздействие на сознание, нарушающее представление о его самопричинности и саморазвертывании. Это такие образования, как тело, желание, инстинкты, архетипы, воля, стремление к власти;

в них видятся подспудные основания мысли. Соответственно и в языке как ору­ дии рефлексии, осуществляемой на этом новом материале, под­ черкиваются додискурсивные и дорефлексивные его аспекты, равно как и его способность к прояснению других нерефлексив­ ных содержаний: это язык как бессознательное (структурный пси­ хоанализ), язык как стихия обыденного сознания, язык как ору­ дие социального господства (Хабермас, Фуко), язык как скрепа 566 Рефлексия как направленность души на саму себя принимает в философии разные формы. Декарт отождествил рефлексию со способностью ИНДИВИда сосре­ доточиваться на содержании своих мыслей, связав рефлексию с сушествованисм мыслящего субъекта;

Локк разделил внешнее, чувственное, и внутреннее воспри­ ятие и познание (это последнее и есть самонаблюдение или рефлексия). Кант и Гуссерль вновь подчеркнули характерную для европейской философии в целом связь рефлексии с субъектом при анализе разных форм опыта.

fаздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. ПеревоД как...

любого опыта полисемичности и метафоричности (Рикёр) и др.

Все эти столь разнородные по своим формам «прорывы» поля ре­ флексии, некогда казавшегося однородным, основываются на cogito трансцендентальной философии и по­ отрицании «пустого»

пытках проработать материал под новым углом зрения, обнару­ жить те или иные элементы нерефлексивного, «анонимного», не поддаюшегося рационалистической редукции опыта.

Единство самосознания уже более не скрепляет фрагментар­ ный опыт культуры, а потому объединяющим различные опыты моментом становится поле и проблема языка, заведомо лишенно­ го той центрации, которой, казалось, могло обладать сознание в рефлексивном повороте. Следовательно, в обращении к языко­ вой проблематике, «занявшей в философии место мышления, мыслящего самого себя» (Гадамер), можно видеть естественную реакцию на исчерпанность рефлексии традиционного типа. В от­ личие от позиции, отказываюшейся от какого-либо прояснения нерефлексивного опыта, обращение к языку, в каких бы формах оно ни проявлял ось, позволяет надеяться на прояснение и рацио­ нализацию этого опыта таковы прежде всего попытки построе­ ния «неклассической- или «конкретной» рефлексии. Если «клас­ сическая» рефлексия замкнута в сфере сознания и с очевидностью удостоверяет данность сознания сознанию, то не-классическая, «конкретная» рефлексия неизбежно развертывается в ситуации погруженности в культуру. Следовательно, она не притязает на постижение абсолютных первоначал своего собственного движе­ ния, не ищет непосредственных очевидностей, не требует бес­ предпосылочности. Поскольку ей заказана целостность, самодо­ cogito, статочность и самопрозрачностъ постольку и движется она косвенным, окольным путем, как это собственно и предполагает ref1exi0 567. Выступая этимологический смысл латинского слова в качестве условия возможности для рефлексии нового типа, язык в любых несоизмеримо различных философских интерпретациях, так или иначе берет на себя весьма ответственную миссию арти­ кулировать ту нерефлективную почву, на которой вырастает лю­ бое движение рефлексии. При этом неуловимая амбивалентность языка, который и связывает и разъединяет людей, его способность одновременно и к обнаружению и к сокрытию тех или иных со­ держаний, его отягощенность невыразимым и вместе с тем его способность постоянно раздвигать пределы выразимого все это позволяет надеяться на возможности прояснения дорефлексив­ НЫХ контекстов и подтекстов мысли. Эта амбивалентность и мно Reflecto, flexi, flехшn, reflectere - загибать, закидывать назад, поворачивать:

в страд. залоге - поворачиваться. обращаться.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗыка гоиспостасность языка в полной мере проявляет себя и в работе перевода как новой области рефлексии и одновременно нового её средства.

Перевод как практика и перевод как рефлексия Наряду с классической философской рефлексией и методологи­ ческой рефлексией науки, я предлагаю в дополнение к ним рассмо­ треть шансы историко-эпистемологической рефлексии опереводе и выработке концептуальных языков. В ней есть и философские и научно-гуманитарные аспекты. По материалу и способам осуще­ ствления это рефлексия нового этапа, возникаюшая на новом витке лингвистического поворота вслед за проблемами языка, понимания, коммуникации. В ряду других форм рефлексии, суще­ ствовавших в истории философии (эмпирическая, логическая, абсолютная, трансцендентальная, конкретная и др.), рефлексия пе­ ревода (и о переводе) выступает как смешанная, эмпирико-транс­ цендентальная-'ё. Так, она опирается на конкретику переводческих и других познавательных актов в культуре, но одновременно видит в этих актах и самой их схематике условие возможности любого гу­ манитарного познания, отсюда этот эмпирико-трансценденталь­ ный дублет. Рефлексия о переводе не подменяет, но расширяет, ак­ туализирует целый ряд философских вопросов. Представляется, что эта рефлексия еще не дала в качестве своего результата общую тео­ рию (хотя, наверное, многие авторы лингвистических теорий пере­ вода с этим не согласятся), однако безусловно можно видеть на - протяжении веков, а в наши дни десятилетий нарастание внят­ ности В мысли О переводе, более четкое осознание того, о чем мы ве­ дем речь, какими словами можно назвать это явление и эту практи­ ку (происходила специализация лексики, относящейся к переводу), как и зачем делается и может делаться перевод. Здесь я не буду пы 568 Фуко периода "Слов и вещей» считал эмпирико-трансценлснтальной любую рефлексию современной философии (Фуко М. Слова и веши. М., 1977. С. 436).

При этом Фуко сетовал на то, что отсутствие рефлексии или же ее недостаточность погружает современную философию в сон, только уже не догматический. как в трактовке Канта, пробужденного Юмом от догматического сна, но антропологи­ ческий. По сути, современные формы антропологии, исходяшей из вневременной сушности человека. и выступают у Фуко как современные формы догматизма.

Представляется, что этот вопрос об антропологическом сне современной филосо­ фии с излишней поспешностью был сдан в утиль вместе со структурализмом. Мыс­ лям о человеке на основе априорных сущностей Фуко противопоставлял «фило­ софский смех», но это вовсе не означало отказа от рефлексии. Напротив, требуетсЯ со вниманием отнестись к новому опыту. к свидетельствам о том, что при отнесе­ нии человека к немыспимому (ппрспзе) все привилегии тралиционной рефлексИИ как мысли, мысляшей самое себя, должны были исчезнуть, и весь вопрос теперь за­ ключается в том. как и где обрести иные опоры для мысли (Там же. С. 418).

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

таться жестко увязывать различные позиции, однако намечу между ними ряд связей и взаимосвязей, образующих то густую и плотную, то более разреженную сеть.

Само понятие рефлексии и близкие ему понятия, образованные от того же латинского корня, исторически существовали в трех главных регистрах - умственном (размышление, направленность на самого себя), оптическом (отражение от гладкой поверхности), и физиологическом (непроизвольный ответ на раздражение). Та­ ким образом наиболее важная ДЛЯ нас здесь рефлексия в первом смысле входит в такие ряды бинарных сопоставлений и противо­ поставлений, как осознанный неосознанный, преднамерен­ - ный спонтанный, направленный на себя направленный вовне, контролируемый - бесконтрольный. Рефлексия в оптическом смысле является частым обертоном этой умственной рефлексии.

А рефлексия в третьем смысле слова выступает в современной рос­ сийской культуре в качестве некоего исторического казуса, укоре­ ненного в постмодернистских практиках визуальных искусств-б", где рефлексивный как правило, незаметно ДЛЯ пользующихся этим словом сближается с «реактивным».

Для того чтобы понять, что дает нам рефлексия, учитывающая практику и осмысление перевода, мы должны будем погрузиться в конкретный историко-культурный материал. Речь здесь пойдет о практике перевода, который выступает как аналитический и синтетический, научный и художественный акт. Рефлексия о переводе в широком смысле возникает в тот момент, когда свой собственный язык оказывается в позиции не единственно воз­ можного: тогда мы начинаем осознавать его границы и одновре­ менно его возможности, иначе не заметные, в сравнении с дру­ гими языками, другими способами вербального выражения. Этот трудный опыт рефлексии, осложненной многоязычием, постоян­ но сопровождает нас в процессе переводческой работы. Поста­ новка проблемы переводимости и непереводимости это новая ступень в осознании языковой (точнее, многоязычной) составля­ ющей любого человеческого опыта и его выражения. Рефлексия о переводе, с одной стороны, продолжает движение неклассиче­ екой рефлексии, имеющей дело с нерефлексивным опытом как базовой очевидностью, а с другой стороны, усиливает шансы классической установки на схватывание и прояснение всей этой массы неподконтрольных сознанию содержаний и механизмов.

Как уже неоднократно отмечалось, рефлексия - это непрямое Движение, огибание, возвращение на свои следы, отступление, Схематика этой понятийной подмены рассмотрена в статье: Барабанов Е. Ста­ ДИЯ рефлексии Рефлексия. М., // 2005.

Познание и перевод. Опыты философии языка возврат нечто такое, что позволяет иначе увидеть уже свершив­ шийся опыт. Введение проблематики перевода усложняет ре­ флексивную схематику. Перевод ведет за собой сразу целую сеть новых отношений: перевод и подлинник, перевод и другие пере­ воды (если они есть) в своей культуре и в других культурах, пе­ - реводы современные и прошлые а также и будущие в той мере, в какой иногда удается уже сейчас наметить области несделанно­ го, которые могут стать средоточием новых переводческих уси­ лий. А как сравнивать переводы есть ли у нас «третья» (помимо оригинала и вырабатываемого перевода) область, из которой мож­ но было бы заимствовать критерии для сопоставлений? Готовой площадки для сравнения у нас нет, однако в процессе рефлексии над переводом мы постепенно строим и расширяем эту сферу умопостигаемости: это не платоновские идеи, и не «третий мир»

Поппера, но динамичная область многообразно детерминирован­ ных взаимоотношений между людьми. Парадоксальным образом перевод, предполагающий выход за пределы как иностранного, так и родного языка (в том виде, в каком он предшествовал пере­ воду) дает нам новые шансы приближения к универсальному только не заранее заданному, но искомому и отчасти достигаемо­ му в процессе постоянного расширения интеллигибельного про­ странства. Проблематика перевода не устраняет другие философ­ ские и научные проблемы, но способствует их проявлению и развертыванию;

примером такого развертывания послужат ДЛЯ нас в этой книге проблемы рефлексии, перевода и понимания.

Осознание специфики перевода и его значения происходило в истории постепенно-?". Критерии точности, верности, адекват­ ности тоже складывались постепенно, а когда сложились, все рав­ но менялись от эпохи к эпохе, от культуры к культуре. Поучитель­ на и захватывающа история выковывания слов, означающих перевод в европейской культуре. В греческом и латыни не было даже специальных глаголов, означающих перевод с языка на язык:

как правило, это были вполне конкретные и вещественные глаго­ лы, которые при случае могли означать также и межъязыковой перевод. Французский термин traduire возник из латинского па­ ducere - слова, которое буквально значит «выводить вовне», «вы­ водить за пределы». Чтобы переводить, нужно иметь как минимум два языка. Древние греки, даже говоря на других языках, стремят­ СЯ оставаться в своем собственном логосе, в своем языке, в гордом 570 Среди множества исторических очерков на эту тему не могу не отметить тексты об истории перевода. написанные группой авторов (с. Auvray-Assayas, С. Вегпег­ В. Саззш, А. Рац], 1. Rosier-Catach). См.: Vocabulaire ецгорёеп des pI1ilosophies / SOllS ВагЬага Сазып. Рапь, Р.

la dir. de 2004. 1305-1319.

Раздел второй. Перевод, ре1iепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

однояэычии". Как утверждают специалисты, глагол мо­ ellenizein жет значить «говорить по-гречески», «говорить правильно» и даже «вести себя по-человечески». Получается, что правильно (хорошо) говорить, хорошо мыслить и хорошо жить это вещи взаимосвя­ занные. Чтобы хорошо говорить, нужно соблюдать правильный по­ рядок слов, учитывать семантическую нагруженность слов (упо­ треблять правильные слова, избегая двусмысленностей), их грамматическую принадлежность и предметную отнесенность.

могло значить также «учить греческий язык», а позднее, «Ellenizein»

уже во времена перевода Священного Писания на греческий, «выражать на греческом языке», «переводить на греческий». Значе­ ние перевода передается и другими греческими глаголами с при­ ставками мета- и пери- (в значении пере-нос, пре-образование).

В классическом греческом языке все эти понятия обозначают раз­ личные формы работы с текстом, однако значение «переводить»

встречалось лишь изредка, как одно из возможных значений. Коль скоро перевод не вычленялся как отдельная проблема, это означа­ ло, что различие между языками пока еще не принимал ось всерьез:

чем больше слов могли обозначать перевод, наряду с совершенно другими действиями, тем меньше перевод был выделен в культуре, тем слабее осознавалось его значение. Важным моментом в форми­ ровании слов, обозначающих собственно перевод, был период ра­ боты над переводом Священного писания на греческий язык (Сеп­ танта), заказанным в Александрии;

так, глагол [теппепецегп стал означать смысловую связку между интерпретацией и переводом.

Известные нам переводы с греческого на латинский лишь ча­ стично удовлетворяют современным критериям перевода;

все гла­ голы, которые в латинском относятся к переводу (vertere, сопуеп­ еге, exprimere, reddere, transferre, interpretari, imitari) - могут одновременно обозначать и «буквальный» перевод, и свободную адаптацию греческого текста к потребностям публики. В класси­ ческой латыни перевод воспринимался как этап рецепции грече­ ской культуры: переводить значило придавать чужому тексту блеск в своем собственном языке. Плавт, например, употреблял vertere слово для обозначения вольного перевода-адаптации гре­ ческой пьесы: речь вообще шла не о подчинении языку оригинала (на фоне греческого все остальное только варварское), но о том, чтобы писать на своем языке, создавать свой язык.

Цицерон определял свои принципы философского перевода (переводить приспосабливать творить») В связи с практикой - 57\ Впрочем, эта точка зрения оспаривается. О роли языковых и диалектных взаи­ Модействий в генезисе понятии, выраженных в терминах греческого языка см., на­ Пример, в работах французского германиста П. Пениссона.

Познание и перевод. Опыты философни языка основателей латинской литературы: подобно поэтам, переводя­ щим греческие пьесы, переводчик Платона или Аристотеля дол­ жен сослужить добрую службу своим согражданам, приблизив к ним божественных гениев. Иначе говоря, речь фактически шла о том, чтобы отобрать философские привилегии у греков и пере­ нести их в Рим. Одним и тем же глаголом (переносить) transferre Цицерон обозначал и переводческое действие, и пере нос смысла в метафоре. Тем самым, заметим, он установил связь между пере­ водом и собственным письмом как способами обогащения языка.

Отныне Рим воспринимает себя как место, где деятельность пере­ вода важна и нужна, где перевод и литературное письмо (точнее.

метафоры в риторике) это способы заимствовать то, что нужно сделать своим. Так, для Лукреция его поэма «О природе вещей»

была лишь переводом учения Эпикура и тем самым средством придать блеск туманным открытиям греков: по логике зрительной метафоры, переводить значило обеспечивать свечение смыслов, делать чужое живым и непосредственно воспринимаемым.

В дальнейшем послевавилонская культурная ситуация в мире постоянно демонстрировала значимость переволов фундамен­ тальных текстов культуры Свяшенного Писания, Гомера, Шек­ спира или Сервантеса, причем эти фундаментальные переводы всякий раз выступали как ответ на запросы времени, как форма поиска идентичности, как переопределение своего отношения к культурному наследию. Средоточием аналитических, герменев­ тических, интерпретативных усилий на протяжении столетий бы­ ла исполненная драматизма история переволов Священного Писания: сколько ошибок и негочностей было исправлено после­ дующими переводчиками, сколько персводов было обвинено в ереси против канонических текстов и сколько еретических тек­ стов становилось со временем каноническими.

Перевод Библии на греческий в известном смысле не только не опровергает, но скорее подтверждает «монолингвизм. гре­ ков 5 72, так как дух этого перевода, считают историки культуры, скорее еврейский, чем греческий: этот перевод возник из стрем­ ления сделать эту книгу доступной на греческом как важнейшем культурном языке. Согласно легенде, в конце II в. до Н.э. 70 (или ученых, получив заказ от главного хранителя Александрий­ 72) ской библиотеки в ответ на пожелание Птолемея филадель­ фийского, создали каждый свой перевод, причем результаты этой работы оказались совершенно идентичными. Это был перевол 572 Содержательный анализ множества исторических примеров перевода религИ­ озных и философских текстов мы находим в «Словаре непереволимостей» под реп.

Б. Кассен: Vocabulaire ецгорёеп des philosopl1ies (шспоппагге des il1traduisibles) / SollS 'а В. Саьз!п.

dir. de Paris, 2004.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

Моисеева Пятикнижия. Филон Александрийский считал грече­ ский перевод Священного Писания столь же «боговдохновен­ ным», как и его древнееврейский оригинал. Моисей выступал ис­ толкователем (пеппепецв), выразителем всей полноты смыслов божественной речи: термины пеппепецв (от глагола, hermeneia, смысл которого выражать, обозначать, интерпретировать) постепенно специализировались и стали обозначать собственно перевод. Знаменитым продолжателем великого переводческого дела становится Св. Иероним впоследствии святой­ (348-420) покровитель всех переводчикав, переводчик и писатель, способ­ ствовавший развитию христианской латыни, в противополож­ ность латыни классической;

занимался поначалу пересмотром существовавших переволов Свяшенного Писания. исправлением ошибок и устранением приписак, но затем предпринял собствен­ ный перевод непосредственно с древнееврейского на латин­ ский. В ХНI в. латинская библия, созданная на основе работы Иеронима, но включавшая также другие, «девтероканониче­ ские», тексты, получила название VLllgata (что значит «общеприз­ нанная»), стала официальным текстом Свяшенного Писания для римского католицизма и прослужила в этом качестве до середи­ ны ХХ в., заложив основу для переволов на европейские нацио­ нальные языки У'.

Еще один термин, относящийся к переводу, это средневеко­ вый термин который находился на пересечении раз­ translation, личных наук и искусств (грамматики, логики, риторики) с теоло­ гией. В широком смысле слова речь здесь шла о «переносе», «переводе», смещении смыслов от собственного к несобствен­ ному, а в более узком смысле (вслед за Квинтилианом) о тропах как украшающих изменениях значений. Средневековые знатоки грамматики и лексикографии стремились определить, на каких основаниях два термина могут быть соотнесены. Таких оснований два: одно из них обретается при движении назад (этимология), другое при движении вперед (интерпретация). Эти рассуждения не являются собственно переводческими, но они близки смыслу переводческой проблематики. Важная тема средневековой мыс­ ли (еперенос знаний»), путешествовавших из - translatio studii Греции в Рим, а из Рима далее в христианский мир;

подобно этому опереводе (переносе) философии рпйоворгпае) (translatio говорил Роджер Бэкон, и эта тематика переноса и перевода ближе Подходит к нашей теме познания и перевода.

Кстати. именно Св. Иерониму приписывается переводческий принцип verbum хотя его конкретные переводческие шаги были на деле далеки от лей­ pro verbo, СТвительного буквализма.

Познание и перевод. Опыты философии языка Нередко утверждают, что современный немецкий язык был создан во многом именно лютеровским переволом Библии. Рас­ суждая о своем переводе. Лютер употреблял глагол vегdеutshеп (буквально: «онемечивать»). Уравнивая два немецких глагола, обозначавших перевод, dоlmеtsсhеп (этот глагол означает устный, обыденный перевод) и вышеупомянутый глагол vегdеutsсhеп он стремился сделать такой перевод, который был бы понятен простому человеку". Шлейермахер считал отноше­ ния «толмачесгвая (искаженное русское от «простым Dolmetscher) обменом» в отличие от подлинного, письменного перевода (гла­ гол требующего рефлексии, а Гадамер в «Истине И ме­ iibersetzen), тоде» употреблял слово Ооппегвслег просто в значении «устный переводчик». В дальнейшем глагол стал покрывать бо­ iibersetzen лее широкое поле значения, а слово dolmetschen было фактически полностью вытеснено из философского словаря. Другая важная пара понятий - и последнее означает любой iibersetsen ubertragen:

тип переноса, передачи, перевода как трансмиссии, тогда как iibersetzen предназначено для перевода (переноса) написанной ре­ чи. У Канта (Религия в пределах только разума») эти два термина выступают как взаимодополнительные: недостаточно знать Свя­ щенное Писание впереводе (Шэегзецеп), его нужно также пере­ дать (iiЬеrtгаgеп) потомству. Близость терминов «перевод» И «пере­ дача» связывает во французском языке перевод с традицией (tгаduсtiоп/tгаditiоп), а в итальянском - перевод с предательством Хайдегтеровский немецкий подразумевает (traduttore/tradittore).

под переводом (ОЬегsеtzuпg)переправу с одного берега на другой, осуществляемую переводчиком как перевозчиком: перевести с языка на язык значит ввести произведениев другую среду и дру­ гую культуру. Перевод - это не просто лингвистическая процеду­ ра, но этап в становлении духа. Эта мысль присутствовала уже 574 В своем «Послании О переноде» Лютер обосновывает те изменения, которые он внес в переводимый текст. Так, в «Послании К римлянам» он перевел слова ап.

Павла Arbitramuг попппегп ех орегйшь (мы признаем. что чело­ illstificari fide absqlle век оправдывается лишь верою, независимо от дел закона). добавив от себя для усиления мысли это «лишь верою», которого в тексте не было, и Лютер это хоро­ шо знает. Но он все равно дополняет текст, считая, что этого требуют, во-первых.

смысл. а во-вторых. чистый и ясный немецкий язык, не доступный его критикам­ папистам, которые просто не умеют говорить по-немецки (разумеется. в первоМ отношении прояснить смысл Лютеровский довод вполне уместен, OilHaKO - к понятному разговору на немецком данный случай все же отношения не имеет).

Или еше пример: ангел говорит Марии: «полная милостью' (gratia А по-не­ plena).

мецки, утверждает Лютер, нужно сказать «благолагная». а еше лучше просто «милая Мария»... При этом Лютер утверждал. что перевел Новый Завет как топьк?

мог добросовестно, что он не заставляет никого читать его перевод. оказывая услу­ гу тем. что не может сделать это лучше.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

у Лютера, Гердера и Новалиса, которые рассматривали языковой обмен как условие воспитания-". Хайдеггер усиливает эту тради­ цию немецкой мысли о переводе, подчеркивая, что перевод вы­ ступает как передача традиции вслед за ним эту (iiberliefern);

мысль развивает Гадамер. Во всех этих примерах мы видим, как некоторые формы языковой специфики подталкивали размышле­ ние о переводе в том или ином направлении;

общее между ними то, что во всех этих случаях перевод, предполагающий возмож­ ность сдвига в понимании, становится своего рода безосновным основанием мысли.

Таким образом, осознание специфики перевода как практики происходило в истории постепенно. Первой и, наверное, самой крупной переводческой антиномией является антиномия «по ду­ ху» И «по букве», а в некоторой модификации - антиномия «воль­ ного перевода- и «буквального перевода». Однозначного решения она не имеет ни в теоретическом, ни в историко-культурном пла­ не, так как примеры шедевров мы находим в русле обоих подхо­ дов. Так, среди вольных переводов есть такие шедевры, как люте­ ровский перевод Библии или лермонтовский перевод «Горных вершин. Гёте 5 7 6, а среди шедевров точности, например, переводы Шекспира, сделанные Лозинским.

Должен ли перевод передавать слова оригинала или же идеи оригинала? Стиль оригинала или же стиль переводчика? Должен ли перевод читаться как перевод или же как оригинальное про из­ ведение? Должен ли он читаться как произведение, современное оригиналу, или же произведение, современное переводчику''" 575 Этот вопрос рассматривается, в частности, у Антуана Бермана:

А. Г'ергецуе Гёпапяег.

Berman de Paris, 1984.

576 В русской литературной традиции установка на вольный перевод представле­ на, например, переводами Жуковского в ту эпоху, когда задачи точного перево­ да еще не стояли) или же Пастернака в ту эпоху, когда они уже стояли достаточ­ но остро, но сам автор, работая над переводами, из-за не возможности писать свое, предпочитал считать перевод таким же видом творчества, как и оригинальное.

Из этого следует, 'по читать пастернаковские переводы «Сонетов» Шекспира мож­ но из интереса к Пастернаку, но не стоит из интереса к Шекспиру, потому что в па­ стернаковских переводах Шекспира мы видим Пастернака, а о Шекспире подчас не можем даже догадываться... (Швейцер АД. Пастернак переводчик: к вопросу о стратегии перевода Язык. Поэтика. Перевод. Московский государственный // лингвистический университет. Сборник научных трудов. Вып. NQ 426. М., 1996.

С. 155-161). Столь же вольными, хотя и на иных основаниях, были и переводы Со­ нетов Шекспира Маршаком, о чем уже говорилось.

577 Все эти антиномии и некоторые другие перечислены в книге: Ср. Savmy Т. The Art ofTranslation. Boston, 1968. Сходные мысли и аналогичные антиномии (со ссыл­ ками на Сейпори или без таких ссылок) высказывали И. Левый, Швейцер, Комис­ саров и многие другие крупные теоретики перевода. Ср. также: Крюков А.Н Анти Познание и перевод. Опыты философии языка и т. д. И т. п. Но есть и еще более важная антиномия: должен ли пе­ ревод подводить читателя к пониманию текста на оригинальном языке или же так преобразовать текст, чтобы сделать его доступ­ ным культуре и читателю языка перевода? В наши дни нередко звучит позиция, согласно которой рассуждать об оригинале вооб­ ще нет смысла: зачем спорить о верности оригиналу, если у каж­ дого цивилизованного народа в ту или иную эпоху есть свой Ге­ гель, свой Кант, а теперь вот уже и свой Хайдеггер... И к тому же в каком-то смысле перевод все равно невозможен во всяком случае при радикально разных структурах языков... На это можно ответить, что человеческий опыт в основных своих чертах соизме­ рим, равно как соизмеримы и способы его осмысления, а потому и доводы сторонников тезиса о непереводимости нельзя считать убедительными, несмотря на множество аспектов оригинала, ко­ торые реально не переводятся, а также те аспекты перевода (на­ пример, связанные со структурой и семантикой языка перевода), которые в оригинале отсутствуют, а в переводе появляются. Даже в случае работы с текстами радикально несходных языков перевод все равно возможен: более того, он может указать культуре ориги­ нала и культуре перевода важные пути взаимопрояснения.

На примере греческого и китайского это ярко демонстрирует в своих многочисленных работах французский исследователь Франсуа Жюльен' ". Общность между радикально различными языками и культурами может быть найдена в самой способности перемешатьсяот одной формы умопостигаемостик другой: в ито­ ге таких перемещенийпроисходитмногократноереконфигуриро­ вание, ре категоризация мысли и в итоге намечается общая сфера интеллигибельности.

И все же: что за веши и сущности стоят, например, за Илиадой во всех ее переводах на разные языки вещи в себе, к которым у нас все равно нет доступа, или какие-то иные какие-то вневре­ менные идеальные сущности? Реальная практика перевода, чем дальше тем больше, отказывается от однозначных решений. Это номии В теории перевода и их разрешение. Язык. Поэтика. Перевод. Москов­ // ский государственный лингвистический университет, Сборник научных трудов.

Вып. М.• С.

N9 426. 1996. 100-111.

Жюльен Ф. Трактат об эффективности. М., 1999;

ср. также: Jullien F. Fonder 'а morale. OialogL1e de Мепсшч амес цп philosophe des Елптиёгеэ. Paris, 1995: Idem. Le оёгоцг е! Гассея. Strategies оц sens еп Chine, сп Сгесе. Paris, 1995: [ает. L'ombre аLl (аЫеаL1. ОL1 та! OLI dL1 ncgative. Paris, 2002. Думаю. здесь намечается плодотворная аналогия между проблемой соизмеримости теорий и проблемой соизмеримости различных форм интеллигибельности. Ср.: Лысенко В.г. О переводе санскритских философских текстов // Труды Русской антропологической школы. Вып. 2. М., С. 220~228.

2004.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

относится и к главному вопросу: о переводимости и взаимопере­ водимости: речь идет скорее о мерах, степенях, о некое м асимпто­ тическом приближении к оригиналу, и при ЭТОМ об интенциях, тенденциях, установках переводчиков. Так что действует здесь не логика абсолютного максимума, но скорее логика оптимума, при обязательном наличии компромиссов. Предвидеть весь набор факторов и обстоятельств, которые необходимо учесть при выбо­ ре эквивалента, не сможет даже самый продвинутый компьютор, не говоря уже о том архаичном старателе, которому в забавных примерах, приводимых Умберто Эко, не удавалось отличить дух Божий от алкоголя (spirit), а Сочинения Шекспира от Предприя­ тий Шакеспеаре (Works of Shakespeare)...

Работа перевода - это очень важный способ понимания позна­ вательной деятельности. В процессе рецепции новых произведе­ ний, новых мыслей, чувств, выражений - он может идти и спон­ танно и осознанно происходит пере нос текстов, смыслов, концепций из одного культурного контекста в другой.


В период культурных кризисов особенно важным становится осознанный ПОДХОД, учет и преодоление разрыва ОСНОВНЫХ контекстов преж­ де всего контекстов создания и восприятия. Подчас переводчик работает, как Сталкер, переводя нас через трясину, через которую нет иного пути. Переводчик выступает одновременно и как про­ водник, и как перевозчик через культурные, языковые, кон­ цептуальные границы-". Что мы переводим слова'? идеи'? Кто переводит и по какому праву'? для кого и с какой целью осуществ­ ляется перевод'? Как он делается'? В зависимости от ответа на все эти вопросы переводы могут делаться по-разному, они могут быть ориентированы на малоподготовленного или же на опытного чи­ тателя, на воспроизводство оригинала или же на развитие нацио­ нального языка, на первичное знакомство с памятником, когда самое важное - содержание, или же на повторный перевод, когда, как правило, большее внимание уделяется жанрово-стилистичес­ кой специфике оригинала... Сами термины, обозначающие в культуре то, что переводится, и результат перевода на другой язык в наши дни далеко не всегда называют «оригиналом» И «пе­ реводом». Чаще здесь используются две основные метафоры.

В английском языке перевод метафорически мыслится как прице­ ливание, стрельба в тир (соответственно язык перевода именуется target-language);

при этом процедуры, посредством которых чужой текст втягивается в свою культуру или, напротив, подтягивает чи­ тателя к культуре оригинала, обозначаются, соответственно, гла В Словаре Российской академии, вышедшем в конце ХУН! в., переводчик предстает как «преволник. (с омегой...).

Познание и перевод. Опыты философии языка голами и В итальянском или фран­ «domestificate» «[oreignize»580.

цузском МЯ этого используется иная, транспортная метафора:

язык перевода характеризуется как «пункт прибытия» или «пункт назначения» (1angue ои texte de destination...)581.

И тем не менее среди всего спектра позиций вычленяется одна главная антиномия, которая, полагаю, не может быть ни диалек­ тически синтезирована, ни снята. Именно эта антиномия органи­ зует все пространство дискуссии о переводе, и соответственно принятие той или иной позиции организует далее всю переводче­ скую работу. Важнейшая заслуга в истории культуры в формули­ ровке этой антиномии принамежит Фридриху Шлейермахеру.

Это сейчас нам может показаться, что сама эта антиномия осозна­ валась всегда и что ее ясная формулировка никакого открытия в себе не содержит. Однако это не так. Вот как ставит вопрос Шлейермахер в своей знаменитой работе «Различные методы пе­ ревода»: «Либо переводчик делает все возможное, чтобы оставить в покое писателя, и движет ему навстречу читателя, либо он дела­ ет все возможное, чтобы оставить в покое читателя, и движет ему навстречу писателя. Эти два пути настолько отличны друг от дру­ га, что, встав на один из них, нужно пройти его до конца со всей возможной строгостью. От попытки пройти оба пути сразу можно ожидать лишь самых сомнительных результатов с риском поте­ рять как писателя, так и читателяьч'". Так вот они два пути, меж­ ду которыми переводчику приходится выбирать: либо он продви­ гает читателя в сторону писателя, либо, наоборот, писателя 580 Когда мне довелось переводить итоговый документ по программе «Сложности перевода текстов социальных наук», составленный по-английски, я решила пере­ вести «погпекпйсаге» и обыденно-юмористическими словами «одо­ 'foreignize»

машнить- и «обыностранитъ», хотя в других переводах с английского мне где-то уже попадались величественно-нелепые в русском языке слова «форснизировать»

и «доместицировать»... Боюсь, что в связи с укрепившейся ныне тенденцией к ла­ тинизации русскоязычной терминологии, именно эти слова как раз и укорснягся...

в русском терминологическом языке 581 Соответственно во Франции с легкой руки известного специалиста по теории перевода Ж.-Р. Ладмираля переводчихи. которые ориентируются более на ориги­ нал, именуются sourciers (от слова souгce - источник), а те, что ориентируются на язык перевола. - ciblistes (от слова cible - мишень, цель). При этом Ладмираль со­ вершенно справедливо отмечает, что между теоретическими декларациями перс­ водчиков и их конкретной практикой подчас обнаруживается значительное рас­ хождение. Так, Беньямин и Берман, в теории явные сторонники опоры на (sourciers), источник на ирактике нерецко сказывались увлеченными в сторону по­ требностей читателя перевода (ciblistes).

582 Шлейермахер Ф. О разных методах перевода. Лекция 1813 года. Schleiet' macher F. ОЬег die vегsсl1iеdепеп Меthоdеп des LJЬегsеtzепs. Paris (ed. Ы1iпguе), 1999.

Р.48.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

в сторону читателя. Разумеется, Шлейермахер был не единствен­ ным, кто заметил это противоречие', однако именно он выразил его с наибольшей ясностью - как практическую и теоретическую антиномию: пути возможны различные, но идти можно только одним из них, избегая смешения, так как в противном случае пи­ сатель и читатель могут вообще не встретиться. Анализируя этот тезис, Умберто Эко полагает, что такой строгий критерий приме­ ним либо к древним, либо к культурно несхожим текстам-ё'.

Позволю себе с ним не согласиться, опираясь на авторитет рус­ ского филолога и переводчика М.Л. Гаспарова, который в прин­ ципе относил то, что можно было бы назвать «строгим критерием Шлейермахера», к любым текстам.

Рефлексия над переводом выводит из этой антиномии не­ сколько важнейших следствий. Любой перевод оказывается не только лингвистическим, но и культурным и концептуальным яв­ лением, а потому не существует перевода лишь с языка на язык, но всегда также и перевод с культуры на культуру. Если недооце­ нить это обстоятельство, перевод может вовсе не войти в чужой контекст или остаться в нем незамеченным. Но если его переоце­ нить, возвеличив инстанцию «читателя» В ущерб «писателю», пе­ ревод «с культуры на культуру» может вообще перестать быть пе­ ренодом и стать как бы самодовлеющим образованием в культуре языка пере вода.

Другое следствие этого тезиса о необходимости выбора заклю­ чается в признании ограниченности любого перевода. Ни один перевод не переводит абсолютно все, что-то неизбежно остается 583 Этот же принuип фактически формулирует и П.Л. Вяземский. который рабо­ тал над своими переводами с французского в тесном контакте с Пушкиным. Ср.

у Вяземского: «Есть два способа переводить. один независимый. другой подчинен­ ный. Следуя первому, переволчик, напитавшись смыслом и духом подлинника.

персливает их в свои формы;

следуя другому. он старается сохранить и самые фор­ мы, разумеется соображаясь со стихиями языка. которые у него под рукою. Пер­ вый способ превосходнее, второй нсвыгоднее;

из этих двух я избрал последний» // Вяземский п.А. Адольф. Роман Бенжамен-Констана. От персводчика (IЮl) Ан­ / тология: Перевод- средство взаимного сближения народов. М., С. 34. Дру­ !987.

гой ВИД той же самой антиномии (перевод перестраивающий ~ перевод воссозла­ ющий) формулирует блестящий переводчик советской эпохи М. Лозинекий.

Эка У Сказать почти то же самое. Опыты о ттереводе. СПб.. 2006. С. 230.

При этом Эко утверждает. что выбор ориентации (на источник либо на адресата) остается критерием, который подлежит обсуждению (.01' фразы к фразе». Позволю себе не согласиться и с последним утверждением. Выбор ориентации при пере во­ де того или иного произведения. разумеется. реализуется и конкретизируется на любом малом фрагментетекста, однако 13 целом ~ это стратегический выбор, отно­ сящийся ко всему произведению. а не «алхокный», тактический выбор по случаю.

хотя, разумеется. в разных конкретных случаях этот принцип может применяться более или менее последовательно. более или менее жестко.

Познание и перевод. Опыты философии языка нелереведенным. Что именно это нам предстоит каждый раз ре­ шать, причем желательно, чтобы этот отбор был продуманным, а не случайным. Так, при переводе стиха верность ритму и мело­ дии неизбежно придет в столкновение с грамматикой и смыслом.

Если в художественном произведении переводчика больше инте­ ресует этическая сторона, то стилистические красоты отойдут на задний план, если же переводчик постарается полностью овладеть музыкальной стороной, в пренебрежении окажется логический элемент, и т. д. И т. п. При этом в работе перевода действуют меха­ низмы компенсации: то, что трудно выразить на одном уровне, можно попытаться провести через другой, то, что невозможно вы­ сказать в данном месте, можно ввести в другом, и пр. Всякий, кто хотя бы раз сравнивал стихотворный оригинал с переводом, во­ очию убеждался в том, как различно распределяются в оригинале и переводе возможное и невозможное, места абсолютных при­ нуждений и места относительной свободы, как при переводе тек­ стов разного рода на общеязыковые ограничения накладываются слои других ограничений, и пр.

Среди классических сочинений о переводе стихов «Фиалки в лигеле- В. Брюсова Эта фраза цитата из Шелли. Раз­ (1905)585. ложить фиалку на составные элементы и потом вновь ее создать вот задача того, кто задумал переводить стихи. Тайна стихотвор­ ного впечатления связана с его образным строем, а еще раньше того с языком: в тесноте стихотворного ряда слова ведут себя иначе, нежели в обыденной речи... У поэтов всегда возникает ис­ кушение бросить понравившуюся им фиалку чужих полей в своей тигель. Так, Пушкин переводил Парни, Шенье, Мицкевича, Лер­ монтов Байрона, Гейне, Гёте, Тютчев Гейне, Гёте, Шиллера, - большую часть жизни отдал переводам Жуковский, Фет перево­ дил всю жизнь - немцев, а также Горация, Вергилия, Овидия, Ти­ булла, Катулла. Все эти поэты и сами были способны творить и творили, однако их постоянно влекло к «бесплодному» И небла­ годарному труду воспроизводить чужеязычные стихи по-рус­ ски. И делалось это, по-видимому, вовсе не из снисхождения к не­ образованным людям, но скорее из желания «овладеть чужим сокровищем», показать, что и свой язык может не только вместить чужой творческий замысел, но и достойно развернуть его. И пока с рода человеческого не снимется проклятие вавилонского сме 5Х5 Брюсов В.я. Фиалки в тигеле (1905) / / Перевод - средство взаимного сближе­ ния народов. М.. 1987. С. 291-297. Ср.: «Стремитьсяпередать создания поэта с од­ ного языка на другой - это то же самое, как если бы мы бросили в тигель фиалку.


с целью открыть основной принцип ее красок и запаха. Растение должно возник­ нуть вновь из собственного семени или оно не дает цветка в этом-то и заключа­ ется тяжесть проклятия вавилонского смешения языков». Там же. С. 291.

Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимаиие. Глава седьмая. Перевод как...

шения языков (а этого, сетует Брюсов, никогда не случится), тиге­ ли для разложения фиалок на составные элементы останутся во всех поэтических лабораториях-'"...

Тот же принцип отбора того, что подлежит переводу, отно­ - сится в принципе и к переводу прозы, философских текстов. Так, Ницше можно переводить как писателя, введшего определенную литературную традицию, или как автора философского текста, хо­ тя и непривычного по форме, и соответственно результаты таких подходов будут разными. Кто-то скажет: перевод тем лучше, чем больше он смог учесть всего понемножку: немножко автора, не­ множко читателя, немножко ситуацию создания, немножко ситу­ ацию рецепции и так далее. Однако такой подход всего понем­ ножку и всегда непоследовательно невозможно признать продуктивным: более ценными представляются последователь­ ные переводы, которые акцентируют тот или иной осознанно вы­ бранный аспект произведения. Кроме того, напомним, сушест­ венно различны в культуре места первого и последующих переводов: одно дело первый, ознакомительный перевод, кото­ рый, как правило, приближает подлинник к возможностям и вку­ сам читателя, другое дело последующие переводы, которые, как правило, больше ориентируются на подлинник и стремятся точ­...

нее его передать При переводе прозаических текстов культуры, различного рода интеллектуальных документов эпохи, главным проблемным сты­ ком при переводе становится пересечение проблем семантики и прагматики. Так, вопрос о семантической эквивалентности пе­ ревода оригиналу поведет нас в дебри проблемы референции, проблемы универсалий, теории значений, проблемы воплощения идеальных значений в терминах конкретных языков и др. Вопрос о прагматической эквивалентности укажет в область реальной прагматики оригинала, которую нам предстоит передать на дру­ гом языке (это может быть манифест или руководство к медита­ тивным практикам, научный текст или отчет какой-нибудь непра­ вигельственной органиэации-''? и др.);

задачей перевода в любом 586 Там же. С. 293.

Замечательным опытом эксперимента с разнофункциональными переводами было дЛЯ меня участие в программе организованной Американским советом науч­ (ACLS), ных обществ которое провопило опыт по переводу текстов разных жанров на разные языки и их сопоставительного анализа. результатом которого стало об­ щее "Руководство по переводу текстов социальных наук». Участвовавшие в экспе­ рименте персводчики (с английского, французского, русского и китайского) должны были в сжатые сроки перевести восемь текстов разных жанров, параллель­ но ведя дневник переводческих сложностей. Среди попавшихся мне, как подопыт­ ному кролику, текстов были главы из научных монографий, статья для широкого Познание и перевод. Опыты философии языка случае будет воссоздание коммуникативного эффекта, произво­ димого оригиналом в его культуре, с учетом различий между дву­ мя языками и культурными ситуациями, а также условий рецеп­ ции пере вода. В любом случае над переводческой эмпирией надстраиваются те или иные типы теорий перевода: они всегда так или иначе ориентированы на практику, но при этом они могут быть и нормативно-предписывающими (делай так), и описатель­ ными (делают так), и продуктивно-прагматическими (ДЛЯ такой­ - так...).

то цели можно делать так, для другой Таким образом, рефлексия о переводе (рефлексия перевода) показывает нам, что единственно правильных решений о том, как следует переводить, не существует: это зависит от эпохи, от каче­ ственной стадии развития культуры (экстенсивной или интенсив­ ной, направленной на охват все новых слоев читателей или же на более глубокое овладение новыми содержаниями), от того, впер­ вые или же повторно произведение пере водится в данной культу­ ре, и от много другого. Однако все это вовсе не означает, что не су­ ществует вообще никаких переводческих критериев. Они есть, только построить на основе теоретического или практического применения этих критериев общую теорию перевода оказывается задачей пока что невыполнимой, а быть может и не актуальной.

Дело в том, что ныне существующие переводческие теории на­ столько исключают одна другую, что оказываются не способны конфигурироваться и образовывать обшее поле проблематики с надежными внутренними переходами. А потому то, что я здесь предлагаю, это не столько теория, сколько позиция. Она склады­ вается на пересечении различных теорий, учитывая и взаимно ог­ раничивая их претензии. Представляется, что эта позиция, средо­ точием которой является взаимосвязь познания и перевода.

удачнее всего позволяет соотнести и взаимоувязать фрагменты наличного материала. м.л. Гаспаров, с которым мы много обсуж­ дали проблемы перевода, предложил емкую формулу: «Перевод есть равнодействующая того, что переводчик должен, может и хо читателя (это была замечательная статья П. Рикёра о переволе. впервые опублико­ J, годовой отчет о работе «врачей без гра­ ванная в интеллектуальной газете « Монл.

ниц», юридический документ и листовка из разряда тех. что вешаются на заборе.

привлекая публику к участию в демонстрации или акции протеста. Чувствами и впечатлениями персводчика в экспериментальной ситуации я надеюсь в буду­ шем поделиться с читателями. Текст итогового руководства ~ GlIidelines for the Translation ofSocial Science Texts. American Соцпсй ofLearned Societies, N.Y.. 2006 вышел в переводах на арабский, китайский, французский,японский, русский. ис­ панский и вьетнамский языки. Ср. также: ACLS Web site: wwww.acls.orgjsstp.htm.

Этот текст должен рассматриваться как промежуточный итог в прололжаюшейс" дискуссии и как призыв к дальнейшему обсуждению.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

чет: что он должен, задает подлинник, что он может, определяют средства его языка;

что он хочет это его предпочтения и вкусы, по которым он отбирает что-то из этих срелств»". В этой форму­ ле, связующей должное, возможное и желаемое, именно соотно­ шение этих трех факторов определяет, каким быть переводу. Она предлагалась в ответ на задачу анализа поэтического перевода.

Однако она безусловно применима и к переводу философской и научной литературы, где большинство проблем возникают на стыке между лексико-семантическими возможностями оригинала и лексико-семантическими возможностями пере вода.

Рефлексия о переводе дает нам важные эпистемологические прояснения. Она позволяет заметить, что в переводческой прак­ тике и в осмыслении перевода нередко улавливается то, что оста­ ется незаметным в других познавательных актах: дело в том, что в процессе перевода некоторые важные познавательные приемы впервые получают доступ к вербальному выражению и тем самым переходят в регистр, доступный наблюдению, операционализа­ ции, проверке. Рефлексивная установка выявляет впереводе сдвинутость, несамотождественность всех истоков, корней и пер­ воначал характеризует любую работу человеческого духа. Не­ смотря на постоянно действующую тенденцию к образованию ги­ постазированных сущностей, закрепленных в сращениях слов со смыслами в данном конкретном языке, перевод (совместно с дис­ курс-анализом) умеет ей противостоять-б".

Вот один-единственный конкретный пример того, как дей­ ствует этот механизм гипостазирования. Все мы сталкиваемся в русском языке с параллельными рядами терминов русско­ язычных и заимствованных (чаще с латинскими корнями);

это в большой мере СВОйственно немеикому языку, но не свойствен­ но, скажем, французскому и английскому. Наличие терминологи­ ческого параллелизма имеет свои сильные и слабые стороны: это дает возможность возможность различать тонкие оттенки смыс­ лов, но нередко приводит к умножению сущностей. Отсутствие терминологического параллелизма придает существующим тер В письме: Гаспаров М'л. ~ Автономовой Н.с. (14 октября 2001, из Энн Арбо­ ра, Мичиган). В письме он рассказывал о своем докладе и о поиске формулы, ко­ торая могла бы связать материал;

этот доклад на манлельштамовской конферен­ ции в Принстоне был опубликован: Гаспаров М.Л 319 сонет Петрарки впереводе О. Мандельштама: история текста и критерии смысла // Человек-кульгура-сисго­ рия: В честь семидесятилетияЛ. М. Баткина, М., 2002. С. 323-337.

Один из способов такого противостояния - отказ от единожды достигнутого как вечного и постоянная готовность к коррекции и самокоррекции в свете иного ОПыта.

Познание н перевод. Опыты философии языка минам большую определенную, однако порождает огромные за­ труднения при переводе с языков, имеющих такие параллельные терминологические ряды. Используя такие термины, как «реаль­ ность» И «действительность», «деятельность И активность», «об­ щение и коммуникация», вылаюшийся русский философ Г.С Ба­ тищев упорно наделял «местные» термины этого ряда, а именно «действительность», «деятельность», «общение» безусловно поло­ жительными смыслами, а соответствуюшие слова с латинскими корнями «реа.пьность», «активность», «коммуникация» сугубо - отрицательными: первые, как ему казалось, являли высокий нрав­ ственный смысл, а вторые лишь рассудочно фиксировали специ­ фику тех или иных прагматических ситуаций.

Впрочем, в этом Генрих Степанович отнюдь не был одинок в русской культуре. Задолго до него Вл.С Соловьев построил раз­ вернутое обоснование сравнительной концептуально-нравствен­ ной значимости таких слов, как «реальность» И «действитель­ ностъэ-?". Так, рассматривая идеи как синтезы формы и материи или как «действительные реальности», Соловьев уточнял, что дей­ ствительность и реальность соотносятся между собою как произ­ водящее и произведенное и пашга пашгага). На­ (natura naturans пример, творческая идея художника имеет действительность.

но до своего воплощения она не имеет реальности. По мысли Со­ ловьева, отсутствие этого ценного концептуального различия, свойственного немецкому и русскому, в английском и француз­ ском языках подрывает их концептуальные ресурсы, отрицатель­ но влияет на их философскую судьбу. В самом деле, в русском и немецком, помимо слов реальность, Rea/itiit (они взяты из ла­ тинского источника, подобно французскому геаlitеи английскому используются слова «действительность», reality), «Wil'klichkeil».

Французский и английский обделены смысловыми возможностя­ ми: одно-единственное слово служит в них и для обозначения «ре­ альности», и для обозначения «действительности», В результате чего эти понятия отождествляются. Точнее, «понятие действи­ тельности исчезает, будучи поглошено понятием реальности»?'.

вследствие чего француз и англичанин склонны признавать лишь реализованную, вещественную действительность, лишь то, что су­ шествует в твердых, определенных формах. Так, в английском языке акцент на вешественном заметен на таких понятиях, как «ничто» (нем. (оно передается как «понипг», иначе говоря, nichts):

не вещь или никакая вещь) или «нечто» (нем. (оно передает etwas) 5911 СО,106Ы'6 В. С. Философские Начала цельного знания / / Соловьев В. С. Сочине­ ния. В 2 т. Т. М., С.

2. 1990. 285-288.

Там же. С. 287.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ся как «something», иначе говоря, некоторая вещь). Грубый реализм англичан проявляется также и в словах nobody, somebody (то есть, «никакого тела», «некоторое тело»), передающих смысл никто, не­ кто. С этими особенностями языка Соловьев склонен связывать бедность и поверхностность умозрения как У французов (после Декарта и Мальбранша), так и у англичан.

Разумеется, все эти и другие подобные наблюдения, при всей их тонкости, обнаруживают склонность к гипостазированиюслов и понятий как вневременных сущностей. Единственноелекарство против такой субстантивации исторический взгляд и анализ слов не в их индивидуальной семантике, но в составе тех или иных дискурсных практик. Если раздвинуть исторические рамки, мы увидим, что в русском языке и культуре соотношения между воз­ вышенной «действительностью» И вещно-телесной «реальнос­ тью» исторически менялись, что можно заметить и на достаточно коротком отрезке исторической памяти людей старшего поколе­ ния. Даже не имея частотных словарей философских дискурсов советской эпохи (их создание дело будущих исследователей), можно с уверенностью сказать, что из-за преобладания марксист­ ской парадигмы слово «действительность» господствовало над «реальностью», было более частым и более значимым. И это не­ смотря на «объективную реальность, данную нам в ощущению, которая, как известно, пришла в марксистский понятийный язык ИЗ иных, англоязычных философских источников. Однако уже к концу советской эпохи наметилась тенденция к эмансипации слова и понятия «реальность», В частности, в философской психо­ логии (ср. понятие «субъективной реальности»), а в постсоветских дискурсах «реальность» явно вырвалась вперед по сравнению с «действительностью» не в последнюю очередь, в связи с вы­ рвавшимися вперед переводами с английского и французского, потеснившими немецкие-'"...

592 Совсем недавно мне пришлось править перевод моей статьи, посвященной пе­ реводу, для американского журнала, и я сама попала в туник, не зная, какие англо­ язычные эквиваленты предложить переводчиху для перевода русскоязычных «дей­ ствительностъ» и «реальность». Впрочем, не будем смотреть на своих иноязычных коллег свысока. Как рассказывали мне коллеги, преподававшие русский язык в Гарвардеком университете, русский язык оказывается, к примеру, несравнимо объемнее в области слов, обозначающих эмоции, и несравнимо беднее в области слов, означающих социальные отношения. Эти наблюдения нужно было бы, ко­ нечно проверить. однако очевидно, что там, где мы можем видеть лишь однотон­ ность и худосочность смысла и мифически трактовать ее как нечто субстанцио­ нальное, присутствуют какие-то иные смысловые ресурсы, не улавливаемые сознанием русскоязычного читателя. Так, нам не просто держать в сознании, что греческий «логос» это одновременно слово, разум, пропорция и др.

Познание и перевод. Опыты философии языка Рефлексия о переводе демонстрирует, что мы всегда имеем де­ ло не с чистыми сущностями, а с переработанными, сдвинутыми пластами культурных содержаний, хотя само это обстоятельство как правило «вытесняется» из актуального поля сознания. она представляет перевод как одну из неосознаваемых предпосылок мысли, как универсального посредника в человеческой жизни и в культуре. Насущной необходимостью в наши дни становится построение эпистемологии перевода: именно она позволит изба­ виться в этой переводческой работе как от техницизма лингви­ стов, так и от спекулятивных импровизаций философов.

Культура и перевод: от спонтанного к рефлексивному Итак, рефлексия это философское открытие: рефлексия как обращенность сознания на самое себя, связанная с субъективно­ стью, стала основанием всей западноевропейской философии.

В европейской семье находится и Россия, однако ее культурный, языковой, концептуальный строй имеет свою специфику. Рас­ смотрение предъявленного здесь материала позволяет прояснить некоторые аспекты того, как складывался общий литературный язык, как строились концептуальные языки, каким образом фор­ мировалось отношение к наследию европейской интеллектуаль­ ной традиции. Здесь будут рассмотрены лишь несколько важных моментов этого отношения прежде всего под углом зрения перевода и познания. Стержневой момент для нас здесь это траектория выработки рефлексивного подхода не только как отточенной философской процедуры, но и как постепенно скла­ дываюшегося отношения к языку, к жизни в культуре, преодоле­ вающего спонтанность. Этот переход от спонтанного к рефлек­ сивному выводит на первый план возникновение самой потребности в мысли, осознание ее роли в делах, торговле, науке, необходимость взаимодействия с ближними и дальними соседя­ ми. Разумеется, философская рефлексия из этой первичной куль­ турно-исторической рефлексии прямо не выводится, однако от­ сутствие такой культурной потребности в мысли о самих себе, нехватка средств ее формирования лишили бы философскую ре­ флексивную работу реальных оснований. Потребность культуры в рефлексивной установке это вопрос о языке литературном, во­ прос о языке мысли, вопрос о концептуальных языках и термино­ логических ресурсах, необходимых для развития науки и образо­ вания и соответственно вопрос о переподе с языка на язык, из культуры в культуру.

Вопрос о развитии русского языка как литературного и кон­ цептуально-терминологического имеет огромное значение. К то­ му же он нагружен идеологическими обертонами, прямо с языком Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимаиие. Глава седьмая. Перевод как...

и культурой не связанными. Несколько лет назад мне довелось со­ ставлять отчет о состоянии русского языка и его исследований, преподавания, культурных функций для доклада на юбилейной конференции, посвященной 50-летию ЮНЕСКО. Некоторые те­ мы доклада были фактически связаны с нарастающими тенденци­ ями этнодетерминизма в подходе к языку, культуре, обществу и прежде всего с примысливанием этнической, национальной составляющей в любое изучение общества и культуры. В этой свя­ зи нам важно понять, где вопрос о собственной культурной спе­ цифике должен быть заострен, а где скорее приглушен или даже взят в скобки если, конечно, мы стремимся включить те или иные локальные процессы в более широкую общеевропейскую или даже всемирную перспективу.

Те проблемы, которые важны сейчас для русской культуры, су­ щественны и для других культур в частности, в тех новых госу­ дарствах, которые были образованы после распада Советского Союза. Несмотря на так называемые «лингвистические войны», происходившие в годы, на выдвижение проблемы нацио­ 1990-e нального языка в центр социально-политического самоопределе­ ния, на декларативные заявления о том, что учебники по всем от­ раслям знания могут быть в одночасье созданы на том или ином языке, не имеющем прочных навыков терминологического слово­ употребления, развитие языка и культуры не поддается таким во­ левым импульсам. А потому все то, что мы говорим о дефицитах, нехватках, о необходимости развития русского концептуального языка, относится также (и даже в еще большей степени) к другим языкам и культурам украинской, белорусской, сербской, хор­ ватской и пр.

В русской культуре можно вычленить три основных периода осознанной работы над языком и переводами послепетровский (середина ХУН в.), первая треть XIX в. и постсоветский период (последние два десятилетия). Эта периодизация в известной мере условна (не менее важен, например, и рубеж и ХХ в.), однако XIX при всей ее условности она все же позволяет сосредоточиться на существенных моментах темы познания, перевода, выработки средств для познавательной и переводческой работы.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.