авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 18 ] --

*** Итак, первый период послепетровский. Общая ситуация, с которой столкнулась культура, открывавшаяся к Западу, пред­ полагала осознание ограниченности собственных ресурсов. В си­ лу целого ряда историко-культурных обстоятельств, на которых мы сейчас не будем специально останавливаться, российская культура приняла христианство «не на греческом, а на болгар Познание и перевод. Опыты философии языка СКОМ», иначе говоря, она взяла античную культуру через посред­ ство языка, изначально мало понятного людям и постепенно де­ лавшегося все менее понятнымх": Эта картина развития русской философии, которую рисует Г. Шпет, в наши дни нередко подвер­ гается критике, в частности, и по отношению к оценке возможно­ стей церковно-славянского языка. Взгляд на историю развития русской культуры и языка, предлагаемый Шпетом, я отнюдь не считаю единственно возможным, однако не могу не отметить, что он (среди всех других мне известных) лучше всего согласуется с тем эмпирическим материалом, который мне удалось поднять в работе над темой. В той картине развития русской культуры и русского языка, которую предлагает Шпет, для меня особенно важны два концептуальных момента: с одной стороны, трезвая констатация нехваток и дефицитов, а с другой фиксация поло­ жительных и продуктивных усилий по преодолению этих нехва­ ток как достойная человеческая позиция в культуре.

Отправным моментом и стимулом к развитию были ощущение (или осознание) культурных и концептуально-языковых нехваток и стремление к их преодолению. Шпет эмоционально и подробно описывает это состояние: «Языков древнего мира и, следователь­ но, языка евангелий и языков отцов церкви мы не знали. Мы не могли даже переводить. За нас переводили греки, болгары, сербы, и переводили не на наш русский язык, а на язык чужой, хотя и близкий к нашему. Но и переводной литературою мы были ни­ шенски бедны. Невежество, как известно, не только не умеет от r.r. Сочинения.

593 Шпет гг. Очерк развития русской философии / / Шпет М..

1989.

Как известно, с гораздо большим энтузиазмом относился к переводу свяшен­ ных книг на церковнославянский язык М.В. Ломоносов. В известном трактате «Предисловие О пользе книг церковных в российском языке» он, в частно­ (1758) сти, писал: «Б древние времена, когда елавенский народ не знал употребления письменно изображать свои мысли, которые тогда были тесно ограничены для не­ ведения многих вещей и действий. ученым народам известных, тогда и язык его не мог изобиловать таким множеством речений и выражений разума, как ныне чита­ ем. Сие богатство больше всего приобретено купно с греческим христианским за­ коном, когда иерьковные книги перевецены с греческого языка на елавенский для славословия божия. Отменная красота изобилия, важность и сила эллинского сло­ ва коль высоко почитается. о том довольно свилетельстнуют словесных наук люби­ гели». И далее: '... Правда, что многие места оных пере волов не довольно вразуми­ тельны;

однако польза наша весьма велика. При сем хотя нельзя прекословить. что сначала пере водившие с греческого языка книги на славенекий не могли миновать и довольно остеречься, чтобы не принять в перевод свойств греческих, славенско­ му языку странных, однако оные через долгое время слуху славеискому перестали быть противны, 110 вошли В обыча й. И так что предкам нашим казалось нсвразуми­ тельно, то нам ныне стало приятно и полезно» Ломоносов М. В. Избранные про­ // изведения. М., 1986. С. 473-474.

Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимание. Глава седьмая. ПеревоД как...

вечать на вопросы, но не умеет и задавать их,594. И в самом деле, ес­ ли в Европе по-латыни понимал каждый дьячок, то в России даже просвешенные люди скорее отстранялись от греческого ингеллекту­ ального наследия-?", нежели следовали ему. Одной из причин этого была, по-видимому, именно культурно-языковая ситуация: приня­ тие варварским Западом христианства на латинском языке позволи­ ло некоторым обшественным слоям и, прежде всего, образованному духовенству и знати, ощущать себя подлинными преемниками ан­ тичной культуры, тогда как русская культура была оторвана от этих прямых истоков мысли и культуры;

а отсюда все величие задач, связанных с разработкой собственного языка мысли.

А отсюда и огромная роль переводной литературы в культуре московской Руси, которая была отмечена целым рядом историков и филологов. Тому есть убедительные свидетельства. Среди важ­ нейших - работы А.И. Соболевского-'", который показал гораздо большее значение переводной литературы, в сравнении с ориги­ нальной, в период с по ХУН в. русской культуре и снабдил пе­ XIV речень переволов краткими, но емкими филологическими коммен­ тариями, которые и в наши дни позволяют читателю составить представление о сложностях на пути выковывания русскоязычной терминологической лексики (ср. его ремарки о языке переводов:

тяжелый;

ученый, но неудобочитаемый;

удобочитаемый с вкрапле­ нием полонизмов и малорусизмов и т. д. И т. п.). А потому стоит привести здесь в развернутой форме некоторые свидетельства Со­ болевского о развитии переводов в России XIV-ХVlI вв.

«Переводная литература в древней Руси имела гораздо большее значение, чем оригинальная, Она была несравненно богаче, чем оригинальная.

594 Шпет Г.Г Очерк развития русской философии. С. 55.

595 «... какое у нас могло бы быть Возрождение, если бы наша интеллигенция мос­ ковского периода так же знала греческий, как Запад латинский язык, если бы на­ ши московские и киевские предки читали хотя бы то, что христианство не успело спрятать и уничтожить из наследия Платона, Фукилила и Софокла... Вместо того открывший собою наш московский «Ренессанс" первым провозглашением идеи третьего Рима старец Елизарова монастыря похвалялся: «Аз сельский человек.

учился буквам. а еллинских борзостей не текох, а риторских астроном не читах.

ни с мудрыми философы в беседе не бывал, учюся книгам благодатного закона.

аше бы мощно моя грешная душа очистити от греха». Это просвешенный пред­ ставитель века, в нем уничижение паче гордости. А современная ему непритяза­ тельная приходская паства формулировала просветительные итоги восточного православия прямее и общее: «зеЛ1ЛЯ, господин, такова: не можем найти, кто бы го­ разд был грамоте". Цит, по: Шпет ГГ Очерк развития русской философии. С. 29.

596 Соболевский А.и. Персводная литература Московской Руси XIV-XVII веков.

СПб.. 1903.

Познание и перевод. Опыты философии языка в первые века существования русской письменности число переводов, сделанных южными славянами с греческого на цер­ ковнославянский язык и пере шедших от южных славян к нам, было довольно значительно. Можно думать, что в это время русские уже могли читать почти все те южно-славянские пере­ воды веков, которые мы знаем по дошедшим до нас спис­ IX-X кам. Между тем число русских оригинальных литературных произведенийбыло совсем ничтожно».

«С половины века южнославянскиепереводы, как... XVI древнейшие, [Хэ-Х веков, так и более поздние, веков, XHI-XV особенно первые, перестают в Московской Руси читаться, бу­ дут для русского читателя уже малопонятными;

впрочем не бсз исключений. Но с того же времени появляются, и чем ближе к концу ХУН века, тем все в большем количестве, - новые пере­ воды и с греческого, и особенно с латинского, польского и не­ мецкого языков. Они наполняют собою литературу Москов­ ской Руси ХУН века, и срсди них почти затериваются русские оригинальные произведения того же времени'.

«Что бы мы ни взяли из области народного поэтическо­...

го творчества, верования, легенды, сказки, песни, духовные сти­ хи во всем мы заметим следы влияния именно переводной ли­ тературы. Новые эпохи в истории древнерусской литературы составлялись также переводами;

иначе говоря, культурные дви­ жения в Московской Руси находили себе выражение не в ори­ гинальных произведениях, а в подборе переводов, в стремлении заимствовать переведенные у южных славян произведения И:3­ вестиого содержания или в усилиях организовать в Москве пс­ реводные работы в определенном направленииэ э", При этом большинство переведенных книг представляли со­ бой толкование церковных ритуалов, мест из Свяшенного Писа­ нин, святоотеческие произведения;

кроме того, переволились книги по арифметике, геометрии, астрономии, астрологии, эко­ номии, сельскому хозяйству, коннозаводству и пр. Характерно также большое количество астрологических и поваренных книг что вполне соответствует некоторым предпочтениям нынешнего времени. К счастью, историки и филологи собрали И сберегли для нас бесценную информацию о том, кто, что, как переводил. Эту работу делали преимущественно персводчики из посольских при­ казов, монахи (более образованные, но также вынужденные пере­ водить все без разбору и анатомию, и географию, и проповеди):

книги для перевода рекомендовали служилые иноземцы срели ( 597 Там же. С. Y-Yl.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

них попадались и ценные произведения);

переводы делались большей частью с латинского (как языка науки в Польше и в За­ падной Европе), с польского (им владело большинство перевод­ чиков), а также немецкого, белорусского и голландского;

прямые переводы с других западно-европейских языков в допетровское время были почти неизвестны. Например, труды римских класси­ ков, средневековых и современных авторов немцев, французов, англичан, итальянцев, испанцев переводились или с голланд­ ских изданий XVI-ХVlI в., или с польских переводов. Практика перевода с оригиналов, без польского посредничества, начинает­ ся в России лишь при Петре 1.

В русской культуре огромной проблемой была, таким образом, неразработанность русского литературного языка и тем более русского концептуального языка;

отсутствие слов, которые могли бы стать эквивалентами переводимым терминам и понятиям. Пе­ реводчики и ученые Петровского и послепетровского времени приложили немало усилий к тому, чтобы продвинуться на этом пути. Если в литературе удалось справиться с этими задачами до­ статочно быстро, то в области научной терминологии этот про­ цесс шел медленнее. Уже в царствование Петра 1в России не толь­ ко создавались навигацкие, инженерные, артиллерийские школы, столь нужные отечеству, но и делались переводы книг по науч­ ным, административным, правовым вопросам. Петр призывал пе­ реводчиков писать понятным языком-?", считал необходимым из­ давать переводы одновременно с подлинниками, поощрял создание учебников и словарей (так, в его время были изданы не­ мецкая азбука, а также латинские, славянские, немецкие слова­ ри), заказывал книги для перевода'"? и др.

Среди главных деятелей русского просвещения и одновре­ менно переводчиков послепетровской эпохи назовем прежде всего Василия Тредиаковского (1703-1768). Тредиаковский был персводчикомАкадемии наук (с 1732 по 1745), потом про­ фессором красноречия (1745-1759) при академическом уни 598 «... И не надлежит речь от речи хранить в переводе, - писал он в 1709 году Ни­ ките Зотову, но точно сене вразумев, на своем языке уже так писать, как внятнее не может быть». Цит. по антологии: Перевод средство взаимного сближения на­ родов. М., 1987. С. 16.

И даже иногда сам проверял выполнение (Почему мешкаете?» - речь идет о переводе книги Вергилия Урбино о начале всяких изобретений. «Не выдавать жаловании, пока не перевелут!» и пр.). См. об этом: Пекарекий п.п. Наука и лите­ ратура в России при Петре Великом. Т"}. Введение в историю просвещения в Рос­ ! 862. Сведения сии ХУJI! столетия. СПб., о переводах и переводчиках этой эпохи 198-263.

см. на с.

Познание и перевод. Опыты философии языка верситете. Подчеркивая культурную роль иностранных языков, он одновременно отстаивал необходимость владения родным языком. Разработка русского философского языка стала до­ ступна Тредиаковскому сразу по нескольким обстоятельствам.

Во-первых, он был профессиональным переводчином (и слу­ жил в этом качестве в Академии наук с по г.), полу­ 1732 чил образованис в России (Славяно-греко-латинская ака­ демия) и за границей (Сорбонна, магистр богословия).

Во-вторых, он был профессиональным литератором (придвор­ ным поэтом императрицы Анны Иоанновны), автором тракта­ та, обосновавшего возможность силлабо-тонического стихосло­ жения в России, автором литературных произведений.

следовавших эстетике Буало. Наконец, в третьих, он был также «историком философии» персводчиком ряда работ (в том числе «Новой Атлантиды» Фрэнсиса Бэкона), автором соб­ ственных философских произведений. Таким образом, именно широкий спектр умений и навыков художественных, интел­ лектуальных, переводческих и позволил ему сыграть такую важную, можно сказать, основополагающую роль в создании русского философского яэыка'Ч".

В своих работах, например в «Слове о премудрости, благора­ зумии и добродстели'Ч' философском трактате о пользе пре­ мудрости и вреде ее хулителей (подразумеваемый предмет кри­ тики тут Ж.-Ж. Руссо), Тредиаковский утверждал, что в мысли (или, как он говорил, в «умствованиие заключается главное положительное качество рода человеческого. При этом дело не ограничивалось декларациями: Тредиаковский вел ак­ тивную работу по созданию и развитию русского философского языка, причем делал это вполне систематично. Так, трактат «Слово о премудрости. написан но-русски. Однако в постра­ ничных сносках к этому сочинению он дал латинские (классиче­ ские или средневековые) эквиваленты всех важнейших поня­ тий, а в конце текста для пользы усвоения «философических эианий» теми, кому было легче читать по-француэски, прило­ жил перечснь французских эквивалентов всех основных поня­ гий, употребленных в трактате. По-видимому, такой двойной пе 600 Важнейшую работу в том же направлении проводил и его современник Антиох Кантемир который в переводах с французскогоизобретал соответсг­ (1708-1744), вуюшие русские термины, IJ языке отсутствовавшие (так, впереводе «Бесед о мно­ жественности миров» Фонтенеля он ввел такие, теперь нам привычные термины, как плотность, прозрачное и непрозрачное тело, наблюдение и пр.).

Тредиаковский В. Слово о премулрости. благоразумии и добродетели// Тредиа­ ковский В. Сочинения. Т. М.: И-здание Смирлина, IR49. С. 481-561.

2.

5] Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ревод был необходимой для читателей поддержкой философ­ ского письма на русском языке. При этом Тредиаковский изоб­ рел русские эквиваленты для ряда фундаментальных философ­ ских понятий: это бытность, бытие (ехistепtiа), существо (suЬstапtiа), сущность (essentia), ум (гпепз), разум (intellectus разумность (iпtеllеgеntiа), чувственность (sепsаtiо) и др.

purus), Тредиаковский предложил собственно перевод, а не просто транслитерацию таких социально-политических терминов, как демократия (его вариант: народодержавие), аристократия (бла­ городных держава), олигархия (не многих нарочитых начальст­ вование), монархия (сдинопачалие царское) и др. Многие поня­ тия, явно еще не устоявшиеся, приводятся в разных вариантах, таковы «истина" и «истииствоэ (veritas), «бытность" и «бытие" (ехistепtiа), «протяжение», «раснростертие» и др.

(extentio) Мы, конечно же, сразу обращаем внимание на то, что, хотя в приложенном словарике французских соответствий есть, ра­ зумеется, и и оЬjеt, у Тредиаковского таких привычных sujet нам теперь философских слов, как «субъект» и «объект", нет:

у него это соответственно «подлежащее" и «предлежащее". Со­ временное Ha:Vl понятие «обраэованиез предстает у Тредиаков­ ского как «воображение" (вхождение в «образе ), а потому со­ временный читатель теряется, без историко-лингвистического комментария, в таких, например, местах трактата, где «образо­ вание" выступает как корень, источник страстей. И сейчас для нас интересны такие предложенные Тредиаковским варианты словопонятий, как «делание в нашем уме" «подвиг­ (operatio), новение» (iшрulsiо), «служащий орудием" (instгuшепtаlis), «данное опытами" (ехрегiшепtаlis)и проч. По крайней мере, всё это переводы, а не просто транслитерации, как в наших ны­ нешних «операции», «импульсе», «эксперименте". Пшмегэаца (универсалии) Тредиаковский переводит как «повсемествен­ ные», как «ряды", что и сейчас представляется актуаль­ seria ным и уместным. В некоторых случаях мы видим у Тредиаков­ ского процесс поиска термина и некоторые не закрепившисся затем в языке гипотезы так, он говорит о числах «целых" и «ломаных» (дробных»). Он не только делает ряд предложе­ ний по переводу понятий из истории философии, но и вводит само понятие «философской истории», В которой речь идет о «любителях", «распрослраиятеляхе и «возоБНОВlпелях»

(очень точный и полезный для нас сейчас набор терминов) «философического знания".

в своем «Очерке развития русской философии» Г. Шпет, с при­ стальным вниманием относившийся к тем аспектам русской культу Познание и перевод. Опыты философии языка ры, которые были связаны с развитием языка и других средств мыс­ ли, отмечает, что за столетие между серединой и серединой XYII в. было сделано огромное количество переводов'Ч", в частно­ XYIII сти, в списках переведенных работ стоял целый ряд греческих и римских авторов'Ч', Проблема заключалась в друтом: эти книги некому было читать, они почти никого не интересовали: «Но кому, кроме переВОДЧИКОБ, это было на пользу? Отпечатанные экземпля­ ры кучами валялись в типографии и на складах, сбывались под ма­ кулатуру или сжигались. Читателя не было. Но что, может быть, было еще важнее языка не было (курсив Шпета»604. В. Н. Карпов, переводчик Платона в XIX В., пишет о своих предшественниках Па­ хомове и Сидоровском, переводчиках Платона в ХУНI в., оправды­ вая их педантизм, а также изобилие церковно-славянской лексики:

«с тогдашним русским языком можно ли было сделать что-нибудь удачнее?»605. Шпет заключает, что вряд ли это было возможно: «Рос­ сия не вышла еще из того состояния, когда у народа нет своего лите­ ратурного языка»606. При этом важнейшее для нас даже не само Любопытно сравнить эти данные с данными по предыдущим векам. Согласно П. Милюкову (Милюков п.н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Нацио­ нализм и общественное мнение. Вып. первый. Издание второе. СПб., 1903), стати­ стика русских персводов с иностранных языков по предшествующим полувекам следующая: книг, книги;

книги.

1550-1599 - 16 1600-J649 - 24 1650-1699 - Среди сюжетов переводных работ абсолютно преобладали религия, нравствен­ ность, затем шли история, космография и география, медицина и словари. Несмо­ тря на подозрительное отношение к иностранцам в Смутное время (кто говорит на двух языках, тот изменник. Там же. С. несмотря на изданный в г. указ - 7), о запрете, наложенном на распространение иностранных книг «в городах, на по­ садах и слободах, и в уездах, в селах и деревнях, во всех местах, всяких чинов лю­ дям учинить заказ крепкий с большим подкреплением, чтобы те люди польской и латинской печати книг никто у себя в домах тайно и явно не держали, а прино­ сили бы и отдавали бы воеволе»). П. Милюков считает этот указ уже явным ана­ хронизмом (Гам же. С. европеизация надвигалась. и необходимость тесного 109):

контакта с иностранцами была уже на пороге.

603 Шпет г.г. Очерк развития русской философии. С. 39.

Там же.

Там же. Шпет приволит, в частности. свидетельство другого переволчика.

..

сголкнувшегося с той же проблемой «недостатком слов В изображении терми­ нов»: «Сей недостатоктак было меня тронул, что я начатый уже труд мой рассудил оставить;

однако потом, следуя других совету, что лучше хотя малым чем отечест­ во пользовать, нежели ничем, предприял оный совершеннокончить-.э- Основания умственной 11 нравоучительной философии обще с сокращенною историею философи­ ческою, сочиненные Иоанном Готтлобом Гейнекцием, с латинского языка на рос­ сийский перевеленные. Печатаны при Императорском Московском Университете в 1766 году. См. Предисловие к благосклонному читателю, ad Пп». Гам же. Сноска 3.

Там же. С 39. Через 100 лет после свидетельства И.Г. Гейнекция Карпов в сво­ ем предисловии ко второму изданию Сочинений Платона (первый том, 1863) де Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

наличие языковых и концептуальных нехваток, но скорее то, что в культуре предпринимались осознанные усилия по развитию рус­ ского языка и, в том числе, русского концептуального языка, при­ чем иногда на уровне самой развитой европейской науки.

Одним из самых замечательных памятников истории создания русского языка как литературного и научного является Словарь российской Академии, вышедший в конце XVJlI в. Он составлял­ ся по модели Словаря французской Академии. Ряд историков, в частности, М.И. Сухомлинов, изучавший структуру и принципы словаря сто лет спустя, считал его исключительно ценным дости­ жением науки того времени. В самом деле, этот словарь собрал весь наличный материал тогдашнего литературного языка ( слов), а также представления о языке, о происхождении слов, об отношении книжных и разговорных жанров, об иностранных словах и технических терминах в русском языке и др. Члены ко­ миссии по подготовке Словаря (филологов среди них, к сожале­ нию, не было, однако тогдашняя филология не была развитой дис­ циплиной) собирали слова, начинавшиеся на те или иные буквы алфавита, составляли таблицы, писали комментарии к словам, расчленяя их, в частности, на древние, областные, технические.

При этом пояснительный материал брался из трудов российских писателей (Ломоносов, Сумароков), из летописей, из предшеству­ ющих изданий различных словарей. Согласно филологическим понятиям того времени, русский и церковно-славянский рассмаг­ ривались не как отдельные языки, но как разные способы выраже лится С читателем аналогичными горькими размышлениями: «Найдет ли у нас Платон довольно читателей? Эта мысль долго колебала меня;

я думал, передумы­ вал, представлял направление нынешнего образования, соображал требования со­ временного обшества, вслушивался в толки о философии, ожидал внушений Со­ кратова гения;

но ничто не просветляло моей мысли и не наклоняло ее к чему-нибудь определенному. Одно только обстоятельство делало легкий перевес в пользу издания: это пробуждение духовенства к развитию в своей среде учено­ литературной деятельности и старание министерства восстановить на кафедрах его училиш здравую и плодоносную в своих основаниях философию. Почему же, ду­ мал я, в такую пору всеобшего стремления к установлению прочной учености в России не пригодились бы идеи Платона, когда и в прежние времена, за три века пред этим, его именно творениями открывалась эпоха возрождения наук на западе Европы?» (Цит, по: Шпет Г. Там же. С. В свою очередь, сомнения мучают 176).

и самого Шпета: «Конечно, перевод Карпова бессмертная заслуга перед русской философией. Но не был ли он преждевременен или, наоборот, не запоздал ли он?»

(Шпет Г. Там же). Подробный обзор русских переводов и оригинальных работ по истории философии, преимущественно древней, см. в книге: Яшеяко А. Русская БИБлиография по истории древней философии. Юрьев: Типография К. Маттисе­ на,1915. Наряду с обзором энциклопедических словарей и хрестоматий, а также сочинений по отдельным периодам и отдельным частям философии, в этой работе Содержится ценная обобшаюшая информация о русских переводах Платона и Аристотеля.

Познание и перевод. Опыты философии языка ния;

различия между ними не в содержании, а в стиле: говорить на­ до по-русски, а писать по-славянски (русский язык называется в словаре то российским, то славянороссийским). В словаре было представлено не только московское наречие, но также элементы наречий Малороссии, Сибири, Камчатки, Урала, Поволжья и др.

При издании Словаря активно обсуждалея вопрос о том, стоит ли включать в словарь только общеупотребительные слова, или также слова, взятые из различных искусств, наук и ремесел. В результате споров одержало верх второе мнение, причем было решено пред­ ставлять эти понятия «или принятыми уже русскими словами, или вновь, по правилам произведения слов, сделаннымиэ'Ч'.

И это свидетельство важнейшей культурной установки осозна­ - ния необходимости вырабатывать язык понятий, действительно овладевать заемными средствами мысли, а не просто имитировать, транслитерировать их внешний облик.

Таким образом, в этом Словаре было впервые в русской куль­ туре было систематически провелено научное требование выра­ батывать русскоязычную терминологию в различных областях знания. При этом самые даровитые и осторожные не изобретали русские слова по собственному произволу (как это делал потом адмирал и писатель Шишков, требовавший русификации любой ценой), но обращались в поиске слов к древним формам русского языка. Наряду с общим требованием строить русскоязычные сло­ ва, в порядке исключения допускалось и использование иност­ ранных (среди них были, в частности, математические понятия, обозначения чинов и должностей, а также ряд слов бытового зна­ чения, вошедших в обиход из-за долгого соседства с азиатскими народами), как уточняла кн. Дашкова, бывшая тогда президентом Российской Академии. Судить о результатах выполнения этого предписания мы можем теперь по итоговым спискам терминов, предложенных в Словаре: так, медицина именуется там «врачеб­ - ной наукой», ботаника «травоведением», география «землео­ - писанием», астрономия «звездословием», библиотека «книго­ хранилищем», обсерватория «наблюдалишем. И др.60S. Как Сухомлинов М.и. История российской Академии. Вып. 8. СПб., 1887. О слова­ 111. Для ре российской Академии. С. составления Словаря было решено пригла­ сить членов Академии, компетентных в той или иной области, «чтобы они, всяк со своей стороны, в той науке, в какой кто упражняется, составили слова по корню рос­ сиискому» (источник курсива в книге не указан. НА.). Гам же. С. 1f 1. Так как спеuиалистов-естествоиспытателей среди членов Академии было явное большин­. ство. наиболее разработанной в русском языке оказалась вперед, на века, мы эТО чувствуем и поныне именно естественно-научная терминология, в частности­ названия видов животных, птиц, растений...

Гам же. С. 1] 2-118.

60S Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

видим, ни одно из этих нововведений не удержалось в терминоло­ гических слоях русского языка: все они были позднее заменены словами с иностранными (латинскими или греческими) корнями.

Но сама установка на развитие родного языка при умеренно сдер­ живаемом заимствовании иностранных слов весьма поучительна и для всех дальнейших периодов русской культуры и истории, в том числе настояшегоб", В целом, несмотря на отдельные допу­ щенные ошибки (особенно в вопросе происхождения слов), уче­ ные последующих поколений считали Словарь «превосходным произведением», а Карамзин, например, подчеркивал, что в этой работе Академия впервые обратила внимание на необходимость филологической разработки русского языка. Так что можно быть уверенными: герои и предшественники на ниве словесно-терми­ нологической у нас есть...

*** Второй важный период русской культуры, в который была осо­ знана необходимость переводов и выработки понятийного языка, связан с самым важным после Петра событием - Отечественной войной 1812 года и походами в Европу 1813-1814 ГГ.: они имели широкое образовательное значение, требовали установления многообразныхкультурныхсвязей с Европой. Военная победа над Наполеоном лишь подчеркнула социальные и культурные дефи­ циты русской культуры на фоне культуры европейской. С какими ресурсами входит в этот культурный мир Россия? Об итогах пред­ шествующего периода в развитии образования, культуры, языка есть немало свидетельств. Среди них живые конкретные наблю­ дения. Вот одно частное, но весьма характерное свидетельство де­ фицитов русского концептуального языка;

его дает нам немецкий профессор Роммель, работавший по приглашению в Харьковском университете. Его наблюдение над жизненными установками и интеллектуальными ориентирами российских студентов отно­ сится к первым двум десятилетиям XIX в. Сейчас оно может пока­ заться нам парадоксальным, тем более интересно внимательно к нему приглядеться. Вот оно, это свидетельство, приводимое в книге профессора Багалея, посвященной истории Харьковского университета. «Вообще везде высказывалось преобладающее 609 Что же касается Словаря, то в нем в результате общей стратегии работы, на­ Правленной на создание собственных терминологических ресурсов, заимствован­ ные иностранные термины составили в Словаре лишь одну пятидесятую часть об­ щего словарного объема. В порядке убывания это были слова греческие (342), латинские французские (92), татарские (33). а кроме ТО['О, еврейские, поль­ (107), ские арабские, турецкие, итальянские, венгерские, шведские и даже одно норвеж­ СКое, сарматекое «вор» русское «тать»).

Познание и перевод. Опыты философии языка стремление русских к практическим наукам, в особенности к ма­ тематике, в которой они оказывали (так! НА.) изумительные успехи. Зато понимание высшей философии и филологии было почти недоступно им. Так впоследствии при переводе одним сту­ дентом на русский язык моего введения в дидактику, в котором встречались отвлеченные понятия: ум, разум, остроумие и другие душевные качества, я заметил, что они сами не понимали тонких различий своего органического, отмеченного печатью древности, языка или же открывали эти отличия только чрез сравнение с со­ ответствующими корнями немецких слов»610.

Сразу замечу: немецкий профессор, по-видимому, прав, упре­ кая студентов в незнании родного языка и его концептуальных возможностей, однако, он явно неправ, упрекая студента пере­ водчика своей работы в том, что он улавливает специфику рус­ скоязычной терминологии лишь при сопоставлении ее с немец­ кой: именно так, на ранних стадиях развития концептуальных языков, только и можно уловить специфику терминологических возможностей родного языка. При этом проф, Багалей проница­ тельно уточняет причины и основания настороженно-опасливого отношения студентов к «высшей философии И филологии»: «Что же касается трудности усвоения высшей филологии и философии, то она объясняется неразработанностыо тогдашнего русского науч­ ного языка, и в этом деле иностранные профессора, не знавшие nо­ русски, не могли оказать слушателям никакой помощи и поддержки (курсив мой. Необходимо еше раз подчеркнуть оба эти - HA.»)611.

тезиса: ресурсы собственного языка становятся нам заметны лишь в сопоставлении его с другими языками, однако развить свой язык и концептуальное мышление, заполнить концептуальные дефи­ циты можем только мы сами иностранные профессора тут ни при чем... Впрочем, кажется, вскоре цифры обучающихся естест­ венным наукам, с одной стороны, и философии с филологией, с другой, выравниваются, во всяком случае философов и филоло­ гов становится больше, чем в тот момент, о котором пишет проф.

Роммель. И этому поколению образованных людей предстояло взять на себя осуществление культурной задачи по развитию рус­ ской культуры, русского языка, русскоязычной терминологии.

Однако без определенной рефлексивной установки, без опреде­ ленной позиции в культуре эта работа осуществляться не могла.

Как известно, судьба философии и ее преподавания в России была тесно связана с революционными событиями в Европе 1830, Проф, Багалей ди. Опыт истории харьковского университета. Том 1-6.

Вып. С.

(1802-1815). 1-3. 829.

Там же. С. 829-830.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ГГ., когда каждый раз под подозрение попадали кафед­ 1848, ры философии как источники европейской мыслительной «зара­ зы». В середине XIX в. знаменитая формула Ширинского-Ших­ матова: «польза философии не доказана, а вред от нее возможен» комично противоречила стараниям профессоров уваровского времени доказать пользу философии. Специфика развития русской философии - с точки зрения вопроса о форми­ ровании понятийного языка и средств мысли заключалась в том, что предметом, на котором впервые пробудилось рефлек­ сивное отношение к предмету и потребность в формировании осознанной мысли о нем, стала литература, а не наука, как это бы­ ло в Европе. И произошло это одновременно с творческим усвое­ нием и пересозданием гениями Пушкина и Жуковского европей­ ского романтизма.

В любом случае, без предварительной духовной работы фило­ софия появиться не могла: требовалось выработать не утилитар­ ное, а рефлексивное отношение к культуре, к мысли. Рассуждая об этой культурной необходимости, Г. Шпет опирается на Викто­ ра Кузена и заимствует у него представление о рефлексивной установке в противовес спонтанной. Это различение в контексте вопроса о генезисе философской установки в культуре представ­ ляется мне удачным и полезным, и я тоже им пользуюсь. Кузен, по мысли Шпета, «удачно выбрал термины, противопоставив по­ знание спонтанное познанию рефлексивному. Первое дается всем, второе немногим, желающим отдать себе отчет в первом, из че­ го и видно, что второе без первого не бывает, но зато оно способ­ но вновь стимулировать это первое-э'". А отсюда важнейший для нашего рассуждения поворот мысли: в русской культуре не было еше науки, над которой можно было бы рефлектировать, но уже развивалось культурное творчество, работа над языком, шло создание собственной литературы: прежде всего язык и был объектом культурного творчества, а затем - литература и история.

В свете этого представления о рефлексии над языком становится ясно, что когда россияне в петровский и послепетровский период Призывали немцев в учителя, это учение вполне могло касаться навыков мысли, но еще не имело подлинно своего предмета, можно даже сказать, что предмет этот оказывался в известном смысле фиктивным что научной рефлексии не (objecturn ficturn), на чем было развиваться. А отсюда и вопрос: какой от всего этого црок? Быть может, это хотя бы в какой-то мере оправдывает не­ задачливого студента профессора Роммеля из Харьковского уни­ верситета, а также тех студентов, которые некогда увлекались Шпет Г Там же. С. 312.

Познание и перевод. Опыты философии языка утилитарными материями и не особенно стремились учиться фи­ лософии и филологии...

Отныне побуждение к рефлексивной работе все отчетливее прорастало в культуре. Одно дело спонтанное развитие русской народности, другое «луч рефлексии», который дает ее осознание и подталкивает к построению сознательной истории. В этом поис­ ке опоры для самостоятельного движения и обреталось, уже как определенная внутренняя установка, «непреодолимое побужде­ ние к рефлексивной работе мыслиь-'". Особую и огромную роль сыграло в этом процессе освоение европейского романтизма:

на российской почве он «превращался из чувства в философскую задачу, в радикальном решении которой рассеивалась сумереч­ ность спонтанного переживанияьб!". Собственная литература, развивавшаяся в России, уже имела свой собственный объект для размышлений. И это был момент эмансипации от внешних влия­ ний: раз литература образовывал ась своя, значит и рефлексия на нее должна была быть своею. Периоды впитывания французской культуры (протагонистом этого процесса был Карамзин), а также немецкой культуры (протагонистом этого процесс а был Жуков­ ский) привели к необходимости не только почувствовать, но и по­ нять, как именно эти влияния могут у нас преломляться: усвоить их было необходимо, однако «нужно было отдельно учиться при­ менить их к решению своей проблемы (курсив мой. Н,А.),615.

Под совокупным воздействием французского, немецкого, анг­ лийского романтизма в России возникло нечто свое, националь­ ное. Одна из возможных параллелей, которая заслуживала бы от­ дельного изучения, это создание немецкого концептуального языка, давшего толчок развитию немецкой философии в первой трети в. Немецкий терминологический язык интенсивно вы­ XIX рабатывался начиная со второй половины в., однако роман­ XIX тическая эпоха дает ему новый импульс.

При этом возникло интереснейшее культурное явление, кото­ рое мы не всегда учитываем сейчас, рассуждая, например, о лите­ ратуроцентризме русской культуры: именно литература, высту­ павшая как нечто самодостаточное, заведомо неутилитарное, как цель в себе, фактически подталкивала философию на путь само­ стоятельности и самоопределения. Однако философия не могла состояться вне системы языка и концептуальных средств, пригод­ ных для рассуждения на уровне других философских языков Ев Там же. С. 3 15.

Там же. С. 319.

615 Там же. С. 3 17.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ропы. При этом другие переводческие опыты культурной Европы далеко не всегда оказывались примером. Так, Пушкин подчерк­ нул, как мы бы сейчас сказали, неадекватность французских «ис­ правительных переводов», когда в угоду собственным предсгавле­ ниям о хорошем вкусе, выдвигавшимся за универсальные, переводчихи переписывали и Гомера и Шекспира. Русскому ха­ рактеру, «переимчивому И общежительному», вовсе не нужна та­ кая переводческая и обще культурная установка. Тезис о литерату­ ре как привилегированном объекте рефлексии побуждает нас сейчас внимательнее присмотреться к тому, какими способами литературное творчество прорастало в философскую рефлексию.

Эти прорастания были опосредованы задачей выработки русского метафизического языка, то есть отвлеченного языка понятий.

Лучшие умы того времени все яснее осознавали необходимость развития понятийного (прозаического) языка такого, какой су­ ществует в более развитых (скажем прямо, не боясь обвинений в политнекорректности) литературах. Во времена Пушкина и его современников такой язык называли «метафизическим языком».

Так, в письмах П.А.Вяземскому Пушкин рисует целую программу этой реформы: «Когда-нибудь должно же вслух сказать, что рус­ ский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии.

Дай бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного языка прозы, т. е. языка мыслей (Курсивы мои. НА.». Об этом есть у меня строфы три в Онегине-б". Или еще, в отрывке под заглавием «О причинах, замедлявших ход нашей словесности»: «Ученость, политика и философия еще по-русски не изьяснялись метафизического языка у нас вовсе не существует...

Даже в простой пере писке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснений понятий самых обыкновенных...(Курсив мой - НА.»617.

В этих письмах Пушкина, прежде всего Вяземскому, писате­ лю и переводчику, во многом единомышленнику, содержится целая программа развития русского языка как языка мысли;

пред­ лагается развивать русский язык не в самом себе, но глядя на дру­ гие языки и используя сопоставительный опыт (так, сопоставле­ ние с французским присутствует здесь постоянно). Фактически здесь ставится вопрос о создании языка понятий в таких областях, как «ученость, политика, философия», которые, по словам Пуш Пушкин А. С Письмо Вяземскому П.А. от 13 июля 1825 г. из Михайловского в Царское село// Пушкин А.С Полное собрание сочинений в 10 т. Т. 10. М.-Л., 1949. С 153.

Пушкин А. С О причииах, замедлявших ход нашей словесности // Там же. Т. 7.

С.18.

Познание и перевод. Опыты философии языка кина, не имеют возможности «изъясняться по-русски». «Пред­ прими постоянный труд, пиши в тишине самовластия, образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах а там Бог даст»бl8. Нагнетая глаголы в повелительном наклонении:

«предприми...ТРУД, пиши, образуй наш."ЯЗЫК.,,», Пушкин поощ­ ряет творческую работу друга. При этом хотелось бы узнать у тек­ стологов-специалистов, что в данном случае значит «В тишине са­ мовластия»? Значит ли это «пиши, направляя силы на то, что сам считаешь нужным (иначе говоря, будучи автономным, властвуя собою)»? Или же «трудись - там, где внешнее давление (самовла­ стие) приглушено и оставляет тебе свободу творческого труда?»

И вот еще что важно. Пушкин уточняет: пиши, образуй метафизи­ ческий язык, «зарожденный В твоих письмах». Это значит, что пе­ реписка образованных людей была индикатором понятийных не­ хваток «даже В простой переписке мы принуждены создавать обороты ДЛЯ изъяснений понятий самых обыкновенных»), так и лабораторией новых возможностей языка. Это не абы какое письменное общение, но общение людей, свободно владевших несколькими языками и потому способных сопоставлять их смыс­ ловые и креативные возможности. Таким образом, русский поня­ тийный язык, если обобщить эти высказывания Пушкина, может и должен развиваться в трех главных контекстах: в переписке, в собственном творчестве и, конечно в переводе с иностранных языков.

Именно поэтому Пушкин с надеждой смотрит на переводче­ скую работу друга (сам он делал лишь поэтические переводы) следит, поощряет, подробно объясняет, чего именно он от нее ждет. В частности, вопрос о разработке «русского метафизическо­ го языка» встал применительно к переводу с французского по­ следней романтической новинки романа Бенжамена Констана «Адольф», над которым работал Вяземский. Насколько можно су­ дить по собственным высказываниям Вяземского, он полностью принял пушкинскую программу развития русского метафизичес­ кого языка, так что ее вполне можно назвать «программой Пуш­ кина-Вяземского». Так, Вяземский видел свою цель переводчика не только в том, чтобы познакомить читателя с неизвестным ему произведением иностранного автора, но и в том, чтобы «изучи­ валь, ощупывать язык наш, производить над ним попытки, если не пытки», и выведывать, насколько он сможет приблизиться к языку иностранному «без увечья, без распягья на ложе Про­ крустовом». При ЭТОМ для обоих литераторов и мыслителей харак 618 Пушкин А. С. Письмо Вяземскому П.А. от 1 сентября 1822 Г. из Кишинева в Москву Тал/же. Т. С.

// JO. 42.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

терна способность к тонкой дифференциации суждений ума и вкуса. Пушкин, как известно, не особенно любил современную ему французскую поэзию. Он был, как уже отмечал ось, решитель­ но против французских «исправительных» переводов, и потому с надеждой приглядывался к шатобриановскому переводу Миль­ тона, ожидая увидеть в нем переломный момент к новой эстетике и логике перевода. Однако он очень высоко ценил французский прозаический язык понятий, впитавших в тот период европей­ ский мыслительный опыт. Именно этот французский он считает мерилом развития русского метафизического языка. Так что Вя­ земский трудился над творением не столько французским, сколь­ ко европейским, представителем не «французского общежития», но «светской, так сказать, практической метафизики поколения нашего». При этом программа Пушкина-Вяземского далека от какого-либо националистического пафоса, от стремления к инди­ видуализации любой ценой. Вырабатывая русский понятийный язык, Вяземский ориентировался на слой общей понятийной лек­ сики европейских языков;

и в самом деле, нелепо было бы стре­ миться удержать все свои «прихоти» И особенности, когда «меже­ вые столбы, внизу разграничивающие языки, права, обычаи, не доходят до той высшей сферы. В ней все личности сглаживают­ ся. Все резкие отличия сливаются, Адольф не француз, не немец, не англичанин: он воспитанник века своего-б!".

Иначе говоря, Вяземский осуществляет замысел Пушкина о создании «русского метафизического языка» и одновременно реализует ту программу, о которой писал Шпет в «Очерке разви­ тия русской философии». Он преврашает пересоздание художест­ венной ткани европейского романа в процесс выработки понятий русского языка;

при этом он осознанно сортирует «галлицизмы»

на «вещественные», «синтаксические» И «понятийные»: первых нужно сторониться, придумывая русскоязычные названия пред­ метов, вторые пере водить в схемы и обычаи русского синтаксиса, а третьи, «галлицизмы понягий. общезначимый слой общеев­ ропейской концептуальной лексики бережно транспонировать в русский язык. При этом он выступает как переводчик, который осознанно выдвигает установку на оригинал и его понятийные слои (а не на потакание «прихотям- читателя) как более трудную для переводчика и одновременно более полезную для русской культуры. Тем самым Пушкин и Вяземский намечали путь к уни­ версализации, к просвещению и образованию. Однако их вклад в выработку русского концептуального языка (в отличие от языка Вяземский п.А. Адольф. Роман Бенжамен-Констана. От персводчика (1831) / / Перевод - средство взаимного сближения народов. М.. 1987. С. 35.

Познание н перевод. Опыты философии языка литературного) до сих пор по достоинству не оценен. Сделать это сейчас наш долг.

Обратим внимание на то, что необходимость особой работы, на­ правленной на развитие русского понятийного языка, осознава­ лось людьми разных эстетических, политических, стилистических и других ориентаций. Так, В.Г. Белинский, известный нам как представитель русской революционной демократии, как литера­ турный критик, всячески защищавший самобытность и народность русской литературы и боровшийся с проявлениями «искусства для искусства», во главу угла ставил развитие и распространение пере­ волов как средства совершенствования мысли, выражаемой на рус­ ском языке. Фактически Белинский прямо подчеркивал необходи­ мость переволов как в науке, так и в литерагуреб-". Зачем это нужно? Прежде всего, говорит он, «для образования нашего еще не установившегося языка;

только посредством их можно образо­ вать из него такой орган, на коем бы можно было разыгрывать все неисчислимые и разнообразные вариации человеческой мысли~)621.

Белинский не только выдвигал это требование, но и внимательно следил за его реализацией;

так, в своих рецензиях на серию брошюр по естественно-научной тематике он обращал внимание не только на их содержание, но и на стиль, но прежде всего на тот понятий­ ный язык, которым они написаны'-.

Таким образом, для философии работа над своим языком как языком понятий есть существенная часть развития. Философия как знание (а не как мораль и нравоучение) складывалась в Рос­ сии постепенно по мере того, как в обществе образовывался 62n «В самом деле, у нас вообще слишком мало дорожат славою персводчика.

А мне кажется, что теперь-то именно и должна бы в нашей литературе быть эпоха переволов или, лучше сказать, теперь вся наша литературная деятельность должна обратиться исключительно на одни переводы как ученых, так и художественных произвелений. Теперь уже курс на российские изделия чрезвычайно понизился:

публика требует дельного и изящного и, не находя на отечественном языке ни то­ r.

го. ни другого. поневоле читает одно иностранное». / / Белинский в. "Изгнанник.

исторический роман...», соч. Богемуса. Пер. с нем. (] 835) / / Перевод - средство взаимного сближения народов. М.. 1987. С 37.

621 Там же. С 38.

622 "Истинно философский язык. только совсем не русский! Воля г. автора, а мне кажется, что изучению философии должно предшествовать изучение грамматики.

так же как изложению философии должно предшествовать умение ясно, понятно и толковито изъясняться на своем языке. Вы хотите писать для людей светских, вы посвяшаете вашу книгу даме: тем более должны вы стараться говорить живым на­ родным словом, а не мозаикою школьных и подьяческих слов. согласованных между собою синтаксисом волостных правлсний: мало этого. вы должны дойти до педантизма в отделке слова-/,' Белинский в.г Полное собрание сочинений в 12 т.

Пол рел. СА. Венгерова. Т. СПб., 1900. С 420.

11.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

идеал незаинтересованного знания, чистого созерцания, отсут­ ствия утилитарной пользы и прямой назидательности. Какой должна быть философия? Мечтой о всеобщем счастье, уверенно­ стью в щи роте собственной души, трактовкой дисциплины ума как узости, догматичности, односторонности? Нет, рефлексивная установка должна привести к знанию, которое достигается мето­ дическим трудом, а не фантазерством, не отсылками к «неизре­ ченному. или рецептами достижения всеобщего счастья. Преоб­ ладание философско-исторического, философско-религиозного и философско-моралистического аспектов над философско­ познавательным, рефлексивным, пока отличает русскую филосо­ фию. Весь вопрос в том, пишет Шпет в драматичном 1922 году, за­ вершая работу над «Очерком русской философии», каким будет ее дальнейший путь...

*** Третий этап в выработке русского концептуального языка, на котором я здесь кратко остановлюсь, это постсоветский пе­ риод или, иначе, последние два десятилетия. Это поистине приви­ легированная эпоха для перевода и внимания к современной и бо­ лее ранней западной философской научно-гуманитарной мысли.

Отличительная особенность этого периода в том, что ему предше­ ствовало в течение почти лет единоличное господство марк­ систского философского языка, в который так или иначе должны были переводиться все осваиваемые содержания.


С конца 80-х от­ крылись две шлюза и на культурную авансцену хлынули два по­ томка отечественная (религиозная) философия и современная западная мысль. Оба эти потока, хотя и в разных отношениях, ис­ пытывали огромную потребность впереводе. Применительно к отечественной философии это была задача восстановить тради­ ции чтения, интерпретации, понимания, вписать ее в контекст современной философской проблематики, без которой она обре­ чена оставаться лишь уделом историков философии. Примени­ тельно к западной и особенно современной западной мысли это была задача перевода с языка на язык, с культуры на культуру, восстановления утерянных и построения несложившихся кон­ цептуальных связок. Предшествующее господство марксистской философии в ее более или менее догматических вариантах всегда предполагало «перевод» всего ценного, что могло бы быть найде­ но в ДО-, не- или постмарксистских концепциях, в рамки марк­ систских понятий, что ставило предел проработке других возмож­ ностей мысли. Все эти долгие годы и русская философия, и современная западная философия были недоступны массовому читателю и могли прорабатываться лишь узким слоем профессио Познание и перевод. Опыты философии языка налов, способных найти не переиздававшиеся с начала ХХ в. (или изданные на Западе) русские книги или добыть из-за рубежа со­ временную западную философскую литературу, нередко не дохо­ дившую даже до «спецхранов». Конечно, многие исследователи современной западной философии стремились как можно точнее представить того или иного зарубежного автора, передать читате­ лям свой интерес к анализируемой концегшии''. Однако.не про­ пустив через себя современный опыт развития мировой филосо­ фии, русский концептуальный язык не мог быть адекватен тем актуальным задачам, которые встали перед ним в постсоветский период.

Начиная с в. философская переводческая работа в Рос­ XVIII сии обычно предполагала синхронность оригинала и перевода.

И произведения философов Просвещения (с которыми одновре­ менно велись диалоги в письмах), и религиозно-миссионерские книги переводились примерно тогда же, когда возникали. Этот XIX, и в начале ХХ в.

принцип отчасти сохранялся и в Бердяев или Франк полемизировали с теми авторами, которые творили одно­ временно с ними, прежде всего с неокантианцами и Бергсоном, с авторами, переводы которых публиковались в сборниках «Но­ вые идеи в философии».

В советское время ситуация стала иной. Мошное усилие при­ общения к «мировой культуре» вызвало к жизни переводы Гегеля, Маркса, Фейербаха, Спинозы, Канта, Лейбница, Декарта, Шел­ линга, то есть «классики» Нового времени, и в целом эту работу можно назвать переводческим подвигом. Настояшим достижени­ ем были переводы Платона и Аристотеля (новые или повтор­ ные)624. Однако это были переводы именно классики. Утыкаясь в марксизм, до-не-постмарксистская мысль замирала. Полчерки 623 Нефилософский парадокс заключался тут в том, что «критики» обычно выби­ рали в качестве своих объектов то, что любили. и умели показать читателю свое поплин ное отношение к этим объектам уважительным обилием хорошо переве­ денных цигат, сравнительными пропорциями в тексте «критики» И «псресказа»

И пр. Многие представители среднего и старшего поколения, работавшие в русле «критики современной буржуазной философии», могут поделиться опытом при­ мерами и приемами из собственного любовно-критического арсенала.

624 Подробный обзор дореволюuионных русских персводов и оригинальных работ по истории философии, преимущественно древней, см. в книге: Яшенко А. Русская библиография по истории древней философии. Юрьев: Типография К. Маттисе­ 1915. Обратим на, внимание на то, что издание вышло в той самой серии, которая много позже прославилась как «Ученые записки Тартуского государственного университета". Наряду с обзором энциклопедических словарей и хрестоматий.

а также сочинений по отдельным периодам и отдельным частям философии.

в этой работе содержится ценная обобщающая информация о переводах Платона и Арнстогеля в России.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ваю - для большей части философской аудитории так называемой «современной буржуазной философии» практически не сущест­ вовало, а философская классика существовала вне реального кон­ текста ее возможной актуализации: советский читатель не имел никакого представления о том, как читал Гегеля Кожев, а Канта Хайдеггер (то есть о том, что делалось с философской классикой в современной западной философии), а редкие обзоры мало чем тут могли помочь.

Очень важно то, что теперь это изменилось: западная филосо­ фия перестала быть «чужой» и стала восприниматься как филосо­ фия «для нас», как часть того языка, на котором русская культура говорит о русской культуре. И это породило множество проблем, социологическое и культурное значение которых прямо затраги­ вает тысячи реальных «потребителей» философии. Сейчас я наме­ ренно сосредоточиваю свое внимание не на том, что было, а на том} чего не было, что поэтому даже сейчас дается нам с трудом.

И потому «пропаганду достижений» я считаю делом идеолога, а про работку культурных дефицитов с установкой на восполнение пробелов (с широким, по возможности, использованием местных ресурсов) - позицией исследователя, причем саму констатацию трудностей я воспринимаю не как признак слабости, но как выра­ жение личного достоинства и гражданской позиции.

О культурных дефицитах говорить не стыдно тем более, если знаешь, как это поправить. Пушкин, например, знал и потому не стыдился. В пушкинские времена, как уже говорилось, нераз­ витость русского языка как языка отвлеченной мысли и науки ощущалась очень остро, по крайней мере, умными и образован­ ными людьми. Среди важнейших культурных задач нынешнего дня необходимо подчеркнуть все значение не только работы по переводу, изучению, комментированию, освоению, преобразова­ нию мысли, созданной на других языках и в других культурах, в мысль, существующую на русском языке, но также значение преподавания русского языка как языка мысли, разума, рефлек­ сии. Приходится отметить, что эти аспекты языка сейчас нередко замалчиваются, хранятся под спудом.

В целом необходимость развивать русский язык начала осозна­ ваться как актуальная и у нас: об этом пишут, принимают госу­ дарственные документы, созывают научные ковференции--".

625 Ср.: Челышев ЕП. Отчетный доклад о деятельности ОЛЯ РАН в 1997 году / / Из­ вестия АН. Сер. Лит. и язык, июль-авг., 1998. С. 3-11;

Совет по русскому языку при Президенте РоссийскойФедерации/ / Русская речь. 1996. NQ 4. С. 52-53;

Рус­ ский язык как государственный.Материалы международнойконференции (Челя­ бинск, 5-6 июня 1997 года). М., Челябинск, 1997;

Березин Ф.М. Место и роль рус­ ского языка в постсоветской России // Языкознание. М.: ИНИОН РАН, 1997.

Познание и перевод. Опыты философии языка При этом выдвигаются программы «защиты» (языка) и «прослав­ пения. (моральных качеств русского народа, создавшего замеча­ тельный язык и культуру). Как известно, научные кадры у нас со­ средоточены главным образом в крупных городах, а еще более того в столицах;

эти научные силы, как правило, видят в пробле­ ме нынешнего статуса русского языка и языковой политики ка­ верзный идеологический вопрос, а потому нередко получается, что за эту работу по «защите» И «прославлению. на свой страх и риск берутся провинциальные преподаватели. Исходя из луч­ ших побуждений и одушевляемые гуманистическим пафосом, они сосредоточивают свои усилия на лексике, фразеологии и иди­ оматике (наиболее вещественно-значимых аспектах языковой си­ стемы) и на основании подборки, скажем, тех пословиц и погово­ рок, которые положительно характеризуют русский народ (без соответствующих статистических проверок и не учитывая матери­ ал, прямо противоречащий утверждаемому, скажем, мощный слой пословиц типа «работа не волк в лес не убежит»), прямо пе­ ре ходят к утверждению нравственных достоинств русского народа как повода для национальной гордости 6 2 6. Не забудем, однако, и о том, что логика типа «а Я лучше» или «а Я древнее» еще никог­ да не приводила к пониманию в напряженных межэтнических си­ туацияхэ-". Строго говоря, в словесности (как и в философии) объективно нужны не «защита» (всегда от кого-то или от чего-то), а собственные усилия, направленные на выработку русскоязыч­ ных слов и понятий там, где их в культуре по той или иной причи­ не нет (результат в этом процессе можно получить быстро, а мож­ но ждать долго;

просто другого пути решения проблемы никто еще не придумал). А на месте «прославления» русского характера на основе анализа идиоматической лексики объективно нужна была бы работа с русским языком как языком «формирования Вып. С. Немало мероприятий состоялось в году. прошедшем как 5-20. J3.

«год русского языка» в России и некоторых других странах.

626 Мне недавно пришлось подготовить информаuионно-исследовательский до­ клад на эту тему, и я могу назвать десятки работ, написанных с этих позиций: дело здесь не в перечне. а в общей установке.

627 Когда национальные языки при водят обоснования собственной развитости, они, как правило, указывают на наличие фольклора или эпоса на родном языке, а также на его древность (для казахов в качестве такого обоснования выступает принадлежиость казахского к тюркским языкам, всегда «подпитывавшим» рус­ ский или, иначе говоря, своеобразное «право старшииства»). И тут же сразу следу­ - ет современное требование: в одночасье и фактически на почти пустом месте создать на родном языке «научные словари» по «всем» областям современной на­ XXI уки и техники. Скачок И3 фольклора в век требует сил, средств. времени, а ми­ новать те или иные промежуточные стадии развития можно, наверное, лишь в сказке о ковре-самолете.


Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

разумного суждения» (Вдаль), причем на всех уровнях образова­ ния начальном, среднем и высшем.

А сейчас даже младшие школьники, по подсказке педагогов, воображают будущее России по сказочно-фольклорным моделям (Василиса Премудрая, Спящая царевна, которую разбудит принц, и даже Аленушка заботливая сестра Иванушки'ч''), а старшие, например, пишут (в качестве «наиболее актуальных для современ­ ной молодежи») сочинение по картине Крамского «Христос В пу­ стыне». Воспитание в детях чувства собственного достоинства, уважения к своей культуре, поиск педагогами средств для разви­ тия эстетического или морального сознания всему этому можно было бы только радоваться, если бы все это не осуществлялось в ущерб мысли'". Разумное не противоречит ни воображению, ни образности, но и не сводится к ним. А пока наши дети нередко даже не умеют «просто читать учебники», не в состоянии самосто­ ятельно озаглавить отдельные параграфы, пересказать прочитан­ ное «своими словами», но педагогов, который замечают это и бьют тревогу единицы. Совершенно очевидно, что следовало бы учить детей русскому языку прежде всего как языку мысли и общения, и лишь потом, если угодно, как языку, романтически выражающему «народный дух» (не забывая при этом, что фоль­ клорные образы «Кольца Нибелунгов. эпоса не хуже и не лучше других удобно легли в основу вполне определенной идеологии).

И, конечно, учить словесности (а теперь в средних школах вводит­ ся на европейский и прежний русский манер словесность lettres - как объединенные уроки языка и литературы) стоило бы не только на примерах из художественной литературы, но и на адаптированных, доступных учащимся текстах гуманитарных на­ ук (истории, социологии, психологии). Здесь бы и объединиться философу и словеснику!

Вот почему полезным интеллектуальным упражнением пред­ ставляется мне погружение в работу с текстом, хотя навыка и при­ вычки к чтению и интерпретации текстов в русской культуре не было и нет. Практика столь привычная close reading of the text, 628 Мишатина н.л. Образ России на уроках в 5 классе / / Русский язык в школе.

1996. Ng 2. С. 41-45.

Подобных перекосов не допускали мыслители прошлого - даже те, от кото­ рых, казалось бы, трудно было этого ожидать. Так, архимандрит Гавриил, автор учебника по истории философии, уделяет проблеме языка немалое внимание, причем трактует язык прежде всего как путь к новым понятиям: «В нынешнем со­ стоянии общих познаний, слова суть не что иное как знаки мыслей;

следователь­ но, языки только средство к достижению новых познаний, или, лучше сказать, пу­ теводители к новым понятиям» Архимандрит Гавриил. История философии.

// Казань: Университетскаятипография, 1840. С. 118.

Познание и перевод. Опыты философии языка в Европе, всегда у нас отсутствовала и сейчас только начинает по­ являться в учебных программах. Мой опыт работы со студентами разных уровней свидетельствует в целом об их неумении и неже­ лании «внимательно читать тексты». Когда я попыталась прочи­ тать со студентами-культурологами «Недовольство культурой»

Фрейда, потребовав внимательного отношения к каждому доводу и каждому повороту мысли, они быстро устали: если нам это по­ надобится для диссертации, мы и сами прочтем, а так лучше уж Вы сами нам что-нибудь расскажите...

Иногда звучит и другая точка зрения (как правило, вдохновлен­ ная американским опытом преподавания философии): зачем читать тексты, когда можно учить философии и без текстов, на ос­ новании устной беседы, диалога. Такова распространенная амери­ канская практика, тоже в чем-то интересная. Однако можно ду­ мать, что педагогический подход и там зависит от возраста и уровня учашегося: одно дело дошкольник, а другое аспирант.

А кроме того, известно, что американцы вообше совершенно ина­ че относятся к истории, к истории философии, к истории Европы, и нам вряд ли стоит копировать это отношение. В Америке процве­ тает гегемонизм одного языка, который сплавляет гетерогенные фрагменты разных культур в единое целое, а в Европе все выглядит иначе. да, математики и естественники всего мира уже давно пи­ шут по-английски, если хотят, чтобы их поняли и узнали повсюду.

Однако в гуманитарных областях дело обстоит иначе. Конечно, ре­ зюме на упрощенном английском, похожем на эсперанто, будут требовать и сочинять все шире и шире, однако авторские работы должны по-прежнему писаться на родном языке, где мысль может быть выражена наиболее адекватно и глубоко. А потому каждый из культурных языков Европы нуждается в неустанной разработке, чтобы быть на уровне общеевропейских требований научного и культурного обмена'". Можно полагать, что в ближайшие деся­ тилетия перед странами Европы и России как части культурной Ср. мысли известного французского лингвиста К. Ажежа: «Языковая Европа имеет свою собственную судьбу и не должна вдохновляться иностранными моде­ лями. Если в США принятие определенного языка вновь прибывшими было печа­ тью идентичности. то напротив оригинальность Европы запечатлевается в огром­ ном разнообразии языков и отображаемых ими культур. Господство единого языка, например английского, не отвечает ее судьбе. Ей отвечает лишь неизмеиная открытость к множественному. Европа должна воспитывать своих сыновей и доче­ рей в разнообразии. а не единственности языков. Для Европы это одновременно и зов прошлого, И призыв булушего». (См. Hagege CI. Le sоuПlе de la [апяце. Voies е!

К будущей судьбе русского языка автор от­ destil1s des parlers d'Europe. Paris, 1992.

носится скептически;

на это можно сказать лишь, что место русского языка и рус­ ской мысли в европейском культурном пространстве будет во многом зависеть от нас самих.

Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимаиие. Глава седьмая. Перевод как...

Европы будет стоять задача развития своих культур и языков, вы­ работки средств европейского взаимопонимания.

Разумеется, философский язык не замкнут в себе, он выраба­ тывается на фоне других потоков заимствований в общенацио­ нальном языке и в специализированных языках отраслей и дис­ циплин. Лексикографический анализ различных областей культуры, социальной, политической, экономической жизни де­ монстрирует огромное количество заимствований или новых (расширенных или уточненных) употреблений ранее сушество­ вавших понятий. Так, в вопросах государства, права, обществен­ ных институтов особенно велика в последние годы роль француз­ ских заимствованийб!'. Те слова и понятия, которые в конце 1980-х начале 90-х годов лишь начинали вводиться для обозна­ чения этих новых реальностей, стали теперь полноправными и широкоупотребительными понятиями. К сожалению, в области философского языка и философских дискурсов аналогичной со­ поставительной работы не проводится, а жаль: она позволила бы В политической и социальной лексике видно явное стремление соответство­ вать международным стандартам. Ср. такие лексические елинииы, как парламент (ранее: только по отношению к другим странам). кабинет министров. премьер (ра­ нее: совет министров, председагель... ). мэрия, мэр, вине-мэр (ранее: горисполком.

прелседагель горисполкома). губернатор (возрождение более раннез о заимствова­ ния). государственность (эоцмсгашегй ёгаг). пенитенииарная система (новое d'lll распространенное словосочетание) и многие другие. Новыми являются такие по­ нятия. как толерантность, идентичность,ментальность,менталитет (ранее пере­ водилось контекстуально: как склад ума. нравы. психология).реноме, респонденты, популизм, популистскии, тоталитарный и тотальный, унитарный (в противопо­ ложность федеративному) и др. Позитивный смысл приобрели такие понятия. как плюрализм (ранее относившееся только к буржуазным теориям). деидеояогизация (новым является не само слово. но его позитивная оценка. во всяком случае в ран­ ний постсоветский период: отказ от коммунистической идеологии). Расширилось значение таких существовавших ранее терминов. как днаспора (отныне он может обозначать русское население за пределами нынешних границ России. а ранее от­ носилось только К другим национальностям). натурализаиия (принятие граждан­ ства в какой-либо бывшей союзной республике). пользователь (ранее употреб­ лялось только в юридическом языке. сейчас обозначает любого человека.

пользуюшегосячем-либо и имеющего определенные права) и др. В связи с ломкой структур социальной и хозяйственной жизни продуктивным стала французская приставка де-: (например. деструкция или десоветизаиия), важное словообразова­ тельное значение приобрел суффикс «ировать» (дезавуировать - ранее употреб­ лялось только при описании норм международного права. а сейчас расширило сферу употребления и семантику;

идентифицировать, репрезентировать, инкрими­ нировать, реанимировать, инспирировать и т. д.. И т. п. Среди материалов по лекси­ ке конца 80-х годов. полезных для сопоставлений с нынешним периодом. отме­ тим: Haudressy D. Ces mots qLli disel1t Гасшайге. Les гпшапопз de 'а lal1gLle гпьье.

Гпыпш сЕпшеэ Slaves. 1992. Ср.: Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). М., 1996. Русский язык в современном обществе: функциональные и статусные харак­ теристики. М., Кронгауз М. Русский язык на грани нервного срыва. М.• 2006. 2007.

Познание и перевод. Опыты филоеофии языка отследить способы вхождения в язык и закрепления в нем новых терминов и понятий, так что прояснение этой социолингвистиче­ ской стороны существования постсоветской философии остается задачей для будущего историка мысли.

Однако культурные процессы нелинейны инеоднозначны.

Верно, что за два последних десятилетия постсоветская филосо­ фия во многом освободилась от догматов формы, содержания, от жестких идеологических привязок и пр. Правда, состояние, ко­ торое казалось, если угодно, позитивно «неидеологическим», дли­ лось недолго. Как остроумно заметил некогда русский филолог Михаил Леонович Гаспаров, современный период в русской куль­ туре характеризуется сменой «принудигельной идейности» «при­ нудительной духовностью-Ч'. Эта емкая фраза многослойна.

За призывом к «духовности» могут стоять идеи национального ве­ личия, культурного своеобразия, некое го принципиального отли­ чия «русской мысли» от рационально-прагмагической мысли За­ пада (тезис о таком отличии, характерный для всей русской культуры в., незаметно перекочевал и в наше время). Одним XIX своим концом эти идеи упираются во вполне осмысленные сооб­ ражения о защите «национальных интересов», а другим в раз­ личные формы националистической идеологии.

При этом отчетливо обрисовалось притяжение философии к некоей, условно говоря, «национально ориентированной» линг­ вистике, которая в ряде своих разделов (лексикография, лексико­ логия, семантика) все охотнее опирается на произвольно трактуе­ мые фольклорные и этимологические разыскания. При этом соблазн народных этимологий, вполне в духе позднего Хайдеггера, кажется, обещает прямой доступ к архетипическим слоям созна­ ния (в соответствии с обетованиями весьма популярного в России к.г. Юнга). Эта тенденция к расцвету националистических ориен­ таций в самой лингвистике особенно поражает на примерах ярких фигур, в прошлом прозападной ориентации, таких как Ю. Степа­ нов или Е. Падучева. В постсоветской России чрезвычайно попу­ лярна польско-австралийская исследовательница языковой се­ мантики Анна Вежбицкая, в то время как французский «анализ дискурса» на стыке философии, лингвистики, социологии, психо­ анализа, как уже отмечалось, совершенно не при вился и никакого успеха не имеет. Несомненно, однако, что работа в языке, работа с концептуальным языком может и должна служить противовесом 632 О гаспаровской «научной филологии» И О равнодушии постсоветской филосо­ фии к этому проекту на фоне огромного энтузиазма по поводу. скажем. м. Бахти­ на или А. Лосева как фигур. интерпретируемых в религиозном ключе и в духе об­ ретения подлинного национального наследия, см.: Автономова Н. м.л. Гаспаров:

свой путь в науке Стих, язык, поэзия. м., 2006. С. 13-24.

// Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

расправляющей крылья националистической идеологии. В част­ ности, противостоять идеологическим сползаниям в национали­ стическую идеологию может дискурсный анализ, оперативно вы­ являющий смены словоупотреблений, сдвиги значений, способы заимствования и передачи чужой речи, а через все это некоторые важные и на первый взгляд не заметные способы отношения к се­ бе, к своему прошлому и настоящему...

В общем, освоение западного и осмысление собственного кон­ цептуального наследия продолжается, и этот процесс становления философии и философского языка в современной России не сво­ дим к однозначным формулам и рецептам. да, конечно, все евро­ пейские философии возникли в процессе, важной составляющей которого был перевод с других языков и других культур. Однако «возникать В процесс е перевода» вовсе не значит «возникать толь­ ко из заимствованных слов и понятий». для того чтобы философ­ ские понятия и категории могли появиться, каждый раз нужны, помимо определенных социальных условий, внутреннее побужде­ ние, тяготение, определенное направление умствования.

Каждый человек должен успеть сформулировать свой опыт, принять вызов времени и ситуации. Каков же он этот постсовет­ ский вызов'? Для философа прежде всего интеллектуальный, концептуальный. Каким должен быть ответ? В нем должно быть достойное мыслительное содержание и надежная концептуальная форма. То, что в России есть замечательные писатели и известные «любомудры». обшеизвестно. А теперь хотелось бы увидеть не только художественное или религиозное Философствование, но и мощный концептуальный прорыв без скидок на специфику и трудности российской культурно-интеллектуальной истории.

Если концептуальные дефициты нынешней культурной ситуации будут поняты как собственная потребность и как вызов, тогда и достойный ответ найдется.

Ипостаси языка и подходы к переводу § 2.

От «мышления, мыслящего само себя», к языку Существуют, кажется, две главные формы философии языка:

либо языковое знание трактуется как сокровищница мудрости (Пла­ тон, Августин, Прокл, каббала, романтики, символисты), либо оно трактуется как свалка заблуждений (Сократ в «Кратиле», логи­ ческий позитивизм и лингвистическая философия). Фетишизация языка и его критика как бы взаимно порождают друг друга. Язык многолик, но мы нередко забываем об этом, сосредоточиваясь на ка­ ком-то одном его аспекте, и тогда может возникнуть субстанциализа Познание и перевод. Опыты философии языка ция или гипостазирование, представление его как единственного, са­ модостаточного, вещного. При переводе подобные «объективные пре­ вращения» возникают весьма настойчиво. «Задача переводчика» (та­ ково заглавие знаменитой работы Беньямина) в том, чтобы не дать этой опасности укорениться, отказавшись от такого представле­ ния об универсальности, которая делает перевод ненужным, и от такого представления о той специфичности языков и культур, которая делает перевод невозможным. Но это и не вопрос о золотой середине или удачном «снятии» противоречия во вновь обретенном рае, где полнота смыслов сосуществовала бы рука об руку с их многообрази­ ем. Самое главное здесь для нас заключается в том, чтобы, сохра­ няя представление о специфике мысли, воплощенной в слове, убе­ речься от представления о том, что те или иные виды связи форм и содержаний в разных конкретных языках и культурах и есть един­ ственно возможные и в таком своем качестве абсолютно неповто­ римые и невоспроизводимые. В области перевода мы постоянно сталкиваемся с обеими этими «очевидносгями. И С тем, что сво­ еобразные срашения форм и содержаний составляют во многом специфику языков и культур, и с тем, что эта сращенность тем не менее не абсолютна, что она допускает или предполагает неравнове­ сия, сдвиги, переносы а тем самым и перевод. Иначе говоря, пе­ реход от одной формы связи между словом и мыслью к другой форме связи между словом и мыслью, которая может быть нами вос­ принята как «почти то же самое», как адекватное отображение пер­ вой связки во второй, так или иначе возможна.

то, что читатель найдет в этом параграфе, лишь косвенно связано с этой задачей, но может быть направлено на ее реализацию. Я по­ стараюсь показать, достаточно схематично, наличие разных ипос­ тасей языка, сушествование разных проекций языковой работы на другие культурные сферы, а также наличие разных подходов к язы­ ку в науке и философии. Эти подходы я условно называю здесь формализацией, методологизацией, онтологизацией и социологиза­ цией. Разумеется, это не исчерпывающий перечень, и, кроме того, каждая из этих тенденций во многих случаях не исключает другие:

во всяком случае, это относится к методологическому использова­ нию практически любого другого подхода, или же к онтологическо­ му аспекту, который в том или ином пони мании присутствует и в лю­ бом другом, по крайней мере, ни формализация, ни социологизация вовсе не исключают онтологической плоскости рассуждения. (Они не связаны друг с другом отношением логического подчинения и не имеют общего основания.) После этого я постараюсь опять-та­ ки условно и схематично показать некоторые формы пробле­ матизации перевола. которые были сформулированы в рамках то­ го ИЛИ иного подхода к языку.

Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимаиие. Глава седьмая. Перевод как...

Вопрос о соотношении языка и мышления уходит в глубь ве­ ков. Вопросами философской грамматики занимались уже древние греки, пъггаясь обнаружить, на чем же собственно основано взаимное понимание говорящими друг друга. Интерес к языковой проблемати­ ке в ее соотношении с мышлением, с разумной способностью че­ ловека мы находим у Гераклита, Демокрита, Эпикура, в платонов­ ских диалогах (особенно в «Кратиле», где ставится вопрос об «идеальных» именах, общих для всех языков и выражающих устойчивую вечную сущность вещей), у Аристотеля, стоиков и др.

И в Новое время не было, пожалуй, ни одного вьшающегося мыс­ лителя, который бы не пытался так или иначе строить философию языка как некое необходимое или желательное дополнение к филосо­ фии в собственном смысле слова к «общей философии». В течение долгого времени преобладал логизируюший подход к языку. Это ярко проявилось В классическом рационализме XYIl-ХУIlI вв., но в ранних своих формах представлено уже у Арисготеля, надол­ го определившего судьбу европейского языкознания. У Аристоте­ ля, как позднее и в средневековой философии, связь линтвисти­ ческих вопросов с философскими выражается прежде всего в безоговорочном подчинении грамматических категорий логиче­ ским: язык трактуется в аристотелевской, схоластической, а потом и рационалистической традиции Нового времени преимущест­ венно как нечто, не имеющее особого субстанционального статуса, как нечто, растворенное в мышлении, а роль языка при этом сводится фактически к прояснению и фиксации логической структуры мышле­ ния, в принципе тождественного для всех времен и народов.



Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.