авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 19 ] --

Тем самым был схвачен важнейший аспект соотношения языка и мышления, однако за рамками такогологизирующего подхо­ да оставалось все то самобытное, что делает язык явлением особого рода, не сводимым к мышлению и не тождественным ему, все то, что выходит в языке за рамки «орудия мысли» И позволяет рассматривать его как «творческое» И «творчески применяемое. орудие. Понять эту конструктивную самостоятельность языка, задаться вопросом о конструктивности языка в отношении мышления позволил по­ началу сам факт несовпадения, нетождественности языка и мышле­ ния. Хотя, конечно, язык и мышление (членораздельная речь и аб­ страктное обобщающее мышление) развивались одновременно и параллельно, взаимно обогащаясь и получая друг от друга стимулы для развития, однако, по-видимому, представление о строгом па­ раллелизме между развитием мышления и развитием языка и тем са­ мым о возможности сведения языка к форме существования и вы­ ражения мышления, было бы неправомерным. Между формами языка и формами мышления, между словом и понятием, суждени­ ем и предложением нет и не может быть полного взаимного соот Познание н перевод. Опыты философии языка ветствия. Тому есть несколько причин: одна из них связана с услов­ ностью исходной физической основы знака по отношению к обозна­ чаемому им содержанию, другая с тем, что, раз возникнув, язык при­ обретает определенную самостоятельность, независимость своего существования, функционирования, исторического развития. Так, когда в языкознании в. мыслительной доминантой стал истори­ XIX зируюший подход, вневременное тождество языка и мышления по­ теряло свою силу и язык начал трактоваться в более широкой си­ стеме взаимосвязей: он мыслился как развивающийся, подобно природному биологическому объекту, организм, как отображение исторического своеобразия жизни наций и народов, как способ влия­ ния на их мышление (в самой лингвистике при этом происходит «открытие» санскрита, составление сравнительных грамматик индоевропейских языков, исследование исторической эволюции от­ дельных языковых фактов, преимушественно звуковых, и пр.).

Доминантой мысли о языке в ХХ в. стало осознание самостоя­ тельности языка, специфичности его как предмета научного изуче­ ния. Конечно, такой подход не мог возникнуть сразу и вдруг: превра­ шение языка в самостоятельный объект изучения некогда закладывалось уже в процессах, ограничивавших сферу мифиче­ ского мышления с его отождествлением «слов» И «вещей» И посте­ пенно Формировавших субъект-объектное отношение в системе «че­ ловек мир».

Одним из следствий этого было постепенное осознание раздельности внешнего мира и самого человеческого сознания, фор­ мой существования которого и служит язык. Теоретическому осозна­ нию самостоятельности языка, по-видимому, некогда поспособ­ - ствовало и возникновение письменности, и позже появление искусственных языков, значительно отличаюшихся от языка естест­ венного. Как бы то ни было, историческое становление всех этих предпосылок осознания самостоятельности языка стало тем фоном, на котором уже в ХХ в. возникли И логистические трактовки, - в принципе отождествлявшие язык с мышлением, и историцистские трактовки, растворявшие целостность языка в многообразии от­ дельных эволюционных линий. При этом в отличие от несколько пря­ молинейнога логицизма рационалистических подходов, мыслитель­ ной доминантой языкознания ХХ в. становится осмысление языка как системы только не системы мыслительных элементов. а систе­ мы материальных элементов, разноуровневые взаимоотношения ко­ торых служат общению, передаче смыслов.

да, язык - это прежде всего форма связи мысли и предмета, мысли и действия. Но в языке со всей его структурностью и дискурсивно­ стью есть свои специфические способы фиксации «немыслимого­ или «неосмысленного», схватывания допонятийного содержания.

И одновременно в нем есть свои особые механизмы шлифовки, от Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

работки концептуального содержания мысли на пути от того, что можно бьvю бы назвать «первометафорой», К понятию. Если задаться вопросом о том, что же все-таки важнее, изначальнее мышление или язык, то при анализе конкретных примеров можно столкнуться с са­ мыми разными случаями: бывает, что язык как бы «забегает впе­ ред», опережая мысль (ср. футуристические построения, где бес­ цельная, казалось бы, работа с языком приводит В конечном счете к обогашению смысловых возможностей), бывает, что язык «запазды­ вает» по отношению к мысли (например, когда понятийные содержа­ ния по разным признакам уже вроде бы выкристаллизова­ - лись, но еще не нашли адекватного языкового выражения). Самое интересное здесь, однако, то, что все эти случаи «непригнанности.

мысли И языка постоянно имеют место в повседневной языковой и познавательной практике. В языке постоянно работают те или иные механизмы взаимоприлаживания забегающих вперед и запазды­ вающих форм и содержаний. Безусловно, эти механизмы отры­ вов и несоответствий чрезвычайно важны в процесс е перевода, где с необходимостью происходит смена означающих форм и тем самым, в какой-то мере, влекомых ими за собою содержаний.

При этом язык неким парадоксальным образом выступает пе­ ред нами одновременно и как средство систематизации, категори­ зации, дискурсивного оформления мысли, и как особый механизм схватывания ее «бессознательных», нерефлексивных определений, а потому современное изучение языка все больше обращается в нем к тому, что относительно слабо структурировано. Парадоксальный и антиномичный характер языка вступает в круг философского осознания во второй половине ХХ в. Вот лишь одно принадлежа­ щее Рикёру свидетельство осознания этой антиномичности:

«Язык... это посредник между двумя уровнями. Первый уровень конституирует его идеал как идеал логичности, как его "телос":

все значения должны быть доступны переводу в логос рационально­ сти;

второй уровень уже не строит идеала это почва, "земля", пер­ воначало, До языка можно добраться "сверху", отправ­ Ursprung.

ляясь от его логического предела, или же "снизу", отправляясь от его предела в безмолвном опыте, постигающем первоначала бытия. Сам по себе язык - это медиум, опосредствование, обмен между "телосом" и "Первоначалом'ъ'Ф.

«Рационалистические» трактовки языка представлены глав­ ным образом в философии позитивизма и в самой лингвистике.

633 В этом отрывке из лекций в университете Джона Хопкинса в США, где Рикёр с блестяшей простотой представил главные напряжения европейской философ­ ской мысли, речь идет о концепции языка у Гуссерля. См.: Юссеиг Р. Husserl and Wittgenstein оп lапguаgе / / Рhепоmепоlоgy and Ехistепtiаlism. Baltimoгe, 1967. Р.209.

Познание и перевод. Опыты философии языка Как известно, позитивизм существовал и развива.пся понача.пу как логико-лингвистическая концепция, которая подходила к реше­ нию всех основных проблем посредством логического проясне­ ния структуры искусственных языков или языков науки, а поз­ же путем ана.пиза логической семантики. Однако этот подход столкнулся с внутренними трудностями, сневозможностью полной форма.пизации естественных языков. Потребова.пось со­ держательное расширение и обогащение способов, которыми описыва.пись естественные языки. В свою очередь это привело к тому, что метаязыки, использовавшиеся для описания тех или иных фрагментов знания, все больше приближа.пись к структуре естественных языков, к механизмам обыденного языка. Кон­ текст, от которого поначалу казалось возможным абстрагиро­ ваться, превращался (во всяком случае, это произошло в филосо­ фии лингвистического ана.пиза) в едва ли не главный объект ана.пиза. Таким образом, различные подходы к языку в самой лингвистике, семиотике, социально-гуманитарных (а отчасти и есте­ ственных) дисциплинах, в философии не позволяют говорить о ка­ кой-то одной четко очерченной проблеме: возникает именно проблематика языка обширное поле с многими «входами»

И «выходами». При этом постепенно складывалось то, что можно было бы назвать концепцией языка «в самом широком смысле слова». Что это такое поясняет приводимое ниже высказывание, в котором фиксируется целый ряд важных звеньев эволюции язы­ ковой проблематики. Язык в широком смысле слова возникает в рамках подхода, начинавшего с форма.пьных определений мыш­ ления и языка, проходивших все стадии процессов форма.пиза­ ции, но в результате пришедшего к общей идее языка как структу­ ры, как «способа организации мышления». При этом для нас важным будет и еше один момент: процессы складывания отно­ шений между различными научными дисциплинами обнаружива­ ют не менее явную потребность в идее междисциплинарного пе­ ревода, нежели практики «простого» перевода с языка на язык.

«Прояснение значения (содержашегося либо в форма.пьных определениях, либо в иллюстративных при мерах) происходит лишь тогда, когда определяемые термины "сцеплены" с человече­ ским опытом. Это серьезная проблема, поскольку опыт различ­ ных людей, хотя он в чем-то и пересекается, весьма различен.

В частности, и в нашей научной жизни это различие опыта может быть очень значительным. Ведь наш опыт это во многом опыт мышления, а мышление регулируется языком в широком смысле слова (курсив мой. НА.), т. е. способом организации идей, а раз­ личные способы организации идей задаются той или иной "дис­ циплиной". Дисциплина значит принуждение. Дисциплина Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

очень важна для любой организованной деятельности. Так, в на­ учных дисциплинах дисциплина значит принуждение в способе мысли. Она предписывает репертуар понятий, модели класси­ фикации, правила очевидности, этикет речи. Следовательно, междисциплинарная деятельность зависит от способности людей мыслить в терминах более чем одного языка (курсив мой. НА.) от искусства более трудного, нежели, скажем, способность думать по-английски и по-французски, поскольку языки научных дис­ циплин различаются не только словарем и грамматикой (как обычные языки), но также более глубокими своими аспектами, значение которых, как представляется, и может быть передано фра­ зой "принципы организации мышления'ъ'ч'.

Это глубокая мысль: формализация языка неизбежно при водит к содержательному расширению наших представлений о языке, к концепции «языка В широком смысле» и к идеям меЖдИСЦИПЛИ­ нарного перевода, весьма продуктивным для ныне столь популяр­ ных идей научной междисциплинарности. В том же направле­ нии двигалась и лингвистика. Поначалу она отвлекалась от всего «внешнего» иконтекстуального, устремлялась ко все большей Формализованности и абстрактности вычленяемых и анализируе­ мых структур, пока не было замечено, что у нас нет возможности выявить общие структуры языка и способ их функционирования, не обращаясь к «контексту», С одной стороны, и к «субъекту», к языковому сознанию говорящего с другой. Тем самым и в лингвистическое исследование вошла вся проблематика текс­ та и контекста, текста и подтекста, формализуемого и «вне­ рац ион ал ь н о го», «П орождающего», «нерефпективного.

И пр. Одновременно с этим возникали совершенно иные подходы к языку, питавшиеся в известном смысле самой неосуществлен­ ностью и неосуществимостью всех проектов исчерпывающей формализации языка. Главная из этих тенденций герменевти­ ческая, трактующая язык в плане, противоположном интенциям на формализацию и обобшение, и максимально приближаю­ щая язык к «антиметодологическому» по сути своей бытию.

Проблематика языка, возникаюшая в зоне напряжений между усилиями формализации, с одной стороны, и стремлениями к по­ иску дорефлексивных определений языка и мысли с другой, зани­ мает в современной философии важнейшее место. Сорок лет назад Гадамер поставил вопрос, вобравший в себя эпоху и ставший ее символом, - это вопрос о роли языка в современной философии.

Он звучит так: «Почему В сегодняшней философской дискуссии 11 Philosophical ProbIems 01' Science and RapoportА. Various Meanings 01' -Тпеогу Возгоп. 1974. Р. 259.

Technology.

Познание и перевод. Опыты философии языка проблема языка приобрела такое же центральное положение, как примерно J50 лет назад понятие мышления или мышления, мыс­ лящего самого себя?»635. Этот вопрос разворачивается далее в це­ лую цепочку других вопросов, связанных прежде всего с сущест­ вованием науки в контексте других форм человеческого опыта.

«С помощью этого вопроса, продолжает Гадамер. я хотел бы - косвенно ответить на другой вопрос, который должно обозначить как центральный вопрос Нового времени, данного нам существовани­ ем современной науки. С ХУН века собственной задачей фило­ софии стало опосредовать это новое применение человеческо­ го умения знать и умения делать целостностью нашего человеческого жизненного опыта. Это выражается во многом и включает в себя также попытку сегодняшнего поколения, кото­ рое делает тему языка этого способа великого осуществления нашего бытия в мире, этой всеохватывающей формы мирового порядка - центральным пунктом философии-б".

Спектр трактовок языка в той самой современной филосо­ фии, которую описывает Гадамер, очень велик: каждое сколько­ нибудь развитое философское построение непременно содержит в себе более или менее выявленную концепцию языка: это может быть язык как бессознательное (Ж. Лакан), язык как социальная сила (Ю. Хабермас, М. Фуко), язык как условие возможности конкретной рефлексии (П. Рикёр), язык как показатель несоиз­ меримости теоретических построений (Т. Кун, П. Фейерабенл) и др. Эти интерпретации языка настолько различны, что могут по­ казаться несоизмеримыми, однако исходным для них в той или иной форме оказывается именно это стремление построить аль­ тернативу классической философии сознания и самосознания, а также такому идеалу знания, который опирается на идею его «самодостаточносги», «непосрелственности», «беспредпосы­ лочности. (напротив, язык выступает как стихия опосредованности и носитель различного рода предпосылок). Последние десятилетия расширяют и конкретизируют тот набор проблем, о которых рас­ суждает Гадамер: прежде всего все больше осознается несубстан­ циональность языка среди других коммуникативных возможно­ стей, практик, схематик. Вместе с тем, получается так, что язык, перегруженный массой возлагаемых на него функций, начинает все более «зацикливаться на самом себе». И тем самым, вместо ре­ альной альтернативы философии сознания и самосознания повторяет те же круговые схемы: язык начинает истолковываться в языке 635 Обычно его цитируют негочно - в сокращенном виде и в форме утверждения.

Cadamer н-с. [)ie Univeгsalitat des пеппепецпхспеп PгobIems // PhiJosopl1isches Jallrbllch.1. 73. Halbband 11. Мцпспеп. 1966. S. 215.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

и посредством яэыкач". Но именно обращение к проблеме пе­ ревода становится в последние десятилетия одним из симпто­ мов выхода из замкнутого круга, значимого объединения раз­ личных контекстов, прорастания языковой проблематики в некое новое качество. Эта проблема еще далека от всеобщего и по­ всеместного осознания, но демонстрирует свою весомость во все большем количестве познавательных и жизненных ситуаций.

Проблема языка возникает в ХХ в. В связи С кризисом обще­ ния, кризисом культуры как неотъемлемой частью общего социаль­ ного кризиса. Ломка традиционных устоев социальной жизни, чело­ веческого общения, крушение прежних мировоззренческих систем, придававших индивидуальному опыту целостность и осмыслен­ ность, а отношениям между людьми естественность и понятность, потребовали выработки новых жизненных устоев, новых рецептов и критериев понимания человеком самого себя, мира, общества. Про­ светительские рецепты постепенного индивидуального самоуяснения и социального объяснения, т. е. обучения и «просвещения», ока­ за.пись с точки зрения нового социального опыта устаревшими.

Культурный мир западно-европейского человека, скроенный, как некогда казалось, вполне по мерке естественных человеческих масштабов и потребностей, перестал быть самопонятным: он потерял четкость границ и целостность внутренней структуры. Те пласты и уровни бытия, которые некогда вовсе исключа.пись из сферы опы­ та или же оттеснялись на его периферию, выявились теперь во всей своей качественной самобытности и тем самым потребовали пе­ реосмысления границ и критериев понимания самого разума.

Для того чтобы понять эти новые содержания, сделать их частью внутреннего мира человека, нужно было найти способ взаимодейст­ вия с ними, расшифровать их «ЯЗЫк», понять, что такое язык вообще, какова природа разнообразных механизмов культуры, органи­ зующих и передающих человеческий опыт.

Кризис общения вызывает, таким образом, обостренное внима­ ние к языку в самых различных областях: и в самой лингвистике, и в других социальных и гуманитарных науках, прямо или опосре­ дованно связанных с языком, а также в Философском, художест­ венном, нравственном, обыденном сознании. В лингвистике это при водит к вычленению в начале ХХ в. собственного объекта, 637 дж. Джеймисон вспоминает в этой связи известную притчу о дереве. которое захотело перестать быть деревом и потянулось вверх и вширь, но в результате по­ рождало все больше и больше листьев и ветвей. Эта притча очень наглядно под­ твсрждается в истории, например, структуралистского замысла: средства, при­ званные вывести в область радикально новой проблемагики. «одеревеневают».

И «тюрьма языка остается тюрьмой». Е. Рпьоп-Ноцве Jameson The of LangLIage.

Princeton, 1972.

Познание и перевод. Опыты философии языка функционирование которого не сводимо к логическим, психологиче­ ским, биологическим, историческим и другим закономерностям;

к определению методов изучения языка как системы: отдельное слово, взятое само по себе, не соотносимо ни с мыслью об объекте, ни с са­ мим объектом. В философии к постановке, уже на новой осно­ ве (язык не тождествен мышлению, он способен Формировать мышление в некоторых его структурах), вопроса о соотношении языка и мысли, языка и культуры. В ряде других социально-гума­ нитарных наук это приводит к заимствованию из самоопределив­ шейся лингвистики методов и приемов исследования, к вычле­ нению языкового или языкоподобного пласта во всех областях человеческой деятельности, к пониманию культуры как сово­ купности «языков», К смыканию лингвистики с семиотикой и образованию единого комплекса лингво-семиотических иссле­ дований. В той типологии подходов к языку, которая здесь пред­ лагается, язык будет рассматриваться как опора формализуюших процессов, как метод познания других явлений, как род бытия, как социальная сила. Соответственно этому разные повороты языка и языковой проблематики будут рассматриваться здесь в ас­ пектах формализации, методологизации, онтологизации, социо­ логизации.

Эти четыре аспекта рассмотрения языковой проблематики мо­ гут одновременно являться характеристиками различных мысли­ тельных направлений. Так, формализация языка является харак­ терным признаком неопозитивистской программы на ее ранней стадии, методологизация характерным признаком структур­ ного анализа в гуманитарных науках, в какой бы конкрет­ ной форме он ни проводился, онтологизация - характерным признаком феноменологических и герменевтических интерпрета­ ций языка, социологизация одним из определений концепций, пересматривающих марксизм, центрирующихся вокруг проблемы власти, вокруг возможностей радикальной политики и пр. Разу­ меется, жесткое закрепление различных аспектов языковой проблематики за тем или иным мыслительным направлением было бы натяжкой. При более близком рассмотрении оказывает­ ся, что в каждом мыслительном направлении, если взять его обоб­ щенно-суммарно, придав ему, стало быть, те черты, которые ред­ ко сочетаются в пределах одной концепции, можно обнаружить почти все названные выше аспекты или типы языковой проблема­ тики, хотя, конечно, и пропорции в сочетании этих элементов, и взаимосвязи между ними будут во всех этих случаях весьма раз­ личными. Вычленение основных типов этих проблем и, следова­ тельно, основных типов трактовок языка позволит нам уловить сход­ ства и различия в постановках тех или иных частных вопросов Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

и наметить, как уже говорилось, те возможные трактовки перевода, которые при этом возникают.

о некоторых трактовках перевода в связи с языком Формализация и ее недостижимость. Термином «формализа­ ЦИЯ» обозначается здесь тенденция к «очищению» языка как средству достижения научности описываемого в языке знания.

Эта мечта об идеальном, свободном от случайностей обыденного словоупотребления языке характеризует устремления логическо­ го позитивизма. Вряд ли можно рассматривать эту тенденцию к формализации как прямое воплощение и продолжение гносео­ логических установок классического рационализма, в частности проекта построения «шаthеsis шпмегьайэ»: в вв. фор­ XYH-XYHI мализация языка, вытекавшая из его логизации, была исходным постулатом, в ХХ в. она становится искомым, но недостижимым идеалом, поскольку обнаруживаются принципиальные пределы формализацииязыковых систем (так, гёделевские теоремы о не­ полноте формальныхсистем и о невозможностидоказать непро­ тиворечивость формальной системы средствами самой системы показывают принципиальнуюневозможностьформализацииче­ ловеческого мышления). Пример языковой формализации- это развитие в хх в. языков математики и математической логики, построение исчислений и аксиоматических систем, конечный, хотя и весьма отдаленный прообраз которых усматривается в не­ которых синтаксических свойствах естественного языка.

Мысль о переводе в рамках формализующих тенденций так или иначе фиксирует эту недостижимость, настаивает на ее прин­ ципиальном характере. Рассматривая возможности и невозмож­ ности концептуального перевода, мы обращаемся в первую оче­ редь к концепции онтологической относительности Куайна, которая заостряет различие между концептуальными языками или, иначе говоря, теориями и их онтологиями (совокупностями объектов, о которых можно говорить в данном концептуальном языке): логически несоизмеримые теории возникают как вслед­ ствие различия языков, так и вследствие различия онтологий.

В любом случае онтология зависит от языка, хотя это и не зна­ чит, что она не имеет отношения к реальному миру, к объектив­ ной реальности: просто делать те или иные утверждения насчет онтологии данной теории можно не внутри нее самой, а лишь выходя за ее пределы. Тем самым возникает удвоенное требова­ ние перевода: язык одной теории и вытекающие из его принятия Онтологические допущения должны быть сопоставлены с другим языком и вытекающими из его принятия онтологическими попу 54] Познание и перевод. Опыты философии языка щениями. Можем ли мы осуществить такое усложненное, двой­ ное сопоставление? Куайновский ответ на этот вопрос ради­ кальное сомнение.

Куайн ставит вопрос в радикальной форме, показывая, что да­ же обычный лингвистический перевод, если взять его в экспери­ ментальных условиях, оказывается невозможным или, точнее говоря, неопределенным или недоопределенным. Отсюда и выте­ кает тезис Куайна о неопределенности радикального перевода.

Радикальный значит, такой, который осуществляется на преде­ ле всех сложностей без переводчика, без словаря, перед лицом чужой культуры, почти без всяких посредников. Его мысленный эксперимент предполагает лишь наблюдателя, туземца, зайца и чисто поле... Внутри европейского культурного пространства, где многие трудные места текстов культуры уже «намолены», поли­ ты слезами многих поколений переводчиков, представить себе такую культурную было бы сложно, а на «диком Западе»

tabula rasa очень даже возможно. Этот при мер Куайна, который должен был про иллюстрировать неопределенность радикального перевода, стал хрестоматийным. Исследователь «в поле» видит быстро бегу­ шего зайца, слышит возглас информанта «гавагай», но не знает точно, к чему он относится к зайцу в целом, к какой-то его «не­ отделимой части», к «появлению зайца в поле зрения в данный момент времени», к зайцевости как таковой и т.Д. Все эти гипоте­ зы могут показаться нам искусственными, однако для американ­ ского исследователя, живущего бок о бок с людьми, говорящими, например, на языках североамериканских индейцев (отличных от так называемого «среднеевропейского стандарга»), языках, где предложение не делится на части, представляет собою непрерыв­ ную протяженность, не членимую на подлежащее и сказуемое, и проч., каверзный вопрос об аспектах, длительностях и моментах становится вполне осмысленным и совсем не надуманным.

Как уже отмечалось, радикальный перевод оказывается не столько невозможным, сколько неопределенным или, скорее, не­ доопределенным. Конечно, опытный лингвист-практик, привыч­ ный к полевым исследованиям, сможет оперативно отсечь ненуж­ ное и в конце концов принять решение, диктуемое здравым смыслом, но все равно это будет означать, что в объективно нео­ пределенную ситуацию он внес нечто от себя, доопределил ее на свой страх и риск. Разумеется, выдвигая все новые аналитиче­ ские гипотезы, развертывая систему контекстуальных отсылок, проводя более детальные сопоставления, можно значительно про­ двинуться в переводе, однако даже лучший результат на этом пути все равно не разрешит проблему его неопределенности. Ведь круг взаимных отсылок остается: а это значит, что употребляемый че Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ловеком язык каждый подтягивает его к своей онтологии, к свое­ му кругу объектов, а каждый новый перевод будет менять содер­ жание теории и ее онтологию. По этому поводу, как правило, го­ ворят, что при терпеливом рассмотрении таких аналитических гипотез, которые учитывали бы возможно более полную инфор­ мацию культурно-исторического или культурно-антропологи­ ческого свойства, вопрос о переводе все же приблизился бы к раз­ решению в рамках уместной степени строгости, а также констатируют, что, несмотря на всю свою специфику, куайнов­ ский тезис о неопределенности радикального перевода в конце концов не так уж сильно отличается от представлений континен­ тальной философии о естественных языках как различных формах...

видения мира Если Куайн ставил вопрос о переводе как о возможности проверки аналитических гипотез в осложненной ситуации на­ блюдения, то Кун, впрочем, активно ссылавшийся на куайнов­ ские размышления о переводе, ставит вопрос о переводе в совер­ шенно иной плоскости. Ему важен не мысленный эксперимент в крайне осложненной ситуации, но перевод в ситуации весьма обычной и даже повседневной, регулярно наблюдаемой в истории науки при столкновении различных концепций и возникающих при этом ситуациях радикального непонимания. Другое дело, что эти ситуации коммуникативных кризисов в науке, связанных с несоизмеримостью, редко рассматриваются как ситуации не­ удачного перевода. Именно на это и указывает Кун, когда он ста­ вит во главу угла перевод не индивидуальный, а интерсубъектив­ ный, перевод как реальную и взаимно направленную работу людей, попавших в неразрешимые коммуникативные ситуации.

Кун ввел гипотезу о целительной роли перевода именно столкнув­ шись с феноменом несоизмеримости научных теорий и несоизме­ римости парадигм в ситуации разрушения научной коммуника­ ции. Сейчас об этом эпизоде его творчества исследователи почти не вспоминают, но к нему стоит заново присмотреться.

Свои предложения по урегулированию кризиса несоизмеримо­ сти с помощью перевода Кун изложил в дополнениях г. к ос­ новному тексту «Структуры научных революций». Здесь Кун при­ зывает нас обратиться к переводу: «...все, чего могут достигнуть участники процесса ломки коммуникации, это осознать друг друга как членов различных языковых сообществ и выступить за­ тем в роли переводчиков с одного языка на другой,638. При этом нам предлагается следующий путь действий: прежде всего - очер Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. С. 254. Ср. также: Куайн У. Он­ тологическая относительность Современная философия науки. М., 1994. С. 23-36;

// Познание и перевод. Опыты философии языка тить область согласия, а она всегда есть, пусть и небольшая;

да­ лее попытаться понять причину трудностей в научной коммуни­ кации, вычленив основные места разногласий, те выражения и термины, которые являются средоточием непонимания. Затем­ опереться на собственный здравый смысл и поупражняться в уме­ нии поставить себя на место другого человека, пытаясь при этом как бы говорить на чужом языке, представляя себе одновременно и то, что сказал бы другой в моей ситуации. Если приложить все возможные усилия, то через некоторое время мы научимся более или менее правильно предсказывать поведение друг друга (для Ку­ на определяющими являются бихевиористские критерии наблю­ дение за актами поведения, которые осуществляются под воздей­ ствием тех или иных стимулов). Так как Кун ссылается на работы Куайна и Найльг-", он, по-видимому, исходит из аналогии между ситуацией концептуальной несоизмеримости и изучением языков ЧУЖдых сообществ, когда наблюдатель постепенно научается пред­ сказывать поведение своего объекта. Только в куновском случае речь идет не о наблюдении за объектом, а о взаимных усилиях по переводу важно уже одно то, что взаимоперевод признается ве­ щью в принципе достижимой: «КаЖдЫЙ научится переводить тео­ рию другого и ее следствия на свой собственный язык и в то же вре­ мя описывать на своем языке тот мир, к которому применяется данная геория-''. Кун не ограничивается ситуацией несоизмери­ мости в данный момент времени и расширяет свою гипотезу, точ­ нее, свой мыслительный эксперимент с переводом, на область ис Лекторский НА. Концепция онтологической относительности;

Перевод и проблема понимания Субъект. Объект. Познание. М., 1980. С. 212-246;

Печенкин А.А. Вводные // // замечания (к разделу «Релятивизм» Современная философия науки. М., 1994.

С. о проблеме концептуального перевода. в частности, см.: Роджеро А.Н Герме­ 12-23;

невтика и научная рациональность (понимание как методологическая проблема куль­ /1 Труды семинара по герменевтике.

турно-исторических исследований) Вып. 1. Одес­ са, С. Кirk Тгапslаtiоп Dеtегшiпеd. Охfогd, 1986 и др.

1999. 7-26;

R.

639 Qиinе WO. Word апd Object. СашЬгidgе (Mass).-N.Y., 1960. Ch. 1, П;

Е.А.

Lil1guistics апd Еthпоlоgу пт Тгапыапоп РгоЫешs / / Нугпев О. (ed.).

Nida Lal1guage апс Culture il1 Society. N.У., 1962. Р. 90-97. Кун, однако, полагает, что Куайн «мало говорит о степени, в которой переводчикдолжен быть способен опи­ сать курсив автора) мир, к которому применяется язык, требующий перевода», ( и все это потому, что Куайн, очевидно, «полагает, что два человека, испытываю­ щие одно и то же воздействие, должны иметь и одинаковое ощущение» Кун Т. С.

( сноска 254, 17).

Кун Т. С. 254. В русский перевод цитаты внесены некоторые изменения НА. Как мы видим, эта ситуация движения навстречу друг другу совсем не та, в которой Шлейермахер описывает активность переволчика, подтягивающего чи­ тателя к автору или автора к читателю. В ситуации научных споров речь идет о пе­ реводе в широком смысле и о взаимоотношениях двух живых агентов коммуника Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

тории науки. Попытка перевода при изучении объектов прошлого «составляет постоянную работу историка наукиь'': во всяком слу­ чае, добавляет Кун, по-видимому, сомневаясь в переводческой усидчивости своих собратьев по истории науки, такая работа есть «именно то, что ему надлежит делать»642. Если перевод ока­ жется удачным, он поможет участникам эксперимента ощутить некоторые из достоинств и недостатков точек зрения друг друга и, возможно, принять иную точку зрения. А потому в переводе Кун видит «мощное средство и для убеждения и переубежденияь'', Однако как раз по поводу убеждения и переубеждения возни­ кают проблемы. Даже научившись переводу и добившись того, чтобы и наш собеседник научился нас переводить, мы не можем быть уверены в своей способности переубедить коллегу, ведь даже восприятия одного и того же у разных людей разные. При этом Кун вполне отдает себе отчет в том, что его предложения о пере­ воде как коммуникативной и концептуальной технике не триви­ альны;

во всяком случае «для большинства людей перевод пред­ ставляет собой процесс, угрожающий нормальной науке и совершенно ей не свойственныйьэ". Наверное, это не должно особенно нас удивлять: перевести теорию на язык другого научно­ го сообщества, надеяться найти новых приверженцев можно лишь в том случае, если мы покажем, как она практически мыслится и работает. Кроме того, между разумным убеждением в правиль­ ности той или иной теории и ее эмоциональным, аффективным принятием подчас простирается пропасть;

даже находясь уже в рамках новой теории, некоторые ведут себя в ней как чужестран­ цы в незнакомой стране: «ни достаточные основания, ни пере­ вод с одного языка на другой не обеспечивают переубеждения-б".

Потому-то Кун, столь весомо напомнивший нам о переводе, остает­ ся в принципе при своей начальной точке зрения: большинство революционных изменений в науке являются «переключени­ ем гештальга», возможным лишь при наличии переубеждающе­ го опыта. И все же, запомним это, в состав самого переубеждаю­ щего опыта отныне входит и гипотеза о роли перевода. А потому Кун Т. С. 254.

642 Кун Т. С. 254.

Там же. С. 255.

Там же. С. 256. В русский перевод цитаты внесены некоторые изменения. - НА.

Там же. С. 257. Как мы видим, Кун явно колеблется, потому что на предыдущей странице он утверждал, что «перевод представляет собой мощное средство и для убеждения и переубеждения». Вводя гипотезу о взаимопереводе как пути к выходу из...

тупиков несоизмеримости, он все же не очень-то верит в ее результаты Познание и перевод. Опыты фнлософии языка поиск соизмеримости теорий 646, выраженных в разных научных языках, не может отныне обойтись без перевода языков, концеп­ ЦИЙ, форм опыта. В целом эти предложения Куна в связи с пере­ водом, как представляется, не получили надлежащей проверки, хотя некоторые исследователи'', продвигаясь по этому пути, рискнули осознанно допустить в перевод элементы истолкования и одновременно принять возможность изменений в собственном языке, полагая, что в этом случае сопоставление теорий через ме­ ханизмы перевода получит более широкую и прочную основу.

В этом контексте уместно будет напомнить о том, что само понятие несоизмеримости которое ждала (incommensurability), в будущем философская слава, активно использовал ось еще Се­ пиром в 20-е годы: при этом автор имел в виду не возможность по­ элементных и поуровневых связей между различными языками.

С этим часто связывалась релятивистская гипотеза лингвистиче­ ской относительности, хотя Се пир вовсе не был релятивистом и даже увлекался проблемами создания общего языка типа эспе­ ранто. Собственно эта гипотеза была сформулирована учени­ ком Сепира Бенджаменом Уорфом. Судьба гипотезы Уорфа нео­ бычна: она была сформулирована не в том виде, в каком ее представлял сам исследователь, далее отвергнута большинством исследователей за крайнюю формулировку, не при надлежавшую автору, а когда ей стали придавать большое значение, это дела­ лось, как правило, исходя из общефилософских, а не профес­ сионально-лингвистических соображенийбч. Сама гипотеза, по сути, Детальную трактовку проблемы несоизмеримости у Куна см., в частности, в книге С. Фуллера: А Histoгy тог Ouг Fuller S. Thomas Kuhn. Philosophical Times.

Chicago and London. 2000.

647 Например: Р. Reconstructing Scientific Revolutions.

Hoyningen-Huene Thomas S. Kuhn's Philosophy of Science. Chicago-London, 1993.

Умберто Эко весьма скептичен по отношению к любым проявлениям чего-ли­ бо близкого гипотезе Сепира-Уорфа. Так, его смущают размышления Ортеги-и­ Гассета в «Блеске и нищете перевода. пусть де баскский язык и вполне со­ (1937):

вершенен, однако обозначения Бога в нем нет (для его обозначения баскам приходится прибегать к парафразам типа «Господин того, что сверху»), а потому баски столь отчаянно сопротивлялись обращению в христианство. Если бы Орте га был прав, размышляет далее У. Эка, из этого вытекало бы, что латинянам было трудно обратиться в христианство, потому что их обозначение Бога яв­ (dominus) ляется хозяйственным и политическим термином, англичанам потому, что их обозначение звучит так, будто речь идет о члене одной из палат парламента (Lord) и т.д. и Т. п. Ср.: Эко У Сказать почти то же самое. Опыты опереводе. СПб., 2006.

С. 192. Конечно, тут вспоминается и классический пример. иллюстрирующий яко­ бы неразрывную связь мысли о Боге с морфологической структурой глагола «быть»: принять онтологическое локазательство бытия Бога трудно носителям тех языков, где различные формы глагола «быть» в настоящем времени систематиче г Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

не была ни подтверждена, ни опровергнута, так как она подняла вопросы, для решения которых, несмотря на обилие фактов, у ис­ следователей не было и нет ни практического инструментария, ни понятийного аппарата''. Эта гипотеза была сравнительно ма­ ло заметна в первой половине ХХ в., но стала важна в связи с ком­ муникативным поворотом второй половины века, вновь заставив обратить внимание на связи мысли с языком и культурой.

Методологизаиия: язык как метод в структурно-семиотиче­ ской перспективе. Термином «методологизациях обозначается здесь совокупность научных и культурных явлений, связанных с методологическим самоопределением лингвистики и ее воздей­ ствием на другие социальные и гуманитарные науки: литературоведе­ ние, искусствоведение, этнологию, психологию, историю и др.

Так, примерами метолологизации языка могут послужить «фор­ мальная школа» в русском литературоведении, московско-тарту­ ская школа структурно-семиотических исследований культуры, и в особенности французский структурализм 60-70-х годов, связанный прежде всего с пере носом методов исследования ес­ тественного языка на другие области исследования культуры.

Во всех этих направлениях мы видим либо прямое заимствова­ ние приемов и методов исследования языка при анализе весьма разнородного материала культуры, либо апелляции к языку как аналогии, модели, на которой можно изучать свойства объектов, включающих языковой пласт, или целиком мыслимых в качестве структур, подобных языковым структурам. Процесс методологи­ зации особенно усилился после смыкания лингвистики с семи­ отикой и возникновения единого комплекса лингвосемиотиче­ ских исследований, преодолевших атомарный подход к знаку и создавших возможность семиотики культуры'". Столь большое ски опускаются: стало быть, из русского «Бог благ» бытие Бога не выводится, а из латинского Deus bonus est вполне выводится (Deus bonus est ergo Deus est)...

649 Алпатов В.М История лингвистических учений. М., 1998. С. 219-226. Если в 70-80-е годы ХХ в. В философии И лингвистике преобладал акцент на обшно­ сти принципов человеческого общения, то в 90-е годы усилился акцент на ее не­ универсальности (отсюда большая и даже преувеличенная популярность - особен­ но в России концепции А. Вежбицкой).

Сегодняшняя семиотика включает различные ответвления проблематик и ме­ тодов и соответственно намечает разветвленные пути межсемиотического перево­ да. Это зоосемиотика;

коммуникация посредством осязания, жестов;

традицион­ ная медицинская семиология, связанная с изучением симптомов различных заболеваний и проблемами диагностики;

это новые аспекты лингвистической коммуникации, включающие, например, интонационные или ритмические ас­ пекты словесного языка (паралингвистика);

это изучение архитектоники социаль­ но-культурного пространства;

это анализ визуальных сигнальных систем различ­ ной сложности (от дорожных сигналов до живописи);

анализ структур содержания Познание и перевод. Опыты философии языка разнообразие сфер, методов, приемов и перспектив семиотиче­ ского анализа заставляет задуматься над вопросом, «существует ли В принципе общая перспектива, которая связывает или должна свя­ зывать эти различные подходы?»65!.

Если идти от определения знака, то такое единство представля­ ется невозможным: знаками являются и слова, и жесты, и образы, и нелингвистические звуки. При этом и пирсовская семиотика, де­ лавшая акцент на отношении знака к объекту, и моррисовская се­ миотика, делавшая акцент на интерпретаторе (восприятие которо­ го только и способно сделать знак знаком), строились на основе определенных логико-психологических посылок, которые были в полной мере осознаны лишь их последователями в наше время.

И акцент на субъекте как интерпретаторе знака, и акцент на объек­ те как референте знака связаны в этих концепциях с представлени­ ем о самом знаке как о вещественной сущности, оставляя в тени специфику знака как отношения, функции. Другой подход к семи­ отической проблематике был предложен Ф. де Соссюром, который уделил главное внимание не субъекту-интерпретатору, и не объек­ там, к которым отсылает знак, но структуре отношений, определя­ ющих знак как таковой: это отношение означаемого и означающе­ го (Соссюр понимает его как взаимоотношение двух психических образов акустического и понятийного), настаивая при этом на произвольности этого отношения и произвольности языка как со­ циально установленного целого'-. Как показало последующее раз­ витие семиотики, соссюровская трактовка семиотической пробле литературных произведений (в частности, применение классификационных си­ стем классической риторики к современному материалу);

наконец, это типология различных текстов культуры от произведений искусства до текстов массовой ком­ муникации. Семиотика, таким образом, обладает очень большим полем деятельности, которое выходит за рамки собственно языковых или каких-либо конвенuиональ­ ных систем значений, специально создаваемых с целью коммуникации, но имеет своим фундаментом исследование систем естественного языка.

Есо U. Looking [ог а Logic ofCultuгe // Times Liteгaгy Supplement. 1973.5 Oct. Р. 1149.

Наиболее серьезный довод против того тезиса о произвольности был позд­ нее выдвинут Бенвен истом, заметившим, что произвольность характеризует лишь отношение целостного знака к реальности, но вовсе не отношение ком­ понентов знака между собой они связаны в сознании носителя языка самой тесной исторически обусловленной связью. Одним из уязвимых мест соссюров­ ской концепции была идея атомарного знака, сменившаяся у последователей Сос­ сюра (ссылавшихся здесь на самого же Соссюра, который переходит от атомарного знака в «Курсе обшей лингвистики» к идее текста в «Анаграммах», к последова­ тельности знаков, знаковой цепи, тексту. Однако в связи с этой обшей переориен­ тацией возникли новые коицегггуальные сложности. Вычленение в кодах плана со­ держания и плана выражения породило в дальнейшем трудности при их соотнесении. В самом деле, бывают коды с одно-однозначным соответствием меж­ дy элементами плана содержания и плана выражения (азбука Морзе);

бывают КО Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

матики с ее акцентом на реляционной сущности языка оказалась для последних десятилетий наиболее плодогворной'', Об этом свидетельствуют, в частности, исследования Р. Барта (литература и массовые коммуникации), А.-Ж. Греймаса, Ц. Тодорова (повест­ вовательные структуры фольклора и литературных произведений), К. Метца (кино как специфическая знаковая система), Л. Прието (логика систем визуальных коммуникаций), А.-Ж. Греймаса и Ж. Фонтания (семиотика эмоций) и др.654.

В контексте нашего рассуждения наиболее интересно то, что семиотические исследования смогли стать методологией анализа культурных феноменов. Эта тенденция ярко обнаружила себя уже в 20-30 годы ХХ в. В идеях Пражского лингвистического кружка, а позднее - в том скрещении проблематиклингвистики и антропо­ логии, которое было порождено творческой встречей Леви-Строса и Якобсона в Нью-Йорке в 1943 г. Средоточием нового подхода было использование естественного языка и его методологии как аналога при анализе других явлений, лишь отчасти включавших языковую составляющую или вовсе ее не включавших. Эта трак­ товка языка как метода особенно ярко проявилась в различных ва­ риантах научно-гуманитарного структурализма. Яркими предста ды, в которых цепочкам плана выражения соответствуют нерасчлененные блоки плана содержания;

наконец, встречаются и такие коды, где мы имеем дело с неким глобальным соответствием планов содержания и выражения, при котором вычле­ нение каких-либо отдельных единиц представляется проблематичным. Эти слож­ ности особенно отчетливо проявляются при расширении исследования за пределы естественного языка, где корреляции планов содержания и выражения пронизы­ вают пласты, большие, нежели знак, фраза, предложение, и разыгрываются на уровне текста.

Именно в постсоссюровской традиции возможности межсемиотического пе­ ревода раскрываются в наибольшей мере, хотя, справедливости ради, необходимо отметить, что и у Пирса были весьма интересные идеи интерпретации как перево­ да, которые некогда привели в восторг Якобсона: его очень привлекало в Пирсе то обстоятельство, что, пытаясь определить понятие интерпретации, Пирс постоян­ но обращался к идее перевода. У. Эко уточняет при этом две вещи: что лексика Пирса «изменчива И импрессионистична» и что понятием «перевод» он пользует­ ся скорее как синекдохой (то есть обозначением части вместо целого): иначе гово­ ря, перевод для Пирса это часть интерпретации. Однако энтузиазм Якобсона был безграничен: «Одна из самых удачных и блистательных идей, перенятых об­ щей лингвистикой и семиотикой у американского мыслителя это определение значения как "перевола знаков в другую систему знаков". Скольких бесполезных дискуссий о ментализме и антиментал изме можно было бы избежать, если бы к по­ нятию сигнификата подходили в терминах перевода! Проблема перевода. с точки зрения Пирса, является основополагающей, и она может (и должна) использовать­ Jakobson R. (1977) Few Remarks оп Peirce.

ся систематически». А Цит. по:

Эко у Сказать почти то же самое. Опыты о переводе. СПб., 2006. С. 274.

Henault А. Нistoire de lа зёпиопоце. 2 ed согпяее. Paris, 1992;

Greiтas A.J, Fontanille J. Semiotiques des passions. Des etats de choses aux ёгать d'eme. Paris, ]991.

Познание и перевод. Опыты философии языка вителями этой тенденции методологического использования се­ миотики стали, как уже отмечалось, французский структурализм 60-70-х годов, Московско- Тартуская семиотическая школа 60-80.

При таком универсализируюшемсемиотическом подходе к раз­ личным явлениямкультуры трактовкалингвистическойметодоло­ гии как ядра метода предполагает- прежде всего у Леви-Строса­ и наличие перевода в широком смысле слова перевода между различными уровнями культуры, между различными языками и семиотическими системами. Эта широкая концепция перевода представлена и у Лотмана, с его идеей семиосферы и перевода между различными уровнями культурных систем, между отдель­ ными языками, а также перевода как перехода от довербального опыта к построению культурных текстов. Таким образом, различ­ ные формы анализа способов, посредством которых данное обще­ ство воспринимает, организует, преобразует мир, т. е. «логики культуры», предполагает изучение механизмов культурной перево­ димости и непереводимости и фактически складывается вместе с ними в единый комплекс проблем'ч.

Для Лотмана перевод это метод семиотического исследова­ ния, однако применяется он не только в собственно семиотике, но, скажем, и в историческом познании. Лотман возражает про­ тив таких исторических подходов, при которых «мир объекта»

и «мир историка» сливаются и даже полностью идентифицируют­ ся (в данном случае он имеет в виду концепцию Коллингвуда).

Напротив, путь исследователя «предполагает предельное обнаже­ ние различий в их структурах, описание этих различий и трак­ товку понимания как перевода [курсив автора] с одного языка на другой»656. Схема перевода прилагается к этой ситуации взаимо­ увязывания мира объекта и мира историка в силу некой презумп­ ции многоязычия: историк и история, объект и наблюдатель «го 655 Анализ знаковой функции не позволяет пока построить единственную и еди­ ную семиотическую теорию, но позволяет вычленить единый объект различ­ ных семиотик, главную цель семиотических исследований, смыкающихся с лингвистическими и образующих единый комплекс лингво-семиотических ис­ следований: эта цель построение «логики культуры». Это как раз и выражает дру­ гими словами то самое, к чему стремились Локк. Соссюр и Пирс, «Знаковое отно­ шение существует, когда любой данный материальный континуум сегментирован, подрасчленен на значимые единицы посредством абстрактной системы операций.

Единицы, которые эта система делает значимыми, составляют, согласно Ельмсле­ ву, план выражения;

он соотнесен посредством кода с единицами плана содер­ жания, в котором другая система оппозиций сделала значимыми некоторые семантические единицы, чтобы культура могла "мыслить" и "передавать тот не­ дифференцированный континуум, каковой и есть мир, с их помощью"»

(Есо Loоkiпg [ог а Цгегагу Supplemellt. 1973.5 Ост. Р.

U. 1150).

Logic ofCulture // Times 656 Лотман Ю. Семиосфера. СПб., 2001. С. Раздел IПОРОЙ. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ворят на разных языках»;

вследствие этого они описываются раз­ ными языками, а при их соотнесении возникает необходимость постоянного, многократного перевода.


Семиотическое пространство в целом Лотман трактует как «многослойное пересечение различных гексговь'", имеющих сложные взаимоотношения и соответственно разную степень пе­ реводимости и непереводимости. Он ставил не только вопрос о переводимости различных семиотических языков друг в друга, языка объекта и языка описания друг в друга, но также и вопрос о переводимости реальности (как феномена и даже как ноумена) в текстовое пространство. Проблема перевода у Лотмана требует отдельного исследования, и моя задача здесь только указать на плодотворность пути, на который указывают многие высказыва­ ния ученого. Хотя Лотман прямо этого, кажется, и не говорит, можно предположить, что именно схематика перевода в извест­ ной мере обеспечивает соотношение между функционированием культуры, рассматриваемой как совокупность семиотических си­ стем, и динамическими прорывами в новые семиотические систе­ мы, а также соотнесение, условно говоря, системного с несистем­ ным как аспект и этого функционирования, и этой динамики.

Для Лотмана фактически разные формы соотношения между пе­ реводимым и непереводимым подготавливают и запускают в дей­ ствие взрывные процессы, осуществляют прорывы семиосферы в запредельные пространства. Лотман очень четко говорит о том, что абстракция одного-единственного языка общения (здесь име­ ется в виду прежде всего якобсоновская схема) является лишь ограниченно полезной, а если на нее безоговорочно полагаться, и вовсе становится вредной, дурной абстракцией. Причина этого в том, что идентичность языка передающего и языка принимаю­ щего, которую предполагает эта абстракция, встречается на эмпи­ рическом уровне не как правило, но, напротив, как редкое исклю­ чение из обычной, «нормальной» модели коммуникации принципиально многоязычной.

Мне уже приходилось анализировать концепцию Лотмана по другим поводам, и потому здесь я не буду углубляться в подробно­ сти трактовок и полемик. Однако есть еше один вопрос, который необходимо рассмотреть более внимательно: это вопрос о соотно­ шении диалога и перевода в концепции Лотмана. Вот одно из ключевых мест, где Лотман, рассуждая о диалоге и переводе, стро­ ит то, что выглядит как жесткая дефиниция их соотношения: «Мы говорили, что элементарный акт мышления есть перевод. Теперь мы можем сказать, что элементарный механизм перевода есть диа Там же. С. ЗА.

Познанне и перевод. Опыты философии языка лог» (курсив МОЙ. н.А.)658. При взгляде на эти высказывания у большинства читателей может возникнуть мысль о том, что речь идет о сопоставлении перевода с концепцией диалога в духе Бах­ тина (такова для большинства читателей первая ассоциация при слове «диалог»), что Лотман подчиняет перевод диалогу как вза­ имодействию равноправных «голосов». Такому впечатлению бу­ дут способствовать и те исследования, в которых позиции Бахти­ на и Лотмана по вопросу о диалоге уравниваются или по крайней мере предельно сближаются. Мне представляется более обосно­ ванной совершенно иная точка зрения: несмотря на отдельные высказывания, казалось бы, свидетельствующие о сближении Лотмана с Бахтиным начиная с середины 70-х годов, в целом и по сути концепция диалога у Лотмана радикально отличается от бах­ тинской, а иногда оказывается даже противоположной ей по смыслу. Это происходит прежде всего потому, что Лотман тракту­ ет диалог, развивая свои структурно-семиотические позиции, во­ все не отказываясь от них, вопреки ныне распространенному мне­ нию, тогда как Бахтин неоднократно выражал решительное, принципиальное неприятие семиотической позиции: пусть для других важны системы и коды, а он, Бахтин, везде слышит «голо­ са»659... Как известно, Лотман видел диалог и в общении живот­ ных, и в межполушарных взаимодействиях. А потому «КОДЫ»

Лотмана и «голоса» Бахтина и в познавательном, и в экзистенци­ альном смысле суть явления диаметрально противоположные.

А теперь вернемся назад, к тому высказыванию Лотмана, где цитата была прервана на полуслове: «Мы говорили, что элемен­ тарный акт мышления есть перевод. Теперь мы можем сказать, что элементарный механизм перевода есть диалог». Этот фраг­ мент фразы уже был приведен выше, но Лотман продолжает свою мысль: «...Диалог подразумевает асимметрию, асимметрия же вы­ ражается, во-первых, в различии семиотической структуры (язы­ ка) участников диалога и, во-вторых, в попеременной направлен­ ности сообщений. Из последнего следует, что участники диалога попеременно переходят с позиции "передачи" на позицию "при­ ема"»660. Как видно, Лотман здесь развивает мысль о диалоге в бы 658 Там же. С. 268.

«Мое отношение к структурализму. Против замыкания в текст. Механические категории: "оппозиция" о "смена кодов" (многостильность "Евгения Онегина" в истолковании Лотмана и в моем истолковании). Последовательная формализа­ ция и деперсонали зация: все отношения носят логический (в широком смысле слова) характер. Я же во всем слышу голоса (курсив автора) и диалогические отно­ шения между ними». Бахтин М.М. Разрозненные записи Бахтин М.М. Собр.

// Соч, Т. 6. М;

2005. С. 434.

660 Там же. С. 268.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

товом И лингвистическом смысле: диалог для него это попере­ менный обмен репликами между говорящим и слушающим: речь идет о смене позиций «прием» - «передача» как общесемиотиче­ ском и общелингвистическом механизме. Для Лотмана такое по­ нимание диалога как обмена репликами является основным, а у Бахтина мы вряд ли вспомним хотя бы один контекст, где диа­ лог трактовался бы подобным образом. Далее, у Лотмана позиции обшаюшихся асимметричны, они говорят на «разных языках»

(и семиотические структуры этих языков различны). Фактически любой диалог возможен лишь при наличии общего языка, но для того чтобы его выработать, нам и нужен перевод. Именно в этом смысле я считаю перевод условием возможности диалога, а не на­ оборот. Если все время помнить, что диалог Лотман трактует со­ вершенно не по-бахтински, то тогда с его формулировкой предпо­ чтений (элементарный механизм перевода есть диалог), пожалуй, можно было бы даже и согласиться: в самом деле, механизм пере­ вода в живом общении есть попеременный обмен репликами между говорящим и слушающим, а механизм перевода в рамках тех или иных семиотических систем, даже и не являюшийся жи­ вым общением, предполагает механизм «прием - передача», ана­ логичный обычной схеме языкового общения. Однако чтобы из­ бежать дальнейших недоразумений, точнее было бы сделать в этой формуле инверсию: иначе говоря, воспользовавшись лотманов­ ской формулой, мы сказали бы, что «элементарный механизм ди­ алога есть перевод». Именно перевод, который обеспечивает по­ нимание сообщений на разных языках, выступает как условие диалога, а не наоборот...

Для меня важно, что Лотман вводит в понятие перевода не только перевод в узком и собственном смысле слова (с языка на язык), но и перевод в широком смысле слова. Фактически Лотман трактует как перевод (перевод не вербального в вербальное) любое построение текста и шире любое преобразование опыта в текст.

Главное для Лотмана в культуре то, что она функционирует как знаковая система, при том что самым главным структурным (и структурирующим) устройством в ней выступает естественный язык. А потому проблема перевода возникает уже в тот момент, когда жизненный опыт претворяется в культуру: «Само существо­ вание культуры подразумевает построение системы, правил nере­ вода непосредственного опыта в текст (курсив мой. - H.A.)661.

ДЛЯ того чтобы можно было запомнить то или иное индивидуаль­ ное событие, его нужно отождествить с тем или иным элементом в структуре «запоминающего устройства» и включить в разверну Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т. 111. Таллинн. 1993. С. 329.

Познание и перевод. Опыты философии языка тую систему языковых связей только тогда можно сказать, что станет элементом памяти, элементом культуры. Трактовка этого базисного культурного процесса как перевода у Лотмана последо­ вательна и непреклонна: «... внесение факта в коллективную па­ мять обнаруживает все признаки перевода с одного языка на дру­ гой, в данном случае на "язык культуры"»662.

Онтологизация языка (в феноменологии и герменевтике). Этим термином обозначается здесь совокупность явлений, фиксирую­ щих превращение языка в некое самодосгагочное, «непрозрач­ ное» бытие, не сводимое к каким бы то ни было закономерностям внеязыкового плана (иногда как самодостаточное бытие, недо­ ступное никаким объективациям). По-видимому, внутри данного проблемного типа существуют различные варианты;

например, в проекции на объект при этом могут строиться онтологии «реля­ тивного» или «субстанционального» характера, а в проекции на субъект онтологии «субъектного» или «внесубъектного- харак­ тера. Так, несубстанциональная онтологизация языка это пред­ ставление о языке как осамодостаточной сушносги, специфика которой определяется в системе отношений, абсолютно независи­ мых от своего субстанционального воплошения (это представле­ ние мы находим в некоторых постсоссюровских лингвистических направлениях, например, у Ельмслева). С другой стороны, суб­ станциональная онтология это представление о том, что язык есть самобытная сила, «грубое бытие», неподвластное человече­ скому вмешательству, более того, способное навязывать человеку свои законы. Оно характерно для модернистских и постмодер­ нистских течений в искусстве и литературе. Пример субъектной онтологизации в каком-то приближении можно видеть в концеп­ ции языка позднего Гуссерля, который отказался от идей чистой универсальной грамматики в пользу анализа субъектного акта вы­ сказывания, ситуативно обусловленной речи, включенной в обы­ денный «жизненный мир», или же в идеях М. Мерло-Понти, счи­ тавшего язык важнейшим компонентом онтологии личности, формирования «внутреннего» опыта. Обе эти трактовки языка во многом определили интерпретации языка в современной герме­ невтике. Характерный при мер «внеличностной. онтологии это хайдеггеровская концепция языка как «дома бытия». К этому же подтипу онтологизации языка тяготеют также концепции языка как особого рода бытия, определяюшего мышление, культуру и, следовательно, круг вопросов, связанных с так называемой гипо­ тезой «лингвистической относительности».


Там же.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

Онтологическая проекция языка в концепции Хайдеггера означает несколько взаимосвязанных тезисов. Главное для Хай­ деггера это высказывание своего слова о бытии, а потому нача­ лом всякой философской работы должно быть сопоставление слов, обозначающих бытие и сущее. Судьба бытия не поэтиче­ ский предмет и не научный, но в нем есть общечеловеческий смысл, который мы и обязаны так или иначе разыскать в каждом высказывании текстов, которые мы толкуем и переводим. Ни ис­ торико-научный, ни собственно филологический подход к таким пересмотрам нас не призывает, однакобез филологической рабо­ ты вряд ли можно осуществить подобный пересмотр. С одной сто­ роны, у Хайдеггера есть основательная подготовка, открывшая ему путь к языку греческой мысли, и довольно широкое знаком­ ство с научной филологией своего времени (хотя он, отмечает, на­ пример, Т.В. Васильева, этого не подчеркивает и даже скорее это скрывает). С другой стороны, его прочтения недвусмысленно тен­ денциозны и противоречат слишком многому в научной филоло­ гической работе. У Хайдеггера мы видим фактически работу на уровне внутренних образов слова и того, что соответствует (или не соответствует) им в разных языках''. В любом случае Хайдеггер скорее художественно убедителен, нежели научно доказателен.

Насколько возможен русский Хайдеггер, если даже немцы жалу­ ются на его непонятный язык?

А вот и объяснение того, как это должно осуществляться на основе хайдеггеровского понимания перевода: «Изречение мыш­ ления поддается переводу лишь в собеседовании мышления с его изреченным. Мышление, однако, есть стихослагание, причем не только некий род поэзии в смысле стихотворчества (версифика­ ции) или песнопения. Мышление бытия есть изначальный спо­ соб стихослагания. В нем прежде всего речь только и приходит к речи, а это значит приходит в свое существо. Мышление ска­ зует диктат истины бытия. Мышление есть изначальное dictare.

Мышление есть прапоэзия, которая предшествует всякому сти­ хотворчеству, равно как и всякому поэтическомув искусстве, по­ скольку то выходит в творение внутри области речи. Всякое сти­ хослагание, в этом более широком и более тесном смысле поэтического. в основании своем есть мышление. Стихослагаю­ щее существо мышления хранит силу истины бытия. Поскольку мыслящий перевод тем самым стихослагает, стихотеснит (сйсптег), постольку перевод, которым могло бы высказаться это древнейшее изречение, оказывается необходимо насильствен Васильева тв. Предисловие // Васильева тв. Семь встреч с Хайдеггером. М' о С.

2004. 5.

Познание и перевод. Опыты философии языка ным»664. Этот отрывок переплетает этимологические сближе­ - dichten, латинское dictare и связывает то и другое ния немецкое с немецким dicht (тесный, плотный, густой - отсюда собственно и смысл притеснения и насильственности). Филологи-професси­ он алы критиковали Хайдеггера за надуманность и неточность его этимологии. Статья, из которой взят этот фрагмент, есть попытка перевода известного, но малопонятного фрагмента Анаксимандра о воздаянии за несправедливость сушествуюших вещей... Каковы критерии понимания изречения досократика? Есть ли у нас осно­ вания для пересмотра устоявшейся традиции в изучении мысли досократиков? Хайдеггер предполагает, что платоновско-аристо­ телевская традиция задает такой путь, который не подходит для чтения и толкования досократиков, и пытается вернуть фрагмен­ ту полноту и силу начала.

При этом Хайдеггер исходит из романтической трактовки язы­ ка как исповеди народа, а в этимологии ишет внутренний образ слова, который не подвластен истории и не может быть исследо­ ван, но лишь услышан чутким слухом и душой. Вера Хайдеггера в то, что главное впереводе это истолкование истины бытия, об­ наруживает себя и в его переосмыслении Аристотеля «О сущест­ ве и понятии фюсис»]. Чтобы услышать и увидеть истину как несо­ крытость бытия, нужно отойти от схоластики Нового времени, которая мыслит Аристотеля «не по-гречески». Однако «поскольку этот «перевод» есть, собственно, истолкование, то к нему требует­ ся одно только разъяснение: этот «перевод» ни В коем случае не есть перетаскивание греческих слов под специфическую нагрузку нашей речи. Он собирается не заменить греческий текст, но лишь только ввести в него и как введение в нем исчеэнутъ-'. Перевод как поэтическое истолкование под сенью онтологии такова до­ минанта хайдеггеровской трактовки перевода. Хайдеггеровский подход к переводу во многом разделяет Гадамер, осушествляя «онто­ логический поворот герменевтики на путеводной нити языка» и тем самым переводя философские вопросы понимания в онтоло­ гический план. Он побуждает переводчика, который должен сохра­ нитьсказанное в контексте другого языкового мира, следовать путем 664 Это фрагмент из «Троп В чащобе» (иной перевод: «Лесных троп») Хайдеггера в переводе тв. Васильевой;

см.: Васильева тв. Семь встреч с Хайдеггером. М. О С.

2004. 100.

665 Васильева Т Философский лексикон Аристотсля в интерпретации М. Хайдег­ гера / / Хайдеггер М. О существе и понятии фюсис. Аристотель. Физика. вефб-1 / Пер. с нем. ТВ. Васильевой. М., С.

1995. 7.

666 Так называется третья часть книги Хэ-Г. Гадам ера «Истина И метод».

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

«онтологической герменевтики», разбирая и проясняя судьбу чело­ века, «живущего В яэыке-''.

В качестве попутной ремарки отмечу, что в русских перево­ дах Хайдеггера мы и поныне видим много различий в выборе и трактовке терминологических эквивалентов. Так, в целом ря­ де вариантов существует знаменитое Есть вариант «бы­ Dasein.

тие-сознаниеь'", или иногда просто «человеческое бытие» (во Франции хайдеггеровское Dasein переводилось и трактовалось, по крайней мере поначалу, как existence Ьшпаше'"). Бибихин да­ ет этому термину красивый перевод, ставший, кажется и наиболее привычным присутствие», ссылаясь на то, что он укрепился в та­ ком переводческом решении в церкви, на проповеди'Р''. Существу­ ет вариант «сию-бытностъэб?". Есть варианты, присоединявшие к «бытию» элементы здесь- (здесь-бытие) или тут- (тут-бы­ (Sein) тие). Есть переводчики, которые просто оставляли термин как есть без перевода и даже без транслитерации и писали просто Dasein 672. Е. Борисов впереводе «Пролегомен к истории поня­ тия времени» предлагает вариант «вот-бытиеь''. В отличие от многих других переводчиков, Борисов достаточно развернуто излагает свои основания для выбора терминов. Вообще приведе­ ние списка своих эквивалентов во введении или заключении следо­ вало бы считать прямой обязанностью переводчиков, однако ча­ ще всего они предпочитают не выносить свои трудные отношения с оригиналом на всеобщее обозрение. Борисов в указанном издании делает неоценимую услугу читателю, приво Gadamer H-G. Die Universalitiit des hermeneutischen Problems. S. 224. Вполне ес­ тественно, что при таком понимании язык не имеет ничего общего с языком при семиотическом подходе, в отношении которого Гадам ер резок и полемичен (Язык это не система сигналов, которую человек пускает в ход с помощью кла­ виатуры в своем бюро, на работе или на телеграфной станции-... /bidem.).

668 Мотрошилова Н В. Драма жизни, идей и грехопадения Мартина Хайдеггера // Философия Мартина Хайдеггера и современность. М., 1991. С. 16, 17, 19.

Rockmore Т. Heidegger and French Philosophy. Humanism, Antihumanism and Being. London-N.Y., 1994.

670 «В отношении Dasein окончательный выбор определила фраза православного священника на проповели. "вы llОЛЖНЫ не словами только, но самим своим при­ сутствием нести истину?». См.: Бибихин В.В. Послесловие Хайдеггер М. Бытие // и время. Пер. Бибихина В.В. М.. 1997. С. 450.

/ Ср. заглавие «Сущность человека (сию-бытность) как место бытия» // Хайдег­ гер М. Введение в метафизику. / Пер с нем. Н.О. Гучинской, СПб., 1998.

Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики. / Пер. О. Никифорова. М.-П., 1997.

673 Хайдеггер М. Пролегомены к истории понятия времени. / Пер. Е. Борисова.

TOMCK,1998.

Познание и перевод. Опыты философии языка дя перечень своих терминологических расхождений с Бибихи­ 67 / " который, в свою очередь, списка своих эквивалентов не при­ 11ым водит, возможно, по принципиальным соображениям: ведь для него проблема терминологии вторична и даже враждебна основным установкам его философии языка как свободно цветущего (а не концептуально кристаллизующегося) организма.

Социологические аспекты языка и перевода. Этот термин обозначает взаимодействие языка уже не просто и недифференцированно с «культурой», но С обществом, расчлененным на группы и клас­ сы. Язык в его социологической проекции трактуется как нечто такое, что запечатлевает отношения социальных сил, тенденции борьбы «за власть», господство одних социальных групп и подчи­ нение других. Таково, например, представление о языке у Ю. Ха­ бермаса, позднего М. Фуко и некоторых представителей лите­ ратурно-критического и политического журнала «Гель кель»

и др. Язык как носитель отпечатков социальных сил, «материаль­ ных» следов социальных взаимодействий так или иначе становится в этих концепциях объектом борьбы за власть, а присвоение дис­ курсов вкупе со всеми условиями и орудиями «символического производства. становится политическим требованием (ср.: про­ грамма «Гель кель», лозунги «новых левых» в майских событиях 1968 г.

во Франции). Социологизация языка в крайнем своем выражении уподобляет работу языка экономическому производству, а ради­ кальную перестройку правил присвоения символической собствен­ ности приравнивает к осуществлению социальной революции. Среди характерных примеров социологизации анализдискурсных практик Мишеля Фуко. Это был, фактически, перевод проблематики, ранее анализировавшейся в эпистемологическом или онтологи­ ческом плане (в «Словах И вешах»), в анализ социальных позиций участников дискурсных процессов. Вообще-то «анализ дискурса»

(или, как говорят, следуя англоязычной версии этого понятия, «дискурс-анализа») это имя проблематики, возникшей на пе­ ресечении ряда научных дисциплин;

она представляет собой ис­ следование текстов, произведенных в определенных инстигуциональ­ ных рамках, налагающих на высказывания те или иные ограничения, в зависимости от позиции говорящего в дискурс­ ном поле. Во всем рассеянном множестве высказываний Фуко вы­ деляет «дискурсные формации» места сгущения и пересечения вы­ сказываний и соответствующих им дискурсных практик. Формально термин «анализ дискурса» - это перевод заглавия статьи Зеллига Хар 674 Борисов Е. От переводчика / / Хайдеггер М. Пролегомены к истории понятия времени. С. 342-344.

r Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

риса «Discourse Analysis», которая была напечатана в 1952 г. (переведе­ на на французский язык в 1969). В лингвистическом Пространстве дискурс-анализ - это исследование сверхфразовых единств, ранее не изучавшихся. Дискурс-анализ у Фуко и вообще вся обширная тра­ диция анализа дискурса во франкоязычном научном мире 67 5 подра­ зумевают возможность объективного схватывания одного важного момента бессознательной проекции в дискурсе субъекта его со­ циальной позиции, налагающей ограничения на бесконечность возможно порождаемых высказываний.

Отправным пунктом дискурс-анализа, по Фуко, служит внутренне противоречивая очевидность: для западной культуры характерна од­ новременно логофилия, подчеркнутая любовь к слову, и логофобия, страх перед той непредсказуемой силой, которая таится в произноси­ мом слове, в массе сказанных вещей и самих высказываниях как собы­ тиях, нарушающих привычные формы мысли и бытия. Дискурсы, по Фуко, это совокупность речевых практик данного общества в данном историческом контексте, это социальные способы расчлене­ ния мира, которые мы навязываем вещам. Это не нейтральная сре­ да: дискурс необуздан, нескончаем, наделен собственной властью:

он порождается социальными порядками, но может им противосто­ ять. А потому общество устанавливает особые процедуры контроля прежде всего в тех областях дискурса, где задействованы власть и же­ лание. Это прежде всего механизмы запрета: говорить можно не всё, не обо всём, не всем и не всегда (всё это в свою очередь определяет та­ бу на объекты, задает определенные ритуалы обстоятельств, привиле­ гни тех или иных групп говоряших субъектов и др.). В некоторых ис­ торических ситуациях в дело вступают и более общие процедуры, например, расчленение и отторжение: так, в истории европейской культуры безумие было отторгнуто от разума и стало восприни­ маться либо как нечто социально незначимое, либо, напротив, как нечто сверхзначимое (пророческое). Даже в самой фундаментальной оппозиции истинности и ложности можно увидеть определенные ме­ ханизмы сортировки дискурсов, а также определенные формы «воли К истине». Эти формы определяются социальными институтами - осо­ быми практиками, системой педагогики, издательского дела, органи­ зацией библиотек, построения научного сообщества и пр.

Фактически те или иные формы анализа дискурса подразу­ меваются и в ряде современных подходов к анализу переводов, Ха­ рактерный и яркий пример такого подхода дает концепция Лоренса Венутиб'". В своей некогда нашумевшей книге про переводчика-неви 675 См. об этом Серио Л. Почему публикуется этот сборник в России сейчас? / / Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса. М., 1999.

676 Venuti Е, The Тгапыатог'в Il1visibility. А History от Тгапыапоп. Гопооп, 1995.

Познание и перевод. Опыты философии языка димку известный испанист не только делится с читателем своим пере­ волческим опытом, но и изобличает «идеологичность» тех или иных переводческих жестов и практик. Читать перевод как перевод зна­ чит учитывать те условия, в которых он написан, те ограничения, которые его определяют, те контексты, в которых он читается. Пере­ вод никогда не стоит ни осуществлять, ни преподавать как установ­ ку на прозрачное развертывание текста. Любой перевод есть фор­ ма переписывания оригинала, которая несет в себе не только определенную поэтику, но и определенную идеологию. Иначе говоря, переписывание это так или иначе манипулирование властью, дея­ тельность на службе у власти. Переписывание, которое предпри­ нимает переводчик, может ввести новые понятия, жанры, при­ емы, а потому история перевода это всегда в той или иной мере история литературных инноваций, формируюшего воздействия одно­ го общества и одной культуры на другие, воздействия, которое спо­ собно также подавить и ограничить возможные инновации. В любом случае изучение «манипулятивных стратегий» перевода позволяет нам лучше понять мир социальных коммуникаций, в котором мы живем.

Л. Венути ставит под вопрос особую, маргинальную ситуацию перевода (и переводчиков) в современной англоамериканской культуре, привлечь внимание к тому, как делаются переводы, и побуждать переводчиков делать их иначе. Эпиграф из американ­ ского переволчика Нормана Шапиро, гласящий, что перевод есть попытка произвести текст столь прозрачный, что он вообше не выглядит как переведенный текст, служит отправным моментом рассуждения. Правда ли, что хороший перевод похож на стекло и что мы замечаем его только тогда, когда на нем есть царапины, которых в идеале быть не должно? Что перевод не должен привле­ кать к себе внимание? Если это так, тогда переводчик (во всяком случае, в современной англоамериканской культуре) оказывается человеком-эневидимкой»: он образцово владеет английским и оперирует с ним как иллюзионист, добивающийся этого эффек­ та прозрачности. В Англии и США перевеленный текст любого жанра издавна ценится за гладкость языка, отсутствие лингвисти­ ческих или стилистических особенностей, за ту самую прозрач­ ность, которая и создает видимость без помех отображенной лич­ ности автора и созданного им оригинального текста. Разумеется, авторитет того, что можно назвать stуlеs»б77, строился в анг­ «plain лийском постепенно, в течение веков, одновременно с продвиже­ нием к стандартизованной грамматике и написанию. И все же требование гладких переходов, искоренения всех неловкостей оригинала, всего, что заставило бы заметить язык как таковой, ЯСНЫЙ ПрОСТОЙ СТИЛЬ (англ.).

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

а также перевод, это не просто лингвокультурная установка, но и определенная идеология.

Подход автора иной. Нужно не уничтожать переводческий дис­ курс, но, напротив, - выпячивать его 67 8. В любой деятельности есть момент насилия (violence), который нужно подчеркнуть и вывести на первый план. В самом деле, ведь перевод есть насильственное замеше­ ниелингвистических и культурных черт иностранного текста теми чертами, которые могут быть опознаны читателями переводного текста: оригинальные различия подвергаются редукции и исключе­ нию, а на их место встают другие. Цель перевода заключается в том, чтобы сделать культурного другого узнаваемым, знакомым, «тем же самым». Из-за этого и возникает риск «одомашнивания» ино­ странного текста, его присвоения в соответствии со своими соб­ ственными культурными, экономическими, политическими условия­ ми. Англоязычная культура рецепции тем самым нарушает ценности, дискурсные условия и институциональные заданности исходного текста. Л. Венути протестует против такого этноцент­ ризма и гегемонизма англоязычных наций и тех неравных культур­ ных обменов, в которые они включают своих партнеров по всему миру. А отсюда и протест против навязанного образа переводчика­ невидимки. На месте традиционной историографии, телеологии и объективизма Венути стремится сделать методом этой новой исто­ рии культуры генеалогический подход Ницше и Фуко. Генеалогия у Венути есть такая форма исторической репрезентации, которая изо­ бражает не постепенное продвижение вперед из единого начального ядра, но прерывный ряд различий и иерархий, господств и исключе­ ний, всего того, что дестабилизирует мнимое единство настоящего, строя прошлое как множественное и гетерогенноеб?", За таким мето­ дологическим ходом автор хочет видеть и политическую программу:

он надеется, что такой подход к переводу сможет увести нас и от воен­ ных столкновений, и от поиска абсурдной выгоды, направить ко все более широкому пониманию других людей, больщей толерантно­ сти и политической мудрости.,.

Подход Умберто Эко к переводутоже приходится отнести в рубри­ ку социологизации. Во-первых, потому, что его главная переводче­ ская метафора это процесс переговоров (негоциаций), а во-вто­ рых, потому, что Умберто Эко один из тех авторов, кто ведет огромную «социальную» работу, принимая личное участие во многих переводах своих многочисленных научных и художествен Venuti L. Ibidem. Р. 18.

679 По сути, Венути, по собственному признанию. следует злесь основным уста­ новкам генеалогического метода Фуко, как они изложены в работе «Ницше, гене­ алогия. история».

Познание и перевод. Опыты философии языка ных книг, обсуждая с переводчиками на тот или иной язык возмож­ ности, детали и нюансы перевода. Переводческие переговоры вы­ являют пределы растяжимости смыслов и словесных единиц: все концепции перевода, по Эко, выступают под знаком переговоров.

Смысл метафоры переговоров применительно к переводу заклю­ чается в том, что в этом процессе стороны, чтобы получить одно, вынуждены отказываться от другого, а результатом дискуссии должно быть чувство взаимного удовлетворения на основе прин­ ципа, согласно которому иметь все невозможно.



Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.