авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 20 ] --

Тенденция к пониманию значимости перевода прорастает и в рамках коммуникативного подхода к языку. Так, французский исследователь Ф. Растъе'" высказывает свое сожаление по поводу того, что в нынешних науках о языке перевод занимает второстепен­ ное место на фоне коммуникативного и прагматического подхо­ дов. Как правило, перевод рассматривается как частный случай коммуникации, однако эту зависимость следует перевернуть: ком­ муникация есть частный случай перевода. Конечно, сама возмож­ ность перевода предполагает определенный «грамматический раци­ онализм» и, в конечном счете, существование универсальных концептов. Найти их нелегко, но и отказываться от поиска не стоит.

Именно перевод позволяет ввести в процесс коммуникации дина­ мику интерпретации, взаимодействие семиотических систем. И хо­ тя полный и окончательный перевод в принципе невозможен, вер­ ность подлиннику (вовсе не исключающую «творческого момента»

в переводе) стоит рассматривать не только как «рабство», но и как проявление взаимного уважения между людьми и культурами.

Между этими основными типами языковой проблематики наме­ чаются определенные взаимосвязи. Так, формализация (и, в частно­ сти, такое установление «родства» между различными языками культуры, которое основано на выявлении набора смыслоразличи­ тельных признаков и их взаимоотношений) дает в принципе воз­ можность методологизации (т.е. использования сходных методов для исследования различных «языков» культуры);

методологизация в свою очередь предполагает в языке некое первичное онтологиче­ ское условие объективации содержаний сознания в разнообразных продуктах культуры и тем самым смыкается с онтологизацией;

он­ тологизация может допускать социологизацию как частный случай онтологического представления о языке. Эту цепочку взаимосвязей можно проследить и в противоположном направлении: формализа­ ция смыкается с социологизацией через проблему социальных ком­ муникаций и взаимодействий между различными языками культу­ ры;

социологизация смыкается с онтологизацией через трактовку еяо Rastier F. Согпгппгпсапоп ггапяппзыоп?/ / Сеьцге. 1995. NQ 8. Р. 153- 195.

Oll Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

слова, языка, как особого рода бытия, как «вещи», подлежащей за­ воеванию, уничтожению или освобождению;

онтологизация смы­ кается с мегодологизацией через перенос представлений о языке как особого рода объекте на лингвистику и другие области исследования культуры;

наконец, методологизация смыкается с формализацией, в частности, через лингвосемиотические исследования культуры, через поиск общего метода описания всех продуктов культуры.

И это лишь набросок, лишь малый фрагмент общей картины взаи­ мосвязей между различными аспектами языка, различными форма­ ми отношения к языку и теми подходами к переводу, которые име­ ют тенденцию сквозь них прорастать.

*** Наконец, еще один ракурс рассмотрения культурные доми­ нанты, которые определяли преобладающие каноны обращения с языком и соответственно переводческую практику того или иного периода (разумеется, из этого не следует, что провозглашав­ шиеся теоретические программы всегда выполнялись на практи­ ке, однако сама их формулировка в более или менее явной форме уже заслуживает внимания).

Европа богата различными подходами к переводу и размышле­ ниями о переводе, которые в тот или иной период в той или иной стране становились определяющими, парадигматическими. Эта смена установок, отчетливо связанная с динамикой культурных до­ минант, со сменой центров тяжести, заслуживает внимательного сопоставительного изучения. Это «исправительный» подход К пе­ реводу во французской культуре XYII-ХУIlI вв., это немецкая XYIII установка на аутентичность переволов оригиналу в конце первой четверти XIX в., это современные переводы на английский, в которых все больше проступает озабоченность культурным импе­ риализмом глобального английского, навязывающего норму глад­ козвучного перевода текстов других языков и культур. Особого вни­ мания заслуживает та динамика осознания своих культурных потребностей, которая была характерна для русской культуры трех последних столетий - в связи с выработкой литературного языка, научной лексики, развитием собственных переводческих практик, об этом у нас шла речь в предыдущем параграфе.

Итак, для нас поучительно вспомнить, как, например, во Фран­ цИИ ХУН в., переводы делались исходя из представлений о непогре­ шимости французского художественного и литературного вкусаб 8 1.

Начиная со второй половины ХУНI в., и особенно в период Наполе 681 «Долгое время французы прснебрегали словесностию своих соседей. Уверен­ ные в свом превосхолстве над всем человечеством, они ценили славных писателей Познание и перевод. Опыты философин языка оновских войн И расцвета романтизма, Германия отталкивается от этой исправительной практики и развивает огромный по силе и мас­ штабу проект перевода, который был призван осуществиться и бьш осуществлен одновременно с построением собственного литера­ турного и философского языка. Немецкий концептуальный язык возникал в процессе интенсивных переводов с латыни, английского и французского во второй половине ХУН! в. В переводах Вольфа, со­ здававшего язык математики и Философии, Готшеда, публиковавше­ го Лейбница и переводившего Фонтенеля, а также, скажем, Брей­ тингера мысль ищет и с трудом находит себя в формах немецкого языка. Все эти исследователи стремились сделать немецкие термины внятными, отчетливыми, следуя той модели ясности, которую дава­ ли латинские и французские сочинения, утверждая ценность немец­ кого не на путях спецификации, а на путях обретения универсально­ сти. У Вольфа, например, в пределах одной фразы сосушествуют и соревнуются слова латинского, французского, немецкого проис­ хождения. Исследователи этого периода утверждают, что такие по­ вторы были не риторическим упражнением, а частью процесса, ко­ торый был одновременно и эвристическим и дефиниционным'Ч поиском новых содержаний, и выковыванием новых форм мысли.

И это неудивительно, это общая закономерность. Парадоксально другое: вскоре после того, как немецкий философский язык окреп и заработал в полную силу, некоторые философы (и прежде всего Фихте в «Речах к немецкой нации-'') стали прославлять немецкий язык как уникальный, возвышающийся над всеми языками в своей иностранных относительно меры, как отдалились они от французских принычек и правил, установленных французскими критиками. В пере водных книгах, издан­ ных в прошлом столетии, нельзя прочесть ни одного предисловия, где бы не нахо­ дилась неизбежная фраза: мы думали угодить публике. А с тем вместе оказать услу­ гу и нашему автору, исключив из его книги места, которые могли бы оскорбить образованный вкус французского читателя. Странно, когда подумаешь. кто, кого и перед кем извинял таким образом!» Пушкин А. С. О Мильтоне и шатобриановом новом переводе «Потерянного рая» (1836) // Пушкин А.с. Полн. собр. соч. в 10 т.

Т. 7. М.-Л., 1949. С. 488-489.

6Х2 Penisson Р. Pl1ilosophie аllеmапdе et lапguе du Nord // Ое I'iпtгаduisiblееп pl1iloso phie. Rue Descaгtes. 1995. N2 14. Р. 125-137.

6Х3 Fichte J. С. Rеdеп ап die deutsche Nаtiоп / / Fichte J. С. Werke iп sechs Вапсеп.

Fliпftег Вапd. В нынешнем русскоязычном Интернете немало ссылок Leipzig, 1910.

на эти идеи Фихте. И почему-то никто не ссылается на Гердера, который упорно напоминал, что философский язык ~ не дар богов, что он не впитывается с моло­ ком матери, что это тот «чужой» для нас язык, который строится и развивается в упорном труде взаимодействий с другими культурами. Гердер полагал, что по от­ ношению к живому немецкому философия это язык иностранный. Наверное.

не только потому, что она использует для своих нужд иностранные слова, но и по­ тому, что она идет наперекор непосредственному пониманию и требует сначала для построения, а потом для освоения особого усилия. В этот период изобрета Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

способности понимать другие языки и переводить с других языков, таких способностей лишенных. Немецкий воспринимается как яко­ бы изначально наделенный единством, северный, германский подчеркнуто нероманский и нелатинский. В Берлинской академии появляется немало исследований, прославляющих богатство и древ­ ность немецкого языка, якобы столь же древнего, как и греческий, в отличие, скажем, от славянских языков, представляющих собой бо­ лее поздние смеси. Связи немецкого языка с кельтским были тогда неизвестны, а потому фихтеанская концепция немецкого как чисто­ го и первозданно правильного, иерархически превосходящего все другие языки, не казалась сгранностъю-ч. Эта поучительная история показывает нам сразу две очень важные вещи. Первая: мы видим, как немецкий понятийный язык, этот «гадкий утен ок», за полвека огромного, осознанного труда по пере воду с других языков, собст­ венного языкового творчества и рефлексии стал тем царственным лебедем, тем языком, которому современная философская мифоло­ гия отдает пальму первенства по силе, гибкости, глубине выраже­ ния мысли среди всех живых языков, сопоставляя его с одним грече­ ским. Вторая: мы видим, как работают культурные механизмы замалчивания перевода как механизма, в чем-то мешающего пред­ ставлениям о чистоте философской рефлексии.

Среди современных англоязычных подходов к переводу, как мы уже отчасти видели, ярко прозвучали концепции, трактующие перевод как явление социальное, связанное с властью, определен­ ным культурным насилием, иерархическими представлениями о сравнительной ценности языков и культур. При этом выдвигает­ ся тезис о необходимости пересмотра приоритетов, связанных с господством глобального английского в мировом культурном пространстве и экономическом порядке. И прежде всего это требование отказа от установки на «ясный И прозрачный англий­ ский текст», на легкодоступность инокультурных текстов, так как эта установка избавляла англоязычного читателя от труда собст­ венной работы, движения навстречу чужому языку и чужой куль­ туре. Все эти тенденции, и прошлые и современные, так или ина­ че участвуют в новых процессах европейской культурной рефлексии, в перегруппировке сил и устремлений внутри заново объединенной Европы и за ее пределами...

ется много новых слов: некоторые остаются в языке, некоторые исчезают или заме­ няются другими словами, в любом случае язык возникает на основе работы с чужи­ ми словами и мыслями, открытости иному и гибкости осмысленного ученичества.

684 Эти тенденции немецкой культуры очень важны для сопоставительного изуче­ ния становления русского философского языка. И чувство непревзойденного ве­ личия (русский язык как «великий, могучий И свободный»), и сокрытие метиссажа в основаниях философских терминов, все это сходно.

Познанне и перевод. Опыты философии языка Проблема пони мания и перевод §3.

о разрывах мыслительных связок и проблеме понимания Возникновение проблемы понимания. по-видимому, связано с возможностью и реальностью непонимания. В том, что касается непонимания текстов, речь может идти прежде всего об обнаруже­ нии разного рода разрывов внутри одного текста, между текста­ ми или даже между языками, нередко они возникают при разрыве контекстов сознания и восприятия текстов. Обычно преодолевать эти разрывы нам помогает и наше владение языком и метаязыко­ вые возможности самого языка его способность к установлению отношений между различными своими элементами путем пара­ фразы или персводач". Сушествуют интересные попытки теоре­ тического осмысления практики понимания как практики языко­ вого перевода: назовем здесь в первую очередь работы Ж. Мунена и И. Левог0 6 8 6. И понимание, и перевод не были, но стали фило­ софскими проблемами.

В философском плане проблема понимания возникает или, точнее, обостряется в переломные моменты развития культуры, когда распадаются внутрикультурные связки между основными «предельными» для каждой эпохи понятиями, которые в совокуп­ ности своей определяют «фоновое», «контекстное» знание и со­ ставляют основу мировоззренческих схем, «канонов смыслообра­ зования», характеризующих ту или иную эпоху. В этом смысле в рационализме Нового времени (взятом в его схематически обоб­ щенном виде) проблема понимания не стояла именно потому, что в нем поддерживалась и воспроизводилась сама ткань взаимосвя­ зей между опорными моментами и предельными предпосылками культуры и познания, а это, в свою очередь, гарантировало воз­ можность познавать мир при роды и внутренний мир человека, а также общезначимым образом выражать познанное и понятое в языке, структуры которого считались в основном совпадающи­ ми с логическими структурами мысли. Эта триада взаимосоотне­ сенных понятий бытие-гмышление-гязык - опиралась на ре­ флективный подход в философствовании, т. е. такое движение сознания внутри сознания, при котором значение полагается бес 06 этой естественной языковой -мегаязыковости» говорил В своем докладе на Тбилисскомсимпозиуме по бессознательиому(1979) Р. Якобсон, пытаясь опроверг­ нуть логиков, считающих построение метаязыка абсолютной иривилегисй исследо­ вателя, а не моментом естественного функционирования языкового организма.

686 Моипт G. Liпguistiquе et traduction. Bruxelles, 1976;

Левый И. Искусство персво­ да. М.. 1974.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

предпосылочно и непосредственно данным «чистому» субъекту (то есть субъекту, который определяется лишь самим актом мыс­ ли, а не тем, что, как, на основе каких предпосылок он мыслит).

Проблема понимания особенно остро встает на рубеже XIX и хх вв., хотя сходные симптомы ВИдны уже в романтической Иде­ ологии начала в. Периодизация герменевтической проблема­ XIX тики в ХХ в. (первый период, можно считать, связан прежде всего с именем В. Дильтея, второй с именем М. Хайдеггера, третий, уже в 60-е годы ХХ в. С именами П. Рикёра и Х.-Г. Гадамера как про­ должателя линии Хайдеггера) дает представление о поэтапной про­ работке разрывов между опорными философскими понятиями, су­ шественными для концептуализации проблемы понимания, о фиксации, углублении или же преодолении этих разрывов. Так, несколько упрошая картину, можно было бы сказать, что герменев­ тика первого периода обрашает внимание прежде всего на разрыв между бытием и мышлением, а герменевтика второго периода на разрыв между мышлением и языком, тогда как хайдеггеровское связуюшее звено это прежде всего фиксация разрыва между бы­ тием и языком и попытка преодоления этого разрыва.

Философская проблема понимания в ее дильтеевском выраже­ нии сфокусирована на разрыве между мышлением и бытием.

При этом упор делается на бытии, осмысляемом как «жизнь».

Дильтей отсекает мышление как в его трансцендентальной фило­ софской, так и в его эмпирической естественно-научной форме.

При этом целостности рационально-логического мышления про­ тивопоставляется целостность переживания, а мыслительным установкам экспериментального естествознания, нацеленного на схематизацию и объяснение фактов, понимание как метод науки о духе (оно достигается, по Дильтею, средствами описательной психологии или герменевтики). Философия жизни, улавливаю­ шая целостность переживания, вырывается из движения сознания в круге сознания, движения понягий в круге понятий и противо­ стоит рефлективности классического типа. Вся сложность дильте­ евской позиции, как она обозначена в «Критике исторического разума», заключается в том, что, в отличие от кантовского «чисто­ го разума», который синтезирует предметность в результате соб­ ственных конструктивных операций, «исторический разум»

Дильтея сталкивается с предзаданным в истории синтезом пред­ метности, с такими отложениями сознания, которые не прозрач­ ны для его рефлексии. Следовательно, методы самопрояснения исторического разума должны быть отличны от классических ме­ тодов самопрояснения чистого, теоретического разума.

Естественным пределом дильтеевской герменевтической фило­ софии (как и всякой другой философии, нацеленной на «вчувство Познание и перевод. Опыты философии языка вание», «переживание», «интуицию»), оказывается проблема вы­ разимости прочувствованного, пережитого, интуитивно постигну­ того на уровне общезначимого (коль скоро доведение пережитого до общезначимого мы в любом случае считаем задачей филосо­ фии). Столкновение с этим естественным пределом было одним из внутренних стимулов дальнейшего движения и развертывания гер­ меневтической проблематики в культуре движения, приведшего к более тесному сближению Философии понимания и Философии языка (дЛЯ Дильтея проблема языка в известном смысле самостоя­ тельного значения не имела, а имела лишь подсобное).

По мысли П. Рикёра, это движение герменевтической пробле­ матики характеризовалось переходом от «романтической» герме­ невтики к герменевтике «лингвистической-Р". Представляется, что именно этот переход, подтолкнувший философскую герме­ невтику к языковой проблематике в широком смысле слова, обес­ печил неорефлективному подходу средства развертывания как раз в тот момент, когда антирефлекгивная позиция осознала свою ис­ черпанность.

В типологическом плане Хайдеггер с его онтологической герме­ невтикой и вместе с тем акиентом на языке это мост между пси­ хологической герменевтикой Дильтея и лингвистической герме­ невтикой Рикёра, реализующего установки конкретной рефлексии.

Концепция Хайдеггера этого «философа для филологов», зало­ жившего основы герменевтической онтологии уже в «Бытии и вре­ мени» (1927), требовала выхода к языку. Ведь хайдегтеровская несо­ крытость бытия была способна явить себя прежде всего именно в языке, ибо язык для Хайдеггера это дом бытия, а речь это фун­ - дамент этого дома. Следовательно, косвенное вопрошание языка­ анализ этимологии ключевых философских слов дает подступ к бытию (сущего), которое в сущем скрывается и оказывается «за­ бытым •. Эти установки онтологической герменевтики находят свое воплощение в работах позднего Хайдеггера, посвяшенных кон­ кретному анализу поэтических и философских текстов. Итак, фик­ сируя разрыв между бытием и языком, Хайдеггер преодолевает его ценой рассмотрения бытия усматривая в языке sub specie linguae, единственный способ обнаружения и раскрытия бытия.

6Х7 Ни феноменология. ни экзистенциализм не обнаруживают специального ин­ тереса к проблемс языка. Эволюция Рикёра к языковой герменевтике была, по его собственному при знанию, обусловлена работой над проблемами этико-антропо­ логического смысла (зла, вины), при которой Рикёр столкнулся с яркими приме­ рами косвенного символического использования языка и нсобховимостью их осо­ бого исследования. Из всей огромной эволюции Рикёра в течение его долгой творческой жизни меня здесь интересует прежде всего лигнь линия многообразных заострен ий проблемагики языка, которая тянется из 1960-х в 1990-e.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

Внимание к языку и языковой проблематике в широком смыс­ ле сближает во второй половине ХХ в. мыслителей, изначально при надлежавших к самым различным направлениям (например, позднего Витгенштейна и позднего Хайдеггера). Во всех этих пре­ врашениях языковой проблематики в культуре накапливается опыт фиксации, и далее либо углубления, либо преодоления раз­ рыва между мышлением и языком. Так, с одной стороны, фикси­ руется прямой антагонизм между мышлением и языком: (язык идет «вспять» по отношению к мышлеиию'ё''), он «уничтожает И вытесняет» мышление (как в экспериментальных литературных практиках), с другой стороны, вводится широкое понимание как языка, так и мышления, при котором их единство (или хотя бы взаимосвязь) сохраняется. При этом накапливаются свидетель­ ства одного очень важного для нас парадокса: язык и языковая ме­ тодология становятся средством рационализации культурных со­ держаний, основой соизмерения несоизмеримого, а тем самым и опорой неорефлективных процессов, и вместе с тем в языке все более проступает все то, что в нем не подчиняется логическому порядку или даже противоречит ему.

Это рассмотрение метаморфоз языковой проблематики в куль­ туре позволяет охарактеризовать главную задачу рефлексии, по­ новому понимаемой в герменевтике послевоенного периода, как задачу косвенного, через анализ языка осушествляемого, освое­ ния и «присвоения- содержаний сознания как содержаний куль­ туры. Эти изменения сопровождаются другими. Если нерефлек­ сивный психологизм был проявлением установки на специфику гуманитарного знания и его безусловное противопоставление ес­ тественно-научному, то неорефлективизм в герменевтике 60-х (равно как и в других течениях) свидетельствует не столько о вза­ имопротивопоставлении различных типов знания, сколько об определенной тенденции к единству знания в рамках более широ­ ко пони маемых предпосылок. Главным становится выявление глубинных механизмов работы сознания, для которого самосо­ знание не исходная светящаяся точка внутренней очевидности, но лишь возможный итог окольного продвижения по символиче­ ским слоям культуры.

Соответственно, для философов второй половины ХХ в. харак­ терно не столько противопоставление «объяснения» и «понима­ НИЯ», как это было у неокантианцев или Дильтея, но, скорее, стремление заново обнаружить их взаимодополнительность. Так, Рикёр ставит саму эту дихотомию под вопрос и предлагает поис­ кать новые формы взаимодействия ее элементов это будут уже 688 Ср.. например. Foucault М. La репвсе dLl dehors // Спгкше. 1966. NQ 229. Р. 525.

Познание и перевод. Опыты философии языка не взаимоисключающие полюса, а относительные моменты в сложном процессе, называемом интерпретацией. И эта мысль многократно, в разных вариантах, повторяется. Настаивать на разрыве объяснения и понимания могли бы, по Рикёру, лишь уз­ ко мыслящие структуралисты, ограничивающиеся анализом вну­ тренних формальных функций текста в отрыве от намерений ав­ тора, восприятия читателя и от содержания передаваемого сообщения, или же представители «романтической герменевти­ ки», которые верят в понимание, напоминающее телепатический обмен мыслями между автором и читателем либо живой диалог с глазу на глаз. На самом же деле структурный анализ форм и фи­ лософия субъективности опосредованы герменевтикой и обраще­ ны друг к другу689. Это И позволяет надеяться на преодоление бесплодной антиномии формально лингвистического анализа и непосредственного схватывания переживаемого за рамками какой-либо верификации: причем сама «прививка» языкового анализа на феноменологию, от которой движется Рикёр, изменя­ ет «дичок», помогает ему обрести «второе дыхание».

Итак, при более широком понимании структурализма, равно как и герменевтики, возникает возможность более гибко соотне­ сти объяснение и понимание посредством интерпретации. Всякое понимание требует объяснения, ибо непосредственный диалог невозможен, как невозможно и непосредственное чтение или слу­ шание оно направляется и намерением автора, и кодами пове­ ствования, отчасти похожими на грамматические коды, и многим другим. Следовательно, объяснение это не могильщик понима­ ния, но скорее необходимый этап опосредования данных содер­ жаний в процесс е их истолкования. Более того, объяснение, ини­ циированное неким предпониманием, неизбежно завершается пониманием на другом уровне, так как объяснение это момент абстрактного, возможного в системе, а понимание это момент актуализации возможностей на пути от системы к событию, в частности, от языка как системы к конкретному высказыванию.

Если следовать этой логике, то момент аналитического объясне­ ния становится частью общего процесса интерпретации, продви­ гающейся от первоначального «наивного» понимания, через объ­ яснение, к умудренному, «понимающему: пониманию. Таким образом, объяснение и понимание оказываются соотнесены, ер. также «... здесь не место противопоставлять два способа понимания [струк­ hX туралистский и герменевтический. НА.], проблема скорее в том, чтобы связать их друг с другом как объективное и жизненное (или экзистенuиальное!). Если гер­ меневтика это этап в присвоении смысла, переход от абстрактной рефлексии..., то к конкретной она не может не увидеть в структурной антропологии свою опору, а не противника...•) (Rica!ur Р. ппегргёшпопв. Р.

Le conflit des Paris, 1969. 34).

Раздед второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

но не замкнуты друг на друга: между тем идругим, например, меж­ ду объективным анализом структур повествования и субъектив­ ным пониманием его значений находится слой посредников это «мир текста» и «мир возможных путей реального действия».

Текст, можем мы сказать, это скорее сфера связывания проце­ дур объяснения и понимания, нежели их разграничения. Текст это не только последовательность фраз, но и нечто большее структурированная целостность, в которой разнообразные виды полисемии выходят за рамки линейности, а потому и конфликт интерпретаций есть нечто неизбежное, а не исключительное:

по Рикёру, он свидетельствует не о бессилии понимания, но о его достоинстве. Итак, понимание по отношению к объяснению вхо­ дит в процесс многократных опосредствовований: а именно, по­ нимание (точнее, пред-понимание) предваряет объяснение, со­ путствует объяснению в процессе того, что можно было бы назвать интерсубъективной коммуникацией, и, наконец, понима­ ние завершает объяснение, позволяя приблизить текст к тому, кто его воспринимает. Однако и понимание без объяснения тоже не­ возможно и фактически и теоретически, так как именно объяс­ нение способно развернуть, выразить, артикулировать различные стадии постижения в процессе понимания. Рикёр завершает свои рассуждения о понимании и объясненииэ?? девизом, под которым могли бы подписаться многие: «больше объяснять, чтобы лучше пони мать» (впрочем, можно было бы сказать и иначе: «лучше объ­ яснять, чтобы больше пониматъ», суть дела от этого не меняется).

Это рассуждение позволяет продвинуться в анализе целого ряда конкретных проблем, например, в спорах опричинности в гуманитарном знании. Отказываясь от противопоставления «причины», «закона», «факта», С одной стороны, и «проекта», «на­ мерения», «мотива» С другой, Рикёр выдвигает образ единого спектра, на одном краю которого находится «каузальность без мо­ тивации», а на другом «мотивация без каузальности». Человече­ ский феномен, человеческое желание как стимул действия пред­ полагает одновременно и движущую силу (причину, которую нужно объяснить), и основание действия (мотив, который нужно понять): ведь человек есть существо, которое так или иначе при­ надлежит одновременно и порядку причинности, И порядку моти­ вации, порядку объяснения и порядку понимания. При этом по­ нимание предшествует объяснению, сопровождает и как бы обволакивает его;

напротив, объяснение развертывает понимание аналитически. Эта диалектическая связь между объяснением РИКёр П. Понимание и объяснение / / Новая философская энциклопедия. В 4 т.

Т. 3. М.. 2001. С. 283-285.

Познание и перевод. Опыты философии языка и пониманием в известной мере отображает сложные и подчас па­ радоксальные отношения между социальными и естественными науками.

Философская герменевтика позволяет увидеть нечто глубин­ но-общее для различных типов знания. Это общее связано с про­ цессами символизации как одной из важнейших функций созна­ ния. Символическое мышление в его широком понимании это любой акт обозначения, в котором прямое, буквальное совмеща­ ются с непрямым, переносным. Именно в символическом харак­ тере мышления на его дорефлективных уровнях Рикёр видит то, что обусловливает и возможности рефлективного мышления. Ос­ воение символического мира выступает для Рикёра как область превращения абстрактной рефлексии, основанной на достовер­ cogito, ностях индивидуального в так называемую «конкретную рефлексию», бережно раскрывающую многообразные формы символической деятельности.

Задача конкретной рефлексии возникает во всей своей слож­ ности потому, что процесс перевода символических пластов куль­ туры в формы более строгого знания (или, иначе, «десимволиза­ ) ции- идет подспудно, но постоянно, усиливая человеческое отчуждение и самоотчуждение и требуя «ресимволизируюшей.

подпитки. «Таким образом, рефлексия это критика, но не в кан­ товском смысле обоснования науки и долга, но в том смысле, что cogito может быть вновь схвачено лишь на обходном пути, через расшифровку документов его жизни. Рефлексия это присвоение нашего усилия существовать и нашего желания быть в произведе­ ниях, которые свидетельствуют об этом усилии и об этом жела­ нии...»691. Всякое стремление опереться на так называемое непо­ средственное сознание неизбежно оказывается иллюзией: Маркс, Ницше, Фрейд, считает Рикёр, научили нас разоблачать уловки этого ложного сознания: «Следовательно, возникает необходи­ мость присоединить критику ложного сознания ко всякому ново­ му обнаружению субъекта в документах его жизни;

филосо­ cogito фия рефлексии должна быть полностью противоположна философии сознанияьб'". Таким образом, «философия рефлек­ сии», противоположная философии сознания, находит свое обос­ нование в языке: глубже «я мыслю» находится «я есмь», глубже «я есмь» «я говорю». Именно через «я говорю», через языковые определения «романтическая» герменевтика получает доступ к большей объективности, а абстрактная рефлексия становится конкретной. Тем самым, через язык, освобожденный от одно RicU?ur Р. Le сопйп des ипегргегапопь. Р. 21.

Jbid. Р. 22.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевол как...

значной связи с мышлением, и рефлексию, освобожденную от од­ нозначной связи с философией сознания, можно видеть новую - взамен той, которая распалась связь языка, мышления и бытия на рубеже XIX и хх вв.: эта связь «сотрясает И усиливает наше чув­ ство реальности».

Дальнейшая эволюция программы Рикёра предполагает целый ряд расширений и модификаций: слово фраза повествова­ - - ние действие перевод. По десятилетиям эти проблемные рас­ ширения можно представить себе примерно следующим образом:

обращение к проблеме метафоры как творческого механизма язы­ ка (70-е), далее изучение различных механизмов повествования (рассказа) и через него включения индивида в более широкий культурный контекст (80-е), анализ проблем этики и политики, а также механизмов исторической памяти (90-е). Параллельно этим расширениям и сдвигам нарастает, по-видимому, и некото­ рое проблемное напряжение, подтолкнувшее Рикёра в конце 90-х годов к проблеме перевода. Рикёр не успевает исследовать про­ блематику перевода сколько-нибудь развернуто, однако успевает заметить ее важнейшую роль в культуре и набросать, со свойст­ венной ему ясностью и широтой ума, общий план ее эпистемоло­ гических, онтологических, этических разворотов. Полагаю, мы вправе сказать, что проблема перевода как условия, без которого понимание невозможно, стала у Рикёра новой стадией его разра­ ботки проблемы понимания (подробнее об этом в следующем подпараграфе).

Творческий языковой процесс придания формы человеческо­ му разуму и миру бесконечен, ибо граница между выразимым и невыразимым постоянно раздвигается. Эта при надлежавшая еще Гумбольдту и развиваемая Рикёром мысль весьма сходным образом формулируется и Х.-Г. Гадамером. И для Гадамера имен­ но язык неуловимый для понятийного мышления, необъекти­ вируемый, творчески подвижный запечатлевает и отображает сущностные структуры бытия. Вследствие этого традиционный философский вопрос о том, как возможно познание, преобразует­ ся у него в вопрос о том, как через язык возможно понимание.

При этом, по Гадамеру, задача философской герменевтики не ме­ тодологическая, а онтологическая. Ни филология, ни формали­ стическая экзегетика не могут прояснить универсальную суть фе­ номена понимания, который выступает на самом разном материале, на разных объектах как научных, так и вненаучных.

Более того, герменевтическая проблема вообще может возникнуть лишь тогда, когда мы освобождаемся от того методологизма, ко­ торый пропитывает все современное мышление, от всех его взгля­ дов на человека и традицию. Этот слой допредикативного опыта Познание и перевод. Опыты философии языка предстает перед Гадамером прежде всего как слой «пред-сужде­ НИЙ», В которых закрепились неотрефлектированные воззрения на мир, установки здравого смысла и пр. и которые в совокупно­ сти своей образуют и очерчивают мировоззренческие горизонты понимания.

Самодостаточность сознания и возможность понимания, с точки зрения Гадамера, исключают друг друга: «быть историче­ ским - значит не ограничиваться самопознаниемь'ё". Если исхо­ дить из универсальности герменевтического феномена, герме­ невтический круг перестает быть проблемой: мы всегда уже находимся в этом круге, так как все наши познавательные акты определены неким пред-пониманием и пред-суждением, которые и требуется прояснить. Это, однако, не значит, что мы обретаем некое беспредпосылочное понимание. Необходимо не снять эти предпосылки и прелсуждения, но как бы встряхнуть их вместе с самой тканью пред-понимания, выявить их динамику и их вли­ яние на любое порождение человеческой жизни, позволить им сложиться в тот «объемлющий» горизонг-?", который определяет историческую традицию понимания. Таким образом, антитеза объяснение понимание преобразуется у Гадамера в другую ан­ титезу: беспредпосылочность - традиция (культурная преем­ ственность, культурный авторитет). Средством разрешения этого противоречия выступает опять-таки естественный язык: «Языко­ вая традиция - это традиция в собственном смысле слова, то, что передается, а не остается как задача изучения и толкования, уна­ следованная от прошлого. То, что к нам пришло путем языковой традиции, есть не то, что остается, а то, что нам передается, гово­ рится, будь то в форме непосредственного высказывания, а имен­ но в форме мифа, саги, обычая или моральной нормы, будь то в форме письменной высказывания, знаки которого становятся непосредственно ясными всякому, кто умеет читать»695.

Но все же почему именно язык становится опорой для про­ яснения нерефлективного опыта пред-пони мания и пред-сужде­ ния? Во-первых, язык всеобщ: он сопровождает любое отношение Cadamer н-с. Wal1fheit цпо Мспюпс. Grul1dzuge ешег рпйоьоргпьспеп Неппепецпк. 4 Лuf1. Тi.iЫпgеl1. 1975. S. 285. В ряде случаев я при вожу собственные переводы, в иных - ссылаюсь на существующие.

/bid. S. XXIl.

/ЬИ S. 367. Этот пример - один из многих. на котором мы видим трудно пере­ даваемое на другие языки семантическое богатство немеuкой терминологии, име­ юшей отношение к переводу. Так, опорный термин привелениого выше высказы­ вания - Uberlieferul1g - означает одновременно и перевод, и передачу. Что же касается соотношения и то первый глагол означает скорее liberliefem libertragen, перевод. передачу в традиции, в истории, а второй передачу в пространстве.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

к миру как его предельное условие;

во-вторых, язык неподвластен каким-либо осознанным произвольным изменениям и потому об­ разует кладезь традиции;

в-третьих, язык в силу своей всеобщно­ сти может служить универсальным посредником в межличност­ ной и межкультурной коммуникации;

в-четвертых, язык занимает в известном смысле как бы срединное промежуточное положение между тем, что вовсе не может объективироваться и рефлектиро­ ваться, и тем, что объективируется по естественно-научному ти­ пу с другой. В языке конкретно представлены горизонты наше­ го мира: на нем лежит печать прошлого, но он представляет жизнь прошлого в настоящем: не существует, по Гадамеру, некоего «ми­ ра в себе» или мира позади содержаний. представленных в языке, не существует какого-то внелингвистического контакта с миром, который лишь потом выражался бы в словах.

Иначе говоря, язык это не инструмент, который можно от­ ложить в сторону, когда он нам не нужен, но всеобъемлющее условие нашего знания о себе и мире 69 6. В соответствии с главной установкой герменевтической онтологии именно в языке до отно­ шения к тому или иному конкретному объекту дается отношение к целостности бытия, и это отношение не поддается осознанной объективации. Тем самым, по Гадамеру, язык образует целостный контекст интерсубъективного понимания, определяющий гори­ зонт любого культурного значения. Иначе говоря, языковое отно­ шение к миру объемлет любые операции сознания, сосредоточи­ вая на одном полюсе возможности максимально полного рефлексивного прояснения, а на другом полисемантические и метафорические ресурсы: раздваиваясь и расщепляясь, язык вы­ ступает как предельное основание связности и непрерывности опыта о мире.

Понимание и перевод в rермепевтике Представляется, что для герменевтической традиции проблема перевода должна иметь первостепенное значение. И Гадамер, вслед за Хайдеггером, это признает: «Условия, в которых осуще­ ствляется всякое взаимопонимание, лучше всего видны на приме­ ре усложненных и препятствующих взаимопониманию ситуаций.

У Гадамера язык - это особая реальность, внутри которой застает себя человек.

Лингвистическое восприятие того же феномена срашенности человека с языком ср. у Э. Бенвениста: "Невозможно вообразить человека без языка и изобретаюше­ го себе язык. Невозможно представить себе изолированного человека, ухитряюше­ гося осознать сушествование другого человека. В мире сушествует только человек с языком, человек, говорящий с другим человеком. и язык, таким образом, необ­ ходимо принадлежит самому определению человека» (Бенвенuсm Э. Общая линг­ вистика. М., 1974. С. 293).

Познание и перевод. Опыты философии языка Так, особенно поучителен тот языковой процесс, который созда­ ет возможность разговора на двух, чуждых друг другу языках, процесс перевола-э?". Переводчик должен сохранить смысл в кон­ тексте нового языкового мира, выразив его по-иному. «Поэтому всякий перевод уже является истолкованием;

можно даже сказать, что он является завершением этого истолкования-э'".

Однако делая этот существенный шаг в признании роли про­ блемы перевода, Гадамер и это очень важно для моей темы - фактически останавливается перед одним из аспектов реальной специфики перевода и тем самым того, что проблема перевода в наши дни приносит в философию. А именно, говоря опереводе, он не тематизирует и не проблематизирует собственно ситуацию многоязычия, разноязычия. Более того, даже когда Гадамер гово­ рит о переводе, он как раз эту подлинную сложность ситуации пе­ ревода в известном смысле затеняет. Происходит это отчасти по­ тому, что он начинает рассуждение о переводе в тот момент, когда уже можно говорить о существовании общего языка, объединяю­ щего говорящих или как-то иначе общающихся людей. А раз общий язык уже есть, то, собственно, и перевод не нужен: пони­ мание нам все равно обеспечено. Гадам ер употребляет распрост­ раненную метафору обьшенного языка: «говорить на разных языках» (иначе говоря, не понимать друг друга) и трактует ее как то, что исключает возможность понимания. «Там, где достигается взаимопонимание, там не переводят: там говорят. Ведь понимать чужой язык значит, собственно, не нуждаться в переводе на свой собственный. Если мы действительно владеем языком, то нам уже не только не требуется перевод, но перевод кажется нам иевоэможныьоэ?".

Здесь я пытаюсь провести другую точку зрения: ситуация раз­ говора «на разных языках», то есть реального многоязычия, с од­ ной стороны, неизбежна и сопровождает любую коммуникацию, а с другой стороны, она продуктивна для выработки понимания посредством перевода. Собственно разноязычие (или многоязы­ чие) и есть та стержневая сложность, с которой мы имеем дело, ставя вопрос о понимании. На это Гадамер, наверное, сказал бы, Гадамер Х.-Г Истина и метод. Основы философской герменевтики. М,, 1988.

С. Немецкая полифония терминов, обозначающих перевод, не находит отра­ 447.

жения ни в русском (ни в английском) переволе. которые ограничиваются одним словом (ьпсрсвод, ИЛИ же «тгапыапоп»)- там, где в оригинале стоят два слова, от­ части синонимичных: «перевод, передача» (Ubersetzung. Ubeгtragung).

69R Там же.

Гадамер Х,-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988.

С. 448.

г Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

что это пережиток филологического (или теолого-экзегетическо­ го) подхода к пониманию, от которого он отмежевывается. Одна­ ко я вижу проблему перевода именно как философскую, а не узко­ лингвистическую или литературоведческую или вообще...

техническую Итак, ДЛЯ Гадамера «говорить на разных языках» это не по­ буждение к переводу и не формулировка самой проблемности пе­ ревода как пути к пониманию, но скорее метафора человеческого непонимания как такового'Р". Фактически мысль строится так:

если нужен перевод, значит, понимание заведомо невозможно, иначе говоря, перевод и понимание друг друга исключают. Ведь перевод для него нечто искусственное, нежизненное и совер­ шенно ненужное особенно с того момента, когда мы входим в область родного языка, смыслы которого нам даны изначально.

А потому ситуация «разговора на одном языке» абсолютно преоб­ ладает в его рассуждениях: герменевтический процесс в принципе всегда идет на одном яэыке?", Таким образом, схема герменевти­ ческого пони мания строится у Гадамера, по сути, вне перевода и без перевода: он для нее лишний. Здесь напрашивается тот же упрек, который некогдаЛотман обратил к Якобсону с его концеп­ цией коммуникативного акта, предполагающей у двух общаю­ щихся людей один общий язык: в реальном функционировании культуры один язык и один код это не правило, но редкое ис­ ключение, так что процесс понимания как практики и познания постоянно имеет дело с реальным многоязычием.

700 Гадамер. Хг-Г. Философия и герменевтика // Гадамер Х'-Г. Актуальность пре­ красного. М., 1991. С. 14. Даже там, где, казалось бы, это мое замечание отводится {«... когда люди "говорят на разных языках", герменевтическая задача и встает со всей серьезностью, задача поисков общего языка. Общий язык разыгрывается между говорящими они постепенно "сыгрываются" и могут начать договари­ ваться, а потому и тогда, когда различные "взгляды" непримиримо противостоят друг другу, нельзя отрицать возможность договориться между собой». Там же), оно фактически остается в силе. Ведь общее признание возможности «договориться»

у Гадамера практически не включает перевода. так как перевод рассматривается лишь как случай затрудненной коммуникации. Для преодоления этих коммуника­ тивных сложностей Гадамер прибегает к понятиям «беседа», «разговор», «диалог».

Однако, как представляется, это не снимают проблему, так как, полагаю, диалог не возможен без перевода. предшествующего диалогу или хотя бы сопровождаю­...

щего диалог как условие его возможности 701 Ср.: «Всякий разговор исходит из естественной предпосылки, что собеседники... Необходимость прибег­ говорят на одном и том же языке (курсив мой. НА.).

нуть к переводу есть предельный случай, удваивающий сам герменевтический про­ цесс, то есть разговор: он превращается в разговор перевоцчика со вторым участ­ ником и в наш собственный разговор с переводчиком». Гадамер Хг-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 448.

Познание и перевод. Опыты философии языка Концепция Гадам ера строится на очень далеко идущей онтоло­ гизации языка (ебыгие, которое может быть понято, это язык» 702) И понимания: достичь понимания можно только живя в языке, на­ ходясь в нем неким естественным образом. «Понимание языка са­ мо еще не является действительным пониманием и не включает в себя никакой интерпретации это жизненный процесс. Мы по­ нимаем язык постольку, поскольку мы в нем живем: тезис, кото­ рый, как известно, относится не только к живым, но и к мертвым языкам-б". В этом высказывании есть много верного: ведь мы дей­ ствительно «не переводим», если, например, хорошо владея язы­ ком, читаем на нем книжку по известному нам предмету. Однако ситуаций, в которых необходим перевод, значительно больше. Так или иначе подразумевая согласие в пользовании языком, Гадам ер исходит из сушествования языка в жизненном мире. Если же пере­ меститься в сферу научно-гуманитарных споров и разногласий, так сказать, в область концептуального разноязычия, обычную для людей с разными взглядами, то мы увидим, что эта презумпция разговора на общем родном языке здесь тем более не работает, хо­ тя, конечно, и перевод здесь может пониматься лишь в расширен­ ном смысле слова. Гадамеровские рассуждения прекрасно согла­ суются с любой концепцией, обосновывающей фундаментальную роль диалога (или, как говорит Гадам ер, «разговора»;

правда, это вещи, кажется, и для него самого не тождественные). И все же, ди­ алог (или разговор) возможны лишь тогда, когда сам факт первич­ ного разноязычия говоряших был уже переработан языковой куль­ турной практикой. Любопытно, что эту «жизнь В языке» Гадамер относит и к мертвым языкам. Для немеикого интеллектуала обще­ ние с древними языками действительно могло быть «формой жиз­ ни», однако такое уравнивание «живых» И «мертвых» языков сгла­ живает их существенное отличие: жить в чужом языке можно лишь после того, как он будет выучен с помошью учителей, грамма­ тик, упражнений и прочих «искусственных» форм обращения с языком. Предположение, из которого исходил, например, рус­ ский филолог М. Гаспаров, было радикально противоположным гадамеровскому: чужими для нас являются не только «мертвые»

языки, но И «живые», так как все языки культурные и индивиду­ альные нам изначально непонятны, даже если нам хочется ду­ мать иначе, а потому их можно и нужно учить, чтобы хотя бы в ка­ кой-то степени добиваться взаимопонимания...

702 См., В частности: Cadamer н-с. Wahrheit und Methode. S. XXII. В русском пе­ реводе предисловие ко второму изданию книги, из которого взят этот отрывок, от­ сутствует.

Там же.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

Много общего с гадамеровским подходом обнаруживается и в концепции В.8. Бибихина, для которого язык есть то, что дано не объяснением (как в мысленном эксперименте Куайна по де­ шифровке незнакомого языка) и, конечно, не наблюдением, но прежде всего переживанием и настроением. Язык это пер­ вичная схема ориентировки организма в своей среде, это естест­ венная репрезентация мира, данная любому сообществу. Мир из­ начально значим для человека, и структуры языка, имеющего бытийственные онтологические корни, соответствуют мировым взаимосвязям. Знаки естественного языка не поддаются редук­ ции, а слова, обеспечивающие постоянное движение смыслов, не поддаются дефиниции. Как и для Хайдеггера, язык для Биби­ хина есть не средство, а дом обитания (дом бытия). Отсюда его протест против самой идеи метаязыка и вообще других рацио­ нально-технических подходов к языку: язык как первичная репре­ зентация мира в принципе не позволяет заглянуть за себя. А пото­ му предметом его критики становится и лингвистическое знание.

Ведь любые лингвистические подходы (будь то сравнительно­ исторические, сопоставительно-типологические, структурно­ аналитические) так или иначе обслуживают потребности культур­ ной унификации планеты, а «инерция научной методологии независимо от воли исследователя толкает его на путь редукции явлений к рационализованным структурамь Р', 8сем техническим формам овладения языком, всем заботам о терминологии следует противопоставить, считает В. Бибихин, иную заботу о «вольном цветении языка, наблюдающемся в периоды фольклора-Ч'.

Условным знакам, в которых «подавлена природа слова», Биби­ хин противопоставляет естественные словопонятия, которые ни­ когда не произвольны (облако от обволакивать, обязанность от обвязывать и пр,706). Если (вслед за романтиками) при слушаться к языку, особенно народной речи, которая возвышается над всеми его культивированными формами, подчиняясь своей интуиции, то мы сможем обрести нужные слова. Эта позиция, ярко раскры­ тая в работах Бибихина, имеет давнюю историческую традицию, проходя через Хайдеггера и Гадамера. По сути, такой же интуити­ вистский подход господствует и в его трактовке переводческой ра В сжатой форме этот подход к языку изложен в энциклопелической статье (Би­ бихин В.В. Язык Новая философская энuиклопедия. м., Т. С.

// 2001. IV. 507), а в расширенном виде представлен в его многочисленных работах (например:

Бибихин В.В. Язык философии. М,, Он же. Слово и событие. М.: 2001;

011 же.

1993;

Узнай себя. Сйб., и др.

1998, Там же. С. 506.

Там же.

Познание и перевод. Опыты философии языка боты. В целом такая трактовка мне не близка, однако дыхание его таланта делает ее ценным предметом изучения нынешних и буду­ щих исследователей и переводчиков.

Если Гадамер, даже и рассуждая о переводе, как бы отодвигает на задний план тот механизм многоязычия, от которого, как мне представляется, зависит возможность понимания, то Рикёр, на­ против, ясно видит и герменевтический, и общефилософский смысл проблемы перевода Р". Как уже упоминалось, в последние годы Рикёр написал несколько статей о переводе, вышедших от­ дельным изданиемё". Фактически это стало его последней при­ жизненной работой и тем самым своего рода философским заве­ щанием. Главный тезис рикёровской программы изучения перевода - «понимать - это И значит переводитъ-Р". Прежде всего, Рикёр крайне серьезно воспринимает сам факт множест­ венности языков или, по крайней мере, наличия двух языков, приглушенный в гадамеровской герменевтике. Сама эта множест­ венность языков факт удивительный. В самом деле, почему у нас не единственный язык? И главное - зачем их так много - или 6 тысяч? Ведь, кажется, это не соответствует никаким крите­ риям полезности и выживания, и вредит общению между людьми.


Миф о Вавилонском столпотворении называет это явление в гео Это различие отношения к переводу. быть может, хотя бы отчасти связано со следуюшим обстоятельством. Рикёр идет скорее от Дильтея, а Гадамер скорее от Хайдеггера. Рикёр следует логике объективации, Гадамер относится к ней с подо­ зрением;

Рикёр опирается прежде всего на науки, занятые пониманием, Гада­ мер, на искусства, где объективация играет менее важную роль (двигаться по мо­ дели наук, 'по всегда значит точных наук, значит заведомо деформировать - гуманитарное знание). Для онтолога Гадамера Рикёр остается на уровне методоло­ гии вот одна из причин, по которым диалог между двумя мыслителями оказался весьма затруднителен.

Вкоги» Р. Sur 'а traduction. Grandes difficultes et petits bonheurs de la traduction.

При этом он и сам был переводчиком, опубликовавшим, в частности, Paris, 2004.

перевод гуссерлевских «Илей [», а также, как ни странно это может выглядеть, про­ водником во Франции идей англо-американскойаналитической философии;

эта просветительская широта всегда позволяла ему отстаивать позиции, лишенные крайностей и какого-либо однобокогодогматизма.

Ricceur Р. Sur 'а traduction. Р. 50-51. Выдвигая этот тезис, Рикёр ссылается на Дж. Стайнера и его книгу «После Вавилона» (во фр. пер.: Sfeiner С. Аргез Babel.

При этом процесс языкового перевода. замечает Рикёр, осложняется Paris, 1998).

языковой многомерностью: язык может лгать, скрывать, фальсифицировать, ис­ пользовать разные модусы говорения возможный, условный, желательный, ги­ потетический, утопический и др. А к тому же, сопротивляясь переводу. язык при­ слоняется к загадкам, тайнам, герметизму, и, как это ни парадоксально, некоммуникабельному. (Рикёр указывает, что Дж.Стайнер противопоставлял ком­ - муникации как инструментальному использованию языка интерпретацию;

ка­ жется, такое уточнение импонирует и ему самому).

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

графическом смысле рассеянием, а в коммуникативном смеше­ нием языков. Однако ни рассеяние, ни смешение не устраняют важнейший и противостоящий им момент универсальности: все люди говорят, и сам по себе этот факт (использование знаков, ко­ торые не являются вещами, но обозначают вещи), для человека специфичен, наряду с изготовлением орудий труда и погребением мертвых. В целом это рассеяние людей и смешение языков, счита­ ет Рикёр, не следует, вопреки весьма распространенным мнени­ ям, трактовать как катастрофу или же игру злого бога, ревниво от­ носящегося к человеческому строительству. Эта притча, так же как и рассказ о потере человеком невинности и изгнании его из рая, символизируют наступление зрелого и ответственного чело­ веческого возраста?". Так, убийство Авеля символизирует мо­ мент, после которого братство уже не могло рассматриваться как простая природная данность, оно стало этическим проектом, вы­ полнение которого требует осознанных усилий. Точно так же и смешение языков это призыв к тому, чтобы учиться языкам, овладевать искусством перевоца"!'. Человеку даны средства про­ тив угрозы некоммуникабельности: это человеческая способность выучивать чужие языки, а кроме того, рефлексивно относиться к своему собственному языку говорить о нем, смотреть на него как бы со стороны, трактовать его как один из многих, а не един­ ственно возможный, все это обеспечивает в конечном счете и возможность пере вода.

В отношении к переволу. подчеркивает Рикёр, следует избегать парализующих альтернатив и прежде всего альтернативы пере­ водимости и непереводимости. В любом случае Рикёр выступает против идеи непереводимости и тем самым против идеи разо­ рванных «языковых миров», В какой бы версии она ни представа­ ла. Если считать перевод теоретически невозможным, языки и тексты окажутся априори не пере водимыми друг в друга. Рикёр предпочитает считать перевод фактически существующим (по­ добно тому, как Кант считал естественные науки уже существую­ щими, так что вопрос мог стоять только о том, как они возможны, если они уже реализованы). И потому наша задача оправдать сам факт его существования, найти такой общечеловеческий ре­ сурс, который обеспечивает возможность перевода. Только вот где его искать в первоязыке, породившем все остальные языки (эти поиски мало что дадут), или же в будущем универсальном языке, который, быть может, удастся когда-нибудь создать? Но как построить такой совершенный язык? Ведь устранить несовер lbidem. Р. 34.

lbidem. Р. 35.

Познание и перевод. Опыты философии языка шенства естественных языков невозможноч-. Однако затруднени­ ем для нас оказывается не только несовершенное строение языков, но и несовершенный способ их функционирования. Проблемы пе­ ревода, которые накладываются на проблемы структуры и функци­ онирования языка, вводят множество дополнительных и требую­ ших учета обстоятельств: так, в устном (а отчасти и письменном) переводе это позиция говоряшего, позиция его собеседника, сооб­ щение, способ расчленения реальности, особое отношение смыслов к референтам и др. Как со всем этим быть? Персводчики письмен­ ных текстов, по крайней мере, знают, что опорным лля них являет­ ся ход от целого к единицам, а не от единиц к целым: иначе говоря, идти от культуры к тексту, фразам и словам, а не наоборот, так что, скажем, установление терминологического словаря, необходимое для перевода концептуальной литературы, будет итогом предвари­ тельной работы, а не начальной процедурой в процессе перевода...

Свое понимание перевода Рикёр проводит через сетку понятий психоанализа. Так, перевод это «работа скорби» (Ггацегагоепг", это согласие на неминуемые жертвы и потери и уже вследствие этого преодоление страха перед сопротивлением инертной мас­ сы чужого языка, перед иностранцем как угрозой нашей собствен­ ной языковой идентичности (разновидностью этих страхов ока­ зывается, между прочим, и страх перед непереводимостью).

Но чужое, иностранное не единственный страх, который пара­ лизует волю переводчика: еще пагубнее фантазм совершенного перевода, под влиянием которого любой перевод может быть по определению лишь плохим.

Как известно, особенно труден перевод поэзии. Но и перевод философии очень сложен: семантические поля словопонятий не совпадают друг с другом, главные слова тпацге­ (Grundwbrter, такие как АufhеЬuпg, Dаsеiп, Vогstеlluпg, Егеigпis7 1 4, mots), Так, Хомский некогда показал нам (и с тех пор вроде бы никто этого не опро­ верг), что даже если на уровне порождаюших грамматик и можно достичь важных результатов, все равно на уровне, скажем, лексикологии возникают непреодоли­ мые препятствия. И главным образом потому, что у нас нет согласия насчет исход­ ных идей «Примитивов,», которые должны были бы затем сочетаться ~ и прежде всего потому, что мы не можем создать исчерпывающий перечень всех сушествую­ щих языков, устранить условность в отношении между миром и языком, освобо­ дить известные нам эмпирические языки от их изменчивой историчности и др.

Некоторым русскоязычным переводчикам больше нравится термин «работа траура», который, по-моему, менее удовлетворителен: в ситуации потери требует­ ся научиться с нсй справляться, а носить ли при этом внешние ритуальные знаки горя (ьтраур») не столь уж важно...

714 Заметим, что в качестве главных философских слов Рикёр, пишущий по-фран­ цузски, при водит слова немецкие (наверное, это результат трудно устранимого пи­ етета философии перед «греческим И нсмецким»)...

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. IIеревоД как...

в разных языках не просто различны, но также имеют разные культурные и концептуальные коннотации. Помимо этого, на­ циональные языки различаются построением фразы, сохраняе­ мым ими культурным наследием, которое переводчик должен учитывать. В любом случае, у нас нет такого текста-посредника, с помощью которого можно было бы переводить философские тексты один в другой... Но если философия хочет существовать как общее дело, эти слова должны переводиться. Тем самым, по Рикёру, перевод оказывается поиском «эквивалентности без адекватности» и без возможности доказать идентичность перево­ дящего переводимому". Иными словами, эквивалентность не дана, а задана: она есть то, чего мы ищем. Работа перевода в куль­ туре не может делаться быстро: она предполагает большие вре­ менные протяженности как это имеет место, например, в индо­ европейской культурной зоне, в связях между славянскими, латинскими, германскими, англосаксонскими яэыками Ч''.

При такой долгой работе презумпция эквивалентности переводя­ щего и переводимого набирает вес, приобретает обоснованность;

иначе говоря, культурное родство скорее производится перево­ дом, нежели предполагается им 7 1 7. Но самое важное для понима­ ния роли перевода в концепции Рикёра и в философии вообще это тезис о том, что именно перевод строит соизмеримое, сопоста­ вимое, создает пространство умопостигаемости, интеллигибель­ ности между языками и культурами/". В построении сравнимых миров и заключается великая роль перевода в культуре. Как кон­ кретно это делалось в истории культуры, мы видим на примерах переводов Священного Писания"!", а также различных произве 715 Блссеи» Р. Sur lа ггасшспоп. Р. 19,20,40. Если Рикёр, говоря о переволе. различа­ - это в лучшем случае ет эквивалентность и адекватность, полагая, что перевод «эквивалентность без адекватности», то у других исследователей встречаются и прямо противоположные формулировки: в переводе можно достичь в лучшем случае «адекватности, но не эквивалентности». Так что, сличая подходы к перево­ лу, приходится прежде всего сопоставлять те системы терминов, в которых форму­ лируются рассуждения и выводы.


716 Это перечисление вытекает из французских классификационных привычек.

В рамках российской филологической традиции оба языка, английский и немец­ кий, это, разумеется, «германские» языки.

Ibidem. Р. 63.

718 Вне связи с переволом этот процесс конструирования соизмеримого рассматри­ вается Марселем Детьенном в книге: Detienne М. Согпрагег Ппсогпрагао!е. Paris, 2000.

719 Как считает известный американский исследователь перевода Ю. Найда, текст Библии требует лингвистического пересмотра каждые 3-5 лет, но не для того, что­ бы всякий раз много править (править нужно как раз как можно меньше, чтобы не вводить верующих в смятение от потери текстовых опор), просто нужно держать Познание и перевод. Опыты философии языка дений культурной и литературной традиции. «Строить соизмери­ des comparabIes) мости» (сопыгшге таков и собственный девиз Рикёра как теоретика понимания и перевода. Таким образом, на месте утопического всеобщего языка можно представить себе бесконечную сеть всеобщего перевода, нечто вроде всеобщей биб­ лиотеки, где мир предстает как книга, как бесконечно разветвлен­ ная сеть переводов всех произведений на все языки-".

Перевод это область нужного и должного: без него невоз­ можны никакие человеческие дела ни торговля, ни обмены, ни путешествия. Однако перевод это также и человеческое же­ лание, которое выходит за рамки нужды и пользы. Именно это же­ лание некогда одушевляло немецких мыслителей (таких как Лю­ тер, Гёте, Гумбольдт, а позднее - Новалис, братья Шлегели, Шлейермахер, Гельдерлин, тот же Беньямин и др.). Люди, стре­ мившиеся пере водить, тянулись прежде всего к образованию и просвещению но также и к расширению горизонта (Bildung), собственного языка (ведь некоторые его возможности можно рас­ крыть, как это ни парадоксально, только через переводг ". В ито­ ге можно сказать, что перевод ставит перед нами не только интел­ лектуальнуюзадачу теоретическую или практическую, но также этическую это задача языкового гостеприимства, принятия Дру­ гого. На месте всех страхов и заместительных конструкций Рикёр - предлагает в связи с переводом и посредством перевода этиче­ ски емкое понятие «языкового гостеприимства» удовольствия проживать в чужом языке и удовольствия принять в своем доме чужую речь 7 2 2. Таким образом, он проницательно увидел, что вне вопроса о переводе, поставленного в широком философском пла­ не, проблема понимания теряет импульсы к дальнейшему разви­ тию и обогащению. В его подходе к переводу, начертанном схе­ матично, но глубоко продуманном, слышны отзвуки всех предыдущих проблематизаций, через которые прошел Рикёр, ан а руку на пульсе языковых изменений, накапливая исторические свидетельства, ко­ торые рано или поздно придется учесть в новом переволе. Ср. прекрасную работу о переводах Библии: Ваард Я. де, Найда Ю. На новых языках заговорят. функцио­ нальная эквивалентность в библейских переводах. СПб., 1998.

720 В романтическом идейном воплошении и словесном одеянии эта греза о до­ стижении всеобщего языка через всеобщий перевод посешала и Вальтера Бенья­ мина. Правда, по Рикёру, эта поэтическая ностальгия Беньямина, претворенная в эсхатологические ожидания, ничем не может помочь переводческой практике, так что и «задачу персводчика. Рикёр советует формулировать более трезво.

Riссшг Р. Р. ЗА.

Sur la traduction.

lhidem. Р. З9. Так, Гёльдерлин хотел, чтобы его немецкий перевод говорил по­ гречески, стремился достичь немыслимого синтеза немецкой и греческой поэзии.

lhidem. Р. 20.

Раздел второй. Перевод, рецеш\Ия, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

лизируя вопросы языка, понимания. связи понимания и объясне­ ния, роли повествовательности в человеческом мире и др. Эта последняя программа (парадигма перевода-Ч' собирает пре­ дыдущие под сень единого замысла создания пространства умо­ постигаем ости через работу перевода и понимания.

Понимание, метафора, перевод В эпистемологическом плане спектр трактовок проблемы по­ нимания весьма широк: это понимание в понятиях и понимание как инсайт, понимание текстов и понимание, с текстами не свя­ занное, и пр. На одном его краю можно условно расположить все те концепции, в которых понимание рассматривается внекоем объективно-онтологическом, безличном плане как неосознавае­ мые условия знания, трактуемые обычно в социально-культурном смысле и служащие основой «предпонимания». На другом те концепции, где понимание трактуется в субъективном, «присваи­ ваюшем» смысле как усвоение или освоение уже существующе­ го и запечатленного в человеческих произведениях свода знаний, как создание нового на основе такого освоения. Между этими по­ люсами располагается все множество других трактовок понима­ ния. Важное место среди них занимает интерпретация понимания как одной из познавательных процедур;

при этом исследователи спорят о том, что «важнее» И что «первичнее» знание или пони­ мание, объяснение или понимание и т. п. Одни считают, что зна­ ние первичнее, а понимание иерархически значимее (ибо понима­ ние венчает знание), другие, напротив, полагают, что понимание без знания вполне возможно (ибо понимание как «неявное» зна­ ние предшествует возможностям его дискурсивного упорядоче­ ния), а вот знания без понимания нет (ибо знание это артику­ - лированная форма представления уже имеющегося понимания).

Каждая концепция понимания фиксирует определенные по­ знавательные сложности. Осознанно или неосознанно аргументы различных сторон переплетаются, отвечают один на другой. Еще давно, в локковскис времена эмпирико-аналитическая концеп­ ция познания сталкивалась с проблемой: как возможно понима­ ние, как его достичь? Собирать факты? Делать обобщения? Но где взять силу для концептуального скачка? Быть может, мы поймем нечто, если продолжим цепь индуктивного обобщения достаточ­ но далеко. Однако подобный ход мысли может привести к накоп­ лению фактов в бесконечности неполной индукции, но никакое фактособирательство не может привести к общей картине: иными 723 Так назынаегся одна из статей, включенная в книжечку Рикёра о переводе.

Р. 21-52.

/bidem.

Познание и перевод. Опыты философии языка словами, получить методом простого обобщения синтетические суждения априори невозможно. Как раз эта проблематика апри­ орного синтеза ставится и обсуждается, по сути, современными концепциями, сохраняющими в качестве главной неокантиан­ скую ориентацию, через Дильтея перешедшую в современные герменевтические концепции, особенно немецких авторов.

Герменевтика была постоянной противницей позитивистской интерпретации понимания и его места среди других познаватель­ ных процедур. Для нее, как правило, уже не понимание, а объяс­ нение выступает как нечто подчиненное: объяснение становится небольшим фрагментом общего процесса понимания, а понима­ ние в свою очередь предстает как главная составляющая гумани­ тарного познания. Так, позитивисты еше отстаивали идеи «чисто­ го опыта», а сторонники герменевтики уже говорили о его «нечистоте», О перспективах и горизонтах понимания;

позитиви­ сты еще спорили о формуле развития (кумулятивное накопление или перерыв постепенности), а сторонники герменевтики уже по­ стулировали схему герменевтического круга, при котором целое может быть понято только из частей, части же из целого. Допу­ щение герменевтического круга снимает проблему неполной ин­ дукции. Однако при этом оказывается, что всякое понимание опирается на уже существующее понимание (предпонимание»);

каждый новый шаг понимания позволяет эксплицировать еще один слой предпосылок знания, но по логике такого движения и сам уводит в бесконечность. Например, когда исследователь­ герменевт берется ответить на вопрос о том, что же представляют собой эти предусловия, эти структуры «предзнания», или «пред­ понимания», то, как правило, он обращается к феномену «культу­ ры», который еще нуждается в осмыслении. Можно предполо­ жить, что существуют различные особые способы задания целостности, которые практически разрешают герменевтический парадокс части и целого: это некоторое «опережение» целостно­ стью частей при последующем «достраивании» частей, фрагмен­ тов, фактов на основе уже витаюшей в сознании целостности.

Можно ли построить такое общее представление о понимании, которое так или иначе включало бы различные формы понимания в его постоянном опосредовании объяснением? Один из таких пу­ тей трактовка понимания как синтезирующей функции разума, работающей при участии воображения ?". Понимание в наиболее развитой своей форме - это функция охвата и удержания в рамках теоретической разумности всех предшествующих ей дискурсив Такой подход предлагался в работе: Автономова Н. С. Рассудок. Разум. Рацио­ нальность. М.. 1988.

Раздел второй. Перевод, рецепция, поиимание. Глава седьмая. Перевод как...

ных И недискурсивных способов построения целостности. Каков, однако, механизм такого охвата? Как он складывался? Очевидно, что понимание как деятельность разума сложилось в человече­ ской истории не сразу. В историко-генетическом плане можно предположить, что человек начинает строить образ мира на самой ранней стадии развития сознания, предшествующей даже мифу, человек строит образ мира путем переноса своих первоначальных впечатлений и ощущений на неизвестные ему предметы. И это ос­ таюшееся непроясненным понимание осуществляется здесь как перенос известного на неизвесгное, т. е. как метафора в широком смысле слова. Миф предполагает уже более развитые формы тако­ го метафорического переноса и схватывания целостностей, он со­ держит в себе попытки системного, определенным образом упо­ рядоченного и организованного пони мания окружающего мира путем антропоморфного пере носа собственных человеческих свойств на этот мир. Преодоление антропоморфизма, не закон­ чившееся и поныне, происходит тогда, когда человеческая мысль сталкивается с препятствиями, постигая отличия собственных по­ строений от того, что находится вне ее;

однако само действие ме­ ханизма метафорического переноса при этом не прекращается, хотя подчас меняется его направленность. По-видимому, именно метафорический перенос как чувственно выполненная ипостась аналогии является главным механизмом понимания на всех его уровнях. Именно в таком понимании обнаруживается родство по­ нимания и перевода в широком смысле слова: «Перевод (метафо­ ра) есть слово от одного на другое переводимое. Перевод бывает четырех видов: или от неодушевленного к одушевленному;

или от одушевленного к одушевленному, как например, кто царя назовет пастухом людей (гомерическое выражение пастух народов): ибо пастух собственно овчий;

но оба, иесарь и пастырь, предметы одушевленные. От неодушевленного к неодушевленному, как, например, кто-нибудь скрывши уголь в пепле, скажет: скрыл ог­ ненное семя;

или скажет: большое пламя изливается из дерева;

потому что изливаться может только что-нибудь текучее. От оду­ шевленного к бездушному, например, когда кто вершину горы на­ зовет главою горы, потому что голова собственно принадлежит предметам одушевленным. От неодушевленного к одушевленно­ му, как сказано: море видело и бежало: видеть говорится только об одушевленных» 725.

Этот отрывок, В котором метафора (этимологически это вполне оправданно) именуется переволом (и наоборот), принадлежит Георгию Хёробоску и приводит­ ся В лекциях по русской литературе Ф.И. Буслаева Буслаев Ф.Н. История рус­ // ской литературы. Лекпии. читанные Его императорскомуВысочеству наследнику Цесаревичу Николаю Александровичу(1859-1860). Вып. 1. М., 1904. С. 224.

Познание и перевод. Опыты философии языка Конечно, таким образом понимаемая метафора не ограничива­ ется лишь сферой языка, однако лишь в языке могут быть зафик­ сированы наиболее развернутые формы переноса как механизма понимания. При анализе языка Философских, да и любых других культурных текстов обнаруживается, что сам способ образования слов-понятий изначально предполагает метафору (перенос чувст­ венно-конкретного смысла на иной, в чувствах не данный объ­ ект), что закрепление такого переносного значения в качестве ос­ новного происходит не вдруг, закрепляется постепенно и что теперь в наших герменевтических штудиях мы подчас стремимся осушествить своего рода «обратный перевод»: раскопать началь­ ное в том, что сейчас преобладает, но когда-то было второстепен­ ным. При этом происходит своего рода инверсия метафоры: так, изначально при складывании абстрактного смысла того или ино­ го слова-понятия, скажем, «идея» (ЭЙДОС), метафора заключалась в пере носе конкретных смыслов на неконкретные содержания (еидея есть то, что видимо духом»), теперь же мы видим в слове «идея» прежде всего нечто нематериальное, необразное, и, только вникнув в первоначальный его смысл, вспоминаем об образной созерцательной компоненте значения. В «восходящей. словооб­ разовательной метафоре заключается, таким образом, перенос с конкретного на абстрактное, с чувственного на духовное;

а в «нисходящей» словоистолковательной метафоре перенос с духовного на чувственное, с духовного на материальное. В этом смысле метафоричны, например, многие ранние натурфилософ­ ские построения (например, концепция четырех элементов) и та­ кие более поздние философские понятия, как Декартов «естест­ венный свет» (то, что позволяет видеть ясно и отчетливо, не будучи само видимым). Более того, фундаментальные оппози­ ции философского сознания (природное духовное, природ­ ное чувственное и т. д.) возникают, по-видимому, в результате такого метафорического пере носа чувственно-образного на то, что мы теперь называем духовным.

В метафоре соединяются рефлексивное инерефлексивное, дискурсивное и недискурсивное, выраженное иневыраженное.

Метафора многолика: это одновременно и средство артикуляции сознания, еше не расчленившегося на отдельные сферы, и то, в чем можно видеть все новые проявления онтологического един­ ства мира. Одним из продуктивных способов изучения этой обла­ сти, где понимание и перевод идут рука об руку, представляется анализ метафоры как стержневого принципа работы сознания на пути от доязыкового опыта к языковому значению, от спонтан­ ного зарождения смыслов внутри интуитивных и полуинтуитив­ ных представлений внутри сферы воображения, к их рациональ Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...

ной фиксации, интеллектуальному расчленению и прояс­ нению-":

Анализ процессов метафоризации как пути образования язы­ ковых значений свидетельствует о весьма тесном взаимодействии начал мысли с началами языка. В своем развернутом состоянии «метафора - это вторжение синтеза в зону анализа, представления (образа) в зону понятия, воображения в страну интеллекта, еди­ ничного в царство общего, индивидуальности в "страну" классов.

Метафора стремится внести хаос в упорядоченные системы преди­ катов (курсив мой. - НА.), но, входя в общенародный язык, в конце концов подчиняется его семантическим эаконамэ ?". В са­ мом деле, с точки зрения прямолинейной логики, метафора это категориальная ошибка (она относит предмет к тому классу, к ко­ торому он в действительности не принадлежит), это помеха ком­ муникативной функции языка, однако именно метафора форми­ рует те ресурсы смысла, без которых не возможна никакая вообще коммуникация 728.

В последние десятилетия время проблемы метафоры и метафо­ ризации выходят за рамки трактатов по эстетике и начинают играть заметную роль и в исследованиях науки. При этом осозна­ ется, что и в научном мышлении метафора это не случайная по­ меха: она выступает как репрезентатор собственно эвристическо­ го, эстетического момента в любом человеческом познании.

На пути превращения метафорического в концептуальное лежит еще одно звено аналогия: если метафора это художественная - ипостась аналогии, то аналогия своего рода эпистемическая вы­ жимка из метафорической материи. В любом случае углубление в метафорические основания работы сознания помогает прояс­ нить те практико-символические структуры, в которых заклады­ вается и возможность научного, теоретического, рационального отношения к миру.

Жизнь метафоры в языке выводит наружу его основной пара­ докс, зафиксированный и впереводе язык соединяет и разъеди­ няет людей;

как мы уже видели, и на уровне философского мыш­ ления язык может одновременно воплощать универсальное 726 См.: Аверинцев С. С. Риторика как подход к обобщению действительности // Поэтика древнегреческой литературы. М. о 1981. С. 15-46;

Гусев С. С. Наука и мета­ фора. Л., 1984;

Phi1osophica1 Perspectives оп Metaphor. Мшпеаройв, 1981;

etc. Хоро­ шая подборка материалов содержится в сборнике Теория метафоры Сост.

/ н.д. Арутюновой. м., 1990.

727 Арутюнова н,д. Языковая метафора: синтаксис и лексика / / Лингвистика и поэтика. М., С. Эта давняя статьи известного лингвиста и сейчас зву­ 1979. 150.

чит актуально.

Там же. С. 164.

Познание и перевод. Опыты философии языка и уникальное, формально отточенное и невыразимое, «идеальные цели» и «замшелые первоначала». Метафора как функциональ­ ный механизм человеческого сознания направлена одновременно и на аналитическое уточнение, и на содержательное расширение смысловых ресурсов языка. За пределами поэтического языка, где ей суждена долгая жизнь, метафора весьма динамична: она всегда возникает как нечто «единожды сказанное», но со временем, со­ храняя прежний языковой облик, стандартизируется и входит в языковую картину мира того или иного народа. Однако все это не только внутриязыковые процессы. Сущность процесса мета­ форизации заключается в переработке материала различных ви­ дов человеческой деятельности интеллектуальной, эмоциональ­ ной, перцептивной в языковые значения, а затем и в схемы межъязыкового и межкультурного переноса и перевода.

Проблема метафоры некогда стала предметом интересного спора между феноменологической герменевтикой и деконструк­ цией, между Рикёром и Деррида. Их спор не потерял своего значения до сих пор, потому что на кон ставилась взаимосоотне­ сенность или же, напротив, абсолютная внеположенность важ­ нейших тенденций современной западной философии. У Рикёра и Деррида весьма разное отношение к философии, к смыслу и со­ ответственно к герменевтике, к деконструкции. Условия спора были необычны для обеих сторон. Рикёр, который не любил пуб­ личной полемики, вдруг обратился к Деррида с критикой, сосре­ доточенной вокруг понятия метафорьг-". А Деррила, который всегда умел ответить жестко, так что противнику не поздоровится, недоумевал: не вижу оснований для критики, у меня есть все то, в отсутствии чего меня упрекаюг/Ч. Не будем здесь обсуждать по­ дробностей этого спора, возьмем лишь малый его фрагмент, одну из линий, относящихся К вопросу О метафоре и метафизике.

Ключевые понятия для обоих мыслителей философия, мета­ фора, метафизика. Однако отношение к философии у них разное:

для Деррида с его обостренным чутьем к проблеме границ вопрос о том, находится ли он внутри философии или вне ее, первосте­ пенно значим, а для Рикёра он не главный, а фоновый. Деррида бьется вокруг вопроса: коль скоро философский дискурс метафо­ ричен и даже избыточно метафоричен, то каковы следствия этого 729 Влсоги« Р. Га гпегарпоге vive. Etude VIII. Chap. 3. Мета-рпопсце ет meta-pllysique.

Эта критика направлялась против концепции Деррида. представленной Paris, 1975.

в очерке «Белан мифология»: Derrida 1. l.a mythologie Ыапспе. La гпегарпоге dans le texte philosophique / / Derrida1. Marges - de 'а pllilosophie. Paris, 1972.

Den'ida J. Le Retrait de 'а гпегарпоге (1978) // Derrida J. Рзусле. Гпмеппопь de Гашге. Paris, 1987.

Раздел второй. Перевод, рецепция, понимание. Глава седьмая. Перевод как...



Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.