авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 3 ] --

Это умонастроение хорошо передается в следующем высказы­ вании: оппозицией встречается всякая попытка фи­ «..Яростной лософской интеграции. Пробил час, когда никто больше не хочет быть философом. Та область, исследовать которую призваны фи­ лософы, кажется отныне и слишком обширной, и совершенно бесплодной. Поиски ответа на кантовский вопрос "Was ist der Mensch?" утрачиваютсвой смысл»?". Иными словами, смысл про­ блемы человека ищется отныне не на путях умозрительногокон­ струированияабстрактнойсущности человека (и не на путях под­ новления некогда смелых экзистенциалистскихидей «свобода», «тотальность» и пр., превратившихся в мыслительные штампы), но на пути конкретного анализа, детальных разработок в тех или иных отраслях знания о человеке, причем проблемы и перспекти­ вы познания человека становятся стержнем идейных битв и про­ тивостояний. Именно на уровне специально-научных разработок антропология прежде всего и существует в структурализме, хотя она представлена также в виде общеметодологической и фило­ софской проблематики, возникающей в результате самоосмысле­ ния и самообоснования научного знания в общем философском и идейном контексте. В основе структуралистской антрополо­ гии две главные составляющие. Это мировоззренческая состав­ ляющая (все, что связано с проблемой соотношения между антро­ пологией и гуманизмом) и методологическая составляющая (все.

что связано с построением новых несубъективистских методов анализа). Ниже я попытаюсь показать обе эти линии рассуждения в их проблемных перекрещиваниях.

«Теоретический антигуманизм» или «новый гуманизм»? Как из­ вестно, на полное и исчерпывающее выражение философского Gutman С. L'avant-mai des philosophes / / Magazine Ппегане. 1977. Sept. Р. 17.

f!здел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

гУманизма претендовал именно экзистенциализм. Одна из работ )К.-П. Сартра так и называется «Экзистенциализм это гума­ - }1ИЗМ» 78. Если считать экзистенциалистский субъективистский гуманиэм подлинным гуманизмом, тогда структуралистское от­ рицание экзистенциалистских позиций неизбежно предстает как «антигуманизм». Этот лозунг «теоретический антигума­ }1ИЗМ» был найден и произнесен, хотя и не по поводу собствен­ структурализма?". Пафос экзистенциалистского гуманизма }10 это опора на ценность произвольного действия, вдохновленного только эмоцией и утверждающего чистую, абсолютную свободу воли, творчества, самоубийства (вспомним слова Камю: един­ ственная философская проблема это проблема того, стоит ли вообще житъ-"). Момент произвольности выбора начисто закры­ вает для него другой непроизвольный, антипроизвольный момент свободы. Это-то и послужило в плане логических про­ блемных связей источником альтернативной, структуралист­ ской трактовки человека и его свободы как стержневой пробле­ мы гуманизма.

Структурализм обнаруживает новые грани необходимости там, где экзистенциалистское восприятие видело неучгенные наукой и догматическим рационализмом резервы свободы: свобода ока­ зывается для структуралистов гораздо теснее связанной с необхо­ димостью, нежели с произволом, а произвол выступает как вопло­ щение несвободы. Необходимость, согласно структуралистским «антигуманистическим» интерпретациям, есть то, что обнаружи­ вает себя в самом же произволе, если опуститься ниже уровня са­ мотождественности Я на уровень подлинно универсальной чело­ веческой природы, если суметь расшифровать язык, на котором говорит с нами бессознательное, если увидеть за хаосом, аморф­ ностью, беспорядком логику функционирования нерефлектив­ НЫХ слоев человеческой психики и поведения, если проанализи­ ровать эту логику средствами современных наук о человеке.

Альтернатива, таким образом, сформулирована;

для экзистенциа­ лизма свобода есть произвол (етюзади меня ничего нет» или «по­ зади меня пустота», пишет Сартр, резюмируя этой фразой - суть экзистенциалистского гуманизма'"), а для структурализма См.: Sartre J. -Р. L'existentialisme est ип humanisme. Рапь, 1946.

Этим остро провокационным словосочетанием Л. Альтюссер называл кон­ цеП!lИЮ зрелого Маркса в противоположность идеям раннего Маркса. См.:

Althusser L. Роцг Магх. Р., 1965: ер. также его статьи в кн.: Lire lе Capita1. Paris, 1965. Т. 1, 2.

См.: Сатиз А. Le mythe de Sisyphe. Paris, 1942. Р. 15.

SartreJ-P. L'ecrivain et 1а langlle // Revue d' esthetique. Nouv. зепе. 1965.N2 18. Р. 314.

8!

Познание и перевод. Опыты философии языка свобода есть фикция, видимость, случайность (и потому Леви­ Строс видит свою задачу в достижении того уровня объекта, на ко­ тором «открывается закономерность, имманентно при сущая ил­ люзии свободы-Ч), Даже по этому лаконичному очерку позиций можно судить о том, что квалификация структурализма как «теоретического ан­ тигуманизма» или же как концепции «смерти человека» требует учета всех полемических коннотаций. Отрицается не просто гума­ низм, но гуманизм как идеологическая конструкция, скрываю­ щая от субъекта как «начала всех начал» подлинный образ необхо­ димости. Утверждается, однако, возможность некоего нового, более широко понимаемого гуманизма, «вдохновительницей»

которого И должна стать структурная антропология. Приводя ис­ торико-теоретические доказательства в защиту тезиса о возмож­ ности «нового гуманизма», Леви-Строс вычленяет три последова­ тельных этапа становления гуманизма".

Начальный этап гуманизма - конец Средневековья и Возрож­ дение, эпоха открытия Античности, изучения латыни и греческо­ го языков, включения их в систему образования. Человеческий космос ограничен здесь пределами Средиземноморья. Второй этап - XVIII-XIX ВВ., эпоха Просвещения, которая вписывает в свою картину мира Индию и Китай и начинает высказывать (Руссо, Дидро) догадки о возможностиоткрытия в будущем неве­ домых отдаленных цивилизаций. Наконец, третий, нынешний этап гуманизма связан с интересом к немногим уцелевшим под натиском европейской цивилизации «примитивным- обществам.

Экстенсивный период развития гуманизма на этом завершается, поскольку не остается более неизвестных обществ, которые нуж­ но было бы описывать и изучать, хотя возможности развития гу­ манизма вглубь далеко не исчерпаны. Эти три этапа отличаются друг от друга, во-первых, объектом, пространственнымохватом;

во-вторых, набором средств и приемов исследования (так, антич­ ные и восточные цивилизации доступны нам по письменным па­ мятникам и могут изучаться историко-филологическимиметода­ ми, современные же «примитивные. общества вообще не имеют письменности и требуют новых методов исследования, в част­ ности «полевого» исследования их культур «из первых рук»):

в-третьих, широтой социального охвата: так, после аристократи­ ческого гуманизма Возрождения и буржуазного гуманизма Про Н2 Levi-Strauss с. Mythologiques. Т. 1. Paris, 1964. Paris, 1973. Р. 18.

83 СМ.: Levi-Strauss с. Les trois humanismes / / Levi-Strauss с. Anthropologie structuralc Р.

deux. 319-322.

!!'здел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

свещения нынешний, третий этап гуманизма должен стать гума­ низмом подлинно универсальным, подлинно демократическим.

Универсальный гуманизм, или «новый гуманизм», не суше­ ствуег в виде решения, это задача, которая стоит перед антропо­ логом, это решающий жизненный эксперимент (именно его Ле­ ви-Строе называет experimentum crucis), предполагающий психологическую готовность и теоретическую способность при­ нять Друтого путем переосмысления самого себя-". Этот экспери­ мент требует самоотдачи, отказа от собственной самотождествен­ ности, раскрытия навстречу другому или, говоря языком леви-стросовской методологии, «радикальной объекгивацииь'" всех собственных установок и предрассудков, отказа от всего, что кажется привычным и естественным, а также культивирования в себе способности к «изначальной идентификации-'", или ина­ че - чувства сопринадлежности Другому, сопереживания со всем живым и страждущим. Ритуалом посвящения в профессию (этно­ лога или антрополога), миссией которой является утверждение универсального гуманизма, служит «полевое исследование»:

готовность к голоду и болезням, готовность к такому изучению Другого, которое будет одновременно и его принятием, и его зашитой'". Жизнь в тропиках это лабораторная ситуация, про­ буждающая «антропологическое сомнение» как подлинно фило­ софское отношение к действительности»;

«антропологическое со­ мнение заключается не только в осознании того, что ты ничего не знаешь, но и в решимости подвергнуть и свое знание, и свое неве­ жество, все милые сердцу мысли и привычки унижению и опро Эта установка на психологическое и теоретическое принятие Другого, инако­ вого, отличного (сравним: «ад это другие»: Глёапе.

- Sartre J.-P. Huis clos. Paris, Р. характерна для всех конuепuий структуралистской антропологии.

1947. \67), «Экэогический» объект Леви-Строса это лишь чистый случай инакового.

Levi-Strauss с. Jean-Jacques Rousseau, fondateur des sciences de l'homme // Levi Strauss С. Anthropologie structurale deux. Р. 49.

/bid.P.51-55.

Утопический проект Леви-Строса рисует вымираюших индейцев достойными звания человека, а их способ жизни достойным человека способом жизни. Уто­ пическая задача антрополога сохранить эту жизнь в виде прекрасной кристалли­ ческой структуры, воплощаюшей для грядуших поколений некую общечеловече­ скую возможность: «Именно В этой явно утопической точке зрения находит свое обоснование социальная антропология, поскольку формы жизни и мысли, кото­ рые она изучает, приобретают нечто большее, нежели просто исторический или сравнительный интерес. Они начинают соотноситься с некоей постоянной воз­ - можностью человека, блюсти которую особенно в черные для человека дни и при звана социальная антропология» Anthгopologist Него.

(The as Cambridge Р. 196).

(Mass.), 1970.

r Познание и перевод. Опыты философии языка вержениюэй' со стороны всего того, что может в наивысшей сте­ пени им противоречить. Приводя все мысли и чувства во взвешен­ ное состояние, антропологическое сомнение помогает антропо­ логу «стать новым человеком», осуществить «психологическую революцию-'", отнестись к «дикарю», «туземцу» не со страхом, от­ вращением или равнодушием, едва преодолеваемыми миссионер­ ским стремлением спасти дикарские души религией или просве­ тительским разумом, но с полным признанием его собственной человеческой ценности словом, спасти собственную душу, осу­ ществить в самом себе своего рода «интеллектуальный катарсис».

Очевидно, однако, что для построения «нового гуманизма» как реальной практики и как теоретической концепции недостаточно определенного эмоционального настроя, психологической готов­ ности: для этого нужны надежные интеллектуальные средства, продуманные мыслительные координаты.

«Сверхраиионализм» в обосновании «нового гуманизма». Пробле­ ма универсального гуманизма для структурной антропологии это проблема построения общего людского дома, перепроверки всего уже построенного по кирпичику, причем начиная с фунда­ мента, с того, что является действительно общим для всех обита­ телей этого дома, а не с его верхних этажей. В самом деле, целый ряд качеств отличает современного европейца от современного «дикаря» (хотя общества, к которым принадлежат тот и другой, просуществовали на земле примерно одинаковое время и потому не могут рассматриваться соответственно как «зрелые» или же как «недоразвитые»);

вместе с тем целый ряд качеств объединяет тех и других. Именно эти последние качества и служат опорой учено­ му-гуманисту: он должен углублять изучение общего фундамента человеческой культуры, покуда не обнаружит такие уровни, отно­ сительно которых он сможет с уверенностью сказать: это наше об­ щее достояние.

Если общечеловеческий язык как фундамент общечеловече­ ского дома не обнаруживается на уровне сознания, он может быть найден на уровне бессознательного;

если он не обнаруживается на уровне исторического действия (примитивные» общества не зна­ ют истории в европейском смысле), его надо искать на уровне ста­ тических структур;

если он не обнаруживается на уровне разума, воплощенного в современной науке, он может быть найден на 88 Levi-Strauss с. Le champ de l'апthюроlоgiе: Гесоп inaugurale... // Levi-Strauss с.

Anthropologie struсtшаlе deux. Р. 37.

СМ.: The Апthюро/оgist as Нею. Р. /90~ /94.

f!tздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

уровне «логики чувств», прочитываемой как особого рода язык, точнее, он может быть обнаружен в той единой, структурно орга­ низованной, хотя и бессознательной, основе, где чувственное не противопоставляется рациональному, но взаимодействует с ним.

Это и есть «сверхрационализм- рационализм, интегрировавший в себя чувственность и неотрывный от нее?", Вопрос о возможно­ сти «сверхрационализма» как нового единства чувственного и ра­ ционального это, с точки зрения структурной антропологии, во­ прос не только академический: ведь речь идет об обосновании универсального гуманизма, о единстве человеческой природы в ее фундаментальных проявлениях, о единстве человека и природы во вселенском масштабе.

Конкретной формой сверхрационализма в структурной антро­ пологии Леви-Строса выступает переосмысление мыслительного фундамента европейской цивилизации с позиций первобытной ло­ гики в ее общечеловеческих потенциях. Доказательству логично­ сти, т. е. структурной упорядоченности, законосообразности и стройности, «дикарского» мышления и тем самым доказательству «сверхрациональности», более глубокой логической обоснованно­ сти современного мышления (ведь именно логика чувственных качеств определила еще в эпоху неолита возможности нынешней научно-технической цивилизации, считает Леви-Строс) и посвя­ щены, по сути, все работы французского антрополога.

Под зыбкими поверхностями явлений, которые могут пока­ заться современному наблюдателю хаотичными и случайными, просвечивает в глубине их общая рациональная (точнее, «сверхра­ циональная» ) основа, обнаруживается смысл и порядок, бессоз­ нательно функционирующая структурированность. На при мерах систем родства и браков, тотемизма или пластического искусства (например, масок), мы можем, уподобляя их особого рода языкам и применяя в их изучении некоторые методы исследования языка (прежде всего метод бинарных расчленений), обнаружить упоря­ доченные системы правил их порождения. Особенно четко эта ло­ гика чувственных качеств проявляется в мифическом мышле­ нии наиболее свободном и спонтанном, ибо не привязанном жестко ни к какому объекту. Последовательно включая в рассмо 90 Устремленность к «сверхрационализму» В той или иной мере присуща и другим Конuепuиям. которые мы называем здесь структуралистскими, хотя термином «сверхраuионализм» пользуется один лишь К. Леви-Сгрос. Дело (surrationalisme) в том, что сама идея структуры есть идея преодоления многих характерных мысли­ тельных антитез, таких, как априорное апостериорное, эмпирическое (факту­ альное) раuиональное, абстрактное конкретное, формальное содержатель­ - - Ное (все это различные ипостаси того, что было выше представлено как антитеза Чувственного и рационального).

Познание и перевод. Опыты философии языка трение все новые и новые мифьг", Леви-Строс намечает стройные переходы от собственно логики чувственных качеств к логике форм и далее к элементам логики высказываний. Тем самым удается восстановить все больше и больше ступеней, ведущих от «мысли дикаря» к высотам современной науки: между ними обна­ ружится не пропасть, а именно лестница, по которой некогда про­ шло человечество и по которой каждый человек может спуститься и вновь подняться при условии определенного умственного уси­ лия, расшифровывающего логические формы человеческого духа.

Эта логика «сверх-рационального» (или, можно сказать, «над­ рационального» ) функционирования человеческого духа вводит исследователя в сферу некоей бессознательной комбинаторики, общего мыслительного арсенала, представляющего собой набор мыслительных возможностей и ограничений, по-разному задан­ ных в разных обществах и разных культурах. В этом наборе мен­ тальных возможностей и воплощается единство чувственного и ра­ ционального, природного и духовного. При этом само «орудие - мысли» человеческий мозг находится как бы на стыке природ­ ного и неприродного, объединяя эти сферы самим своим функци­ онированием: те расчленения, которые существуют в сфере духа, уже существовали «в теле», а этим последним предшествовали об­ щие структурные закономерности при родного мира. Принцип би­ нарных расчленений уже на уровне функционирования мозго­ вых структур создает условия возможности знакообразующей, смыслополагающей деятельности человеческого сознания дея­ тельности, которая находит свое предметное воплощение в раз­ личных коммуникативных системах и подсистемах внутри общей социальной организации. Тем самым глубинный уровень «сверх­ рационального» выступает одновременно как уровень «знакового рационализма» или «рационализма означающегоэ'".

Таким образом, логика универсального гуманизма предполага­ ет совместные усилия всех наук, как гуманитарных, так и естест­ венных. Иначе невозможно решить задачу структурной антропо­ логии и построить такую «систему истолкований, которая имела бы в виду физический, физиологический, психологический и со­ циологический аспекты всех видов поведения»?". Все это поясня Levi-Strauss с. MythoIogiques. Т. 1-4. Paris, 1964-1971;

рус. пер. Мифологики.

В4т.М., 1999-2007.

На эту особенность структуралистского рационализма было некогда обращено внимание в статье: Зимин А.и. Структурная антропология как разновидность структурализма // Философскиенауки. М., С.

1982. Ng 6. 112.

93 Levi-Strauss с. Introduction а I'oeuvre de Marce! Mauss / / Mauss М. Sociologie е!

anthropoIogie. Paris, 1950. Р. ХХV.

Раздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

ет те парадоксальные тезисы структурной антропологии, которые обычно при водят в доказательство её «теоретического антигума­ «..'цель низма»: гуманитарных наук не конституировать человека, а растворить его»?", «ре интегрировать культуру В природу-'" И т. д.

И т. п. Это означает, что утопическая задача научного мышления представить каждый социальный и культурный продукт как нечто порожденное всеобщими структурами мозга, а в структурах мозга прочитать условия его возникновения в живой, а в конечном сче­ те и в неживой материи. Намечается, таким образом, огромная ткала редукций, где социальное сводимо к логическому, логиче­ ское к природному, природное к биологическому, биологиче­ - ское к физико-химическому и т. д. Поиск логического прохода к всеобщему путем весьма сильных редукций характерная черта структурной антропологии. Различия между теми или иными кон­ цепциями в уровне и глубине редукции, сама же направлен­ - ность мысли к объективным всеобщностям остается неизмен­ ной. Что же представляют собой эти объективные всеобшности, как и где они строятся?

От субъективно всеобщего к объективно всеобщему. Программа «универсального гуманизма», выполняемая средствами струк­ турной антропологии, осуществляется, как видно из редукций к уровню всеобщего и объективного, о которых речь шла выше, ценой целого ряда допущений. «Платой» за достижение объек­ тивно всеобщего является сдача тех «крепостей», В которых со­ средоточивались субъекто-центрические версии антропологии, а именно истории, субъекта, (само)сознания. В качестве новых опор антропологического подхода выступают «три кита» струк­ турной антропологии структура, язык, бессознательное.

Редукцией субъективно всеобщего к объективно всеобщему (ис­ - - тории к структуре, субъекта к языку, сознания к бессозна­ тельному) структурная антропология надеется преодолеть то, в чем она видит тупики субъективистской мыслительной схема­ тики в построении гуманитарного знания, которое, начиная уже с Дильтея, столкнулось с дефицитом объективных средств для анализа познания и сознания, а потому структуралистская ин­ терпретация этих субъективных всеобщностей имеет принципи­ альное значение и для самоопределения самой структурной ан­ тропологии. Особое место занимает здесь интерпретация Истории, поскольку она предстает как главное содержание от Levi-Strauss с. La репьее sal\vage. Paris, 1962. Р. 326.

Jbid. Р. 327.

9S Познание и перевод. Опыты философии ЯЗыка вергаемого структурной антропологией «трансцендентального гуманиэмаэ'".

В трансцендентальном гуманизме, этом последнем прибежище «ясновидящей» (т. е. кумулятивно-телеологической) истории, Ле­ ви-Строе видит идеологический коррелят трансцендентальной фи­ лософии сознания от Декарта до Сартра. Эта философия опирается на принцип трансцендентализма и обосновывает сознание и позна­ ние структурами и механизмами самого же сознания. Декартовокий (cogito), принцип единства самосознания и субъективности утверждает Леви-Строе, делает философию пленницей «мнимых очевидностей» Я97. Когда Декарт говорит: «я мыслю, следователь­ но, я существую», он не задает себе дальнейших напрашивающихся здесь вопросов: «что есть Я?» и «есть ли Я вообще» (Я как некое са­ мотождественное место содержаний самосоэианияг/'". Двигаясь от внутреннего опыта к внешнему, Декарт, по мысли Леви-Строса, пропускает целые социально-исторические миры;

несколько сто­ летий спустя, Сартр в своей «Критике диалектического разума»

вводит в свое рассуждение социальное измерение. однако замыка­ ется в пределах одного типа общества: иначе говоря, он расширяет.

но все равно не может окончательно преодолеть тюрьму самосозна­ ния. Универсальный гуманизм требует навести мосты не только между одним Я и другим Я, но также между одним обществом и другим обществом, найти средства взаимоперевода общечелове­ ческого опыта с одного языка на другой, даже если при этом при­ дется пожертвовать тем, что представляется нам уникальным и со­ кровенным (например, механизмами европейского исторического самосознания). Так, если высшие достижения цивилизованного разума можно, хотя бы гипотетически, принести в жертву ради по­ строения общечеловеческой логики «чувственных качеств», то можно пожертвовать и тонкими механизмами европейского ис­ торического самосознания ради подлинно всеобщего, ради ком­ бинаторной структуры возможностей (и ограничений), частным порождением которой оказывается и европейский историзм?".

Трактовка исторического измерения человеческого бытия как привилегированного упускает из виду огромное множество других Jbid. Р. 347.

Levi-Strauss С. Апthroроlоgiе ыгцсшга!е сецх. Р. 48.

Jbid. Р. 49.

% «Нужно иметь много эгопентризма и наивности, чтобы верить, будто человек целиком находит себе прибежище в одном из способов его исторического и геогра­ фического бытия, тогда как истина человека заключается в системе их различий и общих свойств» с. репвсе Р.

(Le}'i-Strauss La saLl\'age. 329).

f!1здел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

способов человеческой жизни и ее организации. Вычленяя три главных типа соотношения между обществами (удаленные в про­ странстве, удаленные во времени, удаленные в пространстве и во времени), Леви-Строс подчеркивает, что идея кумулятивного исто­ рического развития может быть приложима лишь к обществам, со­ относящимся по второму типу. Главная задача структурной антро­ - пологии построения нового всеобщего гуманизма не позволяет предпочесть один тип обществ общества «горячие» (с расширен­ ным воспроизводством и кумулятивной историей) другим общест­ вам «холодным», живущим как бы на нулевом градусе историче­ ской температуры, обществам, которые удовлетворяются скудным, но стабильным функционированием и употребляют свой человече­ ский разум для поддержания этой стабильности и порядка. По­ скольку история трактуется здесь лишь как один из модусов челове­ ческого и социального бытия (как один из способов, которым человек строит значимые структуры), постольку западная цивили­ зация, которая интериоризирует историю и делает ее опорой соб­ ственного самосознания, не может рассматриваться как наивыс­ ший способ существования человеческого общества вообше'Р''.

Развенчивая, таким образом, историческое бытие как един­ ственно достойное человека, мы лишаемся оснований считать ис­ торическое познание привилегированным способом познания.

История, замечает Леви-Строс в полемике с Сартром, есть не кон­ тинуум событий, но прерывность выбора тех или иных событий.

А потому исторический факт есть не интимно переживаемое ста­ новление, но результат абстракции, кодирования, выбора, уста­ новления хронологических последовательностей и т. д. И т. п. Ис­ тория возникает постольку, поскольку человек про изводит разграничения в недифференцированиом континууме событий, а исторические факты выступают не как изначальные моменты и свойства этих событий, но как продукты осуществляемой чело­ веком концептуализации. Потому-то Леви-Строс и не согласен С Сартром в том, что история является привилегированным спо­ собом обнаружения человеческой сущности. На самом же деле, полагает Леви-Строс, история есть «абстрактная схема действий, рассматриваемых в синхронной тотальности». Если же за истори­ ей сохраняется титул привилегированной и «ясновидящей», тогда она оказывается для европейского самосознания таким же мифо­ творческим механизмом, каким для первобытного сознания вы­ Ступает первобытный миф.

100 Точнее, у первобытных обществ тоже есть своя история, но она как бы остает­ ся вовне, не преврашаясь в механизм внутреннего самоосознания социального ор­ ганизма, замечает Леви-Строе.

Познание и перевод. Опыты философии языка Опора на трех китов субъективизма историю, субъекта, (са­ мо)сознание погружает современную Философию в «антропо­ логический сон», убаюкивает человека «очевидностью» его само­ достаточности. Подобно тому сну разума, который, как написал Гойя на одном из СВОИХ офортов, «порожлает чудовищ», антропо­ логический сон современного мышления порождает уродливые фигуры догматизма 10]. И потому задача подлинной антропологии как критической мысли заключается в том, чтобы разрушить си­ стему мыслительных условий, порождающих такое кругообразное доказательство, иначе задать условия знания о человеке.

Для того чтобы пробудить мысль от «антропологического сна», каждый действует сообразно материалу и личным предпочтениям:

Леви-Строс предлагает «антропологическое сомнение» как реша­ ющий жизненный эксперимент, а в конечном счете исследует че­ ловека в контексте биологических и физико-химических законо­ мерностей объективного мира;

Лакан отказывается от опоры на непосредственные данные сознания и ищет уровня Закона, уров­ ня символических закономерностей, определяющих человеческое сознание и поступки;

Фуко вычленяет ряд сменяющих друг друга «эпистем» ИЛИ «дискурсных формаций», показывая, что человек в том виде, как он мыслится нами ныне, «есть творение недав­ него времени и конец его, быть может, недалек-Ч". А потому на месте всего того, что заставляет мыслить человека на основе само­ го себя, воцаряется система условий, обеспечивающих более ши­ рокую перспективу задание человека на основе того, чем сам он не является. Так, на месте интериоризированной истории как способа бытия и способа мысли воцаряется глубинная структура, с точки зрения которой можно вместить и понять инаковое;

на месте самотождественного сознания бессознательное, до­ рефлективное, обусловливающее, помимо сознания и вне ведома человека, его, казалось бы, осознанные и свободные мысли и по­ ступки;

на месте субъекта язык как предпосылка, условие воз­ можности и средство КУЛЬТУРЫ и познания.

Бессознательные СТРУКТУРЫ, таким образом, и представляют тот уровень объективных всеобщностей, к которому устремляется структурная антропология, а язык в его своеобразной и достаточно широкой трактовке служит движущей силой и средством этого пои­ ска. Опора на язык как средство обнаружения бессознательных структур, воплощающих саму идею искомой объективной всеобщ­ ности, это специфическая черта структурной антропологии. Она В ОДНОМ из разделов книги «Слова И веши», который называется «Антрополо­ гический сон», Фуко изобличает подобные догматические ходы мысли.

Фуко М. Слова и веши, М., 1977. С. 487.

..

Раздел первый. Познание и язык. Глава первая. Мысль о структуре...

и определяет все своеобразие идеи структуралистского «сверхраци­ онализма» в полемике с традиционным рационализмом декартов­ ского толка, с субъектоцентристскими концепциями современной философии и с аналитическим эмпиризмом англо-американской антропологической науки. Язык для структурной антропологии это само воплощение бессознательной структурированности, арти­ кулированное бытие как таковое, и потому именно язык (в его ши­ роком определении, то есть как система взаимоупорядоченных ар­ тикуляций, расчленений) оказывается той основой, над которой надстраиваются все другие определения человека.

Аналогия с языком позволяет представить различные социаль­ ные системы (в том числе и доязыковые, внеязыковые, не оформ­ ленные в языке) как коммуникативные означающие системы, в известном смысле однотипные. Именно презумпция языкопо­ добности, а тем самым и осмысленности любого социального и человеческого факта в рамках объемлющих его структур означа­ ющего формирует и сам объект структурной антропологии как умопостигаемое, но вещественно не данное (ненагуралистиче­ ское) бытие. В плоскости этого бытия человек выступает как функция коммуникативных социальных систем различной степе­ ни сложности, как нечто, порождаемое пересечениями этих системных взаимодействий. Вместить эту специфическую пред­ метную реальность структурной антропологии не могут тради­ ционные история, психология или культурология. А потому и воз­ никает новый цикл научных дисциплин «структурная антропология» Леви-Строса, «археология» или «генеалогия» гума­ нитарных наук Фуко, «структурный психоанализ» Лакана и др.

Слишком поспешным было бы, однако, представление о том, что редукция субъективных всеобщностей и построение знания о человеке на основе объективных всеобщностей есть нечто пол­ ностью осуществленное в рамках структурной антропологии и эпистемологии. Дело в том, что «редуцируемые» субъективности не исчезают: они подспудно уходят В область предпосылок, скрыто обосновывающих сам ход рассуждения, но в явной форме ему про­ тиворечащих. Образуется своего рода романтический привесок, в котором сосредоточивается все, что не поддается рационализа­ ции, оставаясь невербализуемым, недискурсивным, «мистиче­ ским». Предпосылка человека как целостности упрямо витает над всеми попытками прочесть его природу на уровне объективных всеобщностей языка, структуры, бессознательного. Во всяком случае, очевидно, что структуралистская антропология, претенду­ ющая на объективность и всеобщность, оказывается во многом за­ висима от тех нередуцируемых к объективно всеобщему остатков, Которые она сознательно оставляла за рамками рассуждения.

Познание и перевод. Опыты философии языка Тем самым структурная антропология обнаруживает в своей основе не только «сверхрационализм», казалось бы, устраняющий основные дуализмы философского мышления, но и «романтиче­ ский позитивизм». В свою очередь, романтический позитивизм структурной антропологии оттесняет ее назад, к сохранению и культивированию основного каркаса общефилософских дуализ­ мов. «Современная мысль обречена на своего рода прикладное ге­ гельянство: на поиск себя в Другом. Европа ищет себя в экзоти­ ке в Азии, на Среднем Востоке, среди бесписьменных племен некоей мифической Америки;

усталая рациональность ищет себя в безличной энергии сексуального экстаза или наркотиках;

созна­ ние ищет свой смысл в бессознательном;

гуманистическая про­ блематика ищет забвения в "ценностной нейтральности" и коли­ чественных методах науки. Опыт "Другого" приводит К грубому опустошению Я. Но в то же самое время Я занято "колонизацией" всех чуждых областей опыта. Современная чувствительность на­ правляется двумя по видимости противоречивыми, но по сути взаимосвязанными побуждениями: с одной стороны, это подчи­ нение экзотическому, чужому, другому, с другой стороны, это по­ рабощение экзотики, главным образом посредством науки-''.

Если согласиться с этой констатацией относительно мысли 60-70-х годов ХХ в. И допустить, что она в известной мере приме­ нима и к структурной антропологии, то окажется, что этот новый парад логики раба-господина или победителя-побежденного до­ вольно далек от универсального гуманизма, ради которого струк­ турная антропология растворяла субъективные всеобщности. На­ пример, мы «порабощаем. бессознательное, рационализируем его средствами языка, а оно возрождается как некая мистическая си­ ла, определяющая человеческую судьбу (ср. некоторые трактовки «означаюшеп» у Лакана), или же проясняем язык как условие ра­ ционализации бессознательных структур и содержаний. а он вста­ ет на нашем пути как самозаконное бытие и впечатляет нас самой угрозой стать «могильщиком» человека.

Однако не будем смешивать идеологические напластования с эмпирическими и теоретическими разработками структурной антропологии, которые обогатили наши представления о челове­ ке. Структурная антропология далеко продвинулась в поиске воз­ можностей объективного изучения человека, открыв на этом пути новые формы обусловливания человеческих дел, а тем самым продвинувшись к более широкому и трезвому пониманию челове­ ческой свободы.

Тпе Antl1ropologist as Нею. Р. lR5.

Глава вторая Фуко: «диагностика иасгеяцегоо« § 1. Между «философией понятияэ И «философией смысла»

П р и попытках осмысления творчества Мишеля Фуко обычно возникает ощущение несоответствия между еди­ нодушно признаваемой мощью фигуры читаемой и почитаемой, комментируемой, переводимой во всем мире, и одновременно некоторой фундаментальной не­ ясностью относительно его места в науке и философии. Кто Фу­ ко философ? Ученый историк науки? Политический мысли­ - тель? И какой ориентации: скорее либеральной или скорее анархистской? А если вспомнить, что в молодости он был «почти голлистом», то спектр неясностей еще более расширяется.

Помимо этого, отмечу, такая неодноэначносгь характеристики связана также и с тем, что Фуко всю жизнь фактически осуществ­ лял некий само перевод: переводил свои концептуальные интуи­ ции в разные языки, и при этом, ретроспективным движением, как бы стирал прошлое, переходя от одного слоя терминологии и предметности в другие. Мне не случалось видеть или слышать мнения о стратегии самоперевода у Фуко. Однако мнение о том, что он подчас стирал предыдущий способ концептуализации, пе­ реходя к следующему, ясно выразил один из проницательных его rp O l05. В связи С этим для меня здесь исследователей Фредерик 104 Эту способность к «диагностике настоящего» Фуко в 60-е годы приписывал структурализму. В одном из интервью 1967 г. с весьма показательным для этого пе­ риода заглавием «Структуралистская философия позволяет диагностировать, что есть "сегодня"» Фуко различает два вида структурализма: структурализм как ме­ тод, используемый в частных науках (лингвистика, история религий, этнология и др.), и «общий. (gепегаlisе) структурализм, это постановка ряда вопросов, за­ трагиваюших современный мир, «совокупность практических и теоретических от­ ношений, определяющих нашу современность»: этот структурализм есть некая «философская деятельность, роль которой заключается в диагностике»

Foucault М. Dits et Ecrits. Т. 1. Paris, 1994. Р. 581. И далее: «Что Я попытался сделать, так это ввссти структуралистского типа анализ в такие области, куда он ранее не проникал, а именно: в область истории идей, истории познаний, истории теорий".

М. Dits et Ecrits. Т. 1. Paris, 1994. Р. 583.

Foucault Gros F Foucault гасе а son оеште // Lectures de Michel Foucault. Vol. 3. Lyon, 2003.

Р. 93-1 О 1:ср.: /deт. Michel Foucault. Paris, 1996;

/deт. Le courage de 'а мегпе. Рапз, 2002.

Познание и перевод. Опыты философии языка важен вопрос о специфике философского языка Фуко, о движе­ нии его понятий.

Однако понятия познания, языка, перевода присутствуют в этой главе еще в двух важных смыслах уже не предметных, а методологических. Так, для меня чтение Фуко (с начала 1970-х годов и по сей день) всегда было фактически переволом для себя, а позднее и для других. «Слова И вещи. стали удивитель­ ным для той эпохи расцветшего застоя переволом для других, сде­ ланным без каких-либо купюр'Р''). Наконец, то, что я предприни­ маю сейчас, четверть века спустя, соотнося актуальные состояния рецепции Фуко с различными образами исторической памяти и доступного мне «архива», есть своего рода «обратный перевод».

Иначе говоря, это попытка заново обратиться к тем явлениям, которые слишком быстро ушли в тень, а вместе с ними был поте­ рян содержавшийся в них заряд актуальной проблематики, свя­ занной с парадоксами познания человека. Иными словами, по­ знание, язык и перевод образуют в данном случае несколько слоев пересекаюшихся проблематик, где познавательные предметы включаются в разные слои исторической памяти.

Мой взгляд на этого мыслителя несколько отличен от распрост­ раненных ныне мнений. Разноречие этих мнений крайне велико, я собираюсь возразить против двух для меня в данном контексте наиболее сушественных. В обобщенном выражении те мнения, ко­ торым я противопоставляю свое, можно сформулировать так: пер­ вое Фуко не структуралист и к структурализму отношения не имеег'Р? (да и вообще существует ли структурализм?);

второе - стержнем творчества Фуко выступает некая динамичная нео­ ницшеанская интуиция бурлящего бытия, онтологической стихийности'Р". Напротив, я полагаю, что Фуко в той или иной, но существенной для его собственного пути, мере наследует струк­ туралистскую проблематику анализа образований мысли и культу­ ры через призму языка (в разные периоды эта линия выражена по ]06 Об этом тоже подробнее во втором разделе.

107 Так, С. Табачникова. автор-составитель и переводчик прекрасного сборника работ Фуко, фактически считает, что структурализм Фуко ~ это изобретение рос­ сийских (или советских) критиков (значит и мое, хотя прямо это и не говорит­ ся. Н.А.), что явная передержка, с которой, впрочем, совершенно реЗ0ННО не со­ гласен В.П. Визгин. Другая. по-моему изрядно преувеличенная, черта портрета Фуко у Табачниксвой. это его любовь к постоянным ускользаниям и смене ма­ сок, что, как говорилось выше. есть лишь поверхностный слой других порядков.

10S Этой позиции придерживается, например, серьезный исследователь творче­ ства Фуко В.П. Визгин (ер.: Визгин В.п. Генеалогический проект Мишеля Фуко:

онтологические основания Мишель Фуко и Россия. СПб., С.

// 2001. 101-103).

Раздел первый.~Познание и язык. Глава вторая. ФУКО: «диагностика настоящего»

разному: идеей языково-семиотического основания эпистем как конфигураций познавательной почвы, идеей «дискурсных прак­ тик» и, наконец, уже на этической почве идеей волыюречия или парресии как существенного проявления субъектной позиции), Далее, я полагаю, что именно познание, познавательная установ­ ка, а не общеонтологические интуиции были для Фуко существен­ ными и определяющими во все периоды творчества.

Когда я опубликовала свой первый обзор о Фуко в журнале «Вопросы философииь'?", меня очень удивляло, что больше никто о нем не пишет, и радовало, что мой обзор заинтересовал коллег, которые задавали мне в коридорах Института философии разно­ образные вопросы. Через четверть века после этого, в начале 1990-х годов, наступила эпоха широких персводов и массового чтения, и сейчас почти все основные книги Фуко уже переведены на русский язык. Однако «все переведено» не значит, что все осво­ ено. Главные потоки этого процесса освоения устремились в сто­ рону размытой проблематики власти (со всеми вытекающими отсюда релятивизирующими следствиями). Интерпретация и ре­ цепция Фуко американская, а позднее и российская неумоли­ - мо увлекали его в область постмодерна и делали его протагони­ стом (актером первого плана), хотя ни самого термина, ни каких-либо значимых его коннотаций мне у Фуко обнаружить не удалось. И все равно многие исследователи вписывают Фуко в постмодернистскую парадигму на том основании, что он, дес­ кать, перепутывает и перемешивает все дисциплинарные и жан­ ровые границы. Этот образ Фуко ярко выражен влиятельным аме­ риканским философом Фредриком Джеймисоном, который рассуждает так: одним поколением раньше существовал профес­ сиональный дискурс «строгий терминологический дискурс профессиональной философии великие системы Сартра и фе­ номенологов, произведения Витгенштейна, аналитической фило­ софии, или философии обыденного языка вместе с отчетливым разделением различных дискурсов других академических дисцип­ лин, таких как политология, социология или литературная крити­ ка. Сегодня мы все в большой мере имеем некий род письма, на­ зываемого просто "теорией", которая представляет собой все эти дисциплины сразу и ни одну из них в отдельности. Этот новый тип дискурса, обычно связываемого с Францией и так называемым постструктурализмом (Ггепсп становится очень распро­ Theory), страненным и означает конец философии как таковой. Можно ли, 109 Подробнее о рецепции Фуко в России и о тех, кто формировал ее своей рабо­ Той, см. во втором разделе.

Познанне и перевод. Опыты философии языка например, назвать деятельность Мишеля Фуко философией, ис­ торией, социальной теорией или политической наукой? Этот во­ прос является неразрешимым;

и я утверждаю, что подобный "тео­ ретический дискурс" также можно причислить к манифестациям постмодерна» 110.

Постараюсь последовательно сформулировать мое понимание этих вопросов. Прежде всего постмодерн и постмодернизм не бы­ ли собственными понятиями Фуко, да и те конкретные преломле­ ния, которые получили его идеи в США, где во главу угла была по­ ставлена идея дробных идентичностей, вовсе не были Фуко свойственны. Да, он не хотел говорить о всеобщем, но очень тща­ тельно строил категорию «общего», «общности», прекрасно пони­ мая, что без этого никакое познание не возможно, а оно, полагаю, было ему всего дороже. В тексте, посвященном Канту и его рабо­ те «Что такое Просвешение», слово «постмодерность» (postmoder ппё) у Фуко встречается, что само по себе большая редкость. Од­ нако оно взято в кавычки (то есть это не свое, а чужое слово), стоит в паре с пред-модерностьюи характеризуетсякак нечто «за­ гадочное и тревожное» (enigmatique et шошёгапте "postmoder ппе")11\. Роль обеих этих позиций - «до» И «после» - исключи­ тельно в том, чтобы оттенить главный для Фуко момент актуального настоящего.

далее, вопрос о стирании у Фуко всех профессиональных или, точнее, дисциплинарных границ. Читатель действительно найдет у Фуко высказывания, в которых дисциплина и дисциплинар­ ность, причем в обоих своих смыслах (дисциплина как контроли­ руемое поведение и дисциплина как профессионально ограни­ ченная область исследования) близко сопрягаются, что может показаться насмешкой над любым профессионализмом. Не забу­ дем, однако, что бросаясь в марево новых содержаний и стремясь по-новому прочертить границы предметов, Фуко каждый раз на­ чинал не с нуля. Можно даже сказать, что он имел полное право на свои междисциплинарные эксперименты (чего, как правило, ли­ шены те, кто приветствуют его за внедисциплинарностъ, к ши­ роко образованному Джеймисону это, разумеется, не относится).

И прежде всего потому, что сам он был достаточно образован­ ным профессионалом в тех областях, о которых прежде всего брался рассуждать в психологии, психиатрии, отчасти медици Джеймисон Ф. Постмодернизм и общество потребления / / Логос: Философ­ ско-литературный журнал. М., С.

2000. NQ 4. 64:

Foucaulr М. Qu'est-ce оце les Гштпёгеэ? // Foucault М. Dits et Ecrits. Т. IV. Рапя, Р.

1994. 568.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. фуко: «диагностика настоящего»

He 112. А это, думаю, достаточные основания для того, чтобы усом­ ниться в правоте джеймисоновской характеристики;

другие дово­ ды против трактовки Фуко как постмодерниста будут изложены далее в процессе размышлений о его отношениях со структура­ лизмом и познавательными практиками.

Фуко никогда не считал себя структуралистом, хотя поиск ин­ вариантных конфигураций культурной почвы (эпистем), отказ от диахронического фактособирательства и опора на лингвосемио­ тические механизмы культуры (особенно в «Словах и вещах»), равно как и проблематизация всех «антропологических иллюзий», сближают его подход с идеями структурализма. Таким образом, если Фуко 1960-х годов это, с какими-то натяжками структура­ лист, а Фуко 1970-х, сосредоточенный не на «языке» И «структу­ рах», а на «теле» И «власти», скорее постструктуралисг, то Фуко 1980-х годов вновь откликается на зов «досгруктуралистской. «гу­ манистической» проблемагики. хотя Сартр с его философией жизненного порыва, а не взвешенной «позитивной» мысли, на­ всегда остался его главным философским противником.

Полагаю, что при этом одна из важнейших черт Фуко не­ укротимый познавательный импульс, страсть к знанию, любозна­ тельность. Систематический труд всегда был его жизненной опо­ рой, удивительная дисциплина (тысячи карточек с росписями материала), сидение в библиотеках дни напролет и представление о счастье не на баррикадах, а среди книг. К тому же у него, быть может, единственного из поколения, близкого французским структуралистам, есть своя мощная леви-строссовская систем­ ность, причем независимо от красот стиля, приглушенных в по­ следних сочинениях, риторика у Фуко нигде не забивает мысли:

даже в «Словах И вещах», где её много, преобладает четкая фор­...

мальная конструкция Подчас, перечитывая теперь различные свидетельства его «не­ системности» и «непостоянсгва- (например, в конце «Археологии знания», где он нам говорит: ищите меня, ищите, все равно не 112 Так, он имел дипломы по психологии и психиатрии, почти десять лет препода­ вал общую психологию, увлекался экспериментальной психологией (тестами Рор­ шаха, в частности), когда-то в молодости работал лаже с энцефалографической диагностикой - с целью определения дальнейшего пути медицинского и социаль­ ного сопровождения заключенных. Словом, он хорошо знал материал, социаль­ ную историю которого брался писать. И разумеется, междисциплинарные полеты на основе высокого профессионализма это совсем не то, что транслисциплинар­ ные скрещения нси звестных величин или полеты над вовсе невеломыми террито­ риями. Об этом хорошо рассказано в ряде книг о Фуко, в частности, уД. Эрибона (Егйэоп О. Michel Гоцсашг (1926-19t14). Paris, 19t19;

Гает. Мгспе! соп­ Foucault et ses гетпрогашь. Paris, 1994).

Познание и перевод. Опыты философии языка найдете, не поймаете;

идентичность - то, что нужно полицейско­ му режиму - ДЛЯ слежки и опознания, а меня вы не поймаете, а когда решите, что поймали, - я уже буду далеко, в совсем другом месте...), мы невольно поддаемся психологической убедительно­ сти подобных свидетельств. Однако не стоит упускать из виду и другое удивительную, хотя и по-своему реализованную, си­ стемность, упорядоченность его интеллектуального пути. Это проявляется во многом в психологических склонностях, в сви­ детельствах сторонних наблюдателей, но прежде всего в выстра­ ивании своих предметов и в способах работы с ними. Например, ДЛЯ нас сейчас не безразлично, как отозвался о Фуко преподава­ тель философии в последнем классе лицея в Пуатье, где он учился (впрочем, оценки Фуко по философии были неважными):

«В дальнейшем у меня были ученики, которые казались мне более одаренными, но не было таких, кто был бы способен столь же бы­ стро схватить главное и столь же строго организовать свою мысль» 113;

были и другие аналогичные свидетельства...

Для Фуко была характерна и динамика преодоления установ­ ленных канонов, выдаваемых за вечные, и поиск в гуще материа­ ла, в который он никогда не боялся погрузиться, системы и поряд­ ка. Фуко очень любил Ницше, но в своих реализациях, подчас многотомных, подчиненных развернутым планам, пусть и меняв­ шимся, он явно не следует Ницше. И при всей любви к художест­ венным эффектам и к литературе, для современной французской Философии в целом очень характерной, никакие красоты стиля не отменяют архитектонической выстроенности его книг. Они не разрознены, не афористичны, не составлены из кусков: при всех прорывах, нарушениях и преодолениях, видно, что они продумы­ вались и писались по плану... Эффект стиля тут вторичен по отно­ шению к эффекту системной продуманности, а не первичен, как, кстати сказать, нередко бывает, например, у Деррида...

В этом напряжении между системностью и ее превэойдением намечается путь к трактовке упорно обсуждавшегося вопроса о том, был ли Фуко структуралистом или нет. Можно найти до­ статочно свидетельств и тому, и другому, так что однозначное ре­ шение здесь, по-видимому, невозможно. Быть может, будущие историки, владеющие техниками надежного сопоставления дис­ курсных образований, когда-нибудь скажут нам об этом более определенно. Но уже сейчас очевидно, что у нас достаточно осно­ ваний для тесной связи Фуко 1960-х годов со структурализмом.

Существуют свидетельства интереса и даже страсти Фуко 60-х го­ дов к системе: «Мы воспринимали поколение Сартра как храброе Eribon D. Michel Гоцсацн (1926-J984). Paris, J989. Р. 26.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

и щедрое, имевшее страсть к жизни, политике, существованию.

Но мы обнаружили нечто иное, другую страсть страсть к поня­ тию И тому, что я назову "системой?»!". Сартр как философ хотел повсюду увидеть смысл. Но для Фуко, как ясно из сказанного, главная интуиция другая, и формулируя ее, он ссылался прежде всего на «структуралистов»: Дюмезиль, Леви-Стросс, Лакан (ДЛЯ бессознательного) показали нам, что смысл возможен лишь как поверхностный эффект зеркальное отражение, пена, тогда как то, что пронизывает нас из глубины и поддерживает нас в про­ странстве и времени, это система. Существуют также и свиде­ тельства о влиянии Дюмезиля с его идеей структуры (и это не только риторика вежливости) на научные взгляды и судьбу Фу­ K0 115. Впрочем, среди его учителей были и те, кто держался смыс­ ла и субъекта, как Ипполит, и те, кто держался концепта и систе­ мы, как Кангилем.

Творческий поиск Фуко вписывается в идейный контекст его времени. Главным моментом в конфигурации сил во французской философии послевоенного периода было именно это противосто­ яние двух основных вариантов мысли «философии понятия И системы», с одной стороны, и «философии субъекта и смыс­ ла», - с лругой-'".


Концепция Фуко остро реагирует на это проти­ востояние: Фуко идейно близок к философии понятия и системы, но вместе с тем остро чувствует этико-политические проблемы, и из этого напряжения вырастает позднее его неэкзистенциалист­ ская этика 1980-х годов. Точнее было бы, наверное, сказать, что ни смысл, ни система не были его собственными категориями, од­ нако очень важно, что Фуко вырабатывал свои философские язы­ ки в ответ на эту концептуальную антиномию системы и смысла, так или иначе учитывал ее. В этой динамике самоопределения Foucault М. Entretien амес Made1eine Chapsa1 / La Quinzaine litteraire. Рапз, 1966.

NQ 5. 16 mai // Foucault М. Dits et Ecrits. Т. 1. Paris, 1994. Р. 514.

115 Чем повлиял на Фуко историк религий Дюмезиль? Фуко уверенно отвечает:

«Своей идеей структуры. Как и Дюмезиль по отношению к мифам, я попытался обнаружить структурированные нормы опыта, схему которых с некоторыми мо­ дификациями можно было бы встретить на различных уровнях». М.

- Dits Foucault Т. 1. Рапз, 1994. Р.

et Ecrits. 168.

116 Главная линия, которая разделяет основные философские подходы, «это ли­ ния, отделяющая философию опыта, смысла, субъекта от философии знания, ра­ циональности и понятия. С одной стороны наследие Сартра и Мерло-Понти, а с другой Кавайеса, Башляра, Койре и Кангилема».Foucault М. Dits е! Ecrits.

T.IV. Рапв, 1994. Р. 764. Это обобщение философской ситуации взято из статьи Фуко о ж. Кангилеме: La vie: Гекрепепсе е! la science / / Revue de metaphysique е! de тога1е. 90 е аппёе. NQ 1: Cangui1hem. Janv.-mars. Рапз, 1985;

имеется рус. пер. С. Та­ бачниковой (Вопросы философии. 1993. NQ 5).

Познание и перевод. Опыты философии языка фактически ставился и вопрос о соотношении философии и нау­ ки, который обострился во французской интеллектуальной жизни в связи с полемиками между «структурализмом» И «философиями субъективностих (Сартром, Рикёром и др.). И, видимо, не случай­ но сакраментальное слово «система» появилось В 1970 г. и в загла­ вии кафедры Фуко в Коллеж де Франс «история систем мысли»

(как известно, кафедры в Коллеж де Франс не наследуются как та­ ковые, а фактически каждый раз пересоздаются под нового кан­ дидата, хотя новые выборы происходят только после кончины од­ ного из профессоров)...

Что же касается собственно структурализма, то, отвечая на многочисленные вопросы журналистов, Фуко давал очень четкие и внятные характеристики этого явления более четкие, нежели целый ряд его сторонних защитников или критиков этого направ­ ления. А именно: для Фуко 60-х годов структурализм это одно­ временно и плодотворная методология, распространенная в част­ ных науках, и актуальная обшая установка в спорах с так называемыми философиями субъективности по вопросу о челове­ ке и возможностях его познания'!". Структурная методология применяется в ряде дисциплин лингвистике, антропологии, психоанализе и др. Обобщенный философский структурализм.

не притязая на конкретную работу в тех или иных областях, извле­ кает из этих частных использований общие способы анализа «на­ шей современности». Потому он и оказывается способен дать «диагностику настоящего». И даже уже полностью отрицая свою вовлеченность в структурализм в более позднем разговоре с Дрей­ фусом и Рэбиноу, готовившим О нем книгу, Фуко признавался, что не смог противостоять риторическим соблазнам структура­ лизма. Разумеется, дело тут не только в соблазнах и не только в ри­ торике. Вместе с тем, нельзя не обратить внимание и на то, что те­ зис о при частности Фуко структурализму провозглашался обычно как упрек из вражеского стана: для философов субъективности, нерелко связанных с марксизмом, как в случае Сартра, структура­ лизм выступал в качестве философии ыашз а признание пер­ quo, вичности системы представлялось заведомым исключением самой возможности «прогрессивной политики». Правда, к струк О значимости для него обоих этих структурализмов - конкретно-научного и обобщенно-философского свидетельствует. как уже говорилось, тот факт, что Фуко обращался в Министерство образования с предложением о реформе фило­ софского образования в частности. о включении в программу по философии для лицеев пре подавании философских проблом лингвистики. антропологии, психо­ анализа (это, как мы логалынаемся. были как раз те ДИСlIИПЛИНЫ, в которых в 60-с годы процветали структурные методы) и болел душой за судьбу этого так и не реа­ лизовавшегося проекта.

г рщ,. "р.ы,. п,"',,,., • "ы•. г.", ""р". ФУ'" -ДО',,,,,,,'" ",,""щ,m.

туралистам Фуко вполне безоговорочно относили, в известный период, не только враги, но и друзья, например, Жиль Делёз в сво­ ей знаменитой статье-!". С марксизмом, точнее коммунизмом, Фуко после недолгого романа, увенчавшегося вступлением в ком­ партию (это вполне типичный эпизод на пути французских интел­ лектуалов его эпохи), разделался довольно быстро, причем, ка­ жется, его личная неприязнь к жестким формам группового поведения в партийных ячейках тут была важнее теоретических соображений... А вот отвести обвинение в реакционности (невоз­ можности построить «прогрессивную политику») было гораздо сложнее. Так что бегство от структурализма в некогорой степени было для Фуко спасением от возгонки политических страстей 119.

Именно с вопросом о структурализме связан и другой вопрос:

является ли Фуко философом или кем-то другим. Интеллекту­ альная жизнь людей поколения Фуко была пронизана новыми тенденциями в понимании философии и ее места в культуре и в жизни. Ранний послевоенный период, по отзывам современ­ ников, был периодом безусловного господства философии, на­ дежд на философию: литература, искусство все это так или ина­ че охватывалось философией и прислушивалось к ней. Впрочем, на фоне растушего влияния гуманитарных наук этот процесс ста­ новился все более напряженным и проблемным: философия болезненно реагировала на потерю былых привилегий и ставила вопрос о своем «конце». Вопрос О дисциплинарной принадлеж­ ности Фуко наталкивается на реальные затруднения. Полагаю, что проблемы Фуко это проблемы философии, открывшейся вовне и столкнувшейся с тем, что ранее она в себя или близко к себе не допускала. В его работах всегда присутствует проблем­ ное одушевление пусть не всеобшими, но «общими- вопросами.

Но вместе с тем в ней слишком много опытного (эмпирического) материала, явно не вмешающегося в рамки академически пони 118 Deleuze J. А quoi гесоппап-оп [е structuralisme" / / La Philosophie. Т. IV. Le хх­ siecle. Paris, 1973. Р. 299-335.

119 Когда в Швеции конца 60-х Фуко рассказывал журналисту о структурализме, он подчеркнул явно учитывая возможные упреки в политической реакционно­ сти или. как минимум, в бездействии что структурализм это не кабинетная ин­ теллектуальная деятельность;

он может дать политическому действию нужный ему аналитический инструмент. так не будем же обрекать политику на слепоту и неве­ жество... Однако идеологическая истерия вокруг структурализма оказалась силь­ нее. А когда Жан Мари Доменак из журнала «Эспри- спросил Фуко, не лишает ли его мысль (о принуждениях системы и о прерывностях в истории духа) основания любое политическое выступление, Фуко на это ответил;

прогрессивна политика.

понимающая исторические условия, в которых ведется. и специфические правила...

практики, которую ведет Познание и перевод. Опыты философии языка маемой философии'З''. При этом целый ряд «вольностей» или, скажем, «натяжек» В пользовании этим материалом подчас меша­ ло счесть эти организованные массы эмпирии обычным «пози­ тивным знанием», удовлетворительным с точки зрения узких специалистов. Получалось так, что философские идеи погружа­ лись в материал, а материал оказывался в известной степени «подвешенным»... В любом случае его материал никогда не был чисто историческим, он всегда (слишком) подчинялся той или иной идее и замыслу (например, не репрессивного, но побуди­ тельного отношения к сексу в западной культуре), что нередко приводило к эмпирическим натяжкам. С другой стороны, у него никогда не было желания строить абстрактные философские тек­ сты: у него всегда было чутье края или предела и одновременно желание иного путем выхода за эти пределы. Главным «иным» если оценить всю массу им написанного и опублико­ ванного - было, конечно, познавательное, знаниевое. что же ка­ сается практико-полигической составляющей его творчества.

то она вошла в его жизнь прежде всего под влиянием Даиьеля Де­ фера, его друга на всю жизнь, на четверть века...

Концепция Фуко это философия, написанная в форме исто­ рии науки, в которой менялись акценты и способы построения концептуального языка, а также сфера теоретических предметно­ стей, вовлекаемых в рассмотрение. Так, в 1960-е годы ее оттенок явно эпистемологический (как строится объект науки, как знание вообще может претендовать на объективность"), в 1970-е поли­ тико-философский (каковы внедренные в знание внепознава­ тельные факторы и детерминации), в 1980-е этический (как воз­ можно формирование и самоформирование морального субъекта). Философская история науки область, исследованию которой Фуко посвятил всю жизнь, меняя фокус и оптику (эпи­ стемологическая, политическая, этическая), актуальна сейчас в российском контексте философского преподавания и исследо­ вания. При этом смена акцентов не меняет стержневого напряже­ ния, которое, как представляется, одушевляет все поиски Фуко.


Это, как уже говорилось. - напряжение между философиями субъекта и смысла, с одной стороны, и философиями системы, концепта, рациональности с другой;

оно принимает разные формы и конфигурации, но сохраняет свою актуальность.

Конuептуальную поддержку такой интеллектуальной истории косвенно ока­ зывали. при всем различии общих схематик. французская историческая эпистемо­ логия (Башляр, Кангилем, Кавайес, тесно связанная с «региональным» опытом от­ дельных научных областей), а также собственно история в виде Школы Анналов и дальнейших развстнлсиий этого подхода. построенного на учете специфики ма­ лых мест и времен и олнонременно «больших исторических протяжеиностей».

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: (,диагностика настоящего»

Один из сложных вопросов в изучении Фуко периодизация его творчества. Лет двадиать назад в ряде энциклопедических ста­ тей и других текстов я предложила членение его творчества по де­ сятилетиям на три периода археология знания (1960-е годы), ге­ неалогия власти-знания (1970-е годы), эстетика существования (1980-е годы). Археология знания представлена прежде всего тре­ мя основными работами, в заглавии которых присутствует сам термин «археология»: это «Рождение клиники: археология взгляда медика» «Слова и вещи: археология гуманитарных наук»

(1963), и «Археология знания (1969). Генеалогия власти-знания (1966) представлена двумя главными работами. Это «Надзор и наказа­ ние» (1975) и «Воля к знанию» «История сексуальности», т. 1, 1976). Основные работы периода эстетики существования «Пользование удовольствиями» И «Забота о себе» (обе - 1984;

со­ ответственно, гома П и III «Истории сексуальности»).Доминанты этих периодов, согласимся в этом с Делёзом, - это, соответствен­ но, знание, власть, субъект. Хотя сейчас некоторые российские исследователи это деление на периоды оспаривают (зачем нам эти периодизации, ведь Фуко такой текучий, ведь он так любит ме­ нять маски...), я считаю необходимым сохранить эту периодиза­ цию как дидактически полезную и в основном верную. На мой - взгляд и тогдашний, и теперешний, схема трех периодов не ложная, но несколько упрощенная (впрочем, не более, чем, на­ пример, схема трех эпистем у самого Фуко).

Разумеется, не всё написанное в тот или иной период и к тому же не полностью входит в эти указанные рубрики!". Кроме того, многое в трактовке этих периодов зависит от понимания основ­ ных терминов (прежде всего археологии и генеалогии), которое вовсе не было однозначным и у самого Фуко. Что это разные стороны чего-то единого, разные взгляды на общий предмет или же разные предметы вкупе с разными подходами к ним? Сущест 121 Были ли радикальными разрывы между периодами - чисто внешне да. но при более внимательном присматривании нет. То внимание к субъекту практик, на­ правленных на собственное становление. которое мы находим у позднего Фуко, стало возможным после радикального очищения от антропологических предрас­ судков трансцендентализма и эссенциализма, а выход за пределы европейской со­ временности в античную и эллинистическую эпоху был следствием уходящего глубже в историю поиска параллелей между различными формами человеческого... Главный прием и материал для него - это археология и соответ­ опыта свободы - поиски слоев и уровней иного опыта. иных соотношений между ственно архив элементами - как условие возможности переписывать и переосмысливать ис­ его торию. Что же касается генеалогии. то эта ницшеанская метафора, по-видимому, Не вполне подходит к его проблемагике: она намекает на происхожление и потому в некотором смысле на непрерывность звеньев цепи. а в концепции истории по­ Знания у Фуко эти смысловые моменты совершенно отсутствуют.

Познание и перевод. Опыты философии языка вуют трактовки скорее методологические или скорее предметные:

например, археологию можно трактовать прежде всего структур­ но-функциональным образом, а генеалогию генетическим, в археологии можно видеть прежде всего знание, а в генеалогии социальные воздействия на знание. Иногда у Фуко археология и генеалогия выступают почти как синонимы, иногда как суще­ ственно различные подходы: археология как особый взгляд на ис­ торию познания, а генеалогия как взгляд на ту же историю в свя­ зи с воздействиями «власти». В одном из своих поздних текстов Фуко рассматривает археологию как изучение уже функциониру­ ющих форм производства знания, а генеалогию как изучение самого процесса возникновения этих форм. Как бы то ни было, и археология, и генеалогия выступают в концепции Фуко как сво­ его рода промежуточные ступени между эмпирическими история­ ми и уровнем философского рассуждения. При этом существуют тематические нити, которые пронизывают все работы Фуко: так, и в «Рождении клиники», и, конечно, в «Истории безумия» уже есть элементы трактовки властных воздействий на образование предметов познания. В любом случае, целый ряд «археологиче­ ских» И «генеалогических» тем и мотивов в творчестве Фуко сосу­ ществуют, что, однако, не отменяет той определенности акцен­ тов, которая и позволяет вычленять в его творчестве отдельные периоды. Остановимся далее на их основных чертах.

История как археология § 2.

Итак, археология знания О960-е годы) это прежде всего но­ вый подход к истории, отказ от идей и концепций кумулятивного развития знания, основой которого был бы абсолютно надежный наблюдатель трансцендентальный субъект. Археолог должен увидеть подпочву знания как связную структуру. Для археологии знания не интересны ни вещи как таковые, ни познающий их субъект: она нацелена на взаимодействие субъективного и объек­ тивного, в результате которого возникают предметы познания, со­ циальные практики, научные дисциплины. При этом разрывы между качественно своеобразными периодами важнее тех связей преемственности, которые мы привыкли между ними устанавли­ вать. Среди всех «археологий» самая известная «Слова И вещи:

археология гуманитарных наук». В ней представлены эпистемы общие познавательные схемы или конфигурации, преобладавшие в тот или иной период европейской культуры Нового времени.

Все эти конфигурации определяются у Фуко через специфику знаковых отношений между «словами» И «вещами». Эти отноше­ ния радикально меняются в истории: так, ренессансная эпистема Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диаrностика настоящеrо»

предполагает тождество слов и вещей друг другу;

классический рационализм (XVIl-ХVIIl вв.) исходит из того, что слова и вещи опосредованы сферой мышления, представления;

современная эпистема (с конца в) видит в отношениях слов и вещей XVIII прежде всего то, что к представлениям не сводится, «жизнь», «ТРУд», «ЯЗЫК». Эта общая схематика, по Фуко, лежит в основе тех областей знания, которые мы сейчас называем биологией, линг­ вистикой, экономикой: они не вызревали из древних зачатков по­ знания в современные теории, но возникали при очередном пере­ ломе познавательной картины. То, что кажется нам их прямым предшественником (например, всеобшая грамматика для совре­ менной лингвистики), может быть понято лишь из своей, совре­ менной ей эпистемы, из синхронного, а не диахронного соотно­ шения познавательных элементов.

Если связи между эпистемами не рассматриваются или же от­ рицаются, то, напротив, внутри эпистем устанавливаются новые связи между тем, что мы привыкли размежевывать. При этом Фу­ ко с удовольствием обыгрывает парадоксы и разного рода неожи­ данности: так, мы привыкли видеть в Кювье любителя классифи­ каций, а в Ламарке предшественника эволюционистской биологии, а ведь они оба относятся к одной эпистеме, к общей структуре условий познания. То же касается Рикардо и Маркса:

нас учили подчеркивать различия между ними, а схематика мысли у них общая это вопрос об освобождении истории из-под власти антропологически ограниченного, конечного бытия: только Ри­ кардо приходит в конечном счете к идее стабилизации истории, а Маркс к идее ее убыстрения и революционного перелома.

Главный вопрос «Слов И вещей» это вопрос о возможностях познания человека. Может показаться, что у Фуко этот вопрос решается сутубо нигилистически (перспектива современного че­ ловека изгладиться из современной культуры как «лицо, начер­ танное на прибрежном песке»). Однако, по сути, речь идет о спе­ цифике постановки вопроса о человеке, о новых формах изучения человека в контексте «жизни», «труда» И «языка» как форм конеч­ ного бытия. Сейчас эта книга почти забыта, но она нуждается в пе­ речтении и переосмыслении. Когда-то своим «антигуманистиче­ ским» пафосом она разила, как копье, потом казалась слишком абстрактной и нереалистичной, еще позже была сметена новым пафосом властных отношений в познании. Но именно эта книга задала место Фуко в культуре, расставила вокруг него интеллекту­ альные силы, а когда Фуко позднее говорил, что она самая не­...

удачная, это лишь подчеркивало его горечь инеравнодушие В основу археологии знания как своеобразной дисциплины Фуко кладет темы, взятые у Фрейда, Ницше, Маркса, но прелом 9\ Познание и перевод. Опыты философии языка ленные сквозь призму французской эпистемологии (Г. Башляр, Ж. Кангилем) с ее акцентом на радикальной прерывности в раз­ витии знания. Археология знания опирается не на сознание, а на бессознательное;

не на факты, а на высказывания;

не на субъек­ тивные очевидности, а на устойчивые функциональные механиз­ мы;

не на телеологию накопления знаний, а на связные ансамбли синхронных закономерностей. Для философии она слишком эм­ пирична, а для специальной науки - слишком готова быть неточ­ ной, жертвуя фактами ради общих принципов... Ученые биоло­ ги, лингвисты, историки спорили насчет отнесения тех или иных фактов к той или иной эпистеме, указывая на пропуски, на­ тяжки, но при этом подмечая главное: мощный познавательный импульс, не ограниченный голословной критикой субъективист­ ских иллюзий, открывающий перед философией массивы новой для нее культурной и познавательной эмпирии.

И в нашей стране, и за рубежом подлинная известность Фуко справедливо связывается с появлением книги «Слова И вещи: архе­ ология гуманитарных наую)122 рус. пер. переизд.

(1966, 1977, 1994).

Эта книга, некогда очень популярная, а в наши дни забытая, заслу­ живает внимания, так как ставит вопросы, и поныне актуальные.

Она обросла многочисленными интерпретациями, среди которых есть и произвольные, инебескорыстно приспособленные к той или иной философской позиции иметь Фуко в своих союзниках хотели бы многие. Вот почему и сейчас стоило бы напомнить глав­ ные концептуальные новации этой книги, освободив их от излиш­ не усложненных толкований и восстановив ту архитектоническую ясность, которую эти новации имеют у самого Фуко.

Реальный смысл «Слов и вещей» заключается в прослеживании парадлельной истории трех областей знания, оформившихся к нача­ лу в. в филологию, политическую экономию и биологию. Фуко XIX вычленяет в этой истории три независимых друг от друга познава­ тельных поля, или -эписгемы. возрожленческую, классический рационализм в современную. При этом специфика внутренних свя­ зей в каждой данной эпистеме для Фуко важнее и интереснее связей преемственности между ними. Единственное звено, объединяющее эпистемы,- это способ их организации: тот или иной тип семиоти­ ческого отношения «слов» И «вещей», лежащий в основе всех других проявлений культуры любого исторического периода.

В эпоху Возрождения, по Фуко, внутренняя организация по­ знания основана на единстве слов и вещей, мира и описывающих его слов. Возрожленческая эпистема строится по круговому прин 122 Фуко М. Слона и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977 (псреизц.

1994), далее uитируется издание.

I-e !аздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

ципу: вещи обосновывают слова, которые говорятся о вещах (ибо слова тоже род вещей), а слова, в свою очередь, обосновывают вещи (ибо вещи могут быть прочитаны как слова). Фуко не ищет ввозрожденческой эпистеме «зачатки» научного знания будущего с его более совершенными формами, он стремится воссоздать ее собственный своеобразный порядок, ее внутреннюю связность, хотя они и могут показаться лишь причудливой смесью рацио­ нальных догадок с иррациональными предрассудками.

Аналогично этому Фуко строит свое рассуждение об эпистеме классического рационализма. Здесь уже областью связи слов и ве­ щей выступает не онтология (мир слов и вещей в их взаимотожде­ ственности), но мир мыслительных представлений, который от­ ныне обосновывает и возможность познания как таковую, и возможность тех или иных теорий. Внутренняя связь между представлениями обеспечивается здесь языком, который уже не сливается с миром вещей, но служит посредником в области по­ знания. В соответствии с этим новым семиотическим принци­ - пом связь слова и вещи через представление строится все познание классической эпохи и, в частности, те три области по­ знания, которые Фуко выбирает для сопоставления: «анализ бо­ гатств», «всеобщая грамматика» и «естественная история». Так, всеобщая грамматика исследует только те свойства языка, кото­ рые позволяют ему быть средством логического мышления;

а ана­ лиз богатств усматривает в связях мыслительных представлений (т. е. в осознании нехватки материальных благ и возникающих при этом потребностях) стимул для накопления и оборота бо­ гатств, для всего функционирования экономики.

Третий этап современная эпистема строится на новом - принципе: единое пространство представления, которое связыва­ ло слова и вещи в классической эпистеме, разрушается и уступает место таким онтологическим факторам, как жизнь, труд, язык.

Выявление жизни, труда, языка в их самобытности и несводимо­ сти к мышлению это и есть основа современных наук: биологии, политической экономии и филологии. Так, предметом биологии становится функциональное единство организма как целостность и жизнь как скрытая основа этого единства;

предметом политиче­ ской экономии реальное экономическое производство как ос­ нова всех экономических процессов (т. е. труд производителя, а не представления потребителя);

предметом языкознания соб­ ственные закономерности языков: не формальное тождество их логической структуры, но родство их звуковых или грамматиче­ ских систем, сходство законов их эволюции.

В основе смены эпистем лежат главным образом перипетии судьбы языка в культуре: язык как тождество с миром вещей, Познание и перевод. Опыты философии языка язык как связка мыслительных представлений, язык как самосто­ ятельное бытие. Особенно значимым оказывается здесь послед­ ний перелом между классической и современной эпохами.

Обособляясь от структур И форм мышления, с которыми ранее он неразличимо сливался, язык, во-первых, становится полноправ­ ным объектом познания (отсюда возможность лингвистики как самостоятельной науки);

во-вторых, приобретает особое кри­ тическое значение для анализа самого мышления и других про­ дуктов культуры (отсюда огромная роль интерпретаторской практики в современной культуре);

в-третьих, по-новому прояв­ ляет себя в практике литературы (отсюда своеобразная «матери­ альность», вещность языка в произведениях современного искусства).

Фуко связывает представление о человеке с положением язы­ ка в различных эпистемах. Образ современного человека не тож­ дествен ни ренессансному, ни классицистскому его образцу.

Предельно заостряя эту мысль, Фуко заявляет даже, что вплоть до конца начала в. образ человека в европейской XYIII - XIX культуре вообще отсутствовал. Появляется же он одновременно с распадением единого, универсального языка классической эпохи и возникновением наук о жизни, труде, языке. Современ­ ный человек это не возрожденческий титан, могущество кото­ рого заключено в слиянии с миром природы и прозрении ее тайн, и не гносеологический субъект классического рационализ­ ма с его безграничной познавательной способностью. Современ­ ный человек конечен, поскольку отныне ни природа. ни куль­ тура (он лишен тождества ис миром природы, и с миром мышления) не могут дать ему гарантий бессмертия, поскольку его жизнь определена и ограничена биологическими механизма­ ми тела, экономическими механизмами труда и языковыми ме­ ханизмами общения. Но и эта позиция человека не вечна. Если произойдет существенная перестройка данной эпистемы, дан­ ной структуры мыслительных возможностей эпохи (а симптомы возможных изменений Фуко видит в языке с его новыми функ­ циями), то, быть может, исчезнет и сам человек, точнее, исчез­ нет тот образ человека, который мы привыкли считать самопод­.

разумеваемым Возникает вопрос: не видим ли мы здесь слишком радикаль­ ный «перевод» проблемы человека на уровень бытия языка и функционирования знаковых конфигураций? Книга Фуко была со вниманием встречена критикой и широкими кругами читате­ лей. И теперь, когда с момента выхода в свет прошло уже более сорока лет, споры о ней не затихают. При этом разноречивые мне­ ния критики свидетельствуют и о том, что книга затронула жиз Раздел первый. Познанне н язык. Глава вторая. Фуко:,днагностика настоящего»

ненно значимые вопросы, и о том, как сложны и противоречивы ее проблемы''.

Какова главная мысль книги? Какова философская позиция ее автора? Феноменологи и экзистенциалисты упрекали Фуко в позитивизме будь то «поэитивиэм понятий» (Дюфренн), «ПОЗИТИВИЗМ энаковэ (Сартр) ИЛИ просто позитивиэм как абсо­ лютизация готовых, застывших форм знания (Лебон). Позити­ висты отказывались записывать Фуко в свой лагерь: что же это за позитивизм, если он не соответствует лабораторным крите­ риям подлинной научности? (Будон). Многие критики усмат­ ривали у Фуко характерные черты феноменологического мыш­ ления (Валь), например появление бытия в хайдеггеровоком смысле (Дюфренн), и даже видели в «Словах и вешах» чуть ли не «введение в философию бытия яаыка» (Парен-Вьяль).

На поверку оказывалось также, что эпистемы в концепции Фу­ ко имеют гораздо больше общего с кантовскими априорными структурами познания, переосмысленными с точки зрения нового познавательного опыта, нежели с применением лингви­ стических моделей в леви-строссовском смысле (Доменак, Па­ рен- Вьяль). Порой роль «Слов и вещей» в обосновании совре­ менного гуманитарного знания даже прямо сопоставлял ась с ролью кантовской «Критики чистого разума» в обосновании естественных наук (Кангилем).

Да, впрочем, и структурализм ли это? Кем считать Фуко «доструктуралисгомь, не понявшим до конца задач структура­ лизма как современной науки о знаках и знаковых системах (Валь)? Или, быть может, «постотруктуралистоме или «анги 123 [е Воп S. Un positiviste desespere: Mic!lel Foucault // Les temps modernes. 1967.

Ng 248;

Boudon R. Роиг ипе philosophie des sсiепсеs sociales / / Revue philosophique.

1969. Ng 3-4;

Burgelin Р. L'archeo!ogie du savoir // Esprit. 1967. Ng 360;

Canguilhem С. Мог! de Птогпгпе ои ершзетпегп du cogito? // Critique. 1967. Ng 242:

Colombelf. Les mots de Foucault е! les choses / / La поцмеПе critique. 1967. Ng 4 (185):

Corvez М. Les ьггцсшгайыез. Paris, 1969;

Domenach J.-м. Le ьузгегпе е! lа personne // Esprit. 1967. Ng 360;

Dufrenne М. La philosopllie du пео-роыпмыпе // Esprit. 1967.

Ng 360;

Furet F. The French Left // Survey. 1967. Ng 62: Entretiens sur Michel Foucault О. Ргоцзг, J. Stefanini, Е. Уегlеу) // La Репзёе. 1968. Ng 137;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.