авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 4 ] --

Оиеаег А. Foucault. Paris, 1972: Labeyrie V Remarques sur l'еvоlиtiоп du сопсерг de biologie // Репвее. 1967.

Ng 135;

Le.febvre Н. Роsitiопs сопгге les technocrates. Paris, 1967;

Parain- Vial1. Analyses structurales е! ideoJogies ыгцсшгайые«. Toulouse, 1969;

Реюпоп 1.-м. MicJlel Foucault е!

l'Espagne / / La Репвее. 1968. ? 139;

Pettit Ph. The Сопсер! of S(гuсtшаlism: а Critical Analysis. DubIin, 1976;

Piaget 1. Le structuralisme. Paris, 1968;

Toinet Р. et Gritti 1. Le ыгпсшгайвгпе: хсгепсе е! ideologie. Paris, 1968;

Vilar Р. Les mots е! les choses dапs la репвес есопогпшце // La поцмсйе critique. 1967. Ng 5 (186);

Wahl F. La рпйояорп!« епгге Гамапт е! Гаргез du ьпцсшгайыпе / / Qu'est-ce que le впцсшгайэгпс? Paris, 1968:

White Н. Гоцсацп Decoded: Notes [гот Ul1dergГOlll1d// History and Thcory. Studies iп the Philosophy 01' Ныогу. Middle(owl1 (СТ), 1973. Yol. ХН. Ng 1.

Познание и перевод. Опыты философии языка структуралистом:', давно превзошедшим структуралистский лингвоцентризм ивышеюпим за рамки лингвистической мето­ дологни (Петтит, Уайт)?

Столь же разноречивы и мнения критиков Фуко, взятые в плане социально-идеологическом. Выражает ли концепция Фуко периода «Слов и вещей» интересы левых сил (Фюре) или, напротив. защищает интересы крупной буржуазии (Лефевр)?

Отображает ли она массовые идеалы потребительского общества или общий мыслительный поиск французской интеллигенции, «перестройку мыслительного поля» В современной французской культуре (Гедез)?

Анализ критических мнений о «Словах и вещах» в социаль­ но-научном плане также не проясннет картины. Одни исследо­ ватели упрекают Фуко в отсутствии или слишком беглой трак­ товке «великих имен» (Корвсз ), другие, напротив, видят достоинство работы в ссылках на малоизвестных авторов и ма­ лоизвестные произведения (Кангилем). В зависимости от про­ фессиональных интересов одним критикам не хватает на стра­ ницах этой книги Боссюэ и Паскаля (Туане, Гритти), другим Ньютона и Лавуазье (Верле), третьим «Политической эконо­ мии» Монкретьена (Вилар), четвертым анализа языковедче­ ских трактатов ХУН в., созданных вне рамок пор-рояленской грамматики (Стефанини). Затем спор о фактах перерастает в спор по вопросам более общего характера, связанным, напри­ мер, с возникновением тех или иных наук или вычленением в их развитии качественно своеобразных периодов. Так, совре­ менная биология возникла много позже, че~1 кажется Фуко (Лабери), а современная политэкономия, напротив, гораздо раньше (Вилар), На каком основании, интересуются критики­ «пуантилисгъп (этот термин принадлежит Сгефанини), Сер­ вантес в трактовке Фуко относится к докпассической эпистеме, а, скажем, «Менины» Веласкеса к классической, ведь хроно­ логический разрыв между ними не столь уж велик? (Пелор­ сон). Почему в работах Фуко так мало материала из итальян­ ского Возрождения. разве не с Италией мы привыкли прежде всего связывать представление о науке и культуре Ренессанса?

(тот же Пелорсон). Где английские политэкономисты конца ХУП в.? (Вилар). Короче концептуальная постройка Фуко столь «галлопентричиа», что сам «король-солнце» мог бы ей позавидовать;

а можно ли на основе исследования материала преимущественно французской культуры делать выводы отно­ сительно всей Европы в целом?

И вообще насколько обоснован сам замысел Фуко вычле­ нить мыслительное единство не только в отдельных науках.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего, но в целых периодах культурного развития Европы? Ведь этот замысел заставляет его сильно преувеличивать единство внутри эпистем за счет многообразия их элементов. Фуко вынужден со­ поставлять между собою явления разных размерностей (Пелор­ сон, Пиаже), ставить на одну доску ученых разного ранга и веса, рассматривать уже сложившиеся науки в сопоставлении с теми областями знания, которые в ту или иную историческую эпоху еще вообще не были науками (Корвез). Подчинение познания конкретной исторической эпохи единой схеме не позволяет по­ нять и объяснить ведущую роль одних наук в сравнении с дру­ ГИМИ, например преимущество физики и математики перед ис­ следованием языка в в. (Корвез). Оно скрывает от Фуко XVH качественную специфику различных периодов внутри эписге­ мы, например, значение перехода от механицизма к динамизму и от каргезианства к ньютонианству (Бюржелен) или различия в трактовке человека Декартом и французскими просветителя­ ми В., равно зачисляемыми в классическую эпистему (Вер­ XVH ле). Единственность эпистем и жесткость их внутренних св я­ зей вот что мешает нам понять смену мыслительных структур в исторической перспективе (Верли), приводит к «катастрофиа­ муе разрывов между ними (Коломбель). При этом связь между элементами внутри эпистемы только кажется жесткой, на самом деле она оказывается одновременно и произвольной, и круго­ вой: поскольку эпистема является вся сразу и одновременно, связь составляющих ее элементов может быть лишь связью слу­ чайного совпадения (Лебон). Многим критикам кажется, что ис­ следование споров и столкновений во мнениях внутри эпохи ин­ гереснее поисков общей основы их единства, если она вообще доступна вычленению (Лабери), а анализ преемственности в идеях и научных достижениях важнее выявления качественно своеобразных периодов развития науки (Стефанини, Вилар).

Нет, воэражают другие критики, замысел Фуко и интересен, и плодотворен (Пруст). Он именно как замысел значитель­ - но превосходит замысел известной и популярной книги Т. Куна «Структура научных революций»: Кун лишь описывает те или иные признаки парадигм, а Фуко стремится вычленить подлин­ ные познавательные структуры. Причина того, что это не впол­ не удалось Фуко, не в порочности замысла, а в несистематично­ сти метода, приведшего к «неразумию развития разума» при переходе от одной эпистемы к другой (Пиаже).

Однако, пожалуй, самая важная проблема, к обсуждению ко­ торой сводятся все другие споры - и о фактах в концепции Фу­ ко, и о ее философском и методологическом смысле, это про­ блема человека и истории.

Познание и перевод. Опыты философии языка Для того чтобы научиться действовать в настоящем и ос­ мысленно строить будущее, человек должен научиться пони­ мать свое собственное прошлое время культуры, пронизыва­ ющее и во многом определяющее его. Действие в настоящем и тем более устремленность в будущее предполагают выход за пределы данного, выявление в человеке еще не раскрывшихся возможностей. Для современного человека своеобразной реког­ носцировкой такой способности выходить за собственные пре­ делы оказывается познание истории. История в собственном смысле слова не может быть переделана, но она может быть пе­ реосмыслена. Для современного человека история - это не объ­ ект музейного любопытства и не учебник с готовыми рецепта­ ми действия на все случаи жизни. История не дает всеобщих рекомендаций, но зато она скрывает в себе множество смыслов, гораздо больше того, что черпает из нее каждая конкретная эпо­ ха, избирающая и развивающая лишь одни и опускающая дру­ гие возможности гуманистического осмысления прошлого. Все сказанное в полной мере относится и к области истории науки и культуры, которую исследует Фуко. Исследование истории в целом, а также истории науки и культуры в частности критич­ но по самому своему замыслу, поскольку оно учит отрешаться от всех предлагаемых современным мышлением некритических стереотипов мысли, языка, действия. Историческое исследова­ ние показывает их несамоподразумеваемостъ, их истоки и нача­ ла, их конкретно-исторические причины, а следовательно, их преходящий ограниченный смысл. Оно подрывает эгоцентризм человека каждой конкретно-исторической эпохи, показывая возможность и неизбежность также и других способов социаль­ ной жизни, других установок, ценностей, идеалов. Именно по­ этому в наши дни трактовка истории культуры предмет горя­ чих споров и идеологических столкновений...

Расширяя перспективу и круг исследуемого материала и вклю­ чая в него те работы Фуко, которые были написаны раньше «Слов И вещей» и после этой книги, мы видим, однако, что ни самозамк­ нутость эпистем, ни резкость разрывов между ними, ни оторван­ ность их от социального контекста, ни обращение к языку для ре­ шения эпистемологических вопросов, ни постановка проблемы человека в столь заостренной негагивистской форме не были для Фуко чем-то постоянным и неизменным. И вместе с тем в других его работах есть нечто такое, что, казалось бы, абсолютно отсут­ ствует в «Словах И вещах» 124, - это прежде всего проблематика со Создается впечатление, что «Слова И веши- были во многом подготовлены НС­ \ главной линией творчества Фуко в первой половине 60-х годов, связанной с его со Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

циальной обусловленности познания. Она возникает уже в первой работе Фуко «Психическая болезнь и личность» (1954), развивает­ ся в его докторской диссертации, опубликованной под заглавием «Безумие и неразумие: история безумия в классический век»

в «РОЖдении клиники» ее подзаголовок «археоло­ (1961), (1963, гия взгляда медика»), а затем и в работах следующего периода «Надзоре И наказании» (1975), «Воле к знанию» (первый том «Ис­ тории сексуальности», 1976). Таким образом, работы 60-х годов, вместе взятые, выступают как первый этап творческой эволюции Фуко, который можно назвать «археологическим». Проблемно­ концептуальный костяк этого периода образуют три «археоло­ гии» «РОЖдение клиники», «Слова и вещи» и позже обобщаю­ - щая и замыкающая этот период «Археология знания» (1969).

В основе «Истории безумия» лежит традиционная для фран­ цузской буржуазной социологии антитеза нормы и патологии.

В данном случае она становится критерием различных эпох в ис­ тории европейской культуры. В этой работе нет столь четкого, как Б «Словах И вещах», членения на периоды, однако качественно своеобразные этапы намечаются и здесь. В период Средневековья и ВОЗРОЖдения норма и патология, рациональное и иррациональ­ ное, «разумное» И «безумное» пока еще не разделены жесткой гра­ ницей. даже «корабли дураков», посредством которых общество отторгает от себя анормальное, не нарушают диалога между «ра­ зумным» И «безумным», поскольку иррациональное остается Б культуре источником вдохновения, областью поэзии и фанта­ зии, которая не только не ЧУЖда разуму, но, быть может, выступа­ ет как его высщее проявление.

Разрыв между рациональным и иррациональным унаследован нами, полагает Фуко, от эпохи Просвещения, которая исключает возможность их единства, диалога, обмена, помещая безумие за решетку. И это не метафора: речь здесь идет о вполне определен­ ном социальном институте, о так называемых «общих больни­ цах», или стационарах, в которых содержались начиная с середи­ ны ХУН в. не только психически больные, но и многие другие категории людей, чье поведение отклонял ось от норм буржуазной морали и общего принципа контроля страстей разумом: гуляки, моты, тунеядцы, богохульники, неблагодарные дети и пр.

Вовсе не собственному развитию медицины, настаивает Фуко, общество обязано возникновением психической болезни как фе­ Номена болезни души наряду с болезнями тела, но определен Трудничеством в журнале Практически все статьи этого периода, а так­ «Critique».

Же монография «Раймон Руссель- строятся вокруг проблематики языка (1963) и его нового места в культуре.

r Познание и перевод. Опыты философии языка ным социальным обстоятельствам: во-первых, это массовый страх (эпидемиями, рассадником которых считались именно «общие больницы», вследствие этого туда впервые были направлены вра­ чи). Во-вторых, это социально-экономические потребности развивающегося капитализма, нехватка рабочих рук, всеобщее принуждение к труду, которое требовало освобождения из заклю­ чения всех трудоспособных (и тем самым вьщелялась категория больных, не способных трудиться). Таким образом, именно соци­ альные побуждения превращают психическую болезнь в самосто­ ятельную категорию, а медицина лишь закрепляет в системе своих понятий то отношение к помешательству, которое уже сложилось в обществе. Фигура врача это, по Фуко, воплощение разума классической эпохи, подчиняющего себе все неразумное и ирра­ циональное, а психическая болезнь - это лишь констатация того, что поведение данного человека не соответствует общеПРИНЯТЫ1\!

нормам: это категория социальная, но никак не явление общей патологии или специальной психопатологии.

Тот же методологический принцип, а именно опора в изучении знания на целый комплекс социальных обстоятельств юридиче­ ских и моральных, мировоззренческих и политических, харак­ теризует и следующую работу этого цикла «Рождение клиники.

Археология взгляда медика». Конечные причины «рождения»

клиники как особого медицинского учреждения на рубеже XVIII-XIX вв. в общегосударственной задаче охраны общест­ венного здоровья (осознанно поставленной после Французской буржуазной революции), в необходимости контроля за врачами, разоблачения шарлатанства и защиты потерпевших законом, в из­ менении социального статуса больного и пр. Все эти обстоятель­ ства неизбежно при водят к перестройке самого «пространства»

болезни: лечение больного становится уже не столько делом се­ мьи, сколько задачей всего общества.

История медицины прославляет свои победы, а реальность да­ ет иную картину. Как получилось, что безумец явился в облике ду­ шевно больного, а не очага борьбы с дьяволом? Этим и занимает­ ся «археология». «Археологический» подход предполагает весьма нетрадиционный взгляд на, казалось бы, привычные концепту­ альные и исторические реалии, на всю историю познания. Так, медицинские и, в частности, психиатрические понятия, утверж­ дает Фуко в работах этого периода, не заданы внутренним разви­ тием соответствующих областей познания;

они определяются прежде всего социальными экономическими, политическими, мировоззренческими причинами. При этом естественно, что понятия медицины и психиатрии в значительной мере лишаются у Фуко своей естественно-научной определенности, так что, на Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

пример, собственно нейрофизиологическая симптоматика оказы­ вается лишь побочным моментом при рассмотрении телесных и особенно душевных болезней. Уже в работе «Психическая бо­ лезнь и личность» Фуко трактует психическую болезнь как след­ ствие социального отчуждения, как зашитную реакцию организ­ ма, неспособного нормально регулировать свои отношения с социальной средой. Трактовка эта как бы следует за двузначно­ стью французского слова айёпацоп, которое означает одновре­ менно и «отчуждение» И «помешательство».

Общество получает доступ к регулярному наблюдению за чело­ веческим телом, а сообразно этому меняются методы понимания и лечения болезни: «классификационная» медицина родов и ви­ дов, иерархий признаков и аналогий уступает место анатомо-кли­ нической медицине, основанной на патанатомии и регулярной практике вскрытия трупов. Классификационная медицина вдох­ новлялась идеями Декарта и Мальбранша, для которых «видеть»

значило «воспринимать» В свете разума в иерархии абстрактных признаков;

для анатомо-клинической медицины видеть значит постигать в опыте живое, хотя и бренное, человеческое тело. Этот новый опыт конечности человеческого бытия (бренность, смерт­ ность), считает Фуко, и превращает индивида в возможный объ­ ект позитивного познания, а медицину в методологическую или даже онтологическую основу наук о человеке.

Мы видим, таким образом, в работах Фуко первой половины 60-х годов одновременно два направления исследований: с одной стороны, это исследование социальной обусловленности знания вне явной связи с проблемой языка 125 «Психическая болезнь и личность», «История безумия-Ч", «Рождение клиники»), С дру 125 Нельзя сказать, что проблема языка совсем отсутствует в «Истории безумия»

и «Рождении клиники». Однако в первой работе ее место весьма незначительно (речь здесь метафорически идет о соотношении «языка разума» и «языка безумия»

в различные исторические периоды), а в «Рождении клиники» работе, во многом подготавливаюшей тематику «Слов и вешей- (обе эти «археологии» служат в даль­ - нейшем материалом для третьей «Археологии знания»), проблема языка воз­ никает прежде всего в феноменологической плоскости. как вопрос о единстве «voif» и «Нге. (ьзримости. и «словесной выразимости») как специфическом при­ Знаке «медицинской рациональности», понятийного строя медицины XIX в. Нель­ зя сказать также, что тема социальной обусловленности совершенно отсутствует в работах «языковой» проблемной линии. Однако здесь она предстает лишь в сугу­ бо метафоризированном виде: например, жизнь, труд, язык, отличаюшие, по Фу­ ко, современную эпистему от классической, это соответственно персонифика­ ция биологических, социальных и культурных факторов.

Первая крупная еше «доархеологическая» работа - вышедшая отдельной кни­ гой диссертация «Безумие и неразумие: История безумия в классический вею. Го­ лос безумия был принужден к молчанию, и это не факт природы, а факт цивилиза Познание и перевод. Опыты философии языка гой исследование языка в широком культурном смысле вне яв­ ной связи с анализом его социальной обусловленности (литерату­ роведческие статьи первой половины 60-х годов, «Раймон Рус­ сель», «Слова и веши»), Ретроспективным синтезом обеих линий исследования становится трактат о методе «Археология знания»

а программой будущих исследований - доклад в Коллеж де (1969), Франс «Порядок речи» (1971). Практическое осуществление этого синтеза относится уже к работам следующего периода (70-е годы).

Итак, в «Археологии знания» возникает вопрос о методологи­ ческом синтезе двух ранее наметившихся направлений исследова­ ния, обнаруживших к этому времени свою ограниченность и свои внутренние сложности.

Социальная обусловленность знания ранее доказывалась, как правило, либо достаточно абстрактными тезисами (таков в особен­ HocTи тезис о социальном отчуждении как источнике болезни в «Психической болезни и личности» и отчасти в «Истории безу­ мия»), либо отдельными яркими примерами (таковы многие инте­ ресные архивные находки в «Истории безумия» и «Рождении кли­ ники»). При этом оставалось неясно, можно ли выделить между наиболее общими положениями и конкретными фактами устой­ чивые взаимосвязи, типичные случаи, закономерности «среднего уровня» И проанализировать их на достаточно широком и разнооб­ разном материале культуры. Лишь много позже, в работах 70-х го­ дов, Фуко нашел такую методологическую константу для описа­ ния социальной подосновы знания, называя ее «отношениями власти»;

а пока, в «Археологии знания», общая канва социального обусловливания знания именуется им «недискурсивной. сферой.

ции. Теперь нам необходимо погрузиться в архивы. чтобы услышать этот го­ ЛОС... Цель автора - построить археологию молчания о безумии, рассказать об опы­ те безумия еше до его пленения знанием и научным дискурсом. Вычленяя раз­ личные исторические эпохи отношения к безумию, Фуко показывает, как в Средневековье безумные изгонялись из человеческого сообщества на «кораблях дураков», как в классическую эпоху безумие оно подвергалось исключению (его пример Фуко видит у Декарта в первом рассуждении о методе) или же заточению, интернированию (ср. «общие больницы», в которых безумные находились бок о бок с бездельниками, попрошайками, бродягами, венерическими больными и другими нарушителями социальных норм). Затем наступил новый этап вычлене­ ния безумия как психической болезни: в приют вошел врач. И все же проблема бе­ зумия не была и не может быть решена, ибо истина человека находится в загадке безумца, и напрасно современный человек надеется, что подчинил себе безумие.

«Рождение клиники» (1963) продолжает «Безумие и неразумие». Главный вопрос о реорганизации медицины как практики и как науки в связи с появлением пата­ натомии. Подобно тому как психология рождается из опыта безумия, медицина становится наукой об индивиде, включая конечность бытия в арсенал своих на­ блюдений и методов, так что можно сказать, что опыт индивидуальности в запад­ ной культуре связан с опытом смерти.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящеl'О»

Что касается проблемы языка в культуре, то и здесь также вы­ явились к этому времени свои сложности и, прежде всего, раз­ дробленность различных аспектов проблемы. Так, в работах пер­ вой половины 60-х годов главным определением языка было «освобождение. от мышления;

единственным его позитивным проявлением оказывались образные и стилистические приемы модернистской литературы. В «Словах И вещах» тот или иной тип обращения с языком становится основной характеристикой раз­ личных исторических периодов, небезосновательно напоминая о «духовных тотальностях» традиционной, но критикуемой Фу­ ко теме «истории идей». И в том и в другом случае оставался от­ крытым вопрос о механизмах порождения языка и знания, о спо­ собах понятийного выражения их внутренних типических закономерностей. Ответ на этот вопрос позволил бы более кон­ кретно проанализировать соотношение языкового слоя культуры с собственно социальным. В «Археологии знания» вводится поня­ тийный аппарат для такого анализа (это «дискурсивные практи­ КИ», которые образуют «дискурсивные формации», сами слагают­ ся из «высказываний» И остаются в истории в виде «архивов»

материализованных предпосылок культуры и познания).

Понятийное выражение «языковосги» И «социал15НОСТИ» В виде «дискурсивного» И «недискурсивноп» типов практики позволяет охватить гораздо более широкий круг явлений и взаимодей­ ствий как раз того срединного уровня, который практически оставался за пределами исследования и в языковой и в социаль­ ной сфере, и, следовательно, уловить единство явлений, которые ранее представлялись разноразмерными и несвязанными. Конеч­ но, одновременно с этим обнаружением новых связей происходит и противоположный процесс «размывания» тех единств, которые ранее представлялись замкнутыми и устойчивыми. От теорий языка, социальных институтов мы устремляемся к до-теоретиче­ скому, до-языковому, до-институциональному уровню. В самом деле, что такое, например, дискурсивность, дискурсивные (рече­ вые) практики, о которых столь много говорится в «Археологии знания»? Термин этот чрезвычайно сложен для перевода. В «Сло­ вах и вещах» он обозначал, как правило, специфику языка класси­ ческого рационализма с его способностью структурировать и упо­ рядочивать мышление, приводить его к логически отточенным формам. Очевидно, что к «дискурсивности» «Археологии знания»

такая трактовка этого термина неприменима. Здесь дискурсив­ НОСТЬ уже не укладывается в рамки обычных представлений о язы­ Ke как форме выражения мысли или системе средств общения:

дискурсивные практики это скорее лишь некие яэыкоподоб­ ные, т. е. похожие на язык своей структурирующей способностью, r I Познание и перевод. Опыты философии языка механизмы познания и культуры. Область дискурсивных практик, по замыслу Фуко, не совпадает с традиционными разграничения­ ми по предметам и методам (в языкознании или логике, психоло­ гии или социологии);

она обнаруживается, напротив, лишь ценой отказа от привычных понятийных И методологических расчлене­ ний и в результате «археологической» работы, вскрывающей не­ видимые пласты.

В «Археологии знания» схема «Слов и вещей» ретро­ (1969) спективно подверглась серьезному переосмыслению. На месте резких разрывов между эпистемами были введены дискурсные практики, а сами соотношения между дискурсными и недискурс­ ными (экономическими, политическими) практиками стали трактоваться как мотор познавательных изменений. При этом эпистемы предстали как своего рода исторические «архивы».

В них не хранятся ни вещи, ни бумаги, архивы это наборы пра­ вил, «исторические а рпоп», по которым В ту или иную эпоху об­ разуются предметы, понятия, высказывания. Каждый такой архив всегда конечен, но эта его ограниченность «позитивна»: она зада­ ет веер реальных возможностей высказывания в тот или иной ис­ торический период. Вместо трехчленки «сознание познание - наука», на которую опирался эпистемолог-традиционалист, осью концептуальной постройки для археолога становится «дискурсная - практика знание наука». Центральное понятие здесь «дискурсные факты» и «дискурсные практики», порождающие «знание» то, что не является зрелой наукой, не достигло (savoir) формализации и теоретизации, но внимательно работает с много­ образием своего материала. «Дискурсные факты» - это высказы­ вания, произведенные в социуме по определенным правилам, они отличны от логических суждений, языковых предложений, психо­ логических установок, однако их собственную, специфическую определенность уловить непросто. Напомним, что в «Словах И ве­ щах» дискурса вообще не было, точнее он трактова.пся как лискур­ сия, как линейное представление мысли в языке. Но уже в «Архе­ ологии знания» понятие «дискурс» входит В новый (1969) проблемный комплекс который сложился analyse du discours, в этот период во Франции на стыке лингвистики, социологии и психоанализа.

Если в отчеканенных формах познания, языка, социальности далеко не всегда видны их взаимосвязи и взаимодействия, то по­ нижение уровня анализа (разумеется, не в ценностном, а в топо­ логическом смысле), выход к до-теоретичности, до-языковости, до-институциональности дискурсивности и недискурсивно­ сти обнажает их подспудные и незаметные смычки. Становится виднее, как из недискурсивной сферы дискурсивные практики Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика иастоящего»

черпают свой материал, подлежащий структурированию и форма­ лизации на других этапах научного знания;

как совокупность не­ дискурсивных практик обусловливает в конечном счете такие со­ бытия дискурсивной сферы, как, например, выбор одной теории из числа нескольких равно возможных, равно обусловленных мыслительными средствами той или иной исторической эпохи;

как дискурсивные события смыкаются снедискурсивными, при­ обретая социальную определенность.

Власть-знание: от археологии к генеалогии § 3.

Продолжая тенденции «Археологии знания», Фуко, уже в рабо­ тах 70-х годов, трактует язык как воплощение социальной реально­ сти. Язык это область приложения социальных сил, объект борьбы, завоевания, обладания, господства, средство прямого под­ чинения и угнетения и, следовательно, путь к освобождению, к снятию отчуждения через присвоение языка, средств духовного производства, символической собственности (здесь очевидна не­ посредственная перекличка между тезисами Фуко и программой леворадикального литературного и общественно-политического журнала «Тель кель», представители которого, в частности, активно участвовали в протестных движениях второй половины 60- х годов).

Тематика «власти-знания» не явилась в гото­ (pouvoir-savoir) вом виде неизвестно откуда. Строго говоря, уже анализ дискурс­ ных механизмов был переломом в сторону генеалогии, то есть анализа властных механизмов на стыке познавательного и соци­ ального. Если в «археологиях знания» неясными оставались меха­ низмы переходов от одной познавательной конфигурации к дру­ гой, то в генеалогиях этот вопрос задним числом получает свое решение: эти переходы определяются взаимодействием дискурс­ ных и недискурсных практик, которые складываются в историче­ ски конкретные схемы власти-знания. Как раз на переломе между археологией 1960-х и генеалогией 70-х находится «Порядок дис­ курса» - программа работы в Коллеж де Франс, заявленная в ина­ угурационной лекции 2 декабря 1970 г. Отправным пунктом рас­ суждения служит внутренне противоречивая очевидность:

для западной культуры характерна одновременно подчеркнутая любовь к слову (логофилия) и страх перед той непредсказуемой силой, которая таится в произносимом слове, в массе сказанных вещей и самих высказываниях как событиях (логофобия). дис­ курс, по Фуко, необуздан, нескончаем, наделен собственной вла­ стью: он порождается социальными порядками, но может им про­ тивостоять, А потому общество устанавливает особые процедуры контроля над тем, что мы говорим, прежде всего, в тех областях, Познание и перевод. Опыты философии языка где задействованы власть и желание. Это механизмы запрета (го­ ворить можно не всё, не обо всём, не всем и не всегда), а отсюда табу на определенные объекты, отсюда ритуалы, закрепляющие привилегии тех или иных групп говорящих субъектов, и др. Имен­ но потому, что язык есть непосредственная социальная сила и скрытая пружина многих социальных процессов, «боязнь» язы­ ка (логофобия) в течение долгих веков удерживала западноевро­ пейскую мысль от углубленных занятий этим предметом. Иссле­ дование этой «логосферы», насквозь пронизанной социальными конфликтами, и должно отныне стать задачей дисциплины, ранее называвшейся «историей идей». Соответственно этому измене­ нию предмета и происходила у Фуко переориентация истории идей в «археологию знания», а археологии знания, в свою очередь, в «генеалогию власти».

Конкретное развитие этой программы мы находим в лекцион­ ных курсах Фуко в Коллеж де Франс и, в частности, в публикации совместно со студентами архивных материалов по судебному делу некоего Пьера Ривьера Документы, собранные и проком­ (1836).

ментированные здесь, наглядно иллюстрируют «борьбу речей»:

это взаимопротиворечивые свидетельства односельчан, врачей всех рангов, судебных экспертов вместе с взаимоисключающими «приэнаниями. самого подсудимого. Социальная реальность да­ ется здесь через слово, а слово выступает ареной борьбы мнении и позиций, ареной социальных конфликтов.

Работы Фуко 70-х годов, и прежде всего «Надзор И наказание»

и «Воля к знанию» подчинены решению более об­ (1975) (1976)127, щей задачи, связанной с выявлением «механизмов» власти-знания или, иначе, «эпистемологическо-юридического (pouvoir-savoir) комплекса», одновременно и параллельно с «генеалогией совре­ менной души»128. Как возникают знание о человеке, науки о чело­ веке? Как возникает человеческая индивидуальность, с которой современная культура связывает столько гуманистических на­ дежд? И то и другое, замечает Фуко, подчас трактуется как нечто возникаюшее вопреки социальному порядку, вопреки буржуаз­ ным социальным отношениям. В этих двух книгах на различном материале (етенеалогия души» И «генеалогия тела») Фуко опровер­ гает эти представления: знание не есть нечто ЧУЖдое функциони­ рованию социальных механизмов;

напротив, оно и порождается и существует не вопреки, а благодаря конкретному социальному Foucault М. Surveiller е! punir. Paris, 1975;

Jdem. Histoire de la ьехцатпс. Т. 1. La vо10пtс de savoir. Paris, 1976.

12Н Подробнее об этом см.: Автономова Н. С. От «археологии знания» к «генеало­ гии власти» Вопросы философии.

// 1978. N2 2.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диаrностика настоящеrо»

порядку, конкретному типу «отношений власти». Важнейшая сфе­ ра эмпирических исследований и теоретических обобщений этого периода история «рождения» тюрьмы как всеобщего пенитенци­ арного учреждения Западной Европы. Средневековое добывание истины под пытками, связь судебных реформ ХУIII в. и распрост­ ранения тюрем с теориями общественного договора, выковывание в тюрьмах и казармах, в полицейских досье и историях болезни в. «эмпирической базы» будущих наук о человеке все эти XIX примеры убедительно говорят о том, что знание это не убежище от социального порядка, но его средоточие. То же самое относится и к человеку: внутренний мир с его неприкосновенностью и суве­ ренностью это весьма иллюзорное укрытие, поскольку и тело, и душа «планируются» И порождаются механизмами власти имен­ но как воображаемые убежища от системы «всеполнадзорности».

При этом работа «Надзор и наказание» интересна прежде всего ра­ дикализацией социальной темы в творчестве Фуко, переходом от «археологии знания» к «генеалогии власти» (исследование собст­ венно языкового пласта не играет здесь особенной роли), а первый том сексуальности» (точнее, «истории речи о сексе») во «Истории многом продолжает и языковую тему, включая анализ способов «проговаривания», словесного выражения сексуальности.

Имя новой дисциплины, предлагаемой Фуко в последних рабо­ тах, «генеалогия власти», и здесь подразумевается нечто боль­ шее, нежели простое переименование «археологии знания». Преж­ ний поиск оснований знания внутри самого знания оказывается недостаточным. Знание в каждую конкретную историческую эпо­ ху определяется, по Фуко, той или иной «социальной механикой», «социальной технологией». Не существует чистого знания, по­ скольку знание всегда строится «по канве» отношений власти, но, с другой стороны, не существует чистой, то есть чисто негативной, чисто репрессивной власти: механизмы власти всегда позитивны и продуктивны, в частности, именно они порождают ту или иную реальность, тот или иной тип знания. Знание никогда не может быть «незаинтересованным»: знание иногда зло и всегда сила, - оно одушевляется не безличным поиском истины, но страстями И инстинктами, побуждениями, желаниями, насилием. Власть по­ рождает знание, а знание есть власть. Именно различные истори­ ческие типы взаимоотношений власти и знания (pouvoir-savoir) Становятся объектом рассмотрения в последних работах Фуко.

Этот сдвиг исследовательского интереса Фуко, его переход от теоретико-познавательной и историко-научной проблематики к анализу социально-политических условий (но не генезиса!) зна­ НИя был вызван не индивидуальным «политическим темперамен Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫка ТОМ», но скорее реакцией философа и ученого на ту совокупность социальных явлений, которая, по словам Фуко, обусловила в на­ чале 70-х годов «политизацию» интеллигенции. Этот достаточно емкий термин обозначает прежде всего слом социально-психоло­ гического мироощущения «новых средних слоев» на рубеже 60-70-х годов. Отголоски революционных событий мая 1968-го года этой кульминации французского движения «новых ле­ вых» не стерлись в памяти и не превратились в историческое предание. Эти события запечатлелись в сознании очевидцев и со­ временников как мощный взрыв революционных устремлений масс, неминуемо заставивший переосмыслить многие традицион­ ные представления. Прежде всего это иллюзии привилегирован­ ного «представительства» интеллигенции по отношению к аморф­ ной массе людей, лишенных собственного «языка» и понимания социальной реальности, равно как и способности к осмысленно­ му действию. Дар понимания и красноречия уже не может счи­ таться привилегией интеллигенции (этого «мыслилища» И «чув­ ствилиша. масс), всегда находившейся «чуть-чуть впереди и чуть-чуть в стороне», а теперь низвергнутой в повседневность.

Все эти смягчающие действительность иллюзии опираются на ложную, или, точнее, устаревшую, концепцию власти как подав­ ления, ограничения и запрета, как инстанции, говорящей «нет», но лишенной собственной продуктивности. В основе их лежит, по Фуко, «монархически-юридическая- модель, представляющая власть, во-первых, как некую собственность одного лица (монар­ ха) или группы лиц (правящего класса);

во-вторых, как силу, иерархически нисходящую из единого центра;

в-третьих, как аб­ солютную привилегию государства и государственного аппарата.

Напротив, власть буржуазного общества, во-первых, не есть при­ вилегия лица или группы лиц (механизмы власти, согласно Фуко, в чем-то однотипные, пронизывают всю социальную структуру, очагами ее являются в равной мере казарма и лицей, семья и каби­ нет врача);

во-вторых, она не ограничивается иерархически нисходящим подчинением, но осуществляется повсюду, устрем­ ляется во все стороны (практически каждый человек может ока­ заться в зависимости от своей социальной позиции и в подчинен­ ном и господствующем положении);

наконец, в-третьих, как ясно из вышесказанного, отношения власти не являются привилегией государственного аппарата, но осуществляются многими людьми, во многих позициях, с разными целями и результатами.

*** «Надзор И наказание» это историческое введение к исследо­ ванию современной «души», «сопоставительная история совре Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

менной души и способности осужденияэ Р". Основой для такого исследования не может быть, по Фуко, ни изменение «коллектив­ ной чувствительности», ни «прогресс гуманизма», ни «развитие гуманитарных наук», но лишь одновременная и параллельная ис­ тория власти-знания, или «эпистемологическо-юридического комплекса». При этом важнейшей «материальной» его стороной выступают те или иные способы подчинения тела (еполитанаго­ мия тела») отношениям власти (емикрофизика власти»). Лишь наука, исследующая способы этих соотношений, способна стать «генеалогией или частью генеалогии современной души»130.

Из сказанного у Фуко не следует, что история «тела» до сих пор не исследовалась вообще. Тело описывалось как вместилище био­ логических потребностей, физиологических процессов, и в ре­ зультате становилось очевидно, что исторические процессы на­ кладываются на биологический фундамент. При этом ускользало от внимания другое: человеческое тело всегда и везде оказывается непосредственно пронизанным и «заполненным» соотношения­ ми социальных сил, которые принуждают его к работе, обрядам или ритуалам, казнят или контролируют. Это пронизывание, по Фуко, не метафора: оно осуществляется не посредством идео­ логических механизмов отчуждения, но именно непосредствен­ ным, материальным, зримым образом.

Наиболее ярким воплощением этой зримости и материально­ сти выступает тип наказания, используемый тем или иным обще­ ством, а также смена типов наказания в истории. Наказание не выводится непосредственно ни из экономических или юридиче­ ских законов, ни из структуры государственного аппарата или со­ циальных институтов. И, быть может, именно поэтому в нем наи­ более отчетливо прослеживаются те модальности власти, которые скрыты в других ее проявлениях. «Наказание» В обществе произ­ водно не от преступления (или, по крайней мере, не непосред­ ственно от преступления), но от целого комплекса социальных условий и установок.

Исследуя различные типы наказания, Фуко вычленяет три ос­ новные модальности власти, которые отчасти сменялись, отчасти перекрещивались в буржуазной культуре Нового времени. В пери­ од Средних веков основным способом наказания была публичная казнь, вершившаяся на теле преступника долгими часами или да­ же днями как театрализованное зрелище. Поскольку, считает Фу 129 Следует иметь в виду, что французский глагол, так же как и соответствующий русский, означает одновременно «судить», «выносить суждение» и «осуждать», то есть несет в себе и «эпистемологические», И «юридические» коннотации.

Foucault М. Surveiller et punir. Paris, ]976. Р. 27.

Познание и перевод. Опыты философии языка ко, социально-упорядочивающая функция монархии еще не отде­ лилась здесь от функции военной, казнь рассматривалась как лич­ ная месть монарха своему врагу, посягнувшему на незыблемость его власти. И допрос, и пытки, и сама казнь были неотъемлемыми моментами в перипетии проявления истины.

В век Просвешения публичная казнь этот театр ада, театр ужаса практически исчезает или же уступает место мгновенной смерти (гильотина). Согласно правовым теориям и судебным установлениям того времени, центр тяжести должен падать на суждение о преступнике (о мотивах и причинах его действий, а не только о самом факте преступления) и на осуждение преступника (душевные страдания, ведущие к его перевоспитанию, важнее те­ лесных мук). Эта новая диспозиция власти трактует наказание в соответствии с теориями общественного договора: преступник нарушает договор и, следовательно, становится врагом всего об­ щества (а не объектом мести монарха). Наказание может и не быть ярким, но оно должно быть абсолютно неизбежным (необхо­ димость в постоянной слежке и надзоре приводит позднее к учреждению полиции как особого института). Вместе с тем расследование преступления не должно опираться на пытки и ограничиваться достижением признания: необходимо полное и исчерпывающее доказательство, проводимое в соответствии с научными эмпирическими критериями истины: нужна не судеб­ ная казуистика, а судебная психология и криминалистика.

Наконец, «пенитенциарная. доминанта современной эпохи (ее начало рубеж XVI11 и XIX вв.) это дисциплинирование те­ - ла и души, манипулирование ими, дрессировка. Главный ее прин­ - цип «всеподнадзорность» пронизывает всю социальную структуру и находит свое преимущественное воплощение в инсти­ туте тюрьмы как обобщенном типе наказания. Новый стиль взаи­ моотношений между политической властью и телом, новый ре­ жим власти-знания в новоевропейском обществе может быть описан с различных точек зрения. Это «физика власти» сово­ купность используемых ею способов принуждения, контроля.

подчинения. Это «оптика власти» учреждение власти как органа постоянного наблюдения за населением, создание полиции, орга­ низация системы архивов с индивидуальными карточками и дру­ гие конкретные механизмы «всеподнадзорности» И «паноптизма».

Это новая «механика власти» расчленение, изоляция, перегруп­ пировка индивидов, локализация тем в социальном пространстве, наилучшее использование сил посредством распределения време­ ни и энергии. Это новая «физиология власти» включение испра­ вительных нормируюших механизмов: либо наказания, либо терапии. Именно в результате действия этих социальных механиз Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

мов социальной физики, оптики, механики, физиологии и рождается в в. возможность научного знания о человеке, XIX утверждает Фуко. Как уже отмечал ось, эти три модальности вла­ сти «месть» «наказание» И «дисциплинированиеэ О! лишь - - условно приурочиваются к той или иной эпохе. Пережитки старо­ го удерживались подолгу, черты нового складывались постепенно в недрах предшествующих систем. Так, согласно Фуко, в течение всего классического века вв.) подспудно происходи­ (XVII-XVIII ло дисциплинированиечеловека, преврашение его в машину, за­ вершившеесялишь в современную эпоху. Образ человека-маши­ ны рождался одновременно в трудах медиков и философов, учеников и последователейДекарта, а также в казармах ибольни­ цах, школах и мастерских, где выковывались практические при­ емы и орудия социального контроля и дисциплинированиятела.

Точно так же не является новейшим изобретением система надзора. Как замечает Фуко, неоднократно ссылаясь на мысль 1тома «Капитала», Маркса из надзор постепенно становится орга­ нической частью процесса производства. Обобщение принципа всеподнадзорности, по мнению Фуко, убедительно доказывает, что власть в ее современном выражении не является свойством или привилегией отдельных лиц;

это безликий дисциплинарный принцип.

Исследование механизмов власти, действующих посредством дисциплинирования и надзора, помогает понять одно из важней­ ших событий в истории европейских пенитенциарных систем, а именно повсеместное превращение тюрьмы в главный способ наказания. Ни один из «великих реформаторов» Европы теоре­ тиков (Беккария), юристов (Серван), законодателей (Лепелле­ тье) не считал тюрьму всеобщей формой наказания. Напротив, их теории, отрицая публичные казни во имя гуманности, предпо­ лагали совершенно иные модели наказания: как возмездие для тех, кто лишил свободы других людей, или как пристанище на время выплаты долгов или принудительных работ. Все отрица­ тельные стороны тюрьмы были совершенно ясны: это способ на­ казания, не учитывающий личности преступника и специфики преступления;

это рассадник праздности и безнравственности.

Это, наконец, весьма неэкономичное предприятие. Тюрьма не Способна избавить от рецидивизма, исключить преступления: она 131 «Монарх с его властью, социальное тело, административный аппарат. Метка, Знак, след. Обряд, представление, упражнение. Побежденный враг, исправляю­ ЩИйся субъект права, подчиненный непосредственному принуждению индивид.

Тело, которое казнит, душа, прелставлениями которой манипулируют. тело, кото­ Эти позиции, противостоящие друг другу... эти технологии вла­ рое дрессируют.

сти» М. Surveiller е! punir. Р. 134).

(Foucaulr Познание и перевод. Опыты философии языка лишь сортирует и классифицирует их, пресекая одни, подавляя другие, поощряя и используя третьи и подключая их к более об­ щим социальным механизмам (например, при вербовке провока­ торов среди бывших преступников). И, однако, вопреки всем этим мнениям специалистов, за какие-нибудь несколько десяти­ летий, уже в начале в., тюрьма становится главным пенитен­ XIX циарным институтом буржуазного общества и обосновывается задним числом как якобы наилучшая возможность исправления преступника.

Возникновение научного знания о человеке в столь различных областях, как медицина, криминалистика, педагогика, психоло­ гия, психопатология и др., требует двух, казалось бы, взаимоис­ ключающих условий: одновременно и нормирования и индивиду­ ализации. С одной стороны, процедура власти в дисциплинарном обществе предполагает вычленение нормы и приведение к норме:

не антитеза дозволенного запрещенного и освящающий ее за­ кон, но упорядочивающая и усредняющая власть нормы становит­ ся основой новых социальных тактик и стратегий власти. С другой стороны, однако, определяющим условием социального порядка и его познания становится понижение порога индивидуализации, инверсия оси политических отношений: в феодальном обществе индивидуализация это привилегия власть имущих, все прочие безлики и безъязыки;

напротив, в современном обществе механиз­ мы власти становятся все более анонимными и функциональны­ ми, а ее объекты в целях лучшего контроля и подчинения все более индивидуализируются. Так, ребенок индивидуальнее взрослого, больной врача, сумасшедший нормального, заключенный - - надзирателя. Именно эти первые прежде всего и становятся объек­ том познания и подчинения: они описываются, анализируются, классифицируются, сравниваются и нормируются механизмами власти в школах и больницах, приютах и тюрьмах, хотя, конечно.

не избегают этого и вторые, только за ними следят уже более высо­ кие надзирающие инстанции социальной пирамиды.

Таким образом, результат этого процесс а принулительной ин­ дивидуализации современный индивид это, по мнению Фуко, - не бесплотный атом идеологических представлений, но вполне определенная реальность, планомерно создаваемая дисциплинар­ ными механизмами власти. Вышколенное тело порождает вы­ школенную душу, а дисциплинированная душа, в свою очередь, изнутри (и даже не по внешнему принуждению) сковывает тело дисциплиной. В рамках этого замкнутого круга рождаются все мысли, чувства, побуждения современного человека, не способ­ ного ни сломать этот круг, ни хотя бы раздвинуть его рамки. Чело­ веческая душа «вовне не рождается греховной и достойной нака Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фvко: «диагностика настоящего" зания, подобно душе в представлениях христианской теологии, скорее она рождается из процедур наказания, надзора, кары или принуждения. Эта душа, реальная и бестелесная, ни в коей мере не есть субстанция;

она стихия, в которой результаты опреде­ ленного типа власти сорасчленяются со знанием;

она сцепле­ ние, посредством которого отношения власти дают возможность знания, а знание выступает как проволник и усилитель результа­ тов власти... Душа результат и инструмент политической анато­ мии, душа тюрьма тела»132.

*** «Воля К знанию» стала общим введением к будущей (1976) многотомной истории сексуальности, которая должна была про­ следить историю сексуальных отношений и речи о сексе в Европе с начала христианства вплоть до новейших вариаций фрейдизма.

Основные ходы мысли в этой книге повторяют путь рассуждения в «Надзоре И наказании». И здесь Фуко определяет свой проект как генеалогию в данном случае генеалогию науки о сексе.

И здесь предельным уровнем анализа объявляются отношения власти, ее механизмы, воздействия, результаты. И здесь эти отно­ шения рассматриваются прежде всего в позитивном смысле;

речь идет о том, каким образом отношения власти побуждают и фор­ мируют «секс» И «сексуальность» (эти термины употребляются Фуко весьма широко, их значение не сводится к взаимоотноше­ ниям полов и воспроизводству жизни). И здесь из этого делаются определенные практически-политические выводы: поскольку буржуазные отношения власти порождают, а не подавляют секс, постольку и надежды на сексуальную революцию как средство ре­ шения социальных проблем беспочвенны.

Вся книга, по сути, это ответ на провокационный вопрос:

можно ли считать пресловутого анонимного англичанина, напи­ савшего с мельчайшими подробностями многотомный дневник своих сексуальных наслаждений под заглавием «Моя тайная жизнь», ниспровергателем викторианской морали или, напротив, ее характерным выразителем? Быть может, это «наслаждение ана­ лизом» требуется самими механизмами власти?

Историческая и методологическая основа ответа на этот во­ прос в выявлении исторически менявшегося режима власти-зна­ ния-наслаждения. Каждый из этих режимов поддерживается спе­ цифической формой «воли К знанию»: отсюда и заглавие книги.

Фуко выделяет в истории две процедуры постижения истины сек­ са. Одна из них ars егопса (Китай, Япония, Индия). Здесь сущность l32 Foucault М. SurveiJJer et punir. Р. 34.

Познание и перевод. Опыты философии языка секса исторгается из самого наслаждения и не требует удостовере­ ния в знании, оторванном от практики;

приобщение к этой истине происходит посредством «посвящения» или «инициации», руково­ димой наставником хранителем традиций. Другая - - scientia (западная культура), «наслаждение анализом». На месте sexualis непосредственного практического «посвящения» она водружает практику исповеднического типа «признаниеэ (ауец). Ритуал признания, пишет Фуко, пустил глубокие корни во все области культурной жизни Запада. Характерна, например, связанная с ним метаморфоза литературных вкусов и традиций: на место «героиче­ ского» рассказа об испытаниях храбрости или святости встает, уже в Новое время, другая задача исторжение из глубин собственной души истины в форме «призиания».


Контрреформация и распространение протестантизма выводят ритуал признания из области религии, где он первоначально воз­ ник, в более обширную сферу социальной практики (отношения - - детей родителей, учеников учителей, больных врачей, пре­ ступников судей и пр.) и, кроме того, связывают его с областью научного познания. Так складывается социальная основа знания о человеке, так возникает возможность всех будущих и столь при­ вычных нам дискуссий о значении интроспекции, переживания, данности сознания самому себе и пр., говорит Фуко. Условие воз­ можности всех этих вопросов, по Фуко, в соединении религиоз­ но-юридической модели «призиания» (необходимость обнаруже­ ния скрытого) с правилами научного познания (необходимость отыскания причин прежде всего). Именно этот «познавательно­ юридический» механизм делает сексуальность областью всеобщей (хотя и нечетко очерченной) причинности, подлежащей обнару­ жению и словесному выражению, а не сокрытию и замалчиванию, загадкой человеческой природы, к познанию и овладению кото­ рой следует неустанно, хотя и безнадежно, стремиться.

Конкретные свидетельства внимания к сексуальности мы на­ ходим в самых разнородных областях знания и практики. Напри­ мер, в архитектуре при постройке колледжей в в. заметно XVIII учитываетсядетская сексуальностьи необходимостьэффективно­ го контроля за нею;

в медицине, а позже психиатрии этиология многих душевных и телесных болезней начинает включать и сек­ суальные нарушения. В уголовном праве и криминалистике акцент переносится с преступления на преступника, на его инди­ видуальную историю, на его психологию, психопатологию,сексу­ альную организацию. Во всех этих областях познания и практики постепенно выковываютсясредства и приемы управления сексом и контроля за ним. Происходитодновременновыделение аспекта сексуальности там, где он раньше не замечался (дети, больные, Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фvко: «диагностика настоящего.

преступники), распространение механизмов сексуальности на но­ вые области, дифференциация и спецификация старых областей вокруг проблемы секса.

Интересный аспект «генеалогии» секса Фуко обнаруживает при сопоставлении буржуазной «сексуальности» со средневеко­ вым институтом «альянса». Альянс основывался на кровном родстве, поддерживался моральными законами дозволенного и недозволенного, связывал партнеров строго определенного со­ циального статуса сильными экономическими связями (в частно­ сти, законами наследования). Напротив, диспозиция буржуазных отношений сексуальности характеризуется более слабыми связя­ ми с экономикой, поддерживается менее жесткими требованиями морали и осуществляется не через наследование благ и богатств, но через потребляю шее и самовоспроизводящееся тело. Аристо­ кратическая символика «голубой крови» и древности предков сменяется буржуазной историей сексуальности, которая опреде­ ляется уже не прошлым, а будущим, не длиной родословной, а здоровым потомством и, следовательно, заботой о теле. Если альянс подчеркивает момент воспроизводства, гомеостатического равновесия социального организма, то принцип сексуальности предполагает возможность нововведений и дополнений для все более полного подчинения индивидуального тела социальному;

предельная установка здесь не воспроизводство данного, но ин­ тенсификация тела как объекта знания и как составляющего эле­ мента в отношениях власти. Сексуальность, подчеркивает Фуко, была дня буржуазии не объектом угнетения, но формой само­ утверждения, одной из исходных форм «классового сознания».

Начиная с в. постоянно складываются несколько основ­ XVIII ных направлений или стратегий в осуществлении отношений вла­ сти-знания и управления сексуальностью. Это социализация пола: общественный контроль за всем тем, что связано с продол­ жением рода (экономические побуждения, слежка за нравствен­ ностью);

это педагогизация пола ребенка, то есть при знание дет­ ской сексуальности и принятие необходимых мер для ее воспитания;

это истеризация тела женщины появление типа «нервной женщины» как следствие переизбытка социальных функций женского тела и, следовательно, перенасыщенности его сексуальностью и подверженности патологии;

это психиатриза­ ция сексуальных извращений, то есть трактовка их не как пре­ ступлений против природы, но как специфического типа сексу­ альности.

Оглядываясь назад, мы видим, таким образом, у Фуко несколь­ ко этапов углубления в «археологическую» почву знания и культу­ РЫ: знаковый культурологизм «Слов и вещей» дознаковая дис Познание и перевод. Опыты философии языка курсия «Археологии знания» социальная трактовка языка в «Пьере Ривьере» и «Порядке дискурса» отношения власти в «Надзоре И наказании» и «Истории сексуальности». Каждая по­ следующая работа в чем-то переосмысливает и вместе с тем разви­ вает предыдущую. Так, «Археология знания» с акцентом на дина­ мизм и дознаковость дискурсивных практик была в известном смысле отрицанием «Слов И вещей», где исторические структуры - познания эпистемы осмыслялись как нечто абсолютно стати­ ческое, а обоснования переходов между знаковыми системами культуры оставались за пределами исследования. В свою очередь, «Надзор И наказание» и «Воля К знанию» в известном смысле от­ рицают методологические установки «Археологии знания»: лис­ курсные практики лишаются роли предельного обоснования зна­ ния, уступая место отношениям власти. И, однако, каждая последующая работа немыслима без предьщущей и служит ее ло­ гическим продолжением. Так, без «Слов и вещей», этого предель­ ного выражения статического подхода к рассмотрению эпистемо­ логической проблематики в культурном контексте (выявившего все его сильные и слабые стороны), немыслим и поиск новых ме­ тодологических возможностей, свидетельство которому «Архео­ логия знания». С другой стороны, именно в «Археологии знания», Где предельно четкое выражение получает проблема досемиотиче­ ских дискурсных практик, возникает тот вопрос, ответом на ко­ торый стали позднее «Надзор И наказание» и «Воля К знанию», вопрос о соотношении дискурсивного и недискурсивного, о соот­ ношении языка, познания и социальности.

Теперь, когда эволюция основных тем в пределах «археологи­ ческого» (60-е годы) и «генеалогического (70-е годы) периодов творчества Фуко в общих чертах обрисована, попытаемся от­ влечься от конкретного материала и выделить главные эпистемо­ логические моменты в их единстве с исторической, социальной, языковой проблематикой. Эта задача связана с тем, что у Фуко эпистемологическая проблематика представлена, как правило, в неотчлененном от специально-научных исследований виде.

Главный критический стержень эпистемологии Фуко это по­ пытка избежать традиционной для Философии отчасти XIX, и ХХ в. концептуальной альтернативы: спекулятивного трансцен­ дентального априоризма, с одной стороны, и позитивистского эм­ пиристского фактицизма с другой. Эта задача объединяет раз­ ные страны, школы, традиции. Она стоит перед представителями постпозитивизма и феноменологии, структурализма и герменев­ тики. Решение этой задачи требует двунаправленного мыслитель­ ного движения. Во-первых, это переосмысление трансцен­ дентальных априори (этого важнейшего момента классических Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диаrиостика настоящеrо»

концепций обоснования знания) в соответствии с новым опытом современной науки, породившим сначала «революцию» В естест­ вознании, а позднее, уже ко второй половине хх в., серьезные концептуальные сдвиги в структуре социального и гуманитарного знания. Опыт современного познания свидетельствует о том, что невозможно дать универсальных гарантий истинности познания для всех времен (именно такова была эпистемологическая претен­ зия трансцендентального априоризма), но вполне можно выяс­ нить обшие механизмы порождения и функционирования знания в тех или иных историко- культурных условиях. Во- вторых, это пе­ реосмысление эмпиристского позитивизма с его опорой на факт как «хлеб науки», как гарантию (опять-таки предельную) истин­ ности И объективности. Опыт переоценки тезиса о «фактуальной»

достоверности знания, с наибольшей силой персжитый и осмыс­ ленный уже позитивистскими школами ХХ в., говорит о том, что даже, казалось бы, очевиднейшие факты относительны, реля­ тивны, что они преломляются по меньшей мере дважды соци­ альным и культурным контекстом, в котором они существуют, и теоретическим контекстом, в котором они отбираются, осмыс­ ляются, объясняются. Предлагаемое Фуко решение этой задачи весьма характерно для всего современного этапа эпистемологиче­ ских исследований в западной философии и науке. Оно заклю­ чается в выявлении уровня исторического, или конкретного, ап­ риори. Это уровень условий возможности знания, который одновременно и историчен (в отличие от вневременных транс­ цендентальных априори), и априорен (в отличие от беспредпосы­ лочных «непосредственно данных» фактов позитивизма).

Следующий круг проблем, которые можно было бы назвать проблемами «бессубъекгной эпистемологии», отчасти связан с первым, хотя и не определяется им однозначно. Прежде всего, это отказ от понятия трансцендентального субъекта как основы синтеза предсгавлений, как гарантии непрерывности и кумуля­ тивности опыта. Сомнению подвергается также и эпистемологи­ ческий статус его земного двойника эмпирического субъекта:

может ли эмпирический субъект с его мыслями и чувствами, же­ ланиями и намерениями быть основой для построения объектив­ ного научного знания? Вовсе отвергая трансцендентальную субъ­ ективность как опору обоснования специально-научного знания, Фуко считает эмпирическую субъективность инстанцией, спо­ собной не на обоснование знания, но лишь на реализацию тех Мыслительных и языковых возможностей, которые уже заданы Эпохой: эмпирический субъект это переменная величина, например, функция речевых, дискурсных практик «Что такое ).


автор?.

Познание и перевод. Опыты философии языка Если воспользоваться терминологией англосаксонского пост­ позитизма, то можно было бы сказать, что проект Фуко это по­ строение «эпистемологии без познающего субъекта», прояснение «неявноп» знания знания, не выявленного в общепринятых и даже «парадигмальных» концепциях и понятиях. Обнаружение этих неявных посылок и предполагает построение на месте трой­ ного отказа от априоризма, от фактицизма и от субъективиз­ ма специфической реальности «знания», «архива», «позитив­ ности», «исторического априори». Вполне понятно, что выход на уровень неявного знания требует огромной «деконструкгивно­ конструктивной» или «разборочно-сборочной- (по мотивам тер­ мина Ж. Деррида) работы: критического пересмотра всех и вся­ ческих синтезов, при ни маемых той или иной эпохой за предзаданные. Это требование относится к наукам, предметным областям, теориям, понятиям и даже таким «атомарным» едини­ цам, как «имя» или «произведение- (по Фуко, имеет смысл иссле­ довать лишь «авторскую функцию», Т. е. способ связи между ав­ тором и произвелением).

Историографическим следствием априористекой эпистемоло­ гии был линейный эволюционизм (телеологическое выстраивание всей исторической реальности по единой прямой прогресса), а эм­ пиристского фактицизма, соответственно кумулятивизм (пони­ мание истории как копилки позитивных фактов);

цель работы со­ временного историка, как полагает Фуко, далека от поиска аналогий и ассоциаций, предносхищений нового в старом, влия­ ний и традиций, столь характерных для традиционной истории идей. Это, напротив, поиск разрывов и пределов, границ и уровней (как в общей истории, так и в частных историях, например, в исто­ рии познания);

причем на смену интереса к всеобщему или же ин­ дивидуальному приходит интерес к особенному, типическому.

Проблематике «бессубьектной: эпистемологии также можно найти параллель в области социальной истории, истории наук и искусств, в методологии исторического познания. В критиче­ ском плане это отказ от так называемой «парадной истории»: ис­ тории великих имен и произведений (деяний), истории королей и полководцев. В позитивном плане это для Фуко (вслед за Шко­ лой Анналов) опора на малые или вовсе незначительные имена (объект многих критических замечаний в адрес «Слов и вещей»), а в дальнейшем (в «Археологии знания», докладе «Что такое ав­ тор?») и еще более решительный отказ от имен и «произведений», попытка сосредоточиться исключительно на анализе общих мыс­ лительных тенденций, возможностей данной эпохи, запечатлен­ ных в ее дискурсивных практиках. Позитивный итог этой крити­ ки (помимо понятия исторического априори, которое «работает»

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика иастоящего»

одновременно и на эпистемологию, и на историю) это концеп­ ция «архива» как совокупности материализованных мыслитель­ ных предпосылок данной исторической эпохи, отложившихся в ее истории, в ее языке. Архивы не состоят из отдельных фактов, но не образуют и замкнутых целостностей: это склад полезных ин­ струментов определенным образом упорядоченных механизмов порождения тех или иных конкретных исторически обусловлен­ ных фактов.

Следующий, и логически и исторически концептуальный пласт в текстах Фуко социологический. Подобно тому как в эпистемологическом плане важнейшей задачей была критика априоризма, а в историческом критика кумулятивизма, так здесь важнейшей для Фуко оказывается критика «монархическо­ юридической» концепции власти «Надзор И наказание», «Исто­ рия сексуальности», выступления 70-х годов). Подобно кумупяти­ вистской истории, обосновываемой трансцендентальным субъектом, «монархически-юридическая. концепция власти так­ же может быть представлена как проекция некоторых исходных эпистемологических постулатов. Она представляет власть как собственность одного лица или группы лиц (монарх, правящий класс), как силу, иерархически нисходящую из единого иентра, как абсолютную привилегию государственного аппарата. Этой модели Фуко противополагает свою «генеалогию власти», иссле­ дование ее «микрофизической», «капиллярной» структуры. Во­ первых, власть в современном обществе не есть привилегия одно­ го лица или группы лиц (механизмы власти, в чем-то однотипные, пронизывают всю социальную структуру: не.только кабинет ми­ нистров, но казарма и лицей, семья и кабинет врача являются ее «очагами» Во- вторых, власть не ограничивается и не исчерпыва­ ).

егся иерархическим подчинением (каждый человек может ока­ заться одновременно и в господствующем и в подчиненном поло­ жении, кроме того, и в каждой данной ситуации возможны в результате борьбы и натиска хотя бы временные оборачивания сил). В-третьих, как ясно из вышесказанного, отношения власти не есть привилегия государственного аппарата, они осуществля­ ются многими людьми во многих социальных позициях. Про­ грамма конкретного исследования механизмов власти, формиру­ ющих и порождающих определенный образ человека и знание о нем, осуществлял ась в работах Фуко 70-80-х годов.

Тем самым, анализ эпистемологической проблематики выводит во внетеоретическую область «знания», анализ исторической про­ блематики в неписанную историю «архивов», анализ социальной проблемагики во внеинституциональную «социологию» знания, в «микрофизику власти». В итоге обнаруживается стержневая эпи Познание и перевод. Опыты философии языка стемологическая микроструктура, безотносительная к тем или иным стадиям в эволюции концепции Фуко. Ее можно обозначить так: выявление исторических и социальных условий познания сквозь функционирования языка и дискурса. В этом механизме сов­ падают собственно эпистемологические условия познания, прочи­ танные исторически;

исторические условия, прочитанные некуму­ лятивистски;

социальные условия, прочитанные с точки зрения «микрофизики. власти. При этом выход в дотеоретическую эписте­ мологию, в неписанную историю, в неинституциональную власть осуществляется с помощью языка. В самом деле, итогом эпистемо­ логических переосмыслений, завершающихся у Фуко построением «знания», «позитивности», были понятия дискурсной (речевой) формации и дискурсной практики. Итогом исторических переос­ мыслений, завершающихся построением «архива», было понятие «высказывания» (предельного элемента речи, обеспечивающего ее повторение, воспроизведение). Наконец, итогом социологических переосмыслений, эавершаюшихся построением «капиллярной»

концепции власти, было осознание области дискурса как поля дей­ ствия социальных сил и средства их обнаружения.

Для того чтобы выявить эту способность языка к структуриро­ ванию содержаний. лежащих за порогом устойчивых норм воспри­ ятия, понятий или институтов, Фуко строит различные проекции, изображения функций языка в культуре: так, в литературно-кри­ тических статьях первой половины 60-х годов язык это некое «вещное» самобытное образование, противоположное прозрачно­ сти логических структур мышления;

в «Словах И вещах» это культуротворческая опора познания;

в «Археологии знания» ме­ тодологическая опора знания;

в «Пьере Ривьере» и «Истории сек­ суальности» передатчик социальных механизмов власти.

Анализ этих изменений в трактовке языка выводит нас из кон­ цепции Фуко в культуру, в породившую ее ситуацию. Почему эпи­ стемология Фуко столь тесно связана с языком? Почему важней­ ший перелом в трактовке языка происходит во второй половине 60-х годов, как раз на гребне протестных движений? Почему соци­ ологизация языка происходит одновременно и, по-видимому, взаимообусловленно со столь же очевидным повышением интере­ са к проблемам социальной детерминации знания?

Основная причина всех этих процессов, как считает сам Фуко, в «политизации» интеллигенции. Политизация интеллигенции это вынужденное следствие ломки ее самосознания, потери преж­ них представлений о своем месте, роли и значении в обществен­ ной жизни, это реакция на массовые протестные выступления во второй половине 60-х годов. Доказанная практикой участия в этих выступлениях способность масс думать и вразумительно действо Раздел первый. Познание н язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего»

вать (при всех, конечно, нигилистских и гошистских издержках этих выступлений) по колебала традиционное представление об избранности и исключительности интеллигенции как квинтэс­ сенции разума эпохи и поставила перед нею новые задачи. Эти за­ дачи будничные и приземленные: они заключаются в анализе всей окружающей социальной реальности как сети непрерывных отно­ шений власти, в том, чтобы дать свой язык, право голоса всем со­ циальным группам, чтобы довести до общественного осведомле­ ния социальную механику отношений власти в семье и школе, в казарме и в больнице 133.

При этом некоторые исторические сопоставления позволяют предположить, что постановка языковой проблематики в социаль­ ном ключе вообще характерна для периодов, наступающих вслед за большими культурными переломами и социальными потрясения­ ми. Потрясения социальных структур определенным образом ме­ няют и отношение различных общественных групп к слову, языку, культуре. Речь при этом идет преимущественно об интеллигенции, для которой «логосфера- слово, язык это главная область прак­ тики. Отношение спокойного «законного» наследования культуры, слова, языка сменяется в такие культурные периоды отношением экспроприаторства. После существенных социальных потрясений, обрывающих все привычные связи человека с культурными тради­ циями, романтическое восприятие культуры изнутри, ощущение, будто субъект сам из себя «выпрядает- слово, ему, следовательно, принадлежащее, его воле и намерению подвластное, полностью исчерпывает себя. Слово, которым пользуется человек, не его собственность и не его порождение: оно должно быть им «перевзя­ ТО», заимствовано у предшествующих эпох, которые оставили на нем свои отпечатки, материальные следы истории. Казалось бы, здесь очевидно потребительское, а не творческое отношение к культуре, но в этом только половина правды: в известном смысле критический пересмотр культурного наследия это условие буду­ щего творчества, рекогносцировка его возможностей.

§ 4. ПОЗДНИЙ Фуко о человеке и этике Однако переходами от «археологических» пластов знания к «генеалогическим» закономерностям микрофизики власти, по В 1971-1973 ГГ. Фуко руководил организованной им совместно с Д. Дефером «Группой информации о тюрьмах»;

ее задачей было обнаружение и исследование «очагов власти» в различных, преимущественнопериферийных, сферах социаль­ Ной реальности, предоставление права голоса и высказывания «маргинальным»

социальным группам.

Познан не н перевод. Опыты философии языка рождающим и человека, и знание о нем, эволюция Фуко не завер­ шилась. В работах 80-х годов «Пользование наслаждениями»

и «Забота о себе» за привычным, казалось бы, стилем историче­ ского повествования мы видим новые концептуальные акценты и новые понятия. В этот новый круг идей нас вводит такой, к при­ меру, фрагмент из работы «Пользование наслаждениями»: «Чего бы стоила страсть к познанию, если бы она должна была обеспе­ чить лишь приобретение знаний, а не послужить опорой так или иначе, насколько возможно познающему субъекту в его блужда­ ниях? В жизни бывают моменты, когда вопрос о том, можно ли мыслить иначе, не так, как ты мыслишь, воспринимать мир ина­ че, не так, как ты воспринимаешь, становится настолько важен, что, не решив его, вообще невозможно продолжать видеть и мыс­... Что же лить тогда такое современная философия, я бы ска­ зал, Философская деятельность, если не критическая работа мыс­ ли над самой собой? Если не попытка понять, как и до какого предела возможно мыслить иначе а вовсе не обоснование уже... "Опыт", то есть испытание известного? и изменение самого себя в игре истины, а вовсе не упрощающее в коммуникативных целях присвоение другого, такова живая плоть философии, - по крайней мере в том случае, если она остается тем, чем была раньше, "аскезой", т. е. упражнением себя в мыслиэ Ч".

Жизнь И свобода, этика, самообладание, роль философии в че­ ловеческой жизни, возможности и достоинства человека в мире мыслительная стилистика последних книг Фуко и его многочи­ сленных самоистолковывающих интервью покажется ошеломля­ юще новой и непривычной тому, кто привык к метафизической метафорике «Слов И вещей». Предмет исследований в этих по­ следних книгах-" из цикла «История сексуальности» «человек вожделеющий», человек как носитель страстей, влечений, жела­ ний, побуждений. Каким образом человек формирует из себя субъект наслаждений? Как и насколько его поведение определя­ ется структурой морального сознания с его предписаниями и ус­ тановками? Этот герой исследуется на новом для Фуко материале античности, который ранее был для него едва ли не «фигурой умолчания». Акцент в историческом рассмотрении материала, как и всегда у Фуко, на специфическом, а не на общем. Предписа­ ния и запреты иудео-христианской морали не вневременны и не вечны, они далеко не исчерпывают область морального сознания;

Foucault М. Histoire de la зехцайте. Т. 2. L' Llsage des plaisirs. Paris, J984. Р. J4-15.

135 Подробнее о концеппии Фуко периода «эстетики существования» см.: Автоно­ мова не Концеппия человека у позднего М. Фуко Современный человек: це­ // ли, ценности, идеалы. М., С.

1988. 35-72.

Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко:.диагностика настоящего»

более того, этически созвучны современным устремлениям ско­ рее те исторические периоды, где свободный самоформирующий поступок считается более важным для человеческой жизни, чем подчинение заранее заданному предписанию. Потому-то Фуко и выбирает классическую и отчасти эллинистическую Грецию пе­ риода ломки жизненных границ и сложившихся стереотипов: мо­ ральный опыт здесь оказался важнее кодов и законов, хотя это от­ носилось лишь К небольшой части общества взрослым и свободным мужчинам.

Итак, предметом исследования в двух последних книгах М. Фуко из цикла «История сексуальности» «Пользование наслаждениями» и «Забота о себеь мог бы быть назван, по многочисленным аналогиям, «человек вожделеющий», «hопю....» автор не называет его прямо так, потому что соот­ ветствующего латинского прилагательного подобрать нельзя, в языке не было соответствующих оппозиций. В этих двух то­ мах герой исследуется на античном материале с постоянным противопоставлением материалу нового, христианского време­ ни, которому был посвящен первый том. Главный тезис Фуко здесь в том, что для античности вожделение, наслаждение, плоть не зло сами по себе: они становятся злом лишь от неуме­ лого пользования ими, для христианства же все это есть зло само по себе. В заключении к третьему тому читаем: «Сексуаль­ ная деятельность склоняется к злу лишь по виду и результату, но субстанционально, сама по себе, злом не является» 136.

Конечно, эта мысль не нова, новыми представляются как фундаментальность вопроса, поднимаемого Фуко, а именно, вопроса о связи в человеке того, что наиболее интимно, с тем, что наиболее пригодно для выявления общественными сред­ ствами (моралью, политикой, государством, институтами), так и двояко акцентированный способ рассмотрения материа­ ла с точки зрения того, что от античности передается в другие культурные эпохи, и того, что отличает именно античный пери­ од: при этом более силен, как всегда бывает у Фуко, акцент на специфицирующем, а не на общем.

Точнее предмет данного исследования можно определить так: это проблемагизация «человека вожделеющего», человека как носителя вожделений, страстей, желаний. Речь идет о том, как именно сам человек формирует себя в качестве субъекта на­ слаждений. Механизмы этого формирования могут быть пред­ ставлены в следующей цепочке взаимосвязей: всякий челсвече 136 Еоисаип М. Histoire de la зсхцаше. Т. 3. Souci de soi. Paris, 1984. Р. 273.

Познание и перевод. Опыты философии языка ский поступок вписывается в поведение со всеми общими принципами его осуществления;

поведение вписывается в структуры морального сознания, определяется его установка­ ми и предписаниями;

формирование этого морального созна­ ния происходит не само собой, но путем особого упражнения (в этой связи CDyKo И применяет греческое слово «аскесис», причем, пожалуй, именно с христианскими ассоциациями).

Три общих знаменателя этих работ Фуко следующие: 1) гре­ ческое общество было «естественным», и наслаждение счита­ лось в нем естественным инепредосудительным;

греческое 2) общество было «мужскимэ и потому, например, в сексе четко различались активная и пассивная роли;

греческое общество 3) было «агонистическиме и потому, даже и не имея внешнего со­ перника, греку было сравнительно легко вступать «в борьбу с самим собой», каковою, в частности, и является «аскеза», или.

иначе, упражнение в умеренности поведения.

На дельфийском храме было семь надписей, в том числе «ничего через меру» и «познай самого себя»;

первая из них бы­ ла актуальна главным образом в раннюю и классическую эпоху (это «умеренность», «софросюнэ» слово, довольно часто ис­ пользовавшееся историками греческой культуры) и нашла свое философское завершение у Аристотеля;

вторая же стала акту­ альной после Сократа и вплоть до конца античности. Автор не говорит об этом прямо, но раскладывает свой материал по то­ мам именно в соответствии с этими принципами.

Итак, стремление к наслаждению естественно, но чтобы на­ слаждение было полноценным, нужно соблюдать меру во всех четырех областях, включаемых автором в «наслаждение».

При этом Фуко упорно подчеркивает, что применителыю к грекам речь не шла ни о каких универсальных правил ах или канонах, но скорее лишь о принцилах стилизации поведения сравнительно небольшой части общества взрослых, свобод­ ных мужчин, тех, кто в состоянии стремиться придать своей жизни прекрасную завершенную форму. Запреты иудейоко­ христианской морали, на которых мы часто и поныне склонны строить свои представления о моральном сознании, не универ­ сальны и не вневременны. Для грека же моральный опыт сам по себе важнее каких бы то ни было кодов и законов, а следо­ вательно, и примснигельно к материалу античной культуры для нас важнее не история моральных заповедей, но история «этики», понимаемой как разработка форм отношения к само­ му себе, позволяющих индивиду стать субъектом морального поведен 1151 и осознать себя в качестве такого субъекта. Фуко называет три главные для грека «самстехникия (techniql1es-de Раздел первый. Познание и язык. Глава вторая. Фуко: «диагностика настоящего, soi)137 диэтетикой, экономикой и эротикой и подчеркивает, что, провозглашая эти сферы «самопрактикованияь, греки не руко­ водствовались никаким общим законом и не стремились органи­ зовать поведение (сексуальное в широком смысле) одной­ единственной системой принципов. Например, тот же принцип умеренности по-разному предстает в сферах диэтетики, эконо­ мики, эротики. А именно, в диэтетике главное это упражнение в умеренности, учитывающее подходящий момент наслаждения, необходимое соотношение между состояниями тела и временами года и пр.;

в экономике формы умеренности другие: здесь важен не выбор момента или времени года, но постоянство контроля и власти мужа над женой, поддержание иерархического порядка, в котором лишь человек, способный властвовать над собой, спо­ собен властвовать и над другими;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.