авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 7 ] --

«...когда Я пишу, да­ же здесь, на этих бесчисленных открытках, я уничтожаю не толь­ ко то, что я говорю, но и тебя, моего единственного адресата.., а значит и саму возможность послаиия--ё". Но страх перед умерщвлением уникального общезначимым, перед открытостью и незащищенностью открытки, отдаваемой в чужие руки, это лишь одна сторона медали. Может ли открытость открытки нести любимой смерть, если та же самая открытка изображение на ее обратной стороне становится открытием и откровением для ге­ роя? если оно дает жизнь даже тем людям, которые умерли двад­ цать пять столетий назад?

Так, в реальную жизнь героев романа включается «нереальная»

жизнь персоиажей Сократа и Платона, изображенных на сред­ невековой миниатюре в книге о предсказании судьбы (рукопись в. хранится в той самой знаменитой библиотеке, где работает XlIl герой) и массово тиражированных на обложке почтовых откры­ ток, которые герой и шлет своей возлюбленной. Открытие этой открытки было для него потрясением, тайной, шифром, требую­ щим разгадки. Внимание героя приковано к миниатюрестранным и никак не объяснимым «сродством» его собственной концепции с концепцией средневекового художника. Герой Деррида увидел в изображении пишущего Сократа, пишущего и пером, и резцом, пишущего вопреки всем известным историческим сведениям, парадоксальное иконографическое подтверждение своей концеп­ ции главенства письма как протописьма, как условия возможно­ сти всех расчленений, знаков, следов. Герой воспринимает раз­ гадку этого загадочного изображения как личную задачу и ответственность, а сам образ Сократа и Платона как негатив, который должен проявиться именно в нем и через него, хотя бы и двадцать пять столетий спустя-".

Смысл здесь не в каком-то конкретном ответе на поставленный вопрос, ибо предлагаемые героем Деррида истолкования нарочи­ то опрошенны, приземлены, окрашены фарсовостью, а подлинно «научный» ответ с трактовкой смысла расположения фигур его все /bi(J. Р. 12.

/hid. Р.З9.

/bid. Р. 14.

Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное" равно не удовлетворяет, но именно в неистребимой жизненности самого усилия и решимости ответить на этот вопрос. Но если для героя Деррида загадочен смысл изображения, то для нас пока оста­ ется загадочным отношение героя к вопросу о смысле этого изобра­ жения. Для чего понадобилось ему так упорствовать в своем вопро­ шании, давая при необсуждаюшейся презумпции величия этих мыслителей столь нелепые истолкования их изображения (ср. Со­ крат скромный секретарь, готовый записать мысли авторитарно­ го оратора Платона;

Сократ переписчик партитуры музыкаль­ - ного произвеления, которым готовится дирижировать Платон;

Сократ старый дед, у которого капризный ребенок Платон - - чего-то требует;

Платон поза неустойчива спешит сесть на от­ - правляющийся поезд, или толкает коляску с младенцем? стари­ ком? калекой";

сцена суда, на который Платон требует, чтобы Со­ крат записал свою последнюю волю, свое завещание и т, д. и т. п.)?

По-видимому, ответ на этот вопрос лежит в той области, где проясняются смысловые основания обшности между более ранни­ ми работами Деррида, где, как мы уже говорили, постепенно и под­ спудно формируется «особый», «новый» объект, не вмешающийся в готовые категориальные членения мысли и языка, и теми его ра­ ботами, где центр тяжести переносится на экспериментирование в околофилософской области литературного письма, Общность между этими областями простирается гораздо дальше, чем может показатъся, Мы уже упоминали о том, что в основе структурной ор­ ганизации обеих сфер лежит принцип соотнесения значений по принципу оксюморона, только в первом случае, условно говоря, в «научно--философских работах этот принцип пронизывал упо­ требляемые понятия, а в данном, рассматриваемом примере «лите­ рагурно--философского письма он затрагивает чувства, намере­ ния, поступки людей (примеров такой оксюморонности можно привести огромное множество: спрятать открытку или открыть ее всему свету? сжечь письмо или увековечить написанное? освобо­ дить свое письмо от излишеств тона, жанра, стилистических кра­ сот, оставив лишь самое необходимое, или, наоборот, наделить его всеми мыслимыми и немыслимыми красотами, провести через все веками отработанные возможности выражения? и т, д. и т. п.).

Но это еше не самое главное: важнее то, что идеи и люди, фи­ лософские понятия (или воплощаюшие их персонажи, скажем, Сократ и Платон) и реальная жизнь оказываются в конечном сче­ те звеньями единой цепи взаимосвязей: переживания «маленьких людей» по поводу утерянной почтой открытки достойны высокой трагедии, а великие философы зато достойны бессмертия и, зна­ чит, самой обыденной жизни, реальной жизненности «без всяких скидок», во всех ее бытовых и повседневных перипетиях, Отсюда, Познание и перевод. Опыты философии языка наверное, и все эти опрошивающие приемы, все изобретенные для Сократа и Платона героем Деррида формы реальной жизни.

Тогда и цепь коммуникаций не кажется более смертельно опасной для в малом и великом уникального (ведь в конце концов герои Деррида заслужили право «заново изобретать» свой собственный язык или «наш чужой» язык, как они говорят), а Сократ и Платон, став реальной и необходимой частью жизни героев, заслужили са­ му возможность того, чтобы их «просто полюбили». Получается, что к одному и тому же вопросу мы подходим с разных сторон:

спросить о том, вмещается ли жизнь в мысль, и спросить о том, вмещается ли мысль в жизнь, по сути, одно и то же. И еще: если удержать в сознании оба эти вопроса одновременно, тогда и пер­ спективы ответа на любой из них по отдельности предстают как более оптимистические. В самом деле, разве нам труднее вместить Сократа и Платона (или, иначе говоря мысль) в формы реально­ го существования, нежели вместить жизнь и все возникающие в ней «новые объекты» в новые мыслительные формы? Одно не­ мыслимо без другого, неосуществимо без другого.

Итак, «Послания» Деррида произведение сложное, но вовсе не безнадежно бессмысленное. В самом деле, нагнетание неопре­ деленносгей (неизвестно кто, кому, зачем, о чем пишет) не пре­ вращает героя Деррида в экзистенциалистекого упрямца, который абсурдно борется с абсурдом, оставаясь в недрах абсурдного: ско­ рее, это упрямство мыслительного, душевного усилия, которое может быть и не чуждо игре, выдумке, фарсу, самоиздевке, но на­ чисто лишено скуки и безразличия, таким может быть лишь само­ ощущение человека, воспринимающего акт мысли как жизнен­ ную задачу. (В этом мне видится коренное отличие такой этики от экэистенциалистской: самоутверждение человека не требует здесь отвлечения от объективной мысли и сосредоточения на экзистен­ циальных переживаниях, но предполагает взаимопронизывание мысли и жизни как равно необходимых слоев человеческого бы­ тия.) Читатель Деррида это человек рафинированной культуры, тонко чувствующий, и потому у него есть возможность, хотя и аб­ страктная, но при иных социальных условиях вполне осушестви­ мая, понять глубокие истины и утонченные принципы, про­ зреть их именно благодаря своей культуре, благодаря своей развитой фантазии и воображению. В любых условиях воспитание читателя, развитие его восприимчивости к новому, свободы обра­ щения с мыслительным материалом, способности самостоятель­ но оперировать многоязычными понятиями многовековой фило­ софской традиции не может считаться маловажным делом.

Какова же для нас та гносеологическая мораль, которую мож­ но было бы извлечь из обращения Деррида к «литературноь-фило Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное»

софскому письму как одной из возможностей, содержашихся в «прото-письмея как условии всех возможностей дискурсивно­ сти? Соотнесение философии и литературы далеко не новость в историко-культурной традиции. Во многих смыслах правомер­ ной представляется точка зрения, согласно которой само сущест­ вование философии всегда зависело от литературного дискурса, а отказ, самоочищение Философии от некоторых типов языка как «фиктивных» И «риторических» был одним из способов самоопре­ деления самой философии. В этом отношении есть и другая сто­ рона: само по себе полагание литературы как чего-то вынесенно­ го вовне, чуждого, осмысление отношения между философским и литературным как достаточно жесткой оппозиции было спосо­ бом и формой признания той «угрозы», которую язык представля­ ет для философии. Получается так, что отводя языку в литературе особое место, где он может раскрыть все стороны своей «языково­ СТЮ, а затем трактуя эту сферу как производную, проблематич­ ную и несерьезную, философия «заклинает угрозу»228.

Обычно соотношение между философией и литературой трак­ туется весьма сходно с тем, как Деррида трактует соотношение между речью и письмом. А именно: философия (она же речь) наделяется способностью прямого отношения к истине, а литера­ тура (она же письмо) рассматривается как нечто производное, вторичное, несамостоятельное. Иначе говоря, непосредственно­ еть философски-речевого отношения к истине покупается ценой третирования письменно-литературного отношения к истине, хо­ тя на самом деле отторгнутая литературность выступает как «свое другое» философии. «Деконструктивный- ход размышлений Дер­ рида должен был бы заставить нас помыслить некую прото-лите­ ратуру (или прото-философию"), представляющую условия воз­ можности как философии-речи, так и литературы-письма в их обыденном смысле. При переводе деконструктивных процедур на более привычный для методолога язык, становится очевидно, сколь плодотворна взаимная обращенность философии и литера­ туры, сколь полезны, следовательно, исследования литературного слоя философских текстов (и прежде всего анализ их риториче­ ского строя, системы тропов и фигур, участвующих в построении собственно философской аргументацииг--? и одновременно сколь полезно рассмотрение тех компонентов литературы, где она по 22R Си//ег J. Тассцсз Derrida / / Structнralism апс Sil1ce. From Levi-Strallss to Derrida.

Oxford, 1982.

229 Интересное развитие этой темы мы находим в работе Derrida J. La mythologie bIanche: la гпегарлоге dans le texte philosophique / / Derrida 1. Marges - de ]а phiJoso phie. Paris, 1972. Р. 247-324. Об этом подробнее во втором разделе.

Познание и перевод. Опыты философии языка своему разрабатывает общие ДЛЯ всех видов разумной человече­ ской деятельности ресурсы мысли и выражения.

Строгая философия и «литературность», как справедливо заме­ чают некоторые исследователи Деррида, сосуществуют в его рабо­ тах не на манер компромисса, но каждый в достаточно ради­ кальной форме;

и это придает работам Деррида своеобразие и силу. Лишь теперь ДЛЯ нас проясняется место работ Деррида, определяемое в двух пересекающихся кругах методолого-лингви­ стических исканий хх в., с одной стороны, и культурных феноме­ нов от Гуссерля до новейших литературных течений с другой.

Неправ будет, видимо, критикДеррида, ограничивающийся впол­ не определенными (и вполне понятными) идеологическими кон­ статациями. Неправы будут и те исследователи, которые остано­ вятся перед стеной непонятного в фактически исследуемом Деррида предмете, не увидев за ней трудного прорастания ростков научного постижения новой проблемной области, и те исследова­ тели, которые сведут свою полемику с Деррида к выявлению его апологетических в отношении современной авангардистской ли­ тературы претензий. Ответ первым должен был бы, наверное, предполагать наряду с демонстрацией тех феноменов в концепту­ альных построениях Деррида, которые свидетельствуют о нали­ чии формирующегося в знании предмета, такие историко-науч­ ные экскурсы, которые могли бы оказаться убедительными при анализе начальных стадий Формирования ныне уже признанно сложившихся научных предметов в родственных проблемных по­ лях. Ответ вторым должен был бы, наверное, содержать напоми­ нание о том, что литературный авангардизм, как и вообще модер­ низм в искусстве это явление, которое вовсе не сводится к вполне определенным идеологическим уровням, содержит в се­ бе и иные потенции, давшие первоначальные «эксперименталь­ ные» проработки многих художественных замыслов, позднее раз­ витых уже в системах других художественных средств и т. д.

Деррида занят не бессмыслицей. а тонкими, еще не вполне очерченными проблемами, он идет к овладению высшими прему­ дростями метода, и потому для него не случайность само обра­ щение к современному литературному материалу. В результате применения своей достаточно изощренной техники анализа он в состоянии усмотреть логику, структуру в, казалось бы, совер­ шенно хаотичном мышлении, уловить мало заметные взаимосвя­ зи между абсурдными текстами, которые, по видимости, «ничего не отражают», и действительностью, породившей эти тексты.

Апологетика того, что некогда называлось «контркультурой», тем самым до известной степени присутствует в текстах Деррида. Од­ нако ограничиться такой констатацией значило бы допустить Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида:.необходимое н невозможное»

грубейшее упрощение, ибо перед нами достаточно утонченное понимание реальной диалектики языка, литературы, философии, гносеологии. Отсюда и тот интерес к категориальным новшест­ вам, который заставляет Деррида бесконечно умножать и диффе­ ренцировать употребляемые им понятия. Когда мы говорим о двух ипостасях Деррида «строгое-философской И «литературно»­ философской, мы даем себе отчет в том, насколько простым, понятным и вполне объяснимым шагом было обращение Деррида к литературе и литературным экспериментам при анализе предме­ та, который неопределенен, рассудочными понятиям и не уловим и потому естественно предполагает выход в область художествен­ ного творчества, где необходимостью становится вымысел, ин­ туиция, фантазия. Когда мы размышляем об этих двух ипостасях Деррида, мы не сводим его ни к одной из них и полагаем, что их противоречивое единство, равно как и многообразные способы фиксации этой противоречивости в его работах, служат весьма интересным материалом для методолога и эпистемолога, чутко относяшегося к новым формам и обликам гуманитарной мысли.

§ 4. Можно ли реконструировать деконструкцию?

Итак, мы проследили основные понятия грамматологии, их сцепления в тексте. А теперь мы хотим понять: зачем нам Дерри­ да здесь и теперь? Для этого нам нужно будет подытожить то, что мы увидели и, хочется надеяться, поняли из Деррида (не дове­ ряя ему на слово и не позволяя ему постоянно ускользать от всех определений), и затем попытаться истолковать полученную кар­ тину с более общих позиций.

Систематизация несистемного Мы уже много раз видели, как Деррида пытается ускользнуть от всех возможных определений (так, единицы, которыми поль­ зуется Деррида, не понятия, не объекты, не методы, не акты, не операции, не...). В конечном счете мы к этому привыкаем и стараемся сами что-то понять. Он берет то, что кажется завер­ шенным и систематизированным, и выявляет в этом незавершен­ ное инесистематизированное. Р. Гаше, один из наиболее тонких и благожелательных исследователей Деррида, считает его целью поиск «инфраструктуры несистемагичностей философской мыс­ ли»: они не образуют единств и остаются лишь квазисиитезирую­ щими конструкциями-". Для Гаше все понятия Деррида прото 230 Сазсп« R. The Tain ofthe Mirror. Derrida and the Рпйозорпу of Retlection. Cambr.

Гопсюп, (Mass.), 1986.

Познание и перевод. Опыты философии языка след, различАние, восполнение-замена суть при меры подобных конструкций.

Вопрос о том, что именно и как разбирается при деконструк­ ции, двусмыслен. Собственно говоря, система или не система это во многом зависит от точки зрения извне или изнутри. Дер­ рида отказывается определять свое место или же определяет его «неразрешимым. образом: а именно его деконструкция есть структурированная генеалогия философских понятий или, иначе говоря, нечто «наиболее внутреннее», но построенное «из некоей наружи--!'. Эта принципиальная оксюморность позволяет ему за­ нимать любую позицию систематическую или несистематиче­ скую, внешнюю или внутреннюю. Важно выявить нечто скрытое, запрещенное и построить генеалогию этого заинтересованного подавления (психоаналитический аспект).

Но с чего начать, как приступить к этой работе? Это может быть какая-то яркая деталь, а может быть очевидная (или только предпо­ лагаемая) неувязка в самой систематизированной мысли. Однако где именно следует внедряться в текст, чтобы за системой увидеть неси­ стему, никогда не ясно. Соответственно и метод работы с «почти»

объектами оказывается «очень непрямым»: чтобы уловить и исполь­ зовать все «случайности» (необходимые возможности) означения, приходится использовать военные (стратегические) или охотничьи (обманки) приемы. ДЛя определения тех мест, где де конструкции стоит внедриться и развернуться, Деррида пользуется не методом (систематическим набором процедур, употребляемых с определен­ ной целью), а чутьем, интуицией, «нюхом» А это значит, что (f1air).

выбор не подлежит обсуждению, доказательству, опровержению.

Деррида движется сам и призывает нас двигаться тихой сапой. Обма­ нуть, сделать вид, будто принимаешь те понятия и условия, которые нам навязаны, осуществить разведку на местности в пространстве лотоцентрической метафизики, чтобы лучше понять, где и как мож­ но попытаться пойти на прорыв. L'exhorbitant (название методологи­ ческой главы) это одновременно чрезвычайность, чрезмерность, отсутствие систематичности, то есть метода.

В целом его де конструкция это разборка концептуальных оп­ позиций, поиск «апорий», моментов напряженности между логи­ кой и риторикой, между тем, что «хочет сказать» текст, и тем, то он ПрИНУЖден означать. В этих метафорах, примечаниях, поворотах в аргументации, то есть именно «на полях» текста, и работают эти будоражашие силы означения-У. Текстовые операции, которые Derrida J. Positions. Paris, 1972. Р. 15.

23 \ 232 Ср.: для Барта важна не структура, а структурация, не логика. а взрывы, толч­ ки, вспышки, сам акт означивания. Бесконечные ассоциативные цепочки имеют Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное, совершают и автор, и читатель, сливаются в незавершенное дви­ жение, которое отсылает и к самому себе, и к другим текстам: ос­ тается учиться читать тексты по краям и между строк, то есть там, где, кажется, ничего не написано, но на самом деле написано все главное для Деррида.

Однако дело ведь не в том, заметить или не заметить несистем­ ное, а в том, что с ним дальше делать: вовсе отказаться от поиска си­ стемности или строить из несистемного систему, покуда хватит сил.

К тому же противоположность системного и несистемного во мно­ гом совпадает с противоположностью ставшего и становящегося.

Ни то, ни другое не дано нам в чистом виде: за любой системой бу­ дут маячить несистемные остатки, в нее не вошедшие, а в любой хаотической картине какие-то фрагменты будут складываться в не­ что более упорядоченное. Этот спор системного и несистемного яр­ ко разыгрался в отношениях структурализма и постструктурализма.

Деррида подчеркивает парадоксальность, апорийность огром­ ного количества философских и нефилософских слов, понягий, ситуаций, событий. Среди них есть такие случаи, когда внутренне противоречивая семантика видна, так сказать, невооруженным глазом. Но есть и случаи менее очевидные, в которых Деррида выявляет неявное, а подчас, возможно, и преувеличивает «нераз­ решимость» выявленного. Логики считают некоторые виды «не­ разрешимостей» рядовым явлением: таковы, например, все сверх­ общие понятия, которые определяются только друг через друга - (материя то, что не есть сознание, а сознание то, что не есть материя);

таковы ряды перечислений (первый, второй, и т. д., В которых «второй» выступает как условие возможности первого и наоборот);

таковы реляционные понятия (типа младший, стар­ ший);

и конечно таковы акты самореференции-Ч Мы рассмот­ рим лишь несколько типических случаев апорий по Деррица, сгруппировав их в три класса лексико-семантические, синтак­ сические, прагматические.

«Неразрешимости»: лексика-семантические. Они возникают в тех случаях, когда двусмысленные или многозначные слова не обшеэротический, а не познавательный смысл. Этому по логике конвергенции, а не влияния ~ вторит и поздний Лотман: главное в литературе взрыв как взгляд в запредельное пространство (но нам нужно философское понятие взрыва, а не разрушения). ер. у Дер рида в «Позициях»: главное чтобы система была открыта к источнику неразрешимостей и подпитывалась им.

233 Известны лингвистические парадоксы самообозначения. которые в какой-то степени парадоксальны в любом высказывании, где субъект высказывания-акта (епопс.апоп) и субъект высказывания-результата (епопсё) систематически не сов­ падают. Различные формы и модусы апорийности совпадают в обозначении по­ граничных ситуаций, особенно - смерти.

Познание и перевод. Опыты философии языка могут быть сведены к однозначности. В ряду таких слов (их наби­ рается десятки) «фармакон. у Платона (лекарство-яд, жизнь­ смерть), восполнение у Руссо (наличие-отсутствие, дополне­ ние-подмена), «гимен» у Малларме (девственность-брак, сохра­ нение-нарушение) и многие другие.

Но посмотрим внимательнее действительно ли они «неразре­ шимы» ? Например, греческое слово «фармакон- означает нечто отклоняющееся от нормального уровня здоровья (как физическо­ го, так и духовного), а потому оно может выступать и как яд, и как лекарство, и кроме того метафорически как козел отпущения.

В общем виде, можно сказать, речь идет о контрастных значени­ ях с отсутствующей (нейтрализованной) серединой, и таких при­ меров среди явлений языка и культуры можно найти сколько угодно. Скажем, героем в романтической поэзии может быть либо святой, либо дьявол но никогда не «нормальный мещанин».

В этом смысле «романтический герой» сходен с платоновским «фармаконом». Или возьмем «гимен» Малларме. Можно ли счи­ тать семантику этого слова «неразрешимой», если при введении в контекст она всякий раз отступает? Так, в учебнике по гинеко­ логии нам будет заведомо ясно, что речь идет о плеве-мембране.

а в поэтическом тексте, у Малларме, потенциальных значений на­ верняка будет значительно больше, нежели то, что описывает Деррида. И это различие контекстов диктует различное обраще­ ние со словом: в поэтическом тексте задействовано все многооб­ разие оттенков значения каждого слова, а в учебнике господству­ ет установка на однозначность и строгую терминологичность.

Иначе говоря, жизнь слов в культуре устроена либо гораздо слож­ нее, либо гораздо проще того, что нам говорится.

Семантику Деррида, кажется, не любил из-за общей непри­ язни к проблеме референции;

прагматика была занята жестко определенными философскими позициями (в частности, филосо­ фов-аналитиков);

оставался синтаксис, синтагматика. Однако вряд ли можно сказать, что Деррида развивал область языкового синтаксиса, ибо, погружаясь в этимологические или словарные изыскания, он предпочитал «рассеиваться» В миражах ассоциаций любого типа смысловых или чисто звуковых, «случайных». Воз­ никают бесконечные отсылки означающих друг к другу, но в этом мареве всегда присутствует и инаугурационный жест (именование в теологическом смысле - это новое рождение).

Неразрешимости: синтаксические. Уже в эссе «Различаиие»

Деррида приходилось доказывать свою непричастность (1968) «негативной теологии». Однако если о негативной теологии мож 234 Включен в Оетаа 1. Marges - de lа philosophie. Рапя, 1972.

Раздел первый. IIознание и язык. Глава третья. Деррида:,'необходимое и невозможное, НО спорить, то негативная семантика у него уж точно есть: это иг­ ры двойных (или многократных) отрицаний, при которых логиче­ ское отрицание нередко само себя упраздняет. К примеру, след описывается как то, что не наличествует и не отсутствует;

и нали­ чествует, и отсутствует;

столь же наличествует, сколь и отсутству­ ет, и т. д. Когда Деррида говорит, что ни одно понятие метафизи­ ки не может описать след, и накапливает отрицания (не видимый, не слышимый, ни в природе, ни в культуре), его язык все равно работает в таком режиме, чтобы указать на не-первоначальное можно было только с помощью слова «первоначало», хотя бы и перечеркнутого-".

Пути синтаксического развертывания негативной семантики ведут нас к мифу, фольклору. Вот древняя загадка: мужчина не мужчина камнем не камнем убил не убил на дереве не на дереве птицу не птицу. У нее есть разгадка: евнух комом земли попал в летучую мышь, сидевшую на кусте. Но в нашем случае разгадок нет и быть не может. Мысль буксует, слова разбухают и интерио­ ризируют весь словарь: так, любой «тимпан» будет одновременно означать все, включая гидравлическое колесо. По сути любой фрагмент текста у Руссо, Соссюра, Платона если разглядывать его в увеличительное стекло и вне контекста по рождает эти са­ мые неразрешимости.

Неразрешимости: nерформативно-nрагматические. Примени­ тельно к грамматологии они покамест почти не проявляют себя, но важны для общего очерка позиции Деррида. В самом деле, бы­ вают такие неясности, которые Письмо часто порождает двусмыс­ ленности, которые нельзя устранить обращением к контексту или к намерениям автора. Возьмем речь Деррида на праздновании двухсотлетия американской Декларации независимости-Х (в ко­ торой, как известно, представители США, собравшиеся от имени народа этих колоний, торжественно заявляют, что эти объединен­ ные колонии являются и должны являться свободными независи­ мыми штатами...). Для него главное это именование себя в каче­ стве представителя какой-то социальной общности и подпись под учреждающим документом как перформативные акты. Кто они эти первые представители народа? Что легитимирует их 235 О том, что безраздельно доверять операторам отрицания было бы наивно, нас уже давно предупреждал психоанализ;

чем больше мы отрицаем что-либо, тем больше у психоаналитика оснований считать, что как раз отрицаемое «истинно»:

недаром проблема отрицания и отрицательного суждения о состоянии сознания и состоянии реальности одна из сложнейших у Фрейда.

236 Derrida J. Declaratiol1s d'il1depel1dal1ce / / Otobiographies. L'el1seigl1emel1t de Nietzsche et lа ройпоце dLl пот propre. Paris, 1984. Р. 13-32.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫ1(а речь? Как соотносится момент установления закона в саму ситуа­ цию политического представительства? Как понять сам переход от до-общества без конституции к новому политическому поряд­ ку? Это ставит особые вопросы юридического высказывания как в речи, так и на письме: одни исследователи считают все юри­ дические положения и ситуации сводимыми к констатация м о положении дел, другие утверждают, что логически перейти от декларации к реальному учреждению социального института не­ возможно из-за порочного круга: чтобы иметь взаимные обяза­ тельства, нужно, чтобы союз уже был заключен. Для Деррида в из­ вестном смысле все речевые акты «неразрешимы». И потому требуется скачок, акт веры, некое «необходимое лицемерие», что­ бы обеспечить политическое, военное, экономическое действие, вводящее какой-то новый порядок и связанное с применением или демонстрацией силы.

Наверное, мы могли бы разбить перформативные парадоксы на части и подчасти и преодолеть апоретическую ситуацию сту­ пенчатостью суждений (мы, здесь собравшиеся, объявляем себя представителями несуществующего государства;

мы, здесь со­ бравшиеся, представители еще не существующего государства, объявляем это государство существующим, и т. Д. - покуда новое государство не будет объявлено свободными штатами), но Дерри­ да этого не делает. Однако, даже если часть представленных Дер­ рида апорий и разрешаются логическими средствами, все равно, проработав в них и логическое и нелогическое, мы становимся бо­ лее чувствительными к несистемным «остаткам», софизмам всему тому, что, как правило, выбрасывают за борт как третье­ сортную логику или вообще нелогику.

Логический набор. Из чего состоит набор (не)логических средств Деррида? Посмотрим сначала, чем мы обычно располага­ ем: формальная логика позволяет нам разводить контексты и уточнять смыслы;

диалектическая логика искать и разрешать противоречия, а при осмыслении развития осуществлять «сня­ тие» (удержание лучшего из предыдущих стадий);

мифологиче­ ская (и структуралистская) логика показывают, как строить бинарные оппозиции (близкий-далекий, сырой-вареный) и на­ ходить подходящих посредников между членами этих оппозиций;

тернарные схемы манят нас каким-то особым подходом, но, ка­ жется, чаще всего сводятся к бинарным. А что есть у Деррида?

К формально-логическому расчленению своих апорий он не при­ бегает;

диалектический путь отрицает (особенно за идеологию «СНЯТИЯ»), хотя его взаимоотношения с Гегелем вопрос слож­ ный и требующий отдельного рассмотрения;

в мифологической логике видит лишь материал для деконструкции.

f!1здел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное»

А что остается? То, что можно было бы назвать взаимоналоже­ нием гетерогенных элементов без «поглощения», «переварива­ ния. низшего высшим. Эти приемы работы похожи на пластику наклеивания, аппликаций, коллажей, а ее результаты напомина­ ют палимпсест (когда старую запись можно расшифровать под но­ вой), на хайдеггеровские перечеркивания без вымарывания;

на связь поверхностей в ленте Мёбиуса (ее концы склеены так, что внутреннее и внешнее плавно переходят друг в друга), на внешне абсурдные эшеровские картинки. Один из самых главных механизмов, которые Деррида находит у своих героев, а затем пре­ вращает в концептуальный инструмент это механизм восполне­ ний-изъятий: он предполагает уже не бинарные противопостав­ ления, а некие сериально-градуальные схемы развертывания значений (нарастание или убывание качеств по схеме от «внешне­ го прибытия нового» до «подмены исходно данного»;

яркий при­ мер соотношение природы и культуры у Руссо, которое можно - представить по следующей схеме: приложение добавление до­ - - полнение восполнение замена подмена). Итак, мы сталки­ ваемся здесь с разнообразными квазипространственными форма­ ми конфигурирования мыслительных элементов. Свои средства Деррида берет из словесной художественной практики;

невер­ бальной пластической практики;

из материала, не использован­ ного логикой (мелочи, «обманки», софизмы);

из психоаналитиче­ ского материала и схем;

из материализованной языковой метафорики в текстах различного типа. Учет телесной пластики (при наличии аналогий и параллелей между жизнью мысли и жиз­ нью тела) нередко позволяет по-новому взглянуть на мыслитель­ ные процессы, учесть общие механизмы сбора и объединения впечатлений, их обработки и пр.

Метафорика. Концептуальные единицы, используемые Дер­ рида, можно назвать поэтико-терминологическими'Ч, И здесь воз­ никает вопрос о соотношении логического и риторического в генезисе и истории философии и о соотношении философии и литературы в нынешней судьбе философии. Дискуссий о мета­ форе и ее роли в современной философии проходит много, и по­ зиции в этих спорах часто оказываются несоизмеримыми из-за того, что оппоненты размещают метафору в разных местах смыс­ лового пространства. Если поместить ее ближе к референту (меж­ ду смыслом и референтом), тогда метафора будет иметь познава­ тельный смысл, а весь язык окажется фигуральным, если же ее Поместить куда-то ближе к предпосылкам понимания «между 237 Agamben G. Pardes. Г'еспшге de la puissance / / Revue philosophique de la France et de Гётгапяег. Numeгo зрес.: Derгida. 1990. N2 2. Р. 135.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫка сказанным и подразумеваемым--У), тогда место метафоры в по­ знавательном пространстве затенится.

Если вспомнить об изначальной метафоричности текста, тогда придется признать, что во всяком философском тексте (и вообще в любом тексте) скрыты два забвения: первоначального прямого значения слова, а также самого процесса пере носа. Получается, что «стирание» первоначал становится неосознаваемой сутью фи­ лософии: чувственное непременно должно быть побеждено ин­ теллигибельным. Солнце, свет (у Платона, Аристотеля, Декарта) в известном смысле выступают как метафоры-": свет знание, темнота - невежество. В результате преодоления метафоры фило­ софский язык становится необразным, нефигуративным, метафо­ ра превращается в понятие: она стирается философским желани­ ем обобщать, интериоризировать, «снимать»..

Вся история философии была в той или иной мере логичной или риторичной, она была одновременно и текстом, написанным в той или иной манере или стиле, и рассуждением, в принципе от­ делимым от стиля и манеры (иногда почти безболезненно, ино­ гда с трудом). Исторически труд отрыва мысли от мифа и от ме­ тафоры был огромным, он был работой, а не удовольствием, как нынешние игры возврата в метафорический слой языка. При этом возникавшая наука старалась предельно отдалиться от метафоры, хотя ей это и не удавалось, а искусство старалось никогда не забы­ вать об истоках: даже Вольтер пишет сочинения на философские темы прозрачным языком прозы, а стихи или трагедии в образ­ цовой риторической манере-е", Критики часто считают, что Дер­ рида это персонаж периода современной «поздней софистики», когда мыслительная дисциплина уже превратилась в риториче­ скую игру. Разумеется, Деррида никогда не согласится с тем, что часто застревает на уровне игры слов, на уровне метафор: он счи 238 Зенкин С. Преодоленное головокружение: Жерар Женетт и судьба структура­ лизма // Женетт Ж. Работы по поэтике. Фигуры. М., 1998. Т. 1. С. 29-30.

Derrida J. La mytho10gie blanche. La гпетарлоге dans lе texte philosophique / / Derrida J. Marges - de lа philosophie. Paris, 1972. Р. 247-324.

240 Однако в известном смысле риторичны и наука, и поэтическое творчество. 80 обще троп механизм порождения неоднозначности, вносящий в семиотические системы культуры необходимую им степень неопределенности. Каждое явление культуры воспринимается на своем фоне: так, на фоне романтизма эстетика реа­ лизма воспринимается как антиромантизм, как особая антириторическая эстети­ ка. Поскольку любое сочетание ранее несовместимых элементов рано или поздно начинает восприниматься как естественное и даже банальное, постольку индиви­ дуальные стили часто развиваются от усложненности к классической простоте;

и тут Лотман цитирует Пастернака: "в коние пути впасть, как в ересь, в неслыхан­...

ную простоту»

-- Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное.

тает, что строит метаметафорику или метафору метафоры. Фило­ софия вообще склонна вытеснять свой письменный характер:

именно эту логику подавления от греков до наших дней Деррида и стремится проследить в своей грамматологии.

Но тут он не был первым: уже Валери, на которого он ссылает­ ся, показал, что философия есть прежде всего «род письма», род литературы, близкий к поэзии, и тем самым стал как бы декон­ отрукционистом до деконструкционизма. Валери писал и о роли образного языка в Философии, о неконтролируемых семантиче­ ских сдвигах и забытых метафорах в составе философских поня­ тий. То, что все это говорит поэт, вполне естественно, но то, что это берет на вооружение философ, свидетельствует о своего рода эстетическом повороте в философии. По-видимому, он возникает потому, что философия сталкивается с новыми проблемами, но не имеет собственных средств для их решения: она должна их создать или найти где-то вовне. В данном случае «литература», «поэзия»

И воспринимаются как такое «вне», которое требуется «изнутри».

Можно полагать, что для философа внимание к стилю и манере письма может быть лишь первым шагом: следующий так или ина­ че потребует более жесткой дисциплины в работе рефлексивного, критического сознания.

Пространственность. Важная часть средств, употребляемых Деррида, приходит «виртуально» из современных пластиче­ - ских искусств. Ранее пространство и время предполагали какие-то четкие координаты (близкое-далекое, внешнее-внутреннее, верхнее-нижнее), в которых фиксировались предметы созерца­ ния, восприятия, постижения. А теперь и предметы, и те про­ странственно-временные координаты, в которых даются пред­ меты, теряют свою устойчивость. Новые возможности их соотнесения так или иначе обнаруживаются в разрядках, разбив­ ках, промежутках, интервалах, артикуляциях, а также незаметных переходах пространства и времени друг в друга.

Современные эксперименты с пространством в самых разных областях культуры были, по сути, отсроченным ответом на ту про­ блему, в которую некогда уперся Кант, утверждая невозможность пространственного представления внутреннего опыта, а потому и невозможности теоретических гуманитарных наук (например, знания о душе или теоретической психологии). Современные ис­ кусства и соответствующий им опыт мысли перевернули пред­ ставления о внутреннем и внешнем, верхнем и нижнем и пр.

Предлагаемые обоснования знания и опыта уже не подразумевают внутреннего очищения содержаний сознания, их возгонки к сущ­ ностям: они исходят из достраивания и доращивания образов, предметов, которые никогда не завершаются. Коль скоро ни цель, Познание и перевод. Опыты философии языка ни средства, ни предметы, ни пути заранее не определены, топо­ логия мысли оказывается почти сказочной: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что... Куда ни повернешься все сплошь заколдованные места: думая, что удаляемся от них, мы вновь к ним приближаемся, а надеясь вернуться, никогда не попа­ даем туда, откуда вышли. Двойное движение приближения-отда­ ления становится в себе неразличимым.

Плотный строй текстовых ассоциаций по сходству (метафор) и по смежности (метонимий) создает это непривычное простран­ ство действий мысли и языка. Архаика и архисовременность, фольклор и гипертекст в нем уравниваются: ни там, ни тут нет ни начал, ни концов;

ни центра, ни периферии;

ни определенного входа или выхода;

нет ни отправных пунктов, ни пунктов назна­ чения, и мы вообще забыли, куда едем, только какие-то промежу­ точные станции мелькают... Может быть, отсюда - исключитель­ ная избыточность текста Деррида;

подчас он с маниакальной настойчивостью повторяет почти одно и то же, но это именно не одно и то же, поскольку записано в разных контекстах: такие понятия, как след, письмо, различАние, восполнение, нередко вводятся почти дословно сходными, синонимичными средства­ ми. Эти различающе-уравнивающие механизмы позволяют наве­ сти интертекстуальные мосты между любыми произведениями, которые оказываются сплошь вторичными, состоящими из подлинных или мнимых цитат, отсылок, реминисценций, в кото­ рых всякое слово чужое и вместе с тем все чужое может войти в твой текст.

Четкой границы между мыслью и бытием, природой и культу­ рой не существует, достраивание и подмены имеют место везде.

Как действует мысль? Собирает все разнородное, просеивает, отбирает сходное и пр. Но все это материал, который не схваты­ вается синтезом, тем более мгновенным, для этого нужны от­ странение в пространстве и отсрочка во времени. Можно предпо­ ложить, что схемы тела и сознания связаны между собою более тесно и более интересно, чем мы раньше думали, а потому экспе­ рименты с предметами и координатами могут породить и другие абстракции, и другие пластические формы. Существенно то, что человеческое сознание по сути своей гетерогенно и предполагает не только операции с дискретными элементами и текстами как цепочками сегментов, но и учет одновременного сосуществова­ ния смыслов. И все эти механизмы по-разному проявляют себя в разных взаимодействиях телесного и духовного.

Доминанта современного сдвига антропологической про­ блематики заключается в осмыслении во-площенности ре­ флексивного сознания и одухотворенности телесного. Это звучит раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида:.необходимое и невозможное»

~ архаично, но содержит радикально новое понимание основ чело­ веческой жизни и понятийных схем ее постижения. Важны не только сознание как рефлексивная способность, не только интуи­ тивный акт, но и жизнь сознания, укорененного в теле (теле инди­ вида и теле культуры). Наверное, именно это пытается показать нам абстракция прото-письма: интуиция не оставляет следов, = «царапать») и оставля­ а письмо царапает (по-гречески «писать»

ет следы. Но для этого требовалось ввести в зону философской ре­ флексии такую эмпирию, которая сопротивлялась бы «возгон­ кам» и «сублимациям», сохранялась бы в виде следов, не теряла своей энергии, в конечном счете «поддерживающей» любые фи­ лософские абстракции. Ткань текста, письмо плетется в результа­ те челночного движения между рефлексивным и эмпирическим, трансцендентальным и телесным-".

Парадоксальные объекты. Оппозицией активного и пассивного Деррида практически не пользуется, но все же можно утверждать, что динамическая позиция ему ближе. Означение в динамике порождает неожиданные эффекты взаимоналожений, о чем уже говорилось. Даже те термины, которые имеют более или менее точный смысл, в силу отсрочки и отстранения все равно поглоща­ ются и размываются новым контекстом. Все случается «не вовре­ мя» И поглощается маревом чуждых резонансов. И это, наверное, вполне реалистическая метафора того, как вообще происходит означение в человеческом интертекстуальном мире.

Большая эпистемологическая сложность «почти немысли­ мое» как предмет мысли. Что делать с этой «незавершеностък» ?

Достроить объекты до определенных, опознаваемых состояний или предметов или, напротив, урезать их до того, из чего они не­ когда вышли (так, руссоистское «почти общество» можно и до­ строить до общества и урезать, вернув назад в природу). Главные средства в нашем распоряжении - технологические (достраива­ ние) и биологические (прививки и выращивание): они по-разно­ му использовались в метафорике формализма, структурализма и постструктурализма, что заслуживало бы отдельного изучения.

А пока мы находимся в пределах грамматологии, эти невоз­ можные объекты только-только начинают появляться главным Парадоксально-пространственны почти все главные понятия Деррида: пись­ мо, след, различАние, восполнение (как достраивание-изъятие). Среди сравни­ тельно недавно обнаруженных новых мест - хора (площадь) из «Тимея» Платона.

Это - открытость, которая подрывает всю его систему, особое место, к которому не относятся никакие определения (не умопостигаемое, не чувственное, не логос, не миф, но оба сразу и пр.), но это вместилище гостеприимства, дружбы и дара как событий. Тем самым хора вступает в общий ряд с другими парадоксальными Местами (такими как «парергон. нли «восполнение-изъятие» И др.).

Познание и перевод. Опыты философии языка образом в текстах Руссо: в них есть «почти-общество», «почти­ язык», парадоксальные переживания (любовь, посттравматиче­ ское состояние, пережитое героем на острове Сен-Пьер). Вообра­ жение позволяет человеку совершенствоваться, не достигая совершенства, а потому все необходимое в человеческом мире оказывается как бы невозможным. Это балансирование на грани возможного иневозможного, невозможного, но необходимого становится чертой философии, которая не боится зияний, трещин и пределов. Со временем у Деррида нарастают (и числом и весом) эти новые «предметы» вера, смерть, дар, дружба, сообщество, справедливость.

Все они предполагают такую форму «неразрешимости», кото­ рая повернута к сообществу, к отношениям между людьми. На­ пример, «дар» это парадоксальное состояние и для дарителя и для получателя;

оно исключает благодарность, признательность, необходимость отдаривания, чувство долга осознанное или не­ осознаваемое. В традиционных обществах дарообмен предполагал непрерывные цепочки отдариваний и замен, но в данном случае дар останавливает конвейер замещений. Точно так же и акт госте­ приимства должен быть безусловным, быть даром, чтобы вообще быть. Здесь интересна идиома Деррида одно­ «pas d'hospitalite, временно и шаг (жест) гостеприимства, и не возможность госте­ приимства-Ч;

Далее это смерть: как возможна моя смерть и высказывание о ней? Здесь парадокс раздваивается: одно дело ситуация умира­ ющего, в которой он выступает, едва ли не впервые в сознатель­ ной жизни, как единственный и незаменимый (подмены возмож­ ны только в сказках);

другое дело ситуация остающихся в живых: они принуждены к работе скорби, к отделению от себя тех сторон жизни, которые были связаны с умершим, к обучению жизни без умершего, а эта работа, по определению, незавершима и сугубо индивидуальна, хотя и важна для любого человека, по­ скольку не только смерть, но и другие значимые утраты предпола­ гают подобного рода усилия.

Возьмем справедливость: она путает карты любого расчета и подсчета (отмщений или воздаяний) и может быть описана только как «дар». Справедливость всегда неравна самой себе, не­ однородна и несамотождественна: она требует постоянного пре­ взойдения данных условий и потому никогда не осуществляется полностью. Стало быть, суждение о справедливости не может быть теоретическим: оно как бы требует от нас каждый раз заново Derrida J. Ое I'hospitalite (А.Оufошшапtеllе iпvitе 1.0. а геропсге). Рапх, 1997.

Р.129.

.f!!здел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное, изобретать условия справедливости-ъ'. Конечно, по началу мы И считаем и рассчитываем, следуем правилам, законам и обычаям, но в какой-то ответственный момент все это в нас должно остано­ виться чтобы могло наступить состояние, в котором должен со­ вершиться акт другого порядка значимости.

Сродни справедливости вера. Деррида различает религию И веру, как и Киркегор, для которого вера (в отличие от религиоз­ ного учения) парадоксальна. Подобно справедливости и дару, она предполагает радикально деконструктивный жест, который равно относится ко всем религиям (по крайней мере, иудаизму, христи­ анству, исламу). Вера в этом смысле нерелигиозна, она не может быть полностью определена никакой конкретной религиозной позицией, текстом, системой, институтом, и именно в этом смыс­ ле она абсолютно универсальна. А без веры (равно как и речевого акта, каждый из которых есть обет, обещание, свидетельство), без акта доверия другому никакое общество невозможно. Филосо­ фия «на пределе», философия с помощью предельных понятий обязана помыслить это: вся сложность в том, чтобы потом соотне­ сти с этими ее мыслями этику и политику, демократические ин­ ституты, всю социальную жизнь. Политика, мораль и право все это не должно экономить на сомнениях, на апориях;

они усло­ вие их осушествления.

Другие мыслительные координаты?

Общий фон: европейское и французское. Если оглянуться на поч­ ти столетнюю историю развития европейской философии, то мы увидим, что с некоторых времен Философы стали заботиться не столько о продолжении общего дела, сколько о ниспровержении всего того, что было до них. Все они ниспровергают предыдущее (как метафизику), а потом и сами попадают под шквал очередных ниспровержений. Чем больше философия становилась не общим делом мысли, а стремлением к неповторимости личной манеры, тем ближе она подходила к искусству и дальше отходила от науки.

Как и раньше, философия ощущает и внутреннюю потребность переосмыслений, и вызов извне, со стороны современной жизни, науки, искусства, социальной практики. То и другое смыкаются:

чтобы хорошо опровергать предыдущее, нужно найти точку опо­ - ры а где ее искать внутри или вовне?

Были периоды, когда философия имела четкое представление о своих возможностях, исходя из определенного набора антропо­ Логических способностей человека. Кант мог смело проводить J. Force de loi. Paris, 1994.

243 Derrida Познание и перевод. Опыты философии языка разграничительные линии между наукой, искусством, этикой.

сферой свободного суждения и все потому, что он знал, как именно чувственность обобщает данные внутреннего и внешнего опыта в формах пространства и времени, рассудок подводит этот опыт под общие понятия, разум имеет дело с более высокими син­ тезирующими принципами, применение которых к недозволен­ ным объектам неизбежно приведет к апориям и т. д. Как известно, Кант считал свою схему универсальной, хотя строил ее в соответ­ ствии с опытом естественных наук своего времени и сам был не только философом, но и ученым. Однако теперь эти представле­ ния пошатнулись: кто, что, чем и как познает, какой результат по­ лучает и чем может его обосновать? Это предполагает и новый взгляд на мыслительный аппарат, и новые представления о воз­ можном предмете познания.

По целому ряду причин (среди них сопряжение высокоана­ литичного наследия картезианства с немецкими глубинами по­ знавательного синтеза) во Франции происходил и многие инте­ реснейшие мыслительные эксперименты последнего столетия.

В общей лаборатории прорабатывались и наследие феноменоло­ гии (когда, вслед за Хайдеггером, Сартр применил феноменологи­ ческие процедуры к свободе, Мерло-Понти к телу, Рикёр - к значению, а Деррида обобщил их, поставив под вопрос сам фе­ номенологический жест мысли), и экзистенциалистский проект, и альтюссеровский крен в сторону зрелого Маркса (безличные структуры «Капитала»), и несрационалистическая идея «эписте­ мологического разрыва» в познании, и яркие поэтические экспе­ рименты со словом, которое хотелось вырвать из сферы влияния «агрессивного» разума. Особенностью французской культурной ситуации 50-60-х годов было отсутствие чего-либо равноценного европейской философии науки (неопозитивизму, логическому позитивизму). Когда субъективистские схемы индивидуального выживания исчерпали себя, возник общественный запрос на на­ учную философию. Именно в этой ситуации французский струк­ турализм, который был не философией, а методологической тен­ денцией, связанной с распространением лингвистических методов на другие культурные объекты, прогремел как новейшая научная философия и идеологически сплелся с лозунгами «теоре­ тического анти гуманизма».


Леви-Строс, Лакан, Фуко, Барт, Кристева на разных полях - показали и заострили значимость языковой доминанты культуры.

Но этот период социальной затребованности «научной филосо­ фии», роль которой по совместительству выполнял структура­ лизм, быстро прошел. Вряд ли можно сказать, что он исчерпал се­ бя, хотя социальные эмоции после 1968-го года хлынули в совсем Раздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное»

другие дела (этику и политику). В 70-е годы, в противоположность БО-м, все уже забыли об оппозиции науки и идеологии, ранее столь значимой, а «новая философия» начала охотиться за прояв­ лениями «репрессивного» разума в близкой и дальней истории.

Научный проект структурализма перестал быть массово интерес­ ным, хотя свою плодотворность он сохраняет и поныне ведь в гуманитарном познании многие области и поныне даже не опи­ саны по единообразным основаниям и не систематизированы, не говоря уже об отсутствии общей теории объекта, так что линне­ евской работы в гуманитаристике хватит еще как минимум на сто­ летие, хотя современная мода этого не поддержит.

Полный отказ от прежнего пафоса науки и научности привел к росту антисциентистских умонастроений, когда во главу угла ставилось все неструктурное и нелогичное (аффекты, потоки, те­ лесность, динамика), сосредоточиваясь вокруг «желания», при­ внесенного в философию психоанализом, но сублимированного в ней до общеэротического опыта жизни тела и души. Общим ме­ стом постструктуралистских концепций, формой смешанного те­ лесно-духовного удовольствия стало наслаждение чтением и письмом как универсальными процедурами культуры: начина­ ется период массового писательства, при котором каждый волен творить (еписатъ»}, присваивая себе что угодно чужое, в формах внежанровой полуимпровизации эссе. И это интертекстуальное пространство стало своего рода амортизационной подушкой, смягчающей удары реальности (все равно непостижимой) и сти­ мулирующей полеты воображаемого «во сне и наяву») и опера­ ции символического мышления. Целью становится такое затруд­ ненное письмо, которое не способствует коммуникации, а, наоборот, затрудняет ее. Этот принцип современного искусства стал в философии модой, хорошим тоном, а потом и привычкой.

Обоснованием этой манеры был призыв не поддаваться языку, который лепит из нас то, что хочет, подмять его под себя любой ценой и оставить свой след, пусть и самостирающийся, среди дру­ гих следов. Эта интертекстуальная сфера разрасталась как бы сама по себе тексты продуцируют тексты о текстах (метатексты), а потом складываются в гипертексты с всеобщими цитатами, под­...

менами, карнавалом «Грамматология» во Франции и у нас. Обстановка, в которой язык стал для философии новой эмпирией, этим перегруженным сверх всякой меры объектом, заставляла Деррида определять свой предмет на фоне уже сделанных выборов. Этим предметом стали ДЛя него, как уже отмечалось, философские тексты (точнее, неси­ стемное в философских текстах) и те художественные тексты, ко­ торые заостряют нашу способность видеть эту несистемность.

Познание и перевод. Опыты философии языка Итак, эмпирией деконструктивной работы и стал (по крайней ме­ ре, для раннего Деррида) текст: не сознание и не язык, но нечто близкое и тому и другому (правда, любовь Деррида к термину «текст» довольно скоро угасла, по-видимому, не в последнюю очередь потому, что он был вотчиной филологии и лингвисти­ ки)244. Конечно, интерес к «несистемным» философиям не был уникальным для Деррида: увлечение Ницше, например, было почти всеобщим. Но вопрос от этого не снимается: если главные европейские философы несистемности (будь то Киркегор, Ницше или экзистенциалисты) имели для этого свои основания (болезнь, безумие или бомбы над головой), то как быть со страстью к неси­ стемности в 60-70-х годах? Требовалось перевести личную уязви­ мость в общую уязвленность, найти общезначимые формы отчета о своем опыте.

Тем самым на долю Деррида выпало осмысление важного во­ проса, который периодически возобновлялся в философии, но в последние десятилетия вышел на первый план. Каков соб­ ственный язык философии не ее представления о языке, но именно тот язык, на котором она пишет, каковы формы ее письменного бытия (тексты, перевод, истолкование, литература)?

По-видимому, сейчас завершается относительно цельный период в развитии европейской Философии, а потому вновь возникает потребность в том, чтобы говорить, думать, действовать иначе.

Как при этом, не справляя модных поминок по Философии, соот­ нести в ней понятие и образ, логическое и риторическое, понять ее универсальные критические функции в новой ситуации?

Кажется, что срок, отпущенный на чисто литературное бытие философии, подходит к концу. И мы начинаем вспоминать, что любая новинка превращается в нечто привычное, а потом и ба­ нальное, что она всегда предполагает в культуре определенный фон восприятия и господствующую традицию. В любом случае приходится помнить, что никакого «снятия логического и рито­ рического» (о чем говорят критики кто с радостью, кто с трево­ гой) не происходит, и если бы такое было возможно, это постави­ ло бы под вопрос всю Философию и ее возможности. К счастью, Деррида не кашевар, а дистинктивист. Даже если подчас он быва­ ет невнятен, он не потакает невнятности в принципе. Да, он дей­ ствительно провозглашал единство (почти до слияния) филосо­ фии и литературы в тот период, когда ему важно было 244 Ныне любимый широкой публикой термин «дискурс. тогда еше только скла­ лывался в своей новой роли: а сейчас забавно видеть. как дискурсом ранний Дер­ рила, вопреки всем позднее эакрепившимся смыслам. называет «живое осознан­ ное представление текста в опыте пишущих и читающих».

~здел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: 'необходимое и невозможное»

отмежеваться от традиции и догмы. А теперь он скорее подчерки­ вает, что никогда не смешивал философию с литературой и всегда четко различал их. Деррида много работал как художник и на­ слаждался этим. Но главная ценность того, что он сделал, заклю­ чается для нас все же не в поэтической игре словами, а в разведке «дологических возможностей логики»245.

С момента выхода его залпом прогремевших работ 1967-го года прошло более 40 лет. Это достойный срок жизни любого художе­ ственного или мыслительной направления или школы предел, за которым нужны новые импульсы и радикальные пересмотры всего, что уже было сделано. Когда художники призывали читать философию как поэтический текст, это было ново и интересно.

Когда философы принимались читать свои тексты как «литерату­ ру», это тоже было ново и интересно. И этот угол зрения дал мно­ го нового материала из жизни значений и смыслов. Кажется, что Деррида нарыл, настроил и оставил в подвешенном состоянии множество интересных текстовых конфигураций: запасники му­ зея этих виртуальных реальностей переполнены, а сроки хранения ограничены. Что с ними делать дальше?

В студентах ходят теперь едва ли не внуки тех, кто когда-то сто­ ял на баррикадах. Экзотика словесных игр для них не новость, а вчерашний день, и потому она их не интересует. Толковые сту­ денты-философы во Франции начинают обращаться к собствен­ ной истории и эпистемологии науки, к англо-американским ког­ нитивистским разработкам. Но все это продолжает оставаться экзотикой для зарубежья американского, где де конструкция разветвилась на несколько самостоятельных направлений, почти не затрагивающих философию, и отчасти европейского, и для не­ которых экзотических и трудно развивающихся стран (Деррида очень популярен в Индии, в Латинской Америке).

Перед русским читателем стоит непростая задача. История грамматологии это не его история, даже если популярные жур 245 Его книги напоминают бесконечные диалоги с самим собой. где мысли избы­ точно повторяются каждый раз в новом месте, тогда как в ситуации, хотя бы отда­ ленно напоминаюшей диалогическую, он оказывался неспособен вести диалог. Он всегда говорит по писанному тексту. Видимо, ему важна письменность, писан­ ность, поскольку речь, которую он обвиняет в метафизической мощи, гораздо бы­ стротечнее или незаметнее. Иногда его сравнивают с Сократом. Если с «реаль­ ным» это странно, а если с апокрифическим, который пишет двумя руками на средневековой миниатюре, причем под диктовку Платона, - то отчего бы и нет'?

Однако Сократ был добродушный экстраверт, а Деррида - замкнутый интроверт, который пишет, пишет... Текст это броня от обшества. Он признавался, что все­ гда испытывал чувство тревоги в официальных педагогических учреждениях, при том что, по отзывам всех, проходивших у него историю философии, он был блистательным преподавателем.

Познание и перевод. Опыты философии языка налы уже, кажется, все разобъяснили про Деррида и про его гал­ стуки и про гастрономические привычки. Если открыть любой литературный, искусствоведческий, популярный журнал пост­ модернистский «дискурс» бьет в глаза, ослепляет и оглушает. Од­ нако слова, рожденные опытом постмодерна, это не наши сло­ ва. Наш социальный опыт относится скорее к прото- модерну, по крайней мере для нас важнее было бы, наверное, обсуждать проблемы догоняющей модернизации, нежели громить чужие концептуальные постройки. Собственная историческая и куль­ турная специфика это наследство, с которым приходится счи­ таться: просто перескочить непройденные этапы нельзя, а вот проработать и промыслить при желании можно.

Тут приходится учесть и различие социальных ситуаций рос­ сийской и условно западной. На Западе состояние постмодерна (тут следовало бы различать постмодерн и постмодернизм, далее отношение философии к постмодерну и постмодернизму, отно­ шение постмодернизма, то есть различных современных практик в искусствах и литературе, к философии и, наконец, саму филосо­ фию постмодернизма) весомы, но не всеобъемлющи: они возник­ ли на фоне другой «нормальной» (или В широком смысле сло­ ва вполне «рациональной») работы с философией в лицее, в университете, на фоне достаточно успешно функционирующих (пусть даже и догматических, школярских) институтов. Иначе го­ воря, вся философская жизнь от постмодернистских «жестов» не прерывается, более того, сама уместность этих жестов прямо зави­ сит от воспроизводства того, против чего провозглашается про­ тест: если бы в средних школах Франции не учили «нормальной»


философии, тогда аудитория потенциальных читателей декон­ структивистских текстов поредела бы. Если не будет воспроизво­ пяшейся философской традиции, нечего будет деконструировать.

Это, разумеется, не отменяет того, что эксперименты Деррида в культуре были далеки от критериев академической приемлемо­ сти и проводились им на свой страх и риск (не случайно, что он так и не был выбран профессором во Франции).

Так или иначе, он защишает и философию как предмет в ли­ цеях, когда его пытались упразднить, и как институт, его усилия­ ми некогда созданный, Международный философский коллеж, нетрадиционно определяющий свои отношения с внефилософски­ ми областями культуры. Между прочим, та рубрика программы, в которой Деррида преподавал в парижекой Школе высших иссле­ дований в социальных науках, называлась «философия И эпистемо­ логия- (а, скажем, вовсе не «де конструкция И диссеминация»).

Насчет грамматологии некоторые российские исследователи рапортова.пи: заявка на новую дисциплину не была выполнена, f!здел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное»

потому что она была невыполнима. Да и сам Деррида убеждал чи­ тателя в том, что никакой дисциплины он создавать не собирался и написал-де книжку, чтобы показать, что она невозможна.

Я имела возможность спросить у него, что он сейчас об этом дума­ ет, но не стала этого делать: мало ли что он нам скажет, задним числом переосмыслив сделанное. В любом случае ясно, что писать толстую книгу для того, чтобы по казать невозможность написать ее, не стоило бы. Когда Деррида говорит, что грамматология не является и никогда не сможет стать наукой, он исходит из исто­ рически заданного критерия научности, который принимает за вечный и универсальный. Тут нужно было бы сказать иначе:

не является «наукой» В том смысле слова, в каком понятие науки употреблялось до сих пор.

Однако в том, что некоторые воспринимают как провал, мож­ но видеть и победу: нужно лишь заново вглядеться в «подвешен­ ное» и «изъятое» из старых системных контекстов и увидеть в этом материале новые мыслительные возможности. Историческая ограниченность метафизики, напомним, это для Деррида не ко­ нец философии. Да и сама его мысль о том, что любой протест против разума может формулироваться только в формах разума, это все же не выражение деконструктивистского скепсиса, а кон­ статация некой антропологической неизбежности. Деррида са­ мый рациональный из всех радикальных нерационалистов. Хит­ роумный Одиссей не может желать того, чтобы философия была слепой к тем своим интересам, выходящим за рамки знания, но не может зашищать и тех, кто поспешно на каких бы то ни было ос­ нованиях отвергает разум. Безумие подстерегает нас на каждом шагу, и потому нужно быть бдительными, беречь мысль что и делает разум 246.

Конец ли это или начало? Или, может быть, пока намек на новый способ определения разума и его границ? Возможно, мы видим тут формирование какого-то нового, пока еще не существу­ юшего предмета мысли многомерность языковых обнаружений философии для схватывания которого у нас нет дискурсивных средств, а есть пока лишь тонкие наблюдения над связями языка, литературы, философии. Когда люди говорят, что предмет Дерри­ да никогда не станет научным, они берут феноменологическую картинку научности с полновесно наличным объектом, тогда как наш прочерчено-неясный денотат функционирует по прин­ - ципу оксюморона. Апоретическая, нерассудочная логика подво­ дит нас к пределам более широкой разумности, включающей ин­ туитивное, вымышленное, фантастическое.

Derrida J. Points de suspension. Епггепепз. Р. 374.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗыка Новые задачи. Итак, этап взвешенности всего и вся обновил - взгляд на вещи и принес пользу, которой в ином случае мож­ но было бы веками ждать от более корректных и педантичных операций с языком. В результате этого коллективного экспери­ мента было проработано коллективное «пространство» мысли О языке и субъекте. Опыты с языком в поэзии открыли нам новые пространства ДЛЯ мыслительной работы. И вместе с тем они дока­ зали от противного что философия, к счастью, не сводится - к тому, что от нее остается при ее литературном прочтении. И это действительно важный результат.

Что с нами всеми будет в философии, как сложатся ее взаимо­ действия с другими пограничными и более отдаленными областя­ ми культуры, знают, наверное, только пророки. Сейчас остается только гадать о том, можно ли было в рамках деконструктивного проекта более «синтетично» учесть обе опоры знания опытную (знание о конкретных формах письма) и априорную (письмо как интеллектуальная конструкция: членораздельность как критерий и условие любой интеллектуальной работы)? Сейчас, задним чи­ слом, но и с пожеланием на будущее, можно сказать, что стоило бы, наверное, более гостеприимно пустить на свою территорию и теоретическую лингвистику, и философскую риторику Жерара Женетта, и некоторых теоретиков современного искусства. А по­ ка мы видим скорее отчужденность между философией и наукой, несмотря на призрачную видимость противоположного (эта тема уже не формулируется, как некогда у Сноу, как противополож­ ность двух культур естественно-научной и гуманитарной: и ли­ нии связи, и линии раздела проходят иначе и прочерчиваются ме­ нее жестко). А иначе получается, что философия собственными силами не со всем справляется, особенно когда в качестве равно­ значного материала для анализа (скажем, проблемы гостеприим­ ства) берутся и современные политические процессы в Южной Европе, и коллизии Софоклоной «Антигоны». Разобранная на ча­ сти эмпирия оказывается вполне своенравной: в результате она либо вообще сопротивляется концептуализации, либо тянет фи­ лософию к более традиционным ходам, нежели сама же в иные моменты подсказывает.

Но за всем этим маячит новая познавательная перспектива.

Деррида не берется определять ее, но глухо ссылается на что-то вдали недаром деконструкция подается в конечном счете как те­ ма, мотив, симптом какой-то иной огромной задачи. Деррида ча­ сто отсылает нас вперед (об этом позже, но это «позже» так и не наступает), манит и подталкивает. И это правильно дистанция между ныне достигнутым (или не достигнутым) и в принципе ис­ комым огромна. И если не бояться старых слов, можно сказать,.fаздел первый. Познание и язык. Глава третья. Деррида: «необходимое и невозможное, чТО вся эта работа, которая нередко выглядит как бессмысленная, ерническая, насмешливая, издевательская, некоммуникабельная, нарочито дразнящая людей других философских традиций, уже есть наметка путей для другой мысли, которая была бы способна на концептуальное использование всего того, что уже было добы­ то в модусе игровом.

А теперь оглянемся назад туда, где мы попытались нарисо­ ватьдве картинки: одну под знаком наличия, другую под знаком различия и попытаемся подвести некоторые итоги деконструк­ ции. Мы уже задумались о том, где же все-таки место самого Дер­ рида. Сейчас, кажется, можно сказать, что Деррида не там, где царят наличия и метафизическая серьезность, но и не там, где игровые подмены сметают все опоры. Его место скорее там, где с трудом построенное различительное и различающее простран­ ство дает свои изводы: где возникают «прото-письмо- как извод письма, «прото-след. как извод следа, «различАние» как извод различия. Однако и все эти «прото-следьп не были пределом де­ конструкции.

Открыв все шлюзы и породив всеобщий поток расчленений и деиерархизаций, леконструкция начинает теперь высматривать среди этого всеобщего потопа то, что составляет минимальные не­ обходимые условия человеческого выживания в культуре то, что на самом деле не поддается никаким играм, подменам и стирани­ ям. Напомним, что постепенно мы уже собрали большое количе­ ство этих новых предметов таких, как вера, смерть, дружба, со­ общество, гостеприимство, дар, справедливость. И это уже совсем другой ряд, нежели ряд всеобщих оборотней (фармаконов, гиме­ нов и пр.), которые можно истолковать как угодно. Правда, в ито­ ге получилось нечто странное: традиционалистское и даже архаи­ ческое изумление перед некоторым набором вечных человеческих тем 2 47. Когда Деррида прямо спрашивают, можно ли говорить о его философии, он чаще всего отвечает «нет». Подобно тому как не существует ни деконструкции вообще, ни метафизики вообще, но лишь отдельные конкретные случаи работы с ними, точно так же нет и философии Деррида ни вообще, ни в частности (по­ французски: ни ни рпйоьоргпе). А что же тогда la philosophie, une 247 По-видимому, вместе с этим происходит и уточнение критического мотива:

важно отрицание не просто uелостностей, но именно органических, слитных це­ лостностей, не просто иерархий, а репрессивных иерархий, и не просто центроп (центр необходим человеку как точка притяжения к невозможному), но догмати­ чески стабилиэируюших иенгров, прекрашаюших всякое движение. Таким обра­ 30М, леконструкция это неустанный поиск невозможного как такового, а тем са­ мым и вешей. парадоксальным образом подпитываемых самой этой неВ03МОЖНОС1ЪЮ.

Познание и перевод. Опыты философии языка собственно есть? Есть некий опыт: Деррида так и говорит «не моя философия, а мой опыт--". Слово «опыт» привлекает его многими своими коннотациями и обертонами: оно предполагает и путешествия, и испытания, и пересечения с жизнями других лю­ дей, и уникальность собственных (наивных или рефлексивных) мыслительных поступков. Опыт многое может, но он обязательно упирается во что-нибудь невозможное...

Мы видели, сколько у Деррида тончайших поворотов и оттен­ ков мысли в бесконечно варьирующихся контекстах, сколько у него умственного блеска со всеми его интеллектуальными ассо­ циациями и этимологическими перетолкованиями. Но пусть ху­ дожественный блеск и все соблазны яркого стиля не закроют от нас хода мысли умной, хитрой, сильной, светскойй", наверня­ ка способной сделать больше того, что нам пока показали. Дерри­ да, как когда-то Леви-Стросс перед намбиквара, преподал нам урок письма урок тонкого аналитизма, членораздельности и ар­ тикулированности. И за этот урок внятности пусть даже и от противного мы не можем не быть ему благодарны.

Уже сейчас несомненно, что эстетическое (в широком смысле слова) переосмысление разума даст нам очень много, если после всех своих глубоких погружений разум сможет вновь обрести кон­ цептуально значимую форму. Но тогда в памяти останется и про­ ект грамматологии «науки О письме» как основе любой артику­ ляции, как искомой и обретаемой человеком внятности и членораздельности мысли, заданной его местом между живот­ ным и божественным. Урок чтения и письма нужен всем не только забытым богом намбиквара, но и русским, и французам.

Читать и писать нельзя научиться раз и навсегда каждая эпоха требует от нас нового усилия. Без мыслительной гимнастики, без гибкости всех суставов и сочленений мысли, способной и к погружению в неизведанное и к внятному отчету об всем поня­ том, ничто В человеческом мире не удержится.

24Х Ср.: Петаа J. Points de ьпьрепыоп. Ептгепепя. Р. 373.

И напрасно некоторые пытаются погрузить ее в глубины русско-европейского мистицизма. Ср. Гурко Е. Божественная ономатология. Именование Бога в имя­ славии, символизме и леконструкции. Минск, 2006.

Глава четвертая Лакан: парадоксы познания бессознательного § 1. Бессознательное структурировано как язык Л акановская концепция сопровождала меня на разных эта­ пах жизни. Вехами на этом пути были публикация в г.

в «Вопросах философи.и» моей статьи (первой в России) о Лакане, пленарный доклад на Тбилисском симпозиуме по бессознательному об эпистемологии лаканов­ (1979) ской концепции, который когда-то поразил французских участников (видимо, тем, что «советские» не висят на деревьях и про что-то рассуждают...) и получил отклики во французской интеллектуальной периодике. В 1990 году я по приглашению Рене Мажора, выступавшего некогда в Тбилиси, и Жака Деррида (ко­ торый передал мне официальное приглашение во время своего визита в Москву весной года), я выступала в зале ЮН ЕСКО перед двумя тысячами людей как посланец страны, запретившей психоанализ. Сам по себе этот конгресс был событием уникаль­ ным. В нем приняли участие М. Деги, Ж. Деррида, А. Бадью, Ф. Лаку-Лабарт, С. Вебер, К. Жамбе, Ж.-Л. Нанси, Ж. Гранель, Э. Рудинеско, П. Машре, М. Борш-Якобсен, С. Видерман, Ж.­ К Мильнер, П. Анри, У. Ричардсон, Р. Мажор и другие. Было главных докладов, и к каждому ряд содокладов, подготовленных заранее по разосланным письменным текстам. Я выступала в пер­ вый день с докладом «Лакан И Кант» (Рене Мажор очень хотел, чтобы это была тема «Лакан И Маркс», впоследствии широко раз­ вернутая С. Жижеком, но я на это не согласилась). У меня было содокладчика (3. Балибар, Б.Ожильви, К. Конте и Ж. Рагозен­ ски) и замечательный председагель - Ж.-Ф. Лиотар. Идеология и политика на месте эпистемологии такова была доминанта вы­ ступления первого содокладчика Э. Балибара, резко выступивше­ го против моего, достаточно спокойного и академичного (по от­ эывам слушателей) доклада. Видимо, Балибару важно было в тот период как можно резче отмежеваться от всего, что могло иметь Отношение к марксизму, так как он в тот период стремился рас­ КВитаться со своим, весьма интересным, марксистским прошлым.

Этот «перформанс- столкнул меня - в очередной раз - с ярким Познание н перевод. Опыты философии языка событием идеологической непереводимости... В будущем я наде­ юсь перевести, опубликовать и обсудить материалы этих дискус­ сий в контексте архива истории идей и идейных столкновений.

Когда в конце начале 1990-х годов начались настойчивые 1980 приезды лаканистских групп в Москву, я отказалась от чести быть вдохновителем российского лаканистского сообщества, а также от чести взяться за перевод наследия Лакана. Между тем, его про­ блематика не уходила из поля моего зрения все эти годы, состав­ ляя важную часть моей интеллектуальной биографии.

данная глава посвящена структурному психоанализу Жака Ла­ (1901-1981) кана самого крупного французского психоаналити­ ка;

внимание будет обращено прежде всего на те тенденции его творчества, которые связаны с постановкой вопроса о языковом, символическом характере бессознательного, о самой возможно­ сти вслед за базовой интуицией Фрейда осмыслить бессозна­ - тельное как особого рода язык. По сути, речь пойдет о возможно­ сти перевода бессознательного в язык: где и в какой степени это осуществимо, а где этот процесс сталкивается с непереводимым в виде аффектов, эмоций, других неязыковых явлений, традици­ онно относимых к области внушения и в течение долгого времени отрицавшихся классическим психоанализом, но от этого не менее существенных в работе индивидуальной человеческой психики, в человеческих взаимоотношениях, в функционировании челове­ ческих коллективов и даже самих психоаналитических институтов.

В 1966 году вышел в свет почти тысячестраничный том его сочи­ нений, включающий работы тридцатилетней исследовательской деятельности, главным образом отдельные статьи и выступления на конгрессах и симпозиумах с теми добавлениями и заметками, кото­ рые внес в них автор, готовя эти материалы к печати-и'.

Как видно, Лакан не торопился делать свои сочинения достоя­ нием широкой публики, хотя интенсивно работать в области психоанализа он начал еще в 30-е годы. В течение нескольких де­ сятков лет его влияние на духовную жизнь французской интелли­ генции осуществлялось главным образом через семинары, прово­ димые им в и ргапоце, среди слушателей Ecole normale Ecole которых был, в частности, и М.Фуко, в молодости много занимав­ шийся проблемами практической психиатрии. Выход лаканов­ ской концепции за пределы университетских аудиторий сразу же заставил критиков заговорить о Лакане не только как о «великом шамане» современной французской кульгуры-', но И как о «под 250 Еасап J. Ecrits. Paris. 1966.

251 Chatelet F. Rel1dez-vous dal1s deux апк // Le поцуе! observateur. 1967. [ап«, 11-17.

N2 113. Р. 38.

f!1здел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

пинно независимом источнике струкгурализма--У, причем неко­ торые исследователи шли в своей оценке еще дальше, утверждая, что Лакан наряду с Деррида и Соллерсом, а в известной мере бо­ лее чем они, выходит за рамки «классического» структурализма, открывая внутри него новые тенденции и перспективы-'.

При этом исследователи и критики единодушно сетуют на чрезвычайно сложный, витиеватый, эзотерический стиль Лакана:

автор то играет в стилистическую тяжеловесность Гегеля, то как бы воспроизводит узоры символической поэзии;

он с одинаковой легкостью ссылается на Канта и де Сада, на «Алису в стране чудес»

и на «Феноменологию духа», на плагоновский «Пир» И на русских формалистов.

Лакановская концепция не лежит на поверхности текста, ее не­ обходимо вычленять и реконструировать на основе заметок, внешне хотя и мало систематизированных, но, тем не менее, пред­ ставляющих собой единое целое. И в этой связи манера изло­ жения действительно становится серьезным препятствием, спо­ собным порой отвратить читателя от работы, обладающей несомненной научной ценностью. Впрочем, эту эзотеричность едва ли можно рассматривать лишь как черту индивидуального ав­ торского стиля. В известной мере это симптом общекультурного плана, свидетельствующий о том, что современная эпоха еше не выработала средств для глобального объективного самоописания:

расширяя поле рационального, научно-теоретического охвата действительности в одних областях, она вынуждена ослаблять точность описания в других, вместо понятийной строгости поль­ зоваться суггестивными намеками-.

Расширение и углубление той почвы, на которой развертывает­ ся переосмысляющая рефлексия современной европейской куль­ туры, связаны с разрушением былых устоев человеческого бытия, с изменением его биологических, психологических и социокуль­ турных параметров. В общем контексте этого переосмысляющего самоопределения, осуществлением которого увлечена, в сущно­ сти, вся современная наука не только гуманитарная, но и есте Caws Р. WI1at is Structuralismry // Partisan Review. Boston, 1968. NQ 1. Р. 83.

253 См. Daix Р. Qu'est-ce que 'е ыгпсшгайыпе? Uл елtгеtiеп de Ргегге Daix ауес Fгащоis Wall1/ / Lettres fгащаisеs. Paris, 1969. NQ J268.

254 Существует, однако, и другое мнение: лаканонский стиль - это вовсе не «игра».

но осознанный педагогический прием. Прежде чем учить медиков и психоанали­ тиков теории бессознательного, Лакан своим «педагогическим гонгоризмом. де­ монстрирует своеобразный эквивалент того языка, который им предстоит пости­ гать и распутывать в ходе терапевтической практики. См. е!

AJfhusser L. Freud сгitiquе. Р.

Lacan / / La nouvelle Paris, J964-1965. NQ 161-162. 96.

Познание и перевод. Опыты философии языка ственная, проблема психического, и в частности проблема пси­ хической болезни как «неслучайного. отклонения от «нормы», выявляющего ограниченную «предельность» самой нормы, при­ обретает особый смысл и значение. Этой проблеме посвящена од­ на из уже упоминавшихся ранних работ М. Фук0 2 5 5 : она послужит весьма полезным введением к исследованиям Лакана.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.