авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 24 |

«Серия основана в 1999 г. в подготовке серии принимал и участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по ...»

-- [ Страница 8 ] --

Даже если ограничиться европейской культурой Нового вре­ мени, говорит Фуко, становится очевидным, насколько изменчи­ во отношение между «нормальным» И «ненормальным», «разум­ ным» И «безумным». Это отношение опосредовано целой сетью других отношений экономических, политических, юридиче­ ских, религиозных, сплетающихся внутри единой социальной структуры. Фуко выделяет три периода в отношении разума и безумия: средневеково-возрожденческий, классический и со­ временный. Между ними выявляются отношения четкой оппо­ зиционности.

Позднесредневековое и ранневозрожденческое сознание вос­ принимало фигуру безумца как посланца из другого мира.

При этом безумие не отделялось от других проявлений человече­ ской жизни: и Лир, и Дон Кихот, пишет Фуко, живут среди «нор­ мальных» людей и странствуют на свободе. И даже когда «корабли дураков», которые не являлись исключительно порождением ли­ тературной фантазии, но были реальным явлением общественной жизни, символически отправляли «безумцев» в изгнание, отчуж­ дая их от остального общества, то и тогда эта отверженность не была лишена привлекательности и даже величия.

Другое дело классический век. Если ренессансный «безумец»

приходит из другого мира, то «безумец» классического века это тот, кто осмеливается выходить за рамки данного мира, и потому ренессансное общество отпускает его на свободу, а буржуазное общество периода классического рационализма XVlI-ХVllI в. са­ жает за решетку. Именно в эту пору учреждение «исправитель­ ных» домов становится общеевропейским явлением. В отноше­ нии буржуазного общества к безумию сливаются моральные и экономические требования: с одной стороны, осуждение празд­ ности, с другой стороны, принуждение к труду, ставшее особенно необходимым в обстановке экономических затруднений разви­ вавшегося капитализма. Исправительные дома были не медицин­ скими, но администрагивно-юридическими учреждениями, с по­ мощью которых классический разум, рассматривавший безумие не как болезнь, но как звериное начало в человеке, подавляет это начало социальным принуждением к труду. Между психическим 255 Еоисаин М. Folie е! оега.зоп. Histoire de la folie 11 I'age classique. Paris, 1961.

f!здел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

больным и обществом воздвигается абстрактная фигура разума как мерила и стандарта, под который должен подстраиваться боЛЬНОЙ для того, чтобы приобрести право вернуться в общество, откуда он оказался изгнанным.

Расширение исторического и географического горизонта евро­ XIX пейской культуры начиная со второй половины в. поставило под сомнение эти критерии рациональности, ранее казавшиеся незыблемыми. Прошли времена успокоительного остракизма, ко­ торому общество некогда могло подвергнуть фигуру безумца, обе­ регая тем самым кажущуюся незамутненной чистоту своих собст­ венных устоев и критериев. Сознание «нормального» человека раздвигает свои рамки и лишается четких очертаний: «безумие и неразумие» проявляются уже не как нечто инородное сознанию, а как нечто родственное, с чем сознание может иметь контакт и вести диалог. Подсознание это, по определению Фуко, «брат­ ское и близнецовое Другое» сознания, является той связкой, че­ рез которую чистая и самопрозрачная рефлективность сочленяет­ ся снеясными несамопрозрачными, не приведеиными (или в принципе не приводимыми) к умопостигаемой рациональной форме содержаниями. Безумие представляется теперь болезнью­ болезнью разума, его оборотной стороной, а это в корне меняет отношения врача (которого общество использует в качестве по­ средника между собою и болезнью) с пациентом. Врач уже не во­ площает в своем лице судящую и карающую инстанцию, облада­ ющую абсолютно истинными знаниями о пациенте. Перед врачом нераспуганный клубок хитросплетений неповторимой индивидуальной человеческой жизни, несводимой к трансцен­ дентным ей критериям социальной истории, и в результате вместо монологического декретирования врача в отношении больного между ними устанавливается взаимосоотнесенность диалога.

Диалогичносгъ как способ и стиль познания утверждается одно­ временно и на уровне индивидуальности и в социальной исто­ рии-". Позиция современного историка также в известном смыс­ ле аналогична позиции исследователя психической реальности 256 Эта диалогичность не предполагает, однако, непрестанного «говорения», лишь меняюшего свое направление между вопросом и ответом на манер катехизиса.

Суть диалогичности в том, что она, «материализуя отсутствие,', включает тем са­ мым в сферу культурно осмысленного пробелы, прерывности, молчания, паузы.

Лакан специально подчеркивает, что отношения врача и пациенга становятся диа­ Логом из-за внимающего (пусть даже и молчаливого) присутствия врача. Именно это присутствие не дает речи больного рассеяться в пространстве, но, напротив, возврашает ее к «исходному пункту», И тем самым в сознание больного «входят»

его собственные, «свои», но уже преломленные, преобразованные самим ходом своего развертывания содержания.

Познание и перевод. Опыты философии язы'S!!.

человеческого сознания, поставленного перед запутанной, зажа­ той в комплексы историей индивидуальной психики. Современ­ ный историк работает в другом стиле, нежели историк эпохи клас­ сического рационализма: он не подавляет специфику прошедших эпох критериями сегодняшнего дня, представленными в виде вне­ временных идеалов, но стремится бережно реконструировать их своеобычный язык не ради «музейного» накопительства куль­ турных ценностей, но во имя подлинной живой историчности-У, Таким образом, поле «археологического» самообоснования и переосмысляюшей рефлексии в современной культуре поисти­ не необъятно: европейское сознание вынуждено самоопределять­ ся по отношению к неевропейским, экзотическим и «примитив­ НЫМ» формам сознания и социальности;

современное сознание вынуждено самоопределяться по отношению к несегодняшним, иногда к давно прошедшим стадиям социокультурной жизни;

ра­ циоцентристское сознание, кажушееся целиком рефлексивно прозрачным, вынуждено самоопределяться по отношению - к иным сосуществующим или предсуществующим слоям или этапам своей организованности. Устремившиеся вглубь и вширь направления этой переоценки сохраняют тесную связь друг с дру­ гом: так, например, человек не может овладеть подсознательными глубинами своей психической структуры, не овладевая одновре­ менно с этим формами своего социокультурного бытия.

В некоторых случаях переоценка и переосмысление оснований европейской культуры зашли настолько далеко, что это вызвало резкую перемену перспективы и диаметрально противоположный выбор исходных опорных точек. Так, например, европоцентризм оборачивается подчас апологией «примитивного» общества, пре­ зентицентризм любованием исторически удаленной экзотично­ стью средневековых идеалов, рациоцентризм бегством в бо­ лезнь и патологию. Одна из форм этой инверсии обнаруживается в трактовке своей европейской рациональности не только не как критерия духовного здоровья, но, напротив, как воплощения бо­ лезни и безумия. Как известно, З. Фрейд связывал некоторые формы массовой психологии (оказавшиеся весьма сходными с формами массовой психологии и поведения при фашистских ре­ жимах) с параноидным бредом 2 5 8. Ж. Лакан подхватывает эту тра Эти тснлеиции отчетливо прослеживаются в сопиально-психологических ис­ следованиях истории, связанных, в частности. с французской «школой Анналов».

25Х Жиль Дслёз и Феликс Гваттари идут в своих сопоставлениях еще дальше: они ставят формы, типы и стадии психических заболеваний в непосрелственное соот­ ветствие с формами, типами и стадиями капиталистического производства. См.

Deleuze С., Оиапап Т. Рапя, F. Capitalisme et schizophrenie. 1. 1972.

разДел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познання...

~ д»цию: для него терапевтическая линия в индивидуальной психо­ аналитической практике обнаружение и лечение болезни тес­ - НО связывается (по крайней мере теоретически) с терапией всей современной западной цивилизации.

*** Свое собственное место в духовной жизни современной Фран­ ции Ж. Лакан определяет весьма лаконично и однозначно: я тот, кто прочитал Фрейда, говорит он в одном из интервью-", ха­ рактеризуя при этом свою концепцию как полностью детермини­ рованную этим прочтением. Судя по одной из ранних работ Лака­ на, «По ту сторону принципа реальности» он видит (1936), главную заслугу Фрейда в открытии нового духовного «континен­ та» психической реальности, закономерности которой не сво­ дятся к органическим и биологическим факторам и потому не поддаются рационализации естественно-научного типа (антитеза механистическому ассоциационизму), но в то же время остаются умопостигаемыми и в принципе доступными рациональной фик­ сации и объективному истолкованию (антитеза интроспекцио­ нистской психологии). Однако Лакан не является «правоверным»

интерпретатором фрейдизма.

«Неортодоксальносты лаканонской позиции обусловлена тем, что в его концепции понятие несводимой и специфической «пси­ хической реальности» и проблема ее научного изучения тесно сплелись с другой важнейшей проблемой, в полной мере выявив­ шейся лишь в современной познавательной ситуации. Мы имеем в виду проблему языка. Борясь с многосторонней редукцией тео­ ретического объекта психоанализа, ставшего в духовной ситуации буржуазного Запада объектом массового культурного потребле­ ния и «жертвой неслыханной идеологической эксплуатации», Ла­ кан стремится опереться на строгую чистоту критериев современ­ ной лингвистики от Соссюра до Хомского. Однако речь здесь идет, собственно не об исследовании языка, а скорее о лингвисти­ ческой проблематике в самом широком смысле слова. Если новое Соотношение разума и «неразумия» стало одним из аспектов рас­ ширения области умопостигаемого, то язык в этой ситуации вы­ ступает как «первомагерия- исследовательской работы, как ос­ Новное средство ее концептуальной фиксации и как результат Познавательной деятельности сознания.

По сути лакановская концепция может быть представлена как результат соединения двух основных проблемных линий психо Р. Епtгеtiеп ауес lacques Lасап / / Lettres fгащ:аisеs. 1966. NQ 1159. 1-7 dec.

259 Daix Р. 1.

Познание и перевод. Опыты философии языlS!.

аналитической и лингвистической, ведущих начало от Фрейда и Соссюра. Об этом объединении свидетельствует само парадок­ сально заостренное выражение смысла лакановской концепции:

«бессознательное это ЯЗЫк», «бессознательное структурировано как язык». Вполне очевидно, что попытка синтеза этих проблем­ ных линий не может не вызывать значительного переосмысления обеих: как фрейловекого понимания бессознательного, так и трактовки языка как формы логического мышления (а никак не бессознательного). Направленность лакановского переосмысле­ ния фрейдонской концепции позволяет говорить о своеобразной «дебиологизации», «десексуализации- В трактовке человека и его психики, о стремлении Лакана понять с точки зрения социальных механизмов языка и культуры даже те уровни и слои психической структуры, которые у Фрейда оставались достоянием биологии.

Направленность лакановского переосмысления соссюровской концепции языка позволяет говорить о своеобразной «десемиоти­ зации» этой трактовки. Это означает проблематизацию связи «знака» И «значения» или, точнее, «означающего» И «означаемого»

В рамках атомарного знака: представление о непригнанности и скольжении означаемого и означающего друг относительно дру­ га, о самостоятельности первого по отношению ко второму.

Роль языка в фиксации и удержании специфики психической реальности определяется тем, что речь больного в психоаналити­ ческой ситуации является нейтральной почвой, на которой оста­ ются следы психических состояний, процессов и структур самых различных уровней. Тем самым язык выявляется именно как та среда, которая позволяет осуществить требование «несистемати­ зации», «несведения», «без-выборности», то есть непредпочгения каких-то одних психических проявлений другим. Выполнение этого требования Лакан считает необходимым для защиты объек­ та психологии и психоанализа от механистического ассоциацио­ нистского редукционизма.

Аналогия между бессознательным и языком обосновывает и второй полемический момент, значимый для лакановской кон­ цепции, возможность научного познания в области психологии.

«Дискурсивность», расчлененность, определенная формоупоря­ доченность языков и языкоподобных механизмов делает возмож­ ным рациональное, логическое (а не интуитивное) познание пси­ хических процессов, основанных на этой аналогии. В рамках психоаналитической теории это означает, что бессознательное лишается своего «архаического», инстинктивного характера, бу­ дучи структурированным и структурирующим механизмом, а речь больного, выявляюшая это бессознательное, выступает для врача как поле анализа, содержащее некоторым образом структуриро раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

ванный и упорядоченный материал, доступный для рационально­ го схватывания и осмысления.

В результате синтеза этих двух проблемных линий психоана­ литической и лингвистической вопрос о психическом заболева­ нии и тесно связанная с ним проблема бессознательного ставятся в концепции Лакана «с оглядкой» на язык 2 6О, а проблема языка со­ относится не только с мышлением и сознанием, но прежде всего с бессознательным. Бессознательное это речь другого, это язык, бессознательное структурировано как язык эти формулы чаше всего цитируются, когда речь идет о сути лакановской концепции.

Такое «уравнение» языка и бессознательного на первый взгляд весьма неожиданно: ведь речь традиционно связывается с созна­ нием, а уровень языкового мышления противопоставляется бессознательному. Парадоксальность лакановской формулы объ­ ясняется тем, что она подразумевает уже совсем не то бессозна­ тельное и не тот язык, с которыми имели дело Фрейд и Соссюр и соответственно классический психоанализ и классическая лингвистика. Мы постараемся охарактеризовать направления этого переосмысления.

Сопоставляя лакановскую трактовку бессознательного с кон­ цепцией классического фрейдовского психоанализа, нетрудно за­ метить довольно четко выступающую линию различия. Напри­ мер, фрейдонское понятие желания, влечения (Trieb, libido) Лакан последовательно переводит как pulsion и трактует не как энергети­ ческий импульс биологического порядка, не как заряд сексуаль­ ной энергии, требующий разрядки или последуюшего культур­ ного упорядочения, а скорее как расчленяющую пульсацию, биение уже опосредованное и преломленное в психических представлениях и уже достигшее определенной структурной упо­ рядоченносги-О. И это далеко не единственное расхождение меж­ ду Лаканом и Фрейдом. Существенные отличия в трактовке соот­ ношения сознательного и бессознательного выявляются также при сопоставлении трехчленной схемы психической структуры, обрисованной Фрейдом в работах 1920-х годов, с лакановской схемой психической структуры.

«Психоаналитический опыт вновь открыл в человеке императив Слова, кото­ рый является законом, сформировавшим его по своему образу и подобию. Этот опыт пользуется поэтической функцией языка для того, чтобы придать человече­ скому желанию символическую опосредованность. Так пусть он позволит нам по­ нять, что лишь в этом даре речи заключена вся реальность его результатов, ибо лишь посредством этого дара реальность подошла к человеку и лишь вновь и вновь Совершая акт речи, человек ее удерживает». Р.

Lacan 1. Ecrits. 322.

/bid. Р. 803.

Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫКа Как известно, концепция позднего Фрейда предполагает про­ тивоборствующее наличие уже не двух элементов сознательного и бессознательного, как это было в ранний период, но трех эле­ ментов - id, ego и superego. Срединный член - это центр динами­ ego сдерживает и опосредует натиск двух про­ ческого равновесия;

тивоположно направленных сил: с одной стороны, биологических id, импульсов с другой социокультурных принуждений, провод­ ником которых выступает Играя роль координирующего superego.

центра между антисоциальными инстинктивными влечениями, подчиняющимися лишь «принципу удовольствия», И социальны­ ми императивами, грозящими слишком сильно подавить перво­ ego, природные побуждения человека, стремящееся отыскать ка­ кие-то компромиссные формы соотнесения этих крайних членов, выступает как воплощение «принципа реальности».

Схема психической структуры у Лакана тоже трехчленная: со­ ставляющие ее элементы это сферы «реального», «воображае­ мого» и «символического». (Терминами ego и superego Лакан фак­ тически не пользуется;

он считает, что их коннотативная нагрузка вводит сознание исследователя в заблуждение отзвуком привыч­ ных форм рациональности, не позволяя в полной мере учесть своеобразную новизну тех явлений психической жизни, которые Фрейд обозначает этими терминами.) Реальное это непосредственные жизненные функции и от­ правления. Воображаемое психические представления, связан­ ные с этими жизненными функциями. Символическое пред­ ставления, опосредованные речью и в корне преобразованные этим опосредованием. Соответственно этим трем уровням кон­ стигуируются три типа субъекта: на уровне «реального» субъект (besoin), «потребности» на уровне воображаемого субъект «же­ лания» на уровне символического - субъект словесно вы­ (desir), раженного обращения, «запроса» (demande). Эта лакановская схе­ ма, имеющая некоторое сходство с фрейдовской, тем не менее значительно от нее отличается. Так, лакановское «реальное», В ко­ тором можно было бы отыскать черты сходства с фрейдовсхим id, фактически выводится за пределы исследования;

главное внима­ ние уделяется двум другим уровням. Срединный уровень лаканов­ ской схемы выступает у него не как центр регуляции и вопло­ щение принципа реальности, но, напротив, как «функция заблуждения». Именно на уровне «воображаемого» создаются, по мнению Лакана, все иллюзорно-синтезирующие, центрирую­ щие, идентифицирующие Я представления. Не случайно Лакан озаглавил свою уже упоминавшуюся раннюю работу «По ту сторо­ ну принципа реальности» - это перифраза известной работы Фрейда «По ту сторону принципа УДОВОЛЬСТВИЯ». Если Фрейд раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

снимает «принцип удовольствия», воплощаемый побуждениями id, утверждая «принцип реальности» как основу самосохраняю­ ruero функционирования ego, то Лакан (речь идет не об этой именно работе, а обо всей его концепции) снимает «принцип ре­ альности», воплощаемый иллюзорным самоконструированием, происходящим на уровне воображаемого, утверждая в качестве важнейшего бессознательное осуществление принципа символи­ ческого. Конструируемое воображением Я (в лакановской терми­ нологии - moi, в отличие от je как субъекта лингвистического вы­ сказывания) не «действительное», а «страдательное», вторичное по отношению к трансцендирующей его сфере символического.

Таким образом, противопоставление сознательного и бессоз­ нательного предстает в лакановской концепции как противопо­ ставление воображаемого и символического. Символическое выступает в качестве определяющего момента структуры психиче­ ского не только логически и «топологически»;

выход на уровень символического и подключение к интерсубъективным механиз­ мам культуры и языка таково направление и онтогенетического, и филогенетического развертывания человеческой психики. Так, определяющим моментом в формировании психики ребенка яв­ ляется, в терминологии Лакана, переход от «зеркальной» стадии К «эдиповской», что В известной мере соответствует переходу от воображаемого к символическому. Отказываясь от воображаемо­ го слияния с матерью как с единственным объектом своих потреб­ ностей и желаний (то есть отказавшись от своего безграничного «желания желания Другого», от стремления быть единственным объектом материнского внимания и заботы), ребенок «допускает»

в свой двойственный союз с матерью третьего члена отца: он на­ чинает понимать, что его отношение к матери всегда выступает как опосредованное, что он относится к матери только постольку, поскольку та относится к отцу. Выходя из стадии нарциссическо­ го самоотождествления с объектом своего желания в сферу симво­ лического, ребенок тем самым включается в мельчайшую клеточ­ - ку социальной жизни семью на правах «третьего», то есть сына, существование которого опосредовано существованием двух других человеческих существ. На месте воображаемого отож­ дествления с матерью воцаряется закон, запрещающий такое отождествление (Лакан обозначает его как Имя-Отца, и в этом специфическое отличие лакановского «словесного» психоанализа от фрейдовского);

на месте воображаемого обладания объектом потребности и желания утверждается постоянный разрыв с этим предметом, невозможность его достижения и обладания им. И ре­ альная «потребность», и воображаемое «влечение» к идентифика­ ции с Другим подчиняются ограничивающему и оформляющему Познание и перевод. Опыты философии язы~ их влиянию Закона;

они как бы сбрасывают свою материальную и идеальную вещественность, пере воплощаясь в материальную расчлененность потока речи, социальной единицей которой и вы­ ступает «запрос».

Итак, лакановское «перепрочтение. Фрейда имеет вполне определенную направленность: оно осуществляется как своеоб­ разная «денатурализация», «десексуализация. фрейдовского бессознательного. Биологические импульсы приглушаются и вы­ водятся за пределы исследования, бессознательное, концентриру­ ющееся в верхних слоях схемы психической структуры, это уже не «витальные» жизненные интенции, а нечто причастное поряд­ кy языка и строю культурной жизни человеческого коллектива.

Интерпретация бессознательного в терминах культуры вызвала возражения с научной, в том числе лингвистической-Ч, точки зре­ ния. Кроме того, сближение этих двух факторов вплоть до их отож­ дествления (пример которого мы ВИдели в исходной лакановокой формуле: бессознательное это речь Другого) фактически привело бы к стиранию достаточно плодотворного разграничения сознатель­ ного и бессознательного, позволившего Фрейду по-новому очер­ тить область психического и ввести в сферу научного исследования ряд психических явлений, ранее находившихся за его пределами.

Трактовка, отождествляющая бессознательное с тем, что традици­ онно рассматривалось как собственно сознательная деятельность, то есть с языком, лишь сняла бы фактически поставленную Фрей­ дом проблему «моста» между природным и культурным В человеке (правда, не нашедшую у Фрейда адекватного разрешения).

Представляется, однако, что Лакан вовсе не отождествляет бессознательное с языком и не снимает тем самым вопрос об опо­ средовании природного и культурного, но переносит эту пробле­ му на другой, более глубокий уровень, задает ее в иных, нежели это было у Фрейда, терминах и понятиях. Говоря О том, что бес­ сознательное это и есть язык, речь, Лакан имеет в виду не язык в повседневном обиходном смысле и не язык в лингвистическом смысле слова-з". На поверку оказывается, что те механизмы, с ко­ торыми Лакан отождествляет бессознательное, располагаются не 262 См., например. Benveniste Е. Ргоогегпсз de linguistique generale. Paris, 1966. Р. 85-86.

263 Подобно тому, как Фрейд пользовался терминами энергетической физики Гельмгольца или Максвелла, Лакан опирается на лингвистическую терминоло­ гию. Неалеквагностъ, «непригнанностъ. терминологической и понятийной сторон В лаканонской и фрейдовской концепциях, необходимость реконструировать ис­ тинное эпистемологическое отношение, существуюшее между понятиями и их со­ держаниями, значительно осложняют задачу научного исследования обеих кон­ цепнии. См. Althusser Г: Freud ет Р.

Lacan. 90.

раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

тоЛЬКО на уровне символического, но фактически уже предпола­ ГаЮТСЯ наличествующими и функционирующими и на других уровнях психической структуры. Так, например, получается, что влечение, желание, конституирующееся на уровне воображаемо­ го, уже предполагает «ЯЗЫк», который, по лакановским канонам, связывается и логически и генетически лишь со следующим, вы­ шележащим, символическим уровнем. Таким образом, несомнен­ но, что под «языком» Лакан имеет в виду лишь нечто причастное языковой дискурсии, некоторый внутренний механизм, структу­ рирующий принцип, который, находясь в основе всех уровней психической структуры, делал бы возможными их соизмерение, соотнесение, а тем самым и переходы от одного уровня к другому.

Между тем у Фрейда именно принципы преобразования непре­ рывности биологического импульса в дискретные продукты куль­ туры остались необъясненными.

Лакановское «отождествление» сознания с языком - это не что иное, как попытка ответить на знаменитый парадокс начала по­ знания: как я могу начать познавать нечто, что само себя не осо­ знает? В данном случае этот вопрос формулируется по-другому:

каким образом языковая дискурсия и другие формоопределяю­ щие разграничения могут накладываться на нечто такое, что само по себе чуждо какой бы то ни было расчлененности? Однако сим­ волическое в лакановском смысле не есть нечто накладывающее­ ся на сырую материю содержаний сознания в качестве формооб­ разующего принципа расчленения и упорядочения. В самом материале сознания уже должно быть нечто, позволяющее такое наложение, делающее его возможным;

в нем должна наличество­ вать определенная предрасположенность к расчленению. В свою очередь, и уровень символического, для того чтобы упорядо­ чивать и расчленять, должен быть определенным образом струк­ турированным. Вопрос о структуре символического уровня и механизме действия символической функции приводит нас, в логических лабиринтах концепции Лакана, к понятию означаю­ щего и тем самым заставляет обратиться ко второму, «лингвисти­ ческому» источнику лакановской мысли.

Понятие означающего было заимствовано Лаканом из концеп­ ции Соссюра. Как известно, в концепции Соссюра отношение Означающего к означаемому это одна из главных дихотомий, С помощью которых исследователь вычленяет объект структурной ЛИнгвистики. При этом под означающим Соссюр имеет в виду акустический образ, психический отпечаток звукового аспекта Слова, под означаемым он подразумевает понятие-б". Результат См. Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933. С. 78.

Познание и перевод. Опыты философии язы~ взаимодействия этих двух психических сущностей и есть языко­ вой знак. Иначе говоря, знак в концепции Соссюра это идея це­ лого, в которую включена идея чувственной стороны одновремен­ но с понятием.

Как известно, именно Соссюру принадлежит вызвавшая мно­ гочисленные дискуссии мысль о том, что в языке «нет ничего, кроме раэличийь-ё. Этим афоризмом Соссюр подчеркивает, что основное коммуникативное свойство языка его способность к передаче смысла связано со способностью лингвистических единиц на всех уровнях языковой структуры взаимопротивопо­ ставляться и взаимопротивополагаться друг другу.

Однако эти различия и противопоставления относятся, по Соссюру, лишь к плану означаемого или к плану означающего, взятым в отдельности, но не к знаковому уровню языка, представ­ ляющему собой единство этих двух планов.

Если Соссюр постоянно подчеркивает принцип непрерывно­ сти в отношении означающего и означаемого, то Лакан делает упор на идею «скольжения» означаемого относитель­ (glissemel1t) но означающего, что приводит в его концепции к идее разрыва между ними и обособлению означаюшего-ч'.

Задумываясь над правомерностью этого обособления, необхо­ димо иметь в виду, что оно во многом обусловлено спецификой лакановского объекта, конституирующегося в диалогических от­ ношениях врача и больного. Представим себе процедуру психо­ аналитического сеанса. Речь пациента и в самом деле выступает для врача единственным источником информации о больном: как было установлено в ходе клинических исследований, различным психическим заболеваниям соответствуют различные типы рече­ вых нарушений. Речь выступает как то «поле», на котором развер­ тывается терапевтический курс, ибо именно в речи, в диалоге вра­ ча и пациента, происходит обнаружение и снятие тех или иных болезненных «симптомов», выражающихся нераспутанными уз­ лами речи. В данном случае положение врача перед пациентом аналогично положению исследователя перед носителем неизвест­ ного ему языка с непривычной структурой, не позволяющей де 265 Там же. С. 119.

266 Сходная мысль развивалась русским филологом С. Карцевским в его концеп­ ции «асимметричности языкового знака» (см. Ои сцайыпе аьугпёгпопе Karcevskij S.

Р. 88~93) и была резюмирована чехом du signe linguistique / / TCLP. T.I. 1929.

В. Скаличкой (см. Скалинка В. Асимметричный дуализм языковых единиц // Пражский лингвистический кружок. Сб. ст. М.• С. 119~127). В отличие от 1967.

этих лингвистических конпепций Лакан делает более решительные выводы из «скольжения» означающего и означаемого, утверждая их принципиальный разрыв.

f@3дел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

;

..- )lатЬ умозаключения и переносы по аналогии. То первоначально данное, с чем имеют дело оба исследователя,-это речевой поток, протекающий на уровне означающего в плоскости сменяющихся П переливающихсядруг в друга материальных форм. В практике психоаналитическогосеанса эти означающиеформы не соотнесе­ ны ни с «объективной реальностью», существующей вне зависи­ мости от сознания больного, ни с содержаниямипсихики больно­ го (ибо пациент их осознанно подавляет и скрывает, а выявляет лИШЬ неосознанно, случайнымидеталями речи и поведения). До­ ступная пеихоаналитикузадача не может заключаться в том, что­ бы реконструироватьреальные обстоятельства,внешние по отно­ шению к истории больного, или же проникнуть в глубь содержаний его сознания: его цель реконструировать на основе протекающего перед ним потока, означающего структуру этого потока, которая и есть, считает Лакан, не что иное, как структура бессознательного.

Переход к анализу структуры означающего в отрыве от означа­ емого расщепляет двустороннюю целостность лингвистического Знака, являющегося самой мелкой, далее не разложимой едини­ цей речи «нормального» среднего носителя языка и культуры, пользующегося типичными моделями языкового и культурного общения. В данном патологическом случае устойчивое культур­ ное единство означающего и означаемого распадается.

Таким образом, лакановские переосмысления двух «классиче­ ских» истоков современного структурализма концегший Фрей­ да и Соссюра имеют на первый взгляд прямо противоположную направленность. Первое можно было бы условно обозначить как тенденцию к «десексуалиэации» бессознательного, второе как тенденцию к «десемиотизации. языка. «Денатурализация» И «де­ сексуалиэация. фрейдовского биологического импульса это движение внутрь культуры, «десемиотизация» соссюровского зна­ ка это движение вовне, прочь от культурной нормативности.

Однако обе эти линии uентростремительная и центробежная - очерчивают в своем встречном движении вполне определенную область. В противоположность непрерывности фрейдовского энергетического импульса и непрерывности семиотического опы­ та человеческого коллектива характерный признак этой новой, Очерчиваемой Лаканом области, прерывность.

Уровневость, прерывность, преломленность «идеальности» оз­ начаемого через «материальность» означающего, разведение их по разным плоскостям, вплоть до возможности разрыва вот самые общие знаменатели той проблематики, которая возникает на пе­ ресечении этих двух указанных нами линий переосмысления «классических» традиций. Разрыв между означающим и означае Познание и перевод. Опыты философии язык!.

мым В концепции Лакана является наиболее общим выражением других антиномий, например, отношения сознательного к бессоз­ нательному, воображаемого к символическому. Это не случайно;

ведь, по мнению Лакана, прерывность означающего и означаемо­ го и есть тот самый разрыв, который стремится «залатать» (Лакан suturer здесь устойчиво пользуется глаголом «накладывать швы») вся современная буржуазная культура, ощущая свою болез­ ненную разорванность. Все с большей и большей настойчивостью в ней возникает вопрос «о структурах самой эпистемологической традиции», о переосмыслении того образа, который обрисовыва­ ется на пересечении субъекта, объекта и означающего.

Переосмысляющее «вопрошание», по мнению Лакана, пока­ зывает, что субьект и объект «неклассическоп» структурализма, развертывающегося на том уровне, где «говорит Оно 26 7, - это не «классический» субъект, обладающий единством и автономно­ стью, и не классический объект как внеположное субъекту и не за­ висимое от него «вещное» образование. В свою очередь, и отно­ шение «неклассических. субъекта и объекта не есть отношение их «внешнести», экстериорности, преодолеваемое активностью субъекта. «Неклассические» субъект и объект не внеположны друг другу в своей самодостаточности, но сочленены и взаимосоотне­ сены, причем сама возможность взаимоотношения требует, чтобы оба эти элемента включали в себя постоянную и неопреодолимую (manque), «нехватку» заставляющую их стремиться друг к другу, раскрываться друг перед другом. При этом взаимоотношение субъекта и объекта преломляется, с одной стороны, сферой интер­ субъективности, в которой субъект взаимодействует с другими субъектами, с другой стороны материальной расчлененностью означающего, опосредствующего эти отношения. Подлинный объект, считает Лакан, это не реально присутствующая вещь, но «нехватка», отсутствие. Эту диалектику отношений непрозрач­ ного, «затуманенного» субъекта (здесь Лакан использует глагол означающий «затмевать», «исчезать», или английскую eclipser, словоформу с теми же значениями и коннотациями) и объ­ fading екта как «отсутствия», «нехватки» Лакан прослеживает на всех трех уровнях вычленяемой им психической структуры: реальном, воображаемом и символическом. Все эти уровни как бы «сбрасы­ вают» соответственно реальное, идеальное и лингвистически­ смысловое «присугствие- объекта в «материальность» его отсут­ ствия, в расчлененный поток означающего. Дискурсия языковой расчлененности свидетельствует, говорит Лакан, об «умерщвле­ нии» реального или воображаемого объекта, но зато она дает воз Lacan J. Ecrits. Р. 649.

раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познання...

можность повтора и коммуникации постоянного влечения субъ­ екта, направленного на постоянно отсутствующий, «потерянный»

объект.

Разумеется, этот «потерянный» объект, с таким трудом «зацеп­ ленный» нами на границе психической структуры, в щели между символическим и реальным, не имеет ничего общего с тем синте­ зом символического и реального, на котором покоится «абсолют­ ное знание» Гегеля. Единство символического и реального в геге­ левской концепции, замечает Лакан, предполагает одно четко определенное условие: «хитрый» разум с самого начала знает «свое желание», знает, чего он хочет. Однако, продолжает Лакан, эта возможность предвидения, основанная на ОТОЖдествлении двух планов реального развертывания и символического само­ уяснения, есть не что иное, как «искушение безумия».

Особенно отчетливо эта критика классической интерпретации субъектно-объектного отношения выявилась в лакановском раз­ боре известной формулы иЫ Это cogito ergo sum;

cogito ibi sum.

представление о гомогенности трансцендентального, мыслящего субъекта с реальным, экзистирующим, субъектом есть, по Лакану, лишь иллюзия воображающего «я». Формула, связующая бытие и сознание, не может быть двучленной, ибо мысль обосновывает бытие не непосредственно, а лишь соотносясь с речью. не Cogito исчерпывает субъект, а потому его очевидности не влекут за собой экзистенциальных утверждений.

Трансцендентальное и реальное не сосуществуют на одном уровне. В противоположность декартовскому uЫ cogito ibi sum Ла­ кан фактически вводит свой собственный тезис: «я мыслю там, где я не есть, и я есть там, где я не мыслю». Разгадка этой загадки та же, что и разгадка лакановского отрицания исходной формулы Декарта: субъект мышления и субъект существования не находят­ ся на одном уровне, найти для обоих единую точку отсчета невоз­ Можно. Интерпретация лакановского тезиса «я мыслю там, где я не есть» предполагает обнаружение несоответствия тех кон­ струкций, которые измышляет «я воображающее», и реальному, и символическому. Таким образом, продолжает Лакан, современ­ ное познание открыло гетерономность психического, его объем­ Ность и структурность, характеризующиеся несводимостью раз­ ЛИчных его уровней.

Именно сдвиг внимания с плоскостности на уровневость, с Тождества на дисперсию, с первоначал на одновременность рас­ 'lЛененного поля сознания, с континуальности и непрерывности На прерывность является, по мнению ряда исследователей, пока­ зателем «неклассичностия современного познания, в том числе и в его структуралистских тенденциях.

-- Познание и перевод. Опыты философии ЯЗЫКа Однако представление о Лакане как о строго последовательном «неклассическом» структуралисте, видимо, не вполне справедли.

во. В этой связи характерно, что, несмотря на, казалось бы, пол­ ную растворенность субъекта в цепи означающего, Лакан считает возможным сохранить Фрейлову метафору, определяющую СУбъ­ екта (лакановского субъекта, «расплющенного» в означающем) как «ядро бытия». Эта «центрирующая- метафора не единствен­ ное, что ставит под сомнение лакановские призывы к радикаль­ ной неклассичности. Показательно также отношение Лакана к некоторым моментам соссюровской концепции. Например, Ла­ кан говорит о своем стремлении снять соссюровскую линеарность цепи означающего и заменить ее полифоническим многоплано­ вым образованием, в котором наряду с горизонтальным консти­ туируется также и вертикальное измерение, заполняемое метафо­ рическими «сгущениями», И метонимическими «смещениями»

означаемых относительно означающих. Эти смещения и сгуще­ ния и есть те нераспутанные узлы в речевом потоке, по которым врач определяет присутствие болезни.

Таким образом, получается, что полифоничность лакановской речи создается, в сравнении с соссюровской линеарностыо, лишь за счет «патологии», за счет тех петель и узлов, которые в терапев­ тической практике подлежат преобразованию, «распутыванию», Слова Лакана о том, что «симптом это И есть истина», повисают в воздухе. Истина, вернее, условие ее достижения излечение больного, зависит от того, насколько удачно врач сумеет распу­ тать непроясненные содержания сознания, иными словами, исти­ на в этом смысле может быть только линейной. Кроме того, неяс­ но, каким образом Лакан надеется при этом построить из выровненной цепи означаюшего, в которой линейно сочленяют­ ся обломки разрушенного им воображаемого, мистифицирован­ ного единства, иной синтез, тот подлинный, «свой» образ, кото­ рый больной должен ассимилировать и осознать для того, чтобы излечиться. Хотя Лакану как многоопытному практикующему врачу, по-видимому, известны практические способы такого кон­ струирования, он никак не обосновывает его теоретическую возможность. На теоретическом уровне Лакан показывает не по­ строение структурной многомерности, но лишь приведение спу­ танностей речи к гомогенным линейным цепям. А следовательно, и его субъект остается плоским и линейным. Не случайно, что противостоящий этому плоскому дезинтегрированному субъекту врач другой субъект оказывается уже не собеседником (в этом - некогда усматривалось одно из главных выражений фрейдовской революционности), а «обладателем истины», конституируюшейся в процессе речи.

ел пе вый. Познание и язык. Глава четве тая. Лакан: па адоксы познания...

Эти неоднократные отступления от идеала «неклассической»

расчлененности и прерывности показыва~т, что даже с точки зре­ ~»я внутренних критериев лакановскои концепции ее задачу нельзя признать решенной. Тем более неадекватными представ­ J1Яются некоторые лакановские постановки проблем и предлагае­ МЬ1Й способ их разрешения, если подойти к проблеме психическо­ ro не с точки зрения требований психоаналитического сеанса, в более широкой эпистемологической перспективе. Хотя, ис­ ходя из возможностей психоаналитического сеанса, сосредоточе­ яие на речи субъекта и отвлечение от каких-либо внеположных ей факторов было в известной мере оправданно, при переходе от внутренних практических задач к научному теоретическому рас­ суждению вопрос о природе объективного окружения, находяще­ гося вне психической реальности сознания больного, не может не быть поставлен.

«Клетка» детской психики, которую Лакан стремится постро­ »ТЬ, несамодостаточна: она должна быть соотнесена с тем контек­ СТОМ, в который она вписывается и в котором она функциониру­ ет. «Прорыв» В неклассичность на уровне индивидуальных психических механизмов не может быть осуществлен без другого подобного же «прорыва», осуществляемого на уровне социокуль­ турного бытия. Лакану не удалось «переосмыслигь» основы совре­ менного бытия и познания, ибо эта задача ставится им в отрыве от более широкой перспективы социальных взаимозависимостей.

Символизм: от Канта к Лакану § 2.

Символ одно из самых сложных из всех известных нам поня­ тий, и это обусловило его трудную судьбу в истории человеческой мысли. Философ и литературовед, психолог и лингвист, социолог и математик в принципе не могут обойтись без этого понятия.

Вместе с тем первые же попытки сколько-нибудь строго опреде­ лить смысл понятия «СИМВОЛ» сталкиваются с непреодолимыми трудностями. Это порождает подчас ситуацию своего рода эписте­ мологического отчаяния. Как всегда в таких случаях, слабость Возводится в добродетель и возникает искушение сказать себе:

а Вовсе и не надо определять эти понятия, ОНИ в принципе не под­ даются определению и вообще решение дефинитивных проблем это чисто схоластическое занятие, не достойное современной ЭПистемологической мысли, которая уже давно преодолела схола­ стику, строгим правилам логики не подчиняется и вправе вводить свои основные понятия с помощью намека или метафоры. И все ж.е, я думаю, наступят времена, когда необходимость использо­ Вать понятие позволит определить его со всей доступной логике Познание и перевод. Опыты философии язы~ строгостью и никакого эпистемологического разрыва между науч­ ным размышлением и логикой не будет. Все это заставит вновь обратиться к основному содержанию используемых понятия и определить их таким образом, чтобы все основные заложенные в них познавательные возможности раскрыли свое значение.

В данном параграфе я попытаюсь, исходя из вполне рациона­ листических позиций, определить сущность символа как такой категории, в которой из начально (или, как говорят математики, по определению) заключено нечто не поддающееся рационали стическому прочтению. Эта задача заставляет вспомнить того мыслителя, который первым обнаружил возникновение антино­ мий всякий раз, когда познание приближается к исследованию своих границ. Речь идет, конечно, о Канте. Именно этому мысли­ телю в новой европейской философии принадлежит попытка ра­ ционально истолковать все то, что, казалось бы, не поддается ра­ циональному истолкованию. В силу этого Кант неизбежно обращался и к понятию символа. Что же именно сделало неизбеж­ ным появление символа в размышлениях Канта? Отвечая на этот вопрос, я попытаюсь показать, что некоторые важнейшие моти­ вы, по которым это понятие возникло в сочинениях Канта, были, по существу, сходны с теми, по которым эта проблема возникла в сочинениях Лакана, хотя момент сходства будет для нас фоном оттенения несходства или даже контраста. Рассуждения об этимо­ логии символа в Новое время поневоле заключены в определен­ ные хронологические и интеллектуальные рамки: от Канта к Ла­ кану и от Лакана к Канту. Эти вехи обозначают важные повороты в истолковании многих философских понятий, но среди них по­ нятию символа, несомненно, принадлежит особое место. Сама историческая логика ВЗГЛЯДОВ на СИМВОЛ свидетельствует о том, что движение мысли в познании символа и явлений символизма не произвольно, не спонтанно, а подчинено некоторым законо­ мерностям.

Итак, исходным пунктом размышлений о символе как живой категории познавательного процесса и культурной реальности бу­ дет для меня представление о внутренней противоречивости, на­ пряженной двуплановости этой категории, что и придает динами­ ку ее бытию. Символ всегда выступает как знак и, следовательно, может быть соотнесен с некоторым означаемым;

в то же время символ никогда не сводится к такому взаимоотношению и всегда выходит за рамки рациональных соотношений в область, которую в принципе нельзя однозначно определить. Тайна присуща сим­ волу не потому, что мы недостаточно его знаем, а потому что уничтожение этой таинственности, «отблеска незнаемого на зна­ емом», «ореола открытости» приводит К вырождению символа -- раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

в знак, однако при этом возникает другой символ или символы.

ЭТО И ставит в тупик рационалиста, как только он приближается к символу. Именно поэтому в наших размышлениях о символе в первую очередь появляется имя Канта, столкнувшегося с этой антиномией. Выходило так, что символ используется там, где не­ возможно знать предмет непосредственно, где, выражаясь фило­ софским языком, невозможно объективировать некоторое содер­ жание и приходится лишь намекать на него. Кант впервые рассмотрел такую ситуацию как принципиально присущую по­ знанию, а не как результат его недостаточности или неполноты.

Некоторые содержания наиболее адекватно передаются символа­ ми. Почему? Этот вопрос Кант решал, в частности, в «Критике способности суждения», в «Антропологии с прагматической точ­ ки зрения»26S. Здесь логика Канта с неизбежностью и даже, быть может, вопреки его собственным стремлениям ведь Кант наме­ ренно изгоняет из своих рассуждений все понятия, на которых ле­ ЖИТ оттенок мистики, приводит его к категории символизма.

Для доказательства реальности наших понятий, говорит Кант, нужно чтобы им соответствовал предмет, который мы могли бы созерцать, усматривать. Для этого в случае эмпирических понятий нам нужен пример, в случае чистых рассудочных понятий схема, а в случае понятий разума (то есть идей), объективная реальность которых в принципе не может быть показана никаким созерцани­ ем, приходится вводить символы. Символы, стало быть, вводятся по аналогии, на основе общности в работе способности сужде­ ния в разбираемом случае символизации того, что явно не дано, и в случае употребления чистых рассудочных понятий. Кант при­ водит пример соотношения наглядного и не-наглядного в симво­ ле, сравнивая монархическое государство в одном случае, при правлении в «народном духе», с органическим телом, в дру­ гом, при деспотическом правлении, с ручной мельницей. Конеч­ но, это сопоставление подразумевает не чисто внешнее сходство, но скорее сходство между правилами размышления о том и дру­ гом. Кант тут же добавляет, что вопрос о символах очень важный и заслуживает углубленного изучения. Сфера, где он находит мно­ го символических понятий, это те слова естественного языка, которые имеют вещественное значение, но употребляются в неве­ Щественном смысле: например, «за-висеть» «быть подвешенным Сверху») или «вытекать» (вместо «следоватъ»). Наша мысль о Боге, Кант И. Критика способности суждения. Часть первая. Книга вторая. § 59.

О Красоте как символе нравственности // Кант И. Соч. в 6 т. Т. 5. М., 1966.

С. 373-377;

Он же. Антропология с прагматической точки зрения. Кн. первая.

О способности обозначения // Там же. Т. 6. м., 1964. С. 428-432.

Познание и перевод. Опыты философии язь~ по Канту, может быть только символической. Это же относится к нравственно доброму, к свободным поступкам, связанным с нс­ представимой безусловностью «вещи в себе». Важно, что симво­ лом нравственно доброго для Канта оказывается прекрасное При этом Кант всячески предостерегает от расширительного ис­ пользования понятия символа, которое выводит за пределы какой бы то ни было рациональности: нельзя, говорит он в «Антрополо­ гии С прагматической точки зрения», считать явления нашего ми­ ра символами мира интеллигибельного, как это делает, например, Сведенборг, попадая в область мистики.

На этом пути рассуждения внимательный читатель, я надеюсь, вместе со мной проследит за перипетиями в судьбе понятия «сим­ вол» И выйдет к той проблемной ситуации, в которой Лакан отче­ канил свою знаменитую формулу: «Бессознательное структуриро­ вано как ЯЗЫк». МЫ встретимся с различными, но не лишенными внутренней логики попытками решить проблему символа: а имен­ но с концепцией «символических форм», «символических си­ стем» и, наконец, уже у Лакана «символического порядка». Дви­ жение в этом направлении так или иначе задается изначальным импульсом кантовских размышлений, и потому мы будем посто­ янно возвращаться к его имени.

Символизм в концепции Канта это одно из проявлений того «коперниканского переворота», который он совершил в филосо­ фии. Смысл его в отказе от натуралистического взгляда на мир и мысль о мире, в антропологическом повороте, заставившем че­ ловека обратить внимание на условия любой своей мысли и любо­ го мыслимого содержания и, соответственно, учесть специфику философского языка, особые условия возможности Философ­ ствования. Как известно, человек в кантовской системе сущест­ во двуплановое: он принадлежит к уровню явлений, и к уровню вещей в себе, и к уровню причин, и к уровню свободных поступ­ ков. Символы в человеческом сознании это доступный челове­ ку способ откликнуться на существование ноуменального мира, который соотнесен с феноменальным миром, как нечто бесконеч­ но возможное с чем-то уже определивщимся. Значит, символ - это способ косвенного отнесения меня к тому, что во мне от меня самого не зависит и не может быть «выполнено» в опыте. Симво­ лы существуют для схватывания идей без их объективации: ведь в виде символов нам дано лишь мыслимое, но не познаваемое.

Иными словами, введение символов свидетельствовало одновре­ менно о весьма строгих ограничениях на способность и возмож­ ность человека говорить о себе, о своей душе, сознании, психо­ логии, внутреннем мире. Душа не дается в пространстве представления, как другие внешние предметы. Отсюда, по Канту,,~ел первый. lIознание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...


следует и невозможность, например, рациональной психологии, то есть психологии как теоретического знания (равно как и рацио­ flЗЛЬНОЙ теологии и метафизики).

Ведь не только мир в целом, Бог, но и душа, Я даны нам симво­ }lИчески как особые понятия, которые можно лишь мыслить без усмотрения. Введение символизмов особенно четко показывает разграниченность познаваемого и только лишь мыслимого, раз­ ницу между тем, относительно чего возможно строгое научное знание с его критериями всеобщности и необходимости, и тем, относительно чего, по мнению Канта, рациональное и объектив­ ное знание невозможно. Так и выходит, что у Канта под запрет­ запрет на объективацию, на предметное представление мысли попадает все то, что нынче относится нами к сфере так называе­ иых гуманитарных наук.

Последующее развитие философской мысли о символе фикси­ рует нарушение этого запрета на объективацию «души», на пред­ ставление ее в виде «предмета» науки, гуманитарного познания.

Если Кант подчеркивал символичность тех средств, которыми охватываются сушности, не входящие в рациональную науку, фи­ лософию, метафизику, то уже для Гегеля таких ограничений не су­ ществует: для понятийного предметного мышления нет никаких принципиальных преград. Философской мысли достойно лишь понятие, а не символ. Символы для Гегеля это суррогаты чистых понятий в их философских определениях-б", Гегель уверен, что философия не нуждается в помощи символов: если постичь поня­ тийную определенность форм, то символы вообще окажутся из­ лишними везде, кроме сфер, относящихся к искусству. Таким образом, Гегель фактически сводит символ к знаку и тем самым уничтожает саму проблему символа в познании.

В марбургском неокантианстве резко меняется смысл и функ­ ции символизмов. Символ это уже не примета запрета (Кант) и не недоразвитое понятие (Гегель). Символизация рассматрива­ ется прежде всего у Э. Кассирера как основная функция чело­ - веческого сознания, а человек как «животное, создающее сим­ Волы». Именно символическое понятие начинает претендовать на Особую роль на приведение к единству всех форм и видов чело­ Веческой духовной деятельности (языка, мифа, искусства, рели­ ГИи, науки и пр.). Символические Формы у Кассирера это, од­ liако, не только понятия, но своего рода «органы реальности» 2'69"Гегель Г-В.-Ф. Наука логики. Кн. первая. Раздел третий. Глава первая. Отно­ l!lеНие обеих сторон как качеств. Примечанис // Гегель Г-В.-Ф. Наука логики.

СПб., 1997. С. 307-312;

Там же. Книга третья. Раздел первый. Глава первая. Поня­ гие. Примечанис. С. 561-567.

Познание и перевод. Опыты философии язь~ то, благодаря чему реальное становится доступным пониманию видимым для нас. Конечно, концепция символических форм по~ требовала расширенного понимания опыта в сравнении с Кантом который, по словам Кассирера, не мог заниматься «всей действи.

тельностью духа и его спонтанности» из-за неразвитости гумани­ тарных наук в тот предромантический период. Если для Канта опыт ограничен сферой рассудка, то кассиреровское пониманив опыта включает также дологические формы и способы концепту­ ализации (восприятие, фантазия, сон и пр.).

Важнейшим средством для снятия запрета на объективацию ста­ ла для Кассирера теория константности восприятия. Она предпола­ гает, что еще на дологическом уровне восприятие осуществляется в соответствии с законами, позволяющими различать видимое и ре­ альное, осуществлять в восприятии такие преобразования, которые дают истинный цвет, форму, размер предметов в отдельных перцеп­ тивных актах. Этот закон, считает Кассирер, позволяет достичь объ­ ективности восприятия как условия объективности всего познания.

Конечно, это не означает, что между гуманитарными и естественны­ ми науками будет преодолено всякое различие. В любом случае по­ нятия гуманитарных наук, в отличие от естественно-научных поня­ тий, не предполагают полного подведения единичного под всеобщее, а их целью оказывается не предсказание развития того или иного явления в будущем, но постижение «целостности форм сим­ волических форм в которых реализуется человеческая жизнь». Ес­ ли у Гегеля проблема сужалась до отождествления символа и знака, то у Кассирера символ трактуется чрезмерно расширительно, по су­ ти, отождествляясь с сознанием, и этот ход мысли нельзя не признать по-своему закономерным. Но что самое важное: концепция мар­ бургского неокантианства с его формальной трактовкой символа это прямая подготовка трактовки символа у Клода Леви-Строса.

Концепция Леви-Строса следующая ступень на пути объек­ тивации необъективируемого. Здесь мы видим переход от сим­ волических форм к символическим системам. С точки зрения Леви-Сгроса, «всякая культура может рассматриваться как сово­ купность символических систем, среди которых важнейшие язык, брачные правила, искусство, религия. Все эти системы наце­ лены на то, чтобы выразить некоторые аспекты физической реаль­ ности и социальной реальности, а кроме того отношения, которые устанавливаются между этими двумя типами реальности, а также между различными символическими сисгемами--?". Ансамбли за­ конов, управляющих символической функцией в человеке и обще 27О Levi-Strauss с. lntroduction а Гсецмге de Магсе] Mauss / / Mauss М. Sociologie et anthropologie. Рапв, 1950. Р. XIX.

раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

"::J'!

;

;

--- ;

стве, это и есть, по Леви-Стросу, бессознательное. Вот потому-то Леви-Строс и соглашался с тем определением его философии, ко­ торое дал Поль Рикёр, - «кантианство без трансцендентального субъекта». Здесь имеет место изъятие субъекта, поскольку речь JfДeT о некоем абсолютном объекте, который как бы сам себя мыс­ лит. И потому объект структурной антропологии не всеобщая мыслительная способность, но коллективные мыслительные спо­ собности, запечатленные в многочисленных и разнообразных си­ стемах представлений, в символических системах.

Среди всех символических систем, в принципе равноправных, выделяется все же одна это языковая символическая система.

уже Кассирер, вслед за Гумбольтом, отводит языку особое место:

ведь именно язык формирует человеческий интеллект и создает общий мир человеческой жизни, а будучи связкой индивидуально­ го и всеобщего, выступает как прообраз любого познания и гума­ нитарного и естественно-научного. Для Леви-Строса же особая эпистемологическая ценность языка как символической системы определяется иным прежде всего его яркой и непреложной структурностью. Язык выступает как часть, продукт и условие культур и других символических систем. Язык преодолевает огра­ ничения на объективность гуманитарного познания: ведь языко­ вое поведение строится на уровне бессознательного, а потому ни самоистолкования, ни воздействие наблюдателя не мешают функ­ ционированию языка как познаваемого объекта и его исследова­ нию. Здесь напрашивается очень важное замечание. Мы помним, что символ у Канта вводился по аналогии между работой способ­ ности суждения в различных случаях более известном и непонят­ ном. Следуя принципам иной эпохи, Леви-Строе одним ударом разрубает гордиев узел кантовской проблематики способности суждения. Только по аналогии с языком для Леви-Строса возмож­ но познание любой другой символической системы. Отсюда уже недалеко до той ступени в понимании символизма, которая связы­ вается с именем Жака Лакана. Его мысль устремляется в сторону Лингвистического истолкования символизма как условия возмож­ ности познания. Именно теперь, как мне кажется, становится яс­ но, почему мы связываем эти два имени Канта и Лакана: они вы­ Ступают как звенья одной познавательной цепи. Дело, однако, не сводится к общей интеллектуальной преемственности. Поэтому далее мы будем подробнее рассматривать те сложные отношения, Которые складываются у Лакана с символическим.

Акцент на символическом порядке, как известно, не был для Лакана изначальным. В 30-40-е годы он следовал скорее канонам экзистенциалистско-феноменологического мышления и нахо­ ДИлся под влиянием французского неогегельянства. Соответ Познание и перевод. Опыты философии язы~ ственно, главными понятиями в его концепции были Зга, вообра­ жение, субъективность, историчность, а процедуры психоанализа, к которому он обратился в полемике с тенденциями медицинской психиатрии, предполагали прежде всего гуманистическое переот­ крытие смысла человеческих явлений, исторической жизни субъ­ екта. «Структуралистский» Лакан 50-х годов движется от симво­ лических систем Леви-Строса к единственности универсального символического порядка.

Первичность символического порядка, его абсолютное гос­ подство по отношению к другим порядкам (прежде всего к реаль­ ному и воображаемому) закрепляется в языке. В соответствии справилом параллелизма между онтогенетическим и филогенети­ ческим символический порядок постепенно выходит на первый план и в развитии ребенка. На ранней, доязыковой стадии ребенок живет на уровне «воображаемого» единства, иллюзорной слитности с матерью, однако с наступлением языковой стадии ему открывает­ ся доступ в символический порядок: это предполагает признание символической роли отца в семье (биологически эта роль не оче­ видна) и отказ от единоличных притязаний на мать. Входя в симво­ лический порядок порядок культуры и языка, субъект начинает определяться в своем становлении правилами соотношения озна­ чаюших, то есть языковых форм, свободных от сколько-нибудь же­ сткой связи с означаемыми (предметами в мире или предметами мысли): субъект, замечает Лакан, есть то, что одно означаюшее по­ казывает другому означающему. В любом случае, бессознательное при символическом его прочтении не есть нечто, наполненное ор­ ганическими, природными побуждениями, поскольку любое орга­ ническое побуждение может войти в коммуникацию только будучи опосредовано символами. Бессознательное, таким образом, объ­ ектно, но не вещественно объектно: плотность объекта ему прида­ ют языковые или языковоподобные связи, образующие сетки отно­ шений, следов, пробелов, присутствий и отсугствий, но оно не вещно в смысле натурально данного предмета.


В результате рушится граница между познаваемым и непозна­ ваемым, которая у Канта была отмечена символом: она перестает быть внеположной человеку. Эта граница как бы переходит во­ внутрь самого человека и знания о человеке, внутри него отмечая различные уровни, слои, разрывы и пределы: «Своим открытием Фрейд включил вовнутрь науки ту границу между объектом и бы­ тием, которая, казалось, отмечала ее прелель-?'. Это знаменатель Еасап J. Ecrits. Р. 527. Попутно заметим. что для Фрейда понятие символа не имеет большого значения. Символы для Фрейда это прежде всего обшечеловече ски й фонд образов. проянляюшихся, например, в сновидениях.

.f!здел первый. Познанне и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

ная фраза! Она ясно характеризует то изменение в представлени­ ях о возможности или не возможности научного познания и, соот­ ветственно в истолковании символа, которое осуществил и сам Лакан по отношению к классической познавательной традиции.

А именно, для Канта, как уже было показано, сама граница между «объектом» (предметом науки) и бытием (непознаваемым и ноу­ менальным) проходила вне науки, тогда как последующее превра­ щение необъективируемого в предмет познания поглотило эту границу, стерло ее, включило ее вовнутрь нового формируюшего­ ся предмета.

Как стало возможно такое изменение границ? Традиции струк­ туралистского мышления и затем некоторые подходы в филосо­ фии последних десятилетий вводят то условие, которого как раз и недоставало Канту для того, чтобы человек, душа, сознание и все их атрибуты могли стать предметами научного размышле­ ния а именно, пространственное созерцание, пространствен­ ную расположенность. Когда Кант размышлял о построении предмета психологии, он указывал на трудность этого действия.

Условие построения предметов внешних чувств пространство и время, а внутреннего чувства только одно время. Предмет вну­ треннего чувства вовсе не дан в пространстве и потому не может быть полноценным предметом теоретического поэнания-Ч, Как раз эту нехватку недостаток пространственной заданно­ сти применительно к «предметам внутреннего чувства» компен­ сирует познавательное развитие послекантовской мысли. Струк­ турализм, отмечает Лакан, вводит в гуманитарные науки тип объекта (точнее, тип субъекта, который становится объектом), ко­ торый может быть обозначен только топологически-";

то есть только в пространственных категориях и понятиях. Структура­ лизм, а за ним французская философия последних десятилетий одержимы идеей «плоского пространства», лишенного глубины и изнанки. Объект познания «души» строится не в сознании, а на «другой сцене», точнее «в поле речи и языка», как свидетель­ ствует знаменитая лакановская речь 1953 г.

Именно язык становится у Лакана главным представителем символического порядка, а символ выступает как «общее место»

языка, бессознательного и структуры. Как уже отмечалось, сим­ Вол это противоречие и одновременно глубокое единство двух сторон, полюсов. В нем слиты математико-алгебраическое (ана Кант И. Критика чистого разума. Часть вторая. Книга вторая. Опаралогизмах чистого разума Кант И. Соч. в 6 т. Т. М' о // 3. 1964.

273 Еасап J. Ecrits. Р. 861.

Познание и перевод. Опыты философии язы~ литическое) и мистическое, «таинственное». Эта мысль соответ­ ствует традиции истолкования символа в трудах таких отечествен­ ных мыслителей, как А.Ф. Лосев, СС Аверинцев, К.А. Свасьян.

Однако символическое в лакановской концепции оказывается су­ щественно обедненным, а идея символа урезанной, ибо здесь налицо тройная редукция символа: к языку, к знаку, к означаю­ щему, которая применительно к такому предмету, как бессозна­ тельное, особенно проблематична. Возникает вопрос: почему происходит такое обеднение символа? И неизбежно ли оно? В том ли дело, что берутся не те средства объективации познаваемых со­ держаний (сознания и бессознательного), или в том, что подходя­ щие средства неверно при меняются? Или в чем-то другом, о чем мы пока не догадываемся?

Все эти вопросы заставляют вновь обратиться к языковой про­ блематике. Вопрос, который нас теперь занимает, выходит за рам­ ки частного и при обретает более ощутимую форму. Назовем его вопросом о методологических экспансиях, или проще о перено­ се методов из одной области познания в другую. В данном случае речь пойдет об экспансии лингвистических методов. Уподобление бессознательного языку и распространение на него методов и приемов изучения языка влечет за собой одновременно и разра­ стание (гипертрофию) функций языка как метода, и исчерпание (обеднение) языка как объекта (точнее, речь идет о бессознатель­ ном, представленном как язык, структурированном подобно язы­ ку). Именно этот механизм, как мне кажется, лежит и в основе обеднения символов в лакановской трактовке символического порядка.

Конечно, уподобление бессознательного языку открывает, как представляется, заманчивые перспективы, вводит «презумпцию осмысленности» применительно к тому, что представляется бес­ смысленным или вовсе немыслимым. Однако на поверку оказы­ вается, что объект и метод при наложении друг на друга взаимоде­ формируются. Бессознательное в той мере похоже на язык, в какой оно совсем не бессознательное, а нечто иное. Язык, кото­ рый является структурным принципом бессознательного симво­ лического порядка, это совсем не язык в общепринятом смысле слова. При этом должны ли мы считать язык частью бессознатель­ ного, а бессознательное частью языка? должны ли мы предпола­ гать, что язык есть то, что структурирует бессознательное? или же просто счесть, что бессознательное это и есть язык?

Разъяснения на этот счет не так легко найти у Лакана. Когда Леви-Строе строил концепцию системы родства как символичес­ кой системы, он действительно стремился выделить в своем мате­ риале такие мельчайшие смыслоразличительные моменты, кото раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

~ рые бы позволили построить, скажем, аналог фонемы как пучка дифференциальных признаков. У Лакана же мы, по сути, не най­ дем ни одного при мера прямого использования лингвистических методов (такие понятия, как, например, «метафора» И «метони­ мия» (или смещение и сгущение) для обозначения соответственно симптомов и желаний это скорее общериторические, нежели лингвистические понятия). При этом язык «раздут», расщеплен бесконечностью возложенных на него функций, но как цепочка означающих лишен реальной содержательности. Ему неоткуда, оказывается, черпать силу, ибо он замкнут сам на себя и истощен этой самозамкнутостью.

Методологическая причина этих редукций более или менее по­ нятна. Часто говорят о том, что главной идеей, которую Лакан взял в лингвистическом структурализме и прежде всего у Соссю­ ра, была идея произвольности языкового знака. При этом мы не найдем у Лакана проработки самой этой идеи произвольности, пределов ее уместности. А ведь в самой лингвистике (Бенвенист и др.) эта идея была продумана достаточно детально. А именно, произвольность на уровне единичного знака (единичного соотно­ шения означаемого и означающего) не исключает непроизволь­ ности, то есть обязательности, заданности отношения знака к че­ ловеку как члену культурного коллектива, который пользуется данным языком. Произвольность нарушается и там, где от рас­ смотрения единичных знаков мы переходим к знаковым си­ стемам. В них знак оказывается по меньшей мере дважды мо­ тивированным синтагматическими отношениями в цепи высказываний и парадигматическими отношениями в ряду сло­ весных ассоциаций. Проработка вопроса о соотношении областей произвольного и непроизвольного, причинностного и свободного позволила бы гораздо яснее представить себе реальное бытие язы­ ка, вычленить в этом бытии ТО, что входит в объект лингвистики, и ТО, что остается за рамками объективации. Непроработанность этого вопроса постоянно при водит к тому, что смешиваются, ска­ жем условно, поэтическая и формализующая функции языка. На­ пример, в одном из самых знаменитых своих высказываний Лакан ведет речь о необходимости для достижения научности формали­ зовать такие новые для исследовательского внимания сферы опы­ та, как историческая теория символа, интерсубъективная логика и темпоральность субъекта-?". Здесь невозможное провозглашает­ ся в качестве возможного или хотя бы желательного. Это свиде­ тельствует о гигантском смещении, учиненном нарушением кан­ товского запрета на объективизацию.

Lacan J. Ecrits. Р. 289.

Познание и перевод. Опыты философии языка Еще одно полезное прояснение того же вопроса об исчерпании символа и редукции лингвистической методологии как средства работы с символом мы находим в области, где эпистемология смыкается с этикой. Обратимся к тексту Лакана «Кант С Садом».

К нему обычно прибегают для иллюстрации этических проблем, например, разделения у Канта высшего блага и наслаждения, доб­ ра и желания (даже желания делать добро) и культурно-историче­ ских последствий такого разделения. При этом справедливо гово­ рится, что Кантов категорический императив это чистая форма, закон, лишенный своего объекта, императив как таковой. Лакан, рассматривая кантовскую позицию, заметил, что «истину» этой позиции высказывает не кто иной, как маркиз де Сад275. В самом деле, именно де Сад вывел необходимые следствия из кантовско­ го расчленения блага и желаний: отныне получается, что желание может или даже «имеет право» соединяться со злом.

Поэтому в «исправленной» де Садом форме категорический императив на­ полняется таким содержанием: используй тело другого человека для собственного удовольствия и не знай в этом наслаждении ни­ какого предела и ограничения. Очевидно, что Лакан, усматривая «истину» Канта в Саде, сам так или иначе претендовал на истину в отношении их обоих. В самом деле, Лакан собирается удержать и момент садовский (желание) и момент кантовский (закон, сим­ волический порядок). Как ему это удается? И какой ценой это де­ лается? Ценой тех самых редукций, о которых уже шла речь. Лакан строит такое однородное пространство, в рамках которого язык и желание могут удерживаться вместе и даже как бы единым дви­ жением это пространство означающего. Недаром ведь Лакан не­ однократно уточнял, что в опыт психоанализа входят только «символически опосредованные», а не просто какие-то сырые, сросшиеся с реальностью, желания. Что значит «символически опосредованные», мы уже знаем, это значит представленные в рамках означающего и посредством означающего.

Когда Кант ставил категорический императив перед умствен­ ным и душевным взором своих читателей, «граждан мира», как и он сам, он полагал, что категорический императив должен быть своего рода воротами в открывающееся за ним пространство нравственно узаконенного поведения и задавал лишь общую фор­ му поступков, которые надо совершать, чтобы войти в эти ворота и тем самым в цивилизованное обшество. Конкретные содержа­ ния этих поступков и энергетические импульсы, при водящие к осуществлению, в расчет не принимались. Кант как бы выносит желание за скобки именно потому, что естественным образом ш Ibld. Р. 766.

!!здел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

предполагает, что человек, который видит в цивилизованном со­ стоянии благо, не может не желать туда войти.

Лакановская ситуация иная. Вход (или переход) в «цивилизо­ ванное состояние» уже произошел и обнаружил далеко не только свои благие стороны. Оборона от разрушительной силы животных инстинктов, страх наказания со стороны символического автори­ тета остались позади. Природа как бы уже растворилась в культу­ ре. «Клеймо символического» уже лежит на теле (тело и слово срослись, метафора «символического отца» с его угрозой кастра­ ции уже не имеет устрашающего воздействия). Но вхождение при­ роды в культуру не прибавило культуре жизненных сил: перед нами фактически бесплотное (а вовсе не материальное') означаю­ щее и десексуализированные символы (недаром среди всех значе­ ний фаллоса у Лакана сексуальное дается в числе последних).

Желание, сросшееся со словом, это слово, лишенное осмыслен­ ности, и тело, лишенное телесности. Таким образом, «истина», объемлющая Канта и Лакана, действительно высказывается, но какая истина и какой ценой?

И здесь перед нами встает вопрос о жертвах, которые прихо­ дится платить за само стремление к объективации символических запретов, к построению наук о человеке. То, что эти жертвы постоянно приносятся, нам ясно уже хотя бы потому, что мы по­ вседневно ради четкости жертвуем полнотой, ради умопостигае­ - мости сложностью, ради общезначимости субъективно пере­ живаемым и т. Д. И т. п. Еше при жизни Лакана и затем после его смерти во французской культуре обозначились разнообразные на­ правления поисков, которые как раз и выявляли более точно эти Жертвы, определяли цену достигнутого. Таковы исследования, посвященные генеалогии психоанализа, специфике его эписте­ мологических предпосылок, психоанализу как социальному ин­ ституту (проблема социального контроля за деятельностью анали­ Тиков стоит сейчас во Франции весьма остро). Болезненный процесс распада лаканонской школы, доктринальные распри Между новыми группами усилили значение всех этих процессов, Связанных с прояснением институционального, эпистемологиче­ ского и историко-научного статуса психоанализа и, прежде все­ ГО,лакановского.

Выдвигается мнение, что Фрейд, а вслед за ним и Лакан пре­ Увеличили «эпистемологический разрыв» между психоанализом и предшествующими ему видами психотерапии, чистоту символи­ Ческих процедур обшения между психоаналитиком и пациентом Во время психоаналитического курса, а также общения между са­ м:ими психоаналитиками внутри психоаналитического института.

Утверждается, что на самом деле фрейдовский, а затем лаканов Познание и перевод. Опыты философии язы~ ский психоанализ унаследовал от дофрейдовских подходов к бес­ сознательному моменты гипнотического внушения, что психо аналитический сеанс замаскировал формами словесного обмена воздействие аффективно-эмоциональных факторов, а структура психоаналитического института скрыла невозможность нейтраль­ ной и объективной позиции психоаналитиков и по отношению к пациентам, и по отношению друг к другу.

Недаром после Лакана усилились процессы, направленные вспять, прочь от структуры и символики, понимаемой по анало­ гии с языком. Во многих современных постмодернистских сочи­ нениях выявляется изнанка структуры и символа, если понимать последний в рациональном, объективирующем и тем самым от­ чуждающем смысле. Эти концепции демонстрируют, что жизнь, событийность, воображение, реальность, аффективность, эмоция и еще много другого, что первостепенно значимо для человека, в концепции символического порядка не присутствует или даже исключается. Подлинный психоаналитический опыт опыт жиз­ ненно наполненного желания и аффекта не дан и не может быть дан в форме представления, в символическом виде, в словесной оболочке. Стало быть, связка между языком и желанием, со­ здающая у Лакана однородное пространство познания бессозна­ тельного, распадается. Возникает любопытная ситуация. Совре­ менные антирепрезентативистские концепции походят на кантовскую в том, что они отказывают знанию о бессознательном в праве на существование. Ведь словесное прояснение на уровне символических вытесненных переживаний того возраста, когда ребенок уже владеет языком подлинное бессознательное не под­ дается ни припоминанию, ни осознанию, ни прояснению. Одна­ ко по содержанию эта позиция далека от кантонской: в ее основе лежит своего рода неовитализм идея жизненной силы человече­ ского существа, объединяющей его со всем живым. Эти концеп­ ции, глубоко погружающиеся в «а-концептуализм», не устанавли­ вают границ между четко познаваемым и размытым. В своем крайнем выражении они ведут в область недистинктивного, не­ расчлененного, аморфного, из области мысли в область непо­ средственных жизненных проявлений либидо.

Все эти сомнения или ниспровержения лакановского симво­ лического порядка нельзя рассматривать лишь как внешнюю кри­ тику людей более проницательных, чем сам мэтр французского психоанализа, «французский Фрейд». Уже сам Лакан примерно со второй половины 60-х годов стал, как кажется, яснее понимать многообразные теоретические неувязки и практические сложно­ сти, связанные с использованием языковой модели бессознатель­ ного, языковой модели символического, да и с самой концепцией раздел первый. Познание и язык. Глава четвертая. Лакан: парадоксы познания...

символического порядка. Кстати, многие возражения против Ла­ кана относятся, по сути, не столько к реальному строю его мысли, сКОЛЬКО к тому, чем она была бы, если бы язык и в самом деле по­ нимался Лаканом в обыденном смысле слова, а это не так.

Символическое и у Канта, и у Лакана во многом репрессивное, отчужденное. Кант, говоря о категорическом императиве (символ выражает «непредметностъ. этого императива), считал, что он ну­ жен, как полиция в гражданском обществе. Немало доказательств «репрессивности» символического порядка у Лакана при водится его критиками это и «гипостазирование» означающего, и возвы­ шение символического над реальным и воображаемым и пр. Одна­ ко «репрессивность» обеих символик не окончательная: она не последнее слово в обеих концепциях. Причем, она снимается даже не внешним, но скорее внутренним движением, выявляющим не­ предельность символики, ее укорененность в чем-то ином в иной силе и власти, способной не только к оформлению, форма­ лизации, запретам и санкциям, но также к реконструкции душев­ ной жизни человека. В этом Кант и Лакан едины оба они прибе­ гают к тому, что можно назвать продуктивным воображением.

В плане рассматриваемой проблемы можно полагать, что глав­ ное у Канта не то, что обычно считают таковым - не чувствен­ ность, не понятия рассудка, не идеи разума и даже не категори­ ческий моральный императив. Главное то, что приводит В движение всю его систему, снимая статичность отдельных ее ча­ стей и фрагментов, - это спонтанное, бессознательно действую­ щее воображение, его активность?". Эта мысль Канта актуальна в свете наших современных поисков продуктивной эвристики.

Обоснование этой мысли в процесс е исторического становления человека звучит у Канта даже вполне «психоаналитически». Им­ пульс к Формированию высших способностей души, считает Кант, был дан именно способностью воображения, посредством которого человеческие влечения (в отличие, скажем, от полового возбуждения животных) способны принимать длительный и ин­ тенсивный характер, исключая, однако (из-за удаленности объек­ та, предоставляемого воображением), возможность пресышения.

Продуктивное воображение (в отличие от репродуктивного вооб­ ражения, которое подчиняется лишь эмпирическим законам ас­ социации, и от интеллектуального синтеза, который обходится одним рассудком) осуществляет немыслимое действие синтез чувственности и рассудка, которое понятийно уловить и предста­ вить невозможно. Таким образом, не символ (запрет) и не симво 276 Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. Часть первая. О вооб­ ражении Кант И. Соч. в 6 т. Т. М.;



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 24 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.