авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

Егор Киселев

Пригород мира

Роман-интроспекция

1

От автора

Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я

написал?

Это резонный вопрос, его следует задавать ко

всякому произведению искусства, но, признаюсь честно,

он ставит меня в тупик. Равно как и вопрос, каким я ви-

жу читателя этой книги. Наверное, на этом свете нет та-

кого человека, которому я мог бы дать эту книгу, рассчи-

тывая, что он обогатится, читая ее. Я не могу предста вить ни одного человека, которому она могла бы быть интересной. Это книга без читателя, и, собственно, она ни о чем. Но это именно то, что я пытался создать. "При город мира" – роман-интроспекция – это не классическая попытка взглянуть на судьбу человека со стороны, на против, это попытка увидеть ее изнутри, находясь на той глубине, куда может проникнуть только голос совести.

Это биография, вывернутая наизнанку, написанная са мому себе, а не для посторонних глаз. Это попытка уви деть самого себя в разомкнутой пучине времени, а не че рез призму овнешнения. Это попытка выразить незавер шенность, шероховатость бытия, попытка заглянуть в родную стихию человеческой жизни и совести, не наси луя ее при этом какими-то искусственными границами и событиями. Поэтому у этой книги и нет читателя, в ней все вверх дном, и сам писатель становится здесь героем собственного повествования. Пожалуй, в этой книге чи татель сможет найти только опыт душевной и духовной бедности, которую испытываешь, находясь наедине с со бой, в полном одиночестве, под безжалостным взором совести. Но эта бедность, если она действительно пере жита и омыта собственной кровью, станет для человека отправной точкой "феноменологической редукции" его жизни, позволяющей выйти к естественной простоте и ясности.

История книги весьма драматична: я писал ее во семь лет, порой бросая и снова возвращаясь к работе.

История всех лиц, так или иначе втянутых в повествова ние, менялась по мере развития сюжета, и, сказать по правде, в итоге не имеет ничего общего с первоначаль ным замыслом. Изменилась и судьба главного героя, и угол зрения, под которым разворачивались события ро мана. Некоторые идеи кажутся мне теперь слишком сложными, для некоторых задумок у меня не хватило опыта. Так, например, сюжет романа оказался разорван ным, некоторые его части и вовсе кажутся логически не связанными между собой. И в целом, в книге много не ровностей – единственное, наверное, в чем я могу вас уверить, – все они являются художественным средством и допущены совершенно намеренно, этого требовала фа була романа. А с другой стороны, некоторые упрощения и подсказки, казались мне необходимыми для того, что бы кое-где указать тонкие и порой невидимые связи ме жду событиями или идеями: чтобы избежать образова тельного ценза. Хотя это, наверное, и не удалось в пол ной мере, книга получилась слишком сложной.

В полном смысле слова в этой истории нет поло жительных героев, прямой и явной морали, смысла, ко торый был бы непосредственным посланием автора. Все герои книги вступают в повествование в двух качествах:

либо как непосредственные участники трагедии, охва ченные одним и тем же безумием, либо как контрольная группа, для которой обсуждаемые проблемы не являются критичными. В целом, получилось довольно сложное произведение, которое, однако, остается письмом без ад ресата, и если оно случайно попало к вам в руки, поду майте, прежде чем его открывать. Кому-то эта книга, на верное, может причинить вред, кому-то она может ока заться не по возрасту (до каждой книги нужно дорасти), а в большинстве случаев, думаю, в ней слишком много букв. И все же на протяжении долгих лет она спасала меня, была хорошим методом самотерапии, и у меня есть надежда, что кто-нибудь другой сможет найти в ней что нибудь полезное для своей жизни.

И напоследок хочу вернуться к одному очень важному для меня вопросу: если эта книга действительно не имеет читателя, зачем же я ее написал? Хочется отве тить словами писателя из замечательного фильма Андрея Тарковского: "... человек пишет, потому что мучается, сомневается...". Литература для меня – горькое лекарст во, нечто сродни кровопусканию. Но жизнь назначила мне быть донором поневоле, не от лишнего здоровья, а от тяжелого и нелепого мучения: может быть хоть так моя кровь не прольется напрасно. Я никого не хочу учить, не ищу выгоды или славы, не жду похвалы или критики, не надеюсь на понимание. Не из-за того, что понять невозможно, а потому что незачем. Литература ведь, как и любое другое искусство, лишь форма испове ди, а по исповеди нужно только простить.

Что со мной сталось, какая беда?

Города что ли делают злее...

Д. Михайлов Вместо предисловия Наш последний разговор с Павлом состоялся в ноябре, когда он позвонил мне и попросил подменить его на занятиях. Сам он, как объяснил, заболел и на работу выйти не может. Я согласился и пообещал навестить его через пару дней, однако на звонки он больше не отвечал.

Точно уже не смогу рассказать, что я тогда подумал, помню лишь, как мы долго стучали к нему в дверь, но ответа не было. Мы сначала решили, что его попросту нет дома, однако соседи сказали, что уже несколько дней не видели, как он входил или выходил из квартиры. А ключ, который мы выпросили у хозяйки, не подошел.

Поразмыслив немного, мы решили идти на крайние ме ры. У моего школьного друга двоюродный брат работает следователем. Мы пригласили его, вызвали понятых и стали ломать дверь.

Сказать по правде, я не был готов найти в кварти ре бездыханное тело. Я боялся этого, но старался ото гнать от себя подобные мысли. Когда дверь была слома на, воцарилось мгновенное молчание. Мы переглянулись – никто не хотел первым входить в квартиру. Тут же на лестничную площадку потянул тяжелый запах изнутри.

В комнатах стояла какая-то неестественная тишина. Мне послышалось, как тихо капает вода из крана на кухне, как шумит вентилятор в компьютере.

Павел сидел в кресле. Голова была опущена, руки безвольно висели. Белая рубашка на нем была испачкана кровью. Однако крови было немного, она уже давно за пеклась. Несколько мгновений я стоял в нерешительно сти, но после шагнул к нему. К тому времени, я не был в этой квартире почти полтора года. Тогда казалось, что он имеет право на какой-то творческий беспорядок, но те перь эта комната превратилась в логово какого-то непо нятного существа. Монитор от компьютера лежал под столом, было видно, что Павел разбил его кулаком. По всюду были разбросаны листы, на стенах висели фото графии, распечатанные на дешевом принтере, зеркала и окна исписаны черным маркером.

Не знаю, сколько времени я там простоял, без молвно глядя на него. Чей-то голос окликнул меня и по просил отойти в сторону. Когда я обернулся, увидел до вольно крепкого человека лет тридцати пяти в белом ха лате. Он с тревогой посмотрел мне в глаза, после на Пав ла и велел выйти из комнаты. На лестничной площадке было небольшое столпотворение. Люди были все с оди наково серыми лицами. Они пытались не смотреть мне в глаза, хотя каждый хотел узнать, что нашел я в комнате Павла. Врачей соседи вызвали сразу, как только мы на чали ломать дверь.

По официальной версии Павел умер от анафилак сии – острой аллергической реакции на антибиотики, ко торые он принимал против ангины. Мне выпала нелегкая роль сообщить о случившемся его матери. Все тяготы похорон мы взяли на себя, а с ней я договорился, что разберусь с некоторыми его бумагами и документами, среди которых была и его незаконченная рукопись.

Именно эту рукопись я и хочу представить вашему вни манию.

Ни содержания, ни формы его записей я не редак тировал. Сам же текст состоит из трех смысловых частей (или прочтений, как называл их автор): «детство», «уни верситеты» и «оттепель», хотя сам Павел и не начинает сначала. Сложнее дело обстоит с некоторыми трудами, которые он писал в университетские годы. В число этих работ входит несколько повестей, частью незавершен ных, частью таких, о которых Павел не желал никогда рассказывать. В определенном смысле эта рукопись яв ляется единственным ключом к его жизни, мостом, со единяющим труды и дневники с действительностью, в которой он жил. Этот свой самый главный труд Павел назвал «Пригород Мира».

В. Ч.

Прочтение первое, детское.

Застенчивые люди обыкновенно воспринимают впечатления задним числом. В ту минуту, когда на их глазах что-либо происходит, они ничего не замечают и только впоследствии, вос произведши в памяти отрывок из про шлого, они дают себе отчет в том, что видели. И тогда ретроспективно в их душе возникают чувства обиды, жало сти, удивления с такой живостью, как будто бы дело шло не о прошлом, а о настоящем. Поэтому застенчивые люди всегда опаздывают с делом и всегда много думают: думать никогда не поздно. Робкие при других, они дохо дят до большой смелости, когда оста ются наедине с собой. Они плохие ора торы, но часто замечательные писатели.

Их жизнь бедна и скучна, их не заме чают, пока они не прославятся. Когда же приходит слава – общее внимание уже не нужно.

Лев Шестов. Апофеоз беспочвен ности.

Давайте попытаемся ненадолго отвлечься от при вычных забот;

сядьте, пожалуйста, поудобнее, расслабь тесь, отпустите все ваши мысли. Оставьте спешку, не то ропитесь, не прыгайте через предложения. Среди повсе дневной суеты человеку должна выпадать хотя бы мину та, когда ему некуда было бы спешить. Пусть эта минута начнется сейчас, в час нашего знакомства.

Мне хочется, чтобы вы отвлеклись от всего по стороннего и успокоили свои чувства насколько это только возможно. Мне хочется, чтобы вы смогли пере дать свое внимание во власть фантазии – оставим подоз рительность! Представьте себе музыку: ритм, например, в привычные всем четыре четверти, не медленный и не быстрый, не важно ровный или синкопированный, глав ное – чтобы он мог заставить вас притоптывать в такт сильной доли, чтобы он был увлекательным и динамич ным. Вы можете представить себе любую музыку, лишь бы она вызывала в вашей душе приятные эмоции и вос поминания, лишь бы вы могли проникнуть в строй набе гающей звуковой волны, и прочувствовать каждую ее каплю, например, как сопротивляется тяжелая струна бас-гитары, или как тихо вдыхает флейтист, или как ба рабанщик, осторожно ударяя тарелку по самому куполу, придерживает ее рукой, чтобы она быстрее затихла, или бесконечное эхо, выкрученное на синтетическом малом барабане.

Мне хочется, чтобы вы представили себе большой концертный зал, утопающий в приглушенном свете.

Вглядитесь в лица, окружающих вас людей, обращая внимание при этом на любые мелочи, которые только бросятся вам в глаза. Представьте все до мельчайших подробностей: выражения лиц, цвет галстуков, искры от осветительных приборов, отражающихся в линзах очков, блеск камней в женских украшениях. Представьте себе, скажем, что все эти люди заворожены каким-нибудь со вершенно фантастическим танцем, космическим волне нием, может быть, даже резким, но больше пластичным и красивым.

Не спешите, дышите спокойнее. Я хочу, чтобы постепенно вы перестали замечать отдельные слова, а целиком и полностью погрузились бы в атмосферу наше го праздничного зала. Осмотритесь вокруг. Представьте, как люди вглядываются в происходящее на сцене, да и чего там говорить, взгляните на сцену и сами. Вспомни те, (я не хочу намекать на какой-то конкретный танце вальный коллектив) наверняка вы в своей жизни видели что-нибудь достойное таких воспоминаний. А может быть кто-то из вас сейчас может очутиться и на самой сцене, как когда-то в студенческой юности или в студен ческом настоящем, ежели вы счастливчик, и вам выпало теперь учиться в университете. И если вы вдруг оказа лись на сцене, вспомните то волнение, которое испыты ваешь, выходя на затемненную еще сцену, когда остается какая-то смешная секунда, и музыка возвестит о рожде нии совершенно новой реальности. Я ничего не понимаю в танцах, но то, что демонстрировали на сцене наши сту денческие танцевальные группы, заставляло аплодиро вать стоя.

Но вернемся на наш концерт. Танец проносится по сцене, и вот зал, сраженный духом юности и свеже сти, взрывается бурей оваций, люди аплодируют, кричат «браво», кое-кто, наверное, даже свистит, не будем ос тавлять и их в стороне. Зал долго не дает девушкам уйти, заставляя их снова и снова отвешивать поклоны, смущая их и, вместе с тем, заставляя радоваться. Но вот, занавес падает, гул в зале постепенно утихает, световые пушки направляют на выходящую пару.

– Итак, поприветствуем еще раз наших девушек! – Обращается к залу ведущий. – Поддержим наши талан ты, выше руки!

Зал снова начинает неистово аплодировать. Снова по залу проносится свист и рев толпы. Ведущий тихим жестом призывает публику к порядку:

– Что же, Светлана, – обращается он к своей спут нице, одетой в длинное вечернее платье гранатового цве та, – будем вручать номинацию?

– Конечно, Михаил, девушки это заслужили. Вот только один момент меня все же смущает. Девушек так много, а номинация всего одна.

– О, я вас понимаю, Света, но… – Михаил выдер живает короткую паузу. – Но с превеликой радостью приглашаю на эту сцену главного хореографа, заслужен ного тренера, мастера спорта международного класса (ну, просто, для примера), встречайте, – ведущий повы шает тон. – Волкова Екатерина!

На сцену выходит молодая женщина. Михаил ос торожно целует ей руку и отдает микрофон.

– Здравствуйте, дамы и господа, – начинает Ека терина, – мы очень рады, что нас так тепло встретили.

Хочу поблагодарить всех собравшихся и всех, кто орга низовал это выступление. Ваша поддержка для нас не сказанно важна, особенно перед будущим концертом в Польше, где наш коллектив выступит через две недели в рамках европейского турне. Еще раз спасибо. – Она от дает микрофон Михаилу и уходит под небольшую ова цию.

– Спасибо вам, Екатерина. – С улыбкой говорит Михаил. – А мы продолжаем. Светлана, кого будем на граждать дальше?

Не торопитесь. Помните: мы никуда не спешим. А раз мы никуда не опаздываем, я еще добавлю несколько слов для полноты воображаемой картины. Поскольку я хочу вас познакомить с одним человеком, мне кажется, что логичнее пригласить вас на один и тот же праздник.

Конечно, неправильно выводить его на сцену после тако го оглушительного успеха танцевальной группы, он-то ничем развлечь толпу не сможет. Ну, а с другой стороны, стали бы вы себе представлять какой-нибудь закрытый фуршет писателей, где собираются одни зануды;

извест но ведь, что современный человек книг уже не читает. И там, перед обществом писателей Павлу решительно не чем было бы похвастаться, ведь пишет-то он не для них.

А здесь, в зале, где собралась совершенно обычная для таких мероприятий публика, он мог бы встретиться ли цом к лицу со своим читателем. На этой волнительной ноте я и предлагаю пойти ему навстречу и вернуться в зал… Светлана спешно открывает небольшую черную папку:

– Следующая номинация вручается еще малоизве стному, но, бесспорно, талантливому писателю, победи телю всероссийского студенческого литературного кон курса, лауреата европейского конкурса молодых писате лей «Проба пера», проходившего полгода назад (опять же, только ради примера) в Санкт-Петербурге, аспиранта философского факультета. Итак, просим любить и жало вать, Павел!

А теперь представьте, что на сцену выходит невы сокий молодой человек. Он одет в черный парадный кос тюм, ничем не примечательный для такого вечера, одна ко на фоне остальных участников выглядит все же не брежно. Весь его внешний вид (по его мнению) должен выдавать в нем человека глубокомысленного, идейного, презирающего мелочи ради высоты мысли.

– Пару слов? – обращается к Павлу Михаил.

Тот еле заметно кивает и берет микрофон. Пред ставьте, ведь зал-то совершенно не знает, как реагиро вать на этого забавного человека. Зал пронзает сосредо точенная тишина с примесью легкой нервозности. Никто не представляет, что в следующую секунду скажет этот человек, и как он себя поведет. Да и что тут можно ска зать? Или даже так, а чем бы вы ответили на немой во прос из зала на его месте? Смешно, но в нашей повсе дневной суете, пропитанной сверху донизу различными спектаклями и шоу, любой писатель, пытающийся загля нуть человеку в душу, будет выглядеть таким же вот шу том.

Но именно этой встречи Павел жаждал каждый день. Он каждый день искал те самые слова, которыми можно было бы остановить привычный бег действитель ности. И тут же ему хотелось извиняться, что он пытает ся обратить на себя внимание, отнимает время у людей.

Время многомерно в человеческой душе, оно имеет и го ризонтальное сечение. Вот отняли вы минуту у аудито рии в двести человек, и говорили-то всего минутку, а от няли целых двести минут. А какой вообще должна быть речь, чтобы одна ее минута стоила двухсот минут жиз ни?

И где искать те самые слова, какими уместно бы ло бы нарушить эту неловкую паузу? Ответ, впрочем, всегда казался мне очевидным, – настоящее всегда до определенной степени неопределенно, определенностью похвастаться может только прошлое. Знаете, почему рус ский человек всем теоретикам предпочтет бывалого? Бы валый за одну свою жизнь прошел и прожил уже на не сколько жизней, он в этом смысле гораздо больше «зна ет», тем более что «знает» на собственной шкуре, выучен горьким опытом. Эти его «знания», по словам Ницше, написаны собственной кровью. Именно поэтому я всякий раз и обращал взор Павла в прошлое, туда, на твердую землю.

Но прежде чем мы продолжим, я хотел бы сделать еще одно небольшое отступление. Я имел целью лишь рассказать о жизни Павла, но ни в коем случае не быть ему судьей. Конечно, логика наших суждений часто раз нилась, впрочем, об этом здесь говорить еще рано. Дол гое время я был единственным другом Павла, единст венным его собеседником, я всегда знал, о чем он дума ет, о чем молчит и печалится. Он хоть и не был челове ком нелюдимым, но людей в его жизни было действи тельно мало, он отстранялся от будничной суеты и видел в этой своей отстраненности скорее достоинство, нежели недостаток. Павел любил представлять, будто мы сидим с ним на разделительной полосе в самом центре огром ного города. Вокруг толкутся люди, машины сигналят на перекрестках, шум, гвалт, суета и спешка, а мы тихо си дим себе и жжем небольшой костерок. Конечно, всякий огонь погаснет, но пока мы его поддерживаем, может быть, от нашего присутствия останется хотя бы ожог на асфальте. А может быть, найдется человек, который ото греет озябшие руки у нашего огня. Впрочем, мы всегда сходились с Павлом во мнении, что никто не подкинет хвороста, – по каким-то причинам людям проще плевать в костер, чем искать для него дрова. Горько думать, но пластмасса переживет своего создателя. Вообще, все ес тественное почему-то скоротечно, и напротив, все наду манное, синтетическое, безжизненное так и остается со временем невредимым. Но как бы то ни было, эта его фантазия успокаивала, иной раз, отчаявшись, он клялся себе, что никогда не вернется к этому бессмысленней шему из занятий, но и уйти бесследно он не мог. Нет, он не был из числа тех, кто хотел заставить страдать всю вселенную вместе с собой, напротив, он искал ключи к человеческому несчастью, чтобы, возможно, помочь ко му-нибудь облегчить душу. Он всякий раз возвращался к важности этой минуты, важности его слова, всякий раз я напоминал ему об этом. Как и напоминал ему обо всем том, что он вынес из собственной жизни.

И хотя к тому моменту Павел прожил не так уж много, его никто никогда не предупреждал и не учил.

Все жизненные сложности он пробовал на собственной шкуре. Конечно, он мог засыпаться на ровном месте, упустить там, где никто ничего не упускал, застрять на какой-нибудь элементарной проблеме, но вместе с тем Павел вынес из собственных взлетов и падений одну особенную полезную черту. Впрочем, пожалуй, это был его единственный талант, – он мог видеть сложности, подводные камни и проблемы там, где другие решитель но ничего не замечали. Эта маленькая его особенность, как он сам частенько говорил, позволяла ему извлекать из всякой жизненной неурядицы больше опыта.

В конечном счете, прошлое его приобрело такой серьезный вес, что и вся его повседневность стала инертной, он привык быть осторожным, долго размыш лял прежде всякого исполнения, медленно запрягал, но быстро ехал. В постоянных боях за место в обществе он и выработал свои принципы, отточил методы, учел все сильные и слабые стороны. Но его прошлое все равно тяготило, с ним приходилось считаться, и в глубине ду ши Павел хотел избавиться от этого тяжкого бремени рассудочности и снять с себя, наконец, всю ту броню, которую он непрестанно носил. В латах спать действи тельно неудобно, – сколько не спи, все одно проснешься уставшим, и чрезмерная рассудочность Павла в опреде ленном смысле негативно сказывалась на характере.

Именно в это его прошлое я и приглашаю вас се годня окунуться. Помните, мы все еще находимся в ог ромном затихшем концертном зале, там, где по воле на шей легкой фантазии награждают молодых талантов.

Здесь, на сцене перед нами по-прежнему стоит невысо кий молодой человек, начинающий писатель, в судьбах которого нам и предстоит сегодня разобраться. Но нет ведь решительно никакой системы, или, скажем, матри цы, для подобного рода странствий по душам, поэтому я приглашаю вас ухватиться за любую его мысль, а она-то в свою очередь и выведет нас к искомой системе. А точ нее, само его прошлое приоткроется нам во всей своей натуральной логичности и закономерности, которую в случае человека принято именовать биографией.

А вот как раз одно из таких случайных воспоми наний, с которого мы можем смело пускаться в наше пу тешествие. Это было несколько лет назад, в университет ское время, когда Павел еще посещал разного рода соб рания и участвовал в общественной жизни своего уни верситета. Конечно, скорее он изображал там тень отца Гамлета, тихонько сидел за последним столом в аудито рии, не подавая голоса без необходимости. Все эти сту денческие собрания нужны были ему скорее для какого то дурацкого самооправдания, впрочем, это нисколько не спасало его от обычных тяжелых размышлений, равно как от одиночества и привычки разговаривать с самим собой.

– Что я здесь делаю? – задал он себе вопрос, так, чтобы никто не слышал. Но вопрос этот был еще совсем далеким и нерешительным, он не требовал ответа, хотя и не был риторическим. Павел задумался, как можно пе рефразировать этот вопрос, и тут уже я спросил его:

– Что ты тут делаешь?

Для правдоподобности Павел даже посмотрел по сторонам, но сделал это несколько театрально, будто к нему действительно обратился посторонний человек. И даже если бы Павел и смог услышать вопрошающего, он услышал бы свой собственный голос. На какое-то мгно вение Павлу показалось, что все мысли выветрились из головы, и воцарилось какое-то таинственное безмолвие, он покачал головой, одобрив собственную задумку, и вновь погрузился в свои полусонные размышления.

Павел наблюдал за пауком, который мерно плел свои смертельные сети в углу университетской аудито рии. Павел всегда брезгливо относился к насекомым, а пауков и вовсе не выносил;

любое насекомое, особенно паук, оказавшееся в пределах досягаемости Павла, тут же приговаривалось к уничтожению без суда и следст вия. Дома все было предельно ясно, а вот как быть в университете? Павла это, впрочем, не остановило, какое то странное настроение вдруг овладело им, он встал, по ставил стул на парту, осторожно влез под самый потолок и схватил паука. Казалось, тот и не собирался спасаться, будто был в шоке, был готов так бесславно погибнуть.

Как бы то ни было, Павел с особенным остервенением сжал кулак. «Паук умер! Его больше нет!», – пронеслось в голове Павла, каким-то странным голосом, наполнен ным безумной радости паукоубийства.

Когда Павел очнулся, паутина была пуста. Все говорило о том, что никакого паука Павел вовсе и не трогал. «Да разве пришло бы мне в голову такую сволочь голыми руками давить… – сказал Павел сам себе – при снилось».

– Приснилось, – послышалось Павлу откуда-то извне, но теперь он уже не стал оборачиваться, стараясь понять, как долго проспал.

Отличное воображение Павла всегда играло мне на руку, при желании я мог в красках показать ему лю бые его мысли, какими бы фантастическими порой они ни казались. Это, собственно, и было одним из важней ших условий моего существования.

Он задремывал, подперев голову руками:

– Моими мыслями будут говорить миллионы, но все мои герои уже мертвы, – неслышно выдохнул Павел.

Помещение постепенно наполнилось духотой.

Инициатива начала угасать, люди постепенно умолкли, утихли студенческие шутки, запал мозгового штурма ис сяк. Лишь временами комнату еще пронзал смех. Но он был уже не такой звонкий, как раньше. Впрочем, к этой истории еще можно будет вернуться. Тот день был очень символичен, и я, наконец, был услышан, но все это нача лось намного раньше. Все началось еще в школе.

Ему было тринадцать, когда он перешел в новую школу, в новый, давно уже сложившийся коллектив. Да и сам по себе он отличался от сверстников, может быть, именно поэтому его не полюбили. Он был умен и дерзок в своих совсем еще детских суждениях, хотя при этом был младше на год всех в своем классе. Учителя сначала присматривались к нему, но, в общем, отнеслись к нему скорее прохладно. Он был отстранен от коллектива, зато всегда четко собран и прилежен. И хотя нельзя сказать, что ему не было равных ни в одной дисциплине, отнюдь, но он с легкостью мог спорить с зазнайками отличницами, хотя и не был при этом зубрилой.

Но обо всем по порядку. Конечно, Павел не был вундеркиндом. Он был обычным среднестатистическим (не нравится мне это слово) подростком. В его голову с раннего детства вложили понимание, что приказ нужно исполнять. И если приказ дан, его нужно выполнить лю бой ценой. Так воспитывал его отец. Хотя, воспитывал не то слово, скорее ставил перед фактом. Он был челове ком военным, хотя воевал недолго. Во время одной из командировок он подорвался на растяжке. Ранение ока залось настолько тяжелым, что он долго лежал в госпи тале, после ему пришлось уйти на пенсию и уволиться из армии. В этот момент глаза его совершенно потухли. Он так и не оправился от полученного ранения, тяжело хро мал, а после выхода на пенсию, брошенный на произвол судьбы и вовсе запил. Были, конечно, реабилитации, по пытки выскочить со дна стакана, но все они оказались тщетны. Временами казалось, что берег виден, что на ступившее просветление может привести к окончатель ному выздоровлению, но на деле, жизнь текла от одного помрачения сознания к другому. Иной раз казалось, что все закончилось, что отец пришел в себя, иной раз он со всем никого не узнавал.

Из всех школьных дисциплин математика дава лась Павлу с наибольшим трудом. Именно поэтому он знал в этой дисциплине больше, чем каждый в его клас се. Никого из его одноклассников не учили так матема тике, как Павла. Он разбирал задачи повышенной слож ности, корпел над задачниками и изучал школьный мате риал с опережением основной программы. Отец его был очень требовательным, и за успехами Павла в математи ке следил с особым тщанием. Сам Павел не знал, чего хочет от него отец. То ли того, чтобы его сын набрался ума и поступил в университет, то ли все это было затеяно из-за того, что Павел не хотел быть военным. Впрочем, от человека, теряющего рассудок, можно было ожидать чего угодно.

В пору, когда Павел переводился в новую школу, его отец крепко запил. И больше некому стало спраши вать с Павла о его успеваемости. Но никто и не стремил ся этого делать. Мать его занималась собственным де лом, ее сил не хватало, чтоб следить за ним, она теперь полностью ушла в работу. Дело ее развивалось, поэтому они могли еще представить свою жизнь в более сносном финансовом состоянии.

Как бы то ни было, новая школа приняла Павла враждебно. Он не понимал, что вокруг него происходит.

И мысли о том, что в новой школе может быть хорошо, были развеяны спустя первые две недели обучения, ко гда Павел впервые шел домой с разбитым носом. Но на этом дело не закончилось. Посягательства на его спокой ствие продолжились систематическими драками, в кото рых, сначала Павел еще пытался защищаться, а после полностью сдал позиции, пытаясь найти любой способ, лишь бы избежать конфликта. Он не ждал помощи дома, никто из родителей не знал о том, через что их сыну приходилось ежедневно проходить.

Один раз Павел долго не решался зайти в дом. Он знал, что родители его не поймут, он боялся отца и долго выжидал на лестничной площадке, не пойдет ли его отец за пивом, или на худой конец, может быть, он напьется и заснет. Скрыть следы драки было тяжело. Кровь с лица легко удалось стереть, ничего кроме царапин не оста лось, однако окровавленную белую рубашку тяжело от стирать незаметно. К тому же незаметно надо было еще ее снять и спрятать.

На удивление Павла, оба родителя оказались до ма. Мать что-то готовила, а отец боролся с абстиненцией и смотрел футбол по телевизору – теперь это были его частые занятия, – мать не ходила ему за пивом.

– Подойди сюда, – грозно сказал отец. Язык его еле слушался, но стало понятно, что просто так Павлу теперь не отделаться.

Павел молчал. Он даже не успел разуться. В этот момент в нем боролись два желания: уйти из дома или пробежать в свою комнату и запереться там. Оба этих стремления не могли воплотиться одновременно, а Павел не мог быстро решить, он только отчетливо почувство вал, как у него задрожали руки.

– Ты что, не слышал меня? – Отец пытался гово рить как можно четче. Он поднялся, чтобы подойти к сыну. На удивление Павла, фигура отца выросла перед ним почти моментально.

– Ты куда это? – Отец схватил Павла за руку.

Павел не знал, что ответить. Но отец стоял не твердо и сильно сжимал ему руку:

– Да упал я, когда домой возвращался, отпусти, больно!

– Сукин сын! – Взревел отец и начал заваливаться на Павла, махая руками в поисках опоры. – Мать! Иди сюда, я его поймал! – Закричал он жене.

Павлу вдруг отчетливо показалось, что отец его сейчас ударит. Он высвободил руку, но упал сам, укло няясь от падающего отца. Очутившись на полу, Павел свернулся калачом и закрыл голову руками, боясь, что отец его сейчас раздавит.

Я прекрасно помню, тот день. И то, что после это го дня что-то сломалось в жизни Павла. Отец был не в себе. Он еще долго не мог ничего понять, только возму щался, беспомощно сидя в прихожей. Сколько Павел пролежал на полу, пока мать не прибежала на помощь, он решительно не знал. С того дня осталось в его душе какое-то невыразимое чувство обиды. А отец этим же вечером ушел из дома. И больше не вернулся. Мать его прогнала. Павел заперся в комнате и не желал никого ви деть. Мать не хотела с ним говорить в этот день, она все кусала локти, не зная, по какому поводу был весь этот сыр-бор. Павлу казалось даже, что она винила его в слу чившемся.

Полтора месяца Павел провел в эмоциональном анабиозе – его разбудил только глухой звук от того, как земля, срываясь с лопаты, бьется о крышку гроба. Он вдруг остро почувствовал, как внутри него все оборва лось, в животе образовалась ужасная тяжесть, а сердце застряло поперек горла. Он стоял на сырой земле у от крытой могилы, куда только что опустили гроб с его от цом – как и что произошло, Павел не мог сообразить, как ни пытался. В его голове роились какие-то болезненные воспоминания: как он не мог выйти из комнаты, когда тело отца перед похоронами привезли домой, или как он не узнал отца, или как прошел мимо гроба, даже не за державшись, чтобы в последний раз проститься. Он, ка залось, ничего не помнил и совершенно за происходя щим не следил. Была какая-то смутная мысль, что все это неправда, и что это и не отец его вовсе, а какая-то не удачная восковая фигура, на отца, в общем-то, и непохо жая. Он помнил, как разрезали бинты на руках, помнил неестественный цвет лица покойного и больше ничего.

После смерти отца в доме Павла наступила какая то леденящая тишина, Мать замкнулась в себе, терзая себя мыслью о том, что она могла спасти мужа, а Павел пытался в одиночку справиться со всем тем, что навали лось на него в его новом коллективе. Бывало, что он за прется в комнате, стиснет зубы, и слезы текут из его глаз, но он во все силы сдерживает этот «дурацкий минутный порыв», держит себя, чтобы не разреветься. Павел даже придумал способ, как себя отвлекать. Он в наиболее тя желые моменты резал левую руку перочинным ножом, чтобы хотя бы на мгновение почувствовать боль и от влечься от накатывающих слез. Он ненавидел всех и се бя. Теперь это стало нормой жизни. Он понимал, что его не ждет ничего хорошего, но отчаянно держался за каж дую светлую мысль, лишь бы не думать о смерти. Но как бы Павел ни старался, мысли о самоубийстве посещали его с завидным постоянством. Он то и дело видел, как открывается балконная дверь, и он перешагивает через перила. Может быть, только секунда отделяла его от ро кового шага, но что-то каждый раз его останавливало.

И так проходила его жизнь в твердой уверенно сти, что следующий момент ничего хорошего не прине сет. Люди так и относились к нему. Сначала его посто янно пытались вывести из себя, спровоцировать драку, но он перестал отвечать на провокации, лишь иногда ог рызаясь, когда не было сил сдержаться. Павел понимал, что эти конфликты дороже обходятся ему, что ни у кого из его обидчиков не заболит совесть. Павел ни перед кем не хотел пресмыкаться, но совершено не видел выхода.

Если он отвечал – его ответ возвращался усиленный в несколько раз. Хотя справедливости ради стоит отме тить, что не все в классе относились к Павлу презритель но. Были люди, которые ему даже сочувствовали, только сочувствовали они молча. Павла обходили стороной да же его потенциальные товарищи по несчастию. И хотя Павел понимал, что им нужно держаться вместе, что вместе они смогли бы прекратить все эти издевательства, он так же ничего не делал для сближения, он презирал всех этих людей, не причисляя себя к их небольшому числу.

Конфликты с ним прекратились только спустя не сколько месяцев, когда один из его одноклассников уви дел левую руку Павла. К тому времени на предплечье было уже три глубоких пореза. Павел не знал об этом, слухи пролетали в классе мимо его ушей, но трогать его перестали. Он стал теперь неприкасаемым. Постепенно его перестали задирать, поскольку считали сумасшед шим. Единственным поводом, по которому к нему обра щались – просили помочь на контрольных. Он, впрочем, помогал, невзирая на те чувства, которые питал ко всем этим людям.

Но и здесь случались конфликты. И один – самый яркий из них случился в феврале восьмого класса, когда в школу пришел новый учитель математики. Он был очень удивлен, почему ребята расселись за последние парты, а первые почти пустуют. Но заставить учеников пересесть, было не такой уж и простой задачей. Этот но вый учитель был не посвящен в расстановку сил в кол лективе – ему вообще не было до этого дела. Он был вспыльчивым и желчным молодым человеком, вчераш ним практикантом и пытался добиться здесь беспреко словного подчинения со стороны учеников, пытался до биться их почитания. Не могу сказать точно, чего же ему не хватило, то ли опыта, то ли педагогической смекалки, в любом случае его методы оставляли желать лучшего.

Когда по его требованию класс все же перемес тился ближе, одно место осталось пустовать, – это было место на первой парте рядом с Павлом. Учитель удивил ся. Он потребовал, чтобы это место кто-нибудь занял.

Однако никто желания не изъявил. Тогда, уже в первый день работы он пошел на обострение ситуации. И если бы он умел успокаивать подростков одним только взгля дом, как, например, учительница русского языка и лите ратуры, – можно было бы вести разговор. Но видя его неопытность и даже растерянность, школьники легко поддались на провокацию.

Рассерженный математик приказал девушке пере сесть за одну парту с Павлом, однако, прежде чем та пе ресела, она успела вытянуть из учителя последние капли терпения. А Павел до сих пор помнит, как она прошипе ла, наклонившись к нему:

– Попробуй только до меня дотронуться… – про цедила она сквозь зубы.

Павел почувствовал еле заметный запах табака, ее жевательная резинка со своими обязанностями не справ лялась. Павел невольно отвернулся и сплюнул. У него создалось впечатление, будто ему плюнули в лицо. Он тут же отодвинулся на край парты, ногой отодвинул стул своей новоиспеченной соседки и выцарапал на парте разделительную черту канцелярским ножиком. Класс ах нул от такой дерзости;

от открытого конфликта его спас математик, который схватил Павла за ухо и поднял со стула.

– Так-так-так, что это тут у нас? – Заскрежетал учитель. – Вон, к директору! Сам сознаешься, или мне еще докладную написать.

– Отпустите. – Холодно произнес Павел.

– Ах, отпустить?! – Математик даже взвизгнул от удивления. – Вон отсюда и без родителей не возвращай ся!

Павел спокойно взял тетрадь с учебником и вы шел из класса. Он был даже рад, что ушел с уроков. В тот день ему ничего более не хотелось, как просто поси деть дома, одному в своей тихой комнате. Это был един ственный уголок мира, где его никто не трогал, где мож но было расслабиться. Не удивительно поэтому, что этот уголок Павел пронес с собой через всю жизнь, даже ко гда переехал. Место, где он обитал, всегда было ограж дено от мира и от всего, что могло бы об этом мире на поминать. Солнечный свет – и тот казался Павлу враж дебным, посему окна в его доме всегда были плотно за навешены темными шторами. Общий свет мешал, дома всегда горела только настольная лампа, которая висела над монитором его компьютера и светила в лицо – чтобы не видеть ничего кроме открытых документов. Хотя к этому моменту нам следует вернуться позже.

Естественно, мать Павла ничего о конфликте с учителем не узнала. Она надеялась, что ее сын – прилеж ный ученик и серьезно относится к учебе. Иногда, ей, конечно, хотелось увидеть в доме друзей Павла, но она гнала от себя эти мысли. После смерти мужа нужно было как-то жить, и она находила какое-то успокоение в рабо те. Так она и жила, в надежде, что у Павла все хорошо.

Что он хорошо учится и нормально живет в коллективе.

Она тешила себя этими мыслями, ибо думать иначе было просто невыносимо. Павел же старался выучиться изо всех сил, он всегда считал себя самоучкой, и смотрел на своих однокашников несколько свысока, думая о том, что он учится у самой жизни. А та, как ни крути, самый строгий учитель, послаблений она не дает и совершенно равнодушна к страданиям подростка, по-аристотелевски:

жизнь не слышит убеждений.

Мать не пришла на следующий урок математики, а учитель, увидев Павла одного, молча указал ему на дверь. Математик ничего не говорил директору, но и Павла к занятиям не допустил. Таким способом он доби вался уважения класса, но пример Павла никакого влия ния на класс не оказал. Уважать за это учителя не стали, дисциплина и без того шумного коллектива не улучша лась. Только эта история сразу пролетела через учеников и обросла небылицами. Павел редко был предметом слу хов, однако, на этот раз о нем не слышал только лени вый.

Стены школы сомкнулись. Стало тесно. Первое время его даже узнавали в коридорах, каждый слышал об этом антигерое математики, которого теперь не пускают на уроки. Сам Павел слышал однажды, что его собира ются выгонять из школы. Как бы то ни было, никто из учителей ничего ему по этому поводу не говорил. Там, где была возможность, Павел спешил забиться в кабинет, сесть на свое место и не отсвечивать. По коридорам он слонялся только во время уроков математики. Чаще все го он отсиживался в каком-нибудь дальнем закутке, по дальше от чужих глаз. Родных глаз в этой школе у него не было.

Павел понимал, что рано или поздно на занятия придется вернуться. Он не ходил на математику только две недели, но класс уже основательно о нем забыл.

Единственное, что постоянно напоминало – пустая пер вая парта, за которую никто так и не согласился сесть. А гневный учитель, который временами «рвал и метал», так и не смог завоевать расположения учеников. В одно время Павел только и мечтал не возвращаться на эти уроки. Он даже думал бросить учебу, но понимал, что этим только усложнит свое положение. О том, чтобы привести мать в школу, он даже и не подумал. Только директор, от которого Павел успешно скрывался две не дели, разрешил эту проблему. Он случайно наткнулся на Павла в коридоре во время урока и проводил его до ка бинета. Конечно, разговоров было много, и Павлу доста лось, но запрет на посещение математики был снят.

Математик требовал, чтобы родителей довели до сведения, но Павел надавил на жалость директора, со славшись на то, что его матери некогда, а отца у него нет. И только после этого разговора, когда эта новость пролетела через весь педагогический состав, учителя от метили, что, действительно, за все время обучения Павла его родителей никто не видел.

Положение дел коренным образом изменилось только после зимних каникул. В заунывную зимнюю по ру в школе было прибавление, в параллельный класс пришел новенький. Насколько Павел подслушал у своих однокашников, в одиннадцатом классе учился старший брат новичка. Все на параллели были заинтригованы, лидеры школьных групп пытались понять, как появление нового человека может сказаться на их личном положе нии. Павел думал обо всем этом меньше всех, но волею судеб именно для него это появление стало началом серьезного потепления в отношении со сверстниками.

Новичка звали Кирилл. Он оказался сыном подруги ма тери Павла. И хотя они были мало знакомы, а его брата Павел и вовсе не знал, Кирилл сразу вспомнил Павла. За все то время, пока Павел учился в этой школе, Кирилл был первым человеком, который подал ему руку.

Кирилл был высоким худощавым мальчишкой, в сравнении с однокашниками он казался инопланетяни ном, был эрудирован и весел, и, казалось, разбирался во всем, что только могло заинтересовать школьника. Была в нем какая-то особенная искорка, какая-то особая ха ризма – он очень легко располагал к себе людей, и всем, кто хоть раз общался с ним, становилось ясно, что этот человек добьется всего, что только пожелает. Он как-то совершенно естественно влился в школьный коллектив, очень скоро во всех школьных компаниях его стали при нимать как своего.

Больше всего Павла удивляло, что на авторитете Кирилла никак не сказался факт их общения. Павел ожи дал, что это, по меньшей мере, вызовет негодование у его однокашников, но все случилось с точностью наоборот.

Совершенно неожиданно Павел перестал быть изгоем, с ним начали здороваться одноклассники, да и некоторые товарищи с параллели. В своем классе он вдруг получил монополию на информацию о новичке, что на первых порах серьезно улучшило его позиции в обществе.

Однако была у всей этой истории и оборотная сторона. Раньше Павел был изгоем, он был своего рода мучеником, и у него были стимулы и смыслы для его инаковости и ненависти, теперь же он затерялся в тени Кирилла. Конечно, это могло открыть ему некоторые но вые перспективы, однако Павел презирал всякого рода змеенышей, паразитирующих на чьей-либо славе. Иной раз Павла пронзала мысль, что ему нужно либо все, либо ничего, иной раз ему казалось, что он даже завидовал та ланту своего нового друга. Он никак не мог взять в толк, почему все восхваляют и считают достоинством то, что Кирилл не похож на своих сверстников, ведь ровно те же черты у Павла будили в его товарищах только презрение и служили поводом для постоянной травли.

Хотя все эти мысли – плоды позднейших раз мышлений, во время же самих этих событий Павел ниче го такого и не думал. Он был крайне удивлен и никак не мог привыкнуть к этим неожиданным переменам. Ки рилл постепенно завоевывал расположение своих одно кашников, его обаянию не могли противостоять даже учителя. Иногда бывало, что из-за его выступлений сры вались целые уроки, но никто не протестовал, напротив, некоторые учителя заслушивались его речью настолько, что старались его не прерывать, как бы долго он ни гово рил.

На короткое время в жизни Павла стали появлять ся новые лица, которые видели в нем короткий путь к новичку. Павлу казалось, что Кирилл собрал вокруг себя всех активных людей школы, только ленивый, наверное, не присоединился к этому стихийному братанию на школьном поле боя. Но для Павла это братание оберну лось неожиданным выходом из войны – его постепенно перестали замечать, ему вдруг стало нечему сопротив ляться, мир про него окончательно забыл. В душе вдруг образовалось новое доселе неизвестное Павлу ощущение пустоты и бессмысленности. Это затишье, гарантом ко торого выступал Кирилл, иной раз было мучительнее его прошлой борьбы. Теперь с радара его повседневности исчезли даже враги. И это тотальное одиночество поро ждало в душе новые противоречия;

теперь стало совсем не понятно, где добро, а где зло.

В то время Павел, конечно, не мог еще спокойно об этом всем рассуждать, поначалу он даже не мог найти подходящих слов, он мучился каким-то неопределенным ноющим чувством, будто что-то в его жизни не так. Это новое чувство Павел пытался скрывать от любого посто роннего взгляда, на людях старался вести себя под стать настроению коллектива. Иной раз ему даже казалось, будто еще чуть-чуть и он сам поверит, что все хорошо.

Но все его попытки, в конце концов, приводили лишь к бессонным размышлениям. В остальное время он делал вид, что помогал Кириллу социализироваться, хотя и сам прекрасно понимал, что его помощь не требовалась.

Поначалу Павел проводил много времени в разго ворах с Кириллом. Но все это общение будто бы прохо дило мимо сути, у Павла оставалось дурацкое чувство, будто в этом их общении не было решительно ничего общего. Какое-то время Павел даже строил планы объяс нений, но все его начинания оказывались тщетными, – новое общество, как полагал Павел, основательно убеди ло Кирилла в собственной исключительности и непо грешимости. Он всегда был на шаг впереди всей жизни, Павел же всякий раз выпадал из контекста, что его ужас но раздражало.

По ночам Павлу не давал уснуть совсем уж смеш ной парадокс, – ему катастрофически не хватает внима ния в том обществе, где он еще несколько месяцев назад стремился занимать как можно меньше места. Но Павел не знал ни одного способа, каким он мог бы привлечь к себе сверстников, поэтому решил действовать от про тивного, что, к его вящему сожалению, никакого эффек та не возымело. Его молчаливое прощание никем заме чено не было. Но если честно, сам Павел так до конца и не знал, чего же он на самом деле хотел от этого коллек тива. Зато прекрасно понимал, чего ему решительно не хотелось. И всякий раз, когда у Павла спрашивали, по чему Кирилл не пришел на уроки, Павел раздражался и отвечал, что он ему не сторож.

Сознание Павла в этот период металось из край ности в крайность, а он тщетно пытался найти середину между своими желаниями и «трезвыми мыслями», как он их называл. И хотя и желания, и мысли на самом деле были вполне бредовыми, все же они вызывали нешуточ ные страсти в его душе. Павлу не нравились те выводы, к которым он приходил, размышляя над своим стратегиче ским положением, но в то же самое время желания каза лись совершенно уж невыполнимыми. И какими бы при влекательными ни были его грезы, в один момент он твердо решил следовать только голосу разума. Правда, этот выбор был обусловлен еще и тем, что юность отно сится к разуму как к последнему откровению, она еще не видит всей тяжести разумного сомнения. Этим по суще ству зрелый разум и отличается от разума школьного, он недоверчив, даже скептичен и основывается на тоталь ной критике суждений.

Это противоречие в душе Павла становилось только сильнее год от года. Если вначале оно, может быть, еще носило оттенок игры с самим собой, в даль нейшем этот спор, в котором я начал принимать самое активное участие, сделал Павла занудой и окончательно закрепил на мачте его корабля флаг рассудочности. Иной раз он хватался за свою способность суждений, как уто пающий за тростинку, впрочем, до самого конца Павел был уверен в отсутствии какой-нибудь серьезной альтер нативы разуму.

А с другой стороны, Вы, дорогой мой друг, може те ли сказать, что лучше: изводить себя сомнительными надеждами на счастье или же быть прагматиком и твердо стоять на земле? Конечно, Павлу с его извечным песси мизмом проще было выбрать путь бескомпромиссного расчета, но при этом он всегда оставался голодным и страдал от собственного неделания. В какой-то момент Павел даже смог себя убедить, что счастье только и со стоит в отсутствии страданий, в атараксии, хотя в душе его и осталось дурацкое сомнение, что подобное счастье сделает жизнь пресной. Правда, Павел еще не мог по нять, что разум не способен дать ему то, что он так на стойчиво искал, разум не может достичь подлинного бы тия, он всегда таит в себе опасность растворения, потери конкретности, поскольку все пытается подвести под гре бенку всеобщности и необходимости. Бытие обостряется в чувствах, здесь проявляется предельная конкретность присутствия, а мысль все стремится свести к абстрактной неразличимости. Впрочем, школьный разум, увы, не мог всего этого объять.

А, с другой стороны, было бы нелепо сейчас рас суждать о том, что наиболее прост и понятен человек, который даже и не мыслит, живет себе в своей раство ренности в повседневности, не вопрошая себя ни о чем.

Впрочем, давайте все же позволим себе остановиться на минуту, помните, мы ведь договорились никуда не спе шить? Чем судьба человека далекого от всякого фило софствования отличается от судьбы философа? Не слиш ком ли высоко задирают носы философы? Одни не стре мятся к мудрости, другие не могут ее достичь – слишком много теоретизируют, а мудрость ведь не теория. В ко нечном счете, у философии есть одно неоспоримое пре имущество, поскольку речь идет именно о философии, а не о том, что под нее маскируется. Философия – это от правная точка свободы, кто бы что ни говорил, но тому, кто обречен быть свободным, философии не миновать.


Философия – это возможность свободы, но, впрочем, не свобода сама по себе. Может быть, именно поэтому и философы, и обычный люд так часто промахиваются мимо жизни;

свобода под силу не каждому.

И чем больше Павел размышлял в поисках отве тов на извечные жизненные вопросы, тем сильнее он от далялся от Кирилла, пока вовсе не начал чувствовать се бя чужим в его компании. Друзья Кирилла не вызывали у Павла сочувствия. У него с ними не было решительно никаких общих интересов. Но этот разрыв с Кириллом не был для Павла безболезненным. Он все искал возможно сти поговорить со своим другом, репетировал разговор, который, к слову, состоится, но пройдет не так, как Па вел его запланирует.

Этот разговор случится в самом конце лета после девятого класса, точнее – двадцать восьмого августа. К тому моменту Павел не видел Кирилла уже больше ме сяца. Тот отдыхал летом на море, однако вернулся домой почти неделю назад и до сих пор не дал о себе знать.

Матери Павла в этот день дома не было. Она в по следнее время часто задерживалась на работе, сегодня же собиралась еще съездить к каким-то своим знакомым.

Павел не знал, кого она собиралась навестить, да и не очень-то этим интересовался. Он сел в кресло и долго сидел перед выключенным телевизором, держа руку на телефоне. Позвонить нужно было уже давно, правда, со всем не хотелось. Но пальцы в один момент сами набра ли нужный номер.

– Здравствуйте, а Кирилла можно?

– Это я. – Отозвался Кирилл с нотой нервозности в голосе.

– Привет, ну как съездил? Как дела, как настрое ние? Чего не позвонил?

– Да ничего, хорошо съездил. Отдохнул.

– А чего не звонил? – Павел начал нервничать.

Ему показалось, что Кирилл делает ему одолжение тем, что до сих пор не повесил трубку.

– Да ты и сам мог бы позвонить.

– А я звонил – тебя дома не было.

– Ну да, я с друзьями встречался, много всего нужно было им рассказать.

– Я, видимо, уже не вхожу в их число. – Павел хо тел бросить трубку, но рука его не послушалась.

– Мы сегодня у Антона встречаемся – приходи часам к семи-восьми, там поговорим, а то ты сейчас как то не в духе, да? Что случилось-то?

– Ничего, вечером поговорим.

Павел быстро положил трубку. После, когда раз говор сбросился, он еще ударил ей по столу, но быстро опомнился, и стал высматривать, не сломал ли он теле фон. Телефон, впрочем, был в порядке. Павел же места найти себе не мог. Он был в ярости. «Поговорим поговорим, – проносилось в мыслях, – так поговорим, что мало не покажется!».

Этот разговор весьма красноречиво характеризо вал их отношения. Но, несмотря на все обиды, Павлу ка залось, что не все еще потеряно. Антона Павел не очень хорошо знал, они только здоровались в школе и могли перекинуться парой общих фраз. Павел знал лишь, что Антон был футболистом, всегда участвовал в соревнова ниях за школу. Павел же спортом не интересовался принципиально. Главное, он знал, что в компанию его пустят, хотя и не будут особенно рады. Он наспех напи сал записку матери, что скорее всего придет домой ут ром. Написал, что пойдет к друзьям и с ним все будет в порядке.

У Павла было замечательное свойство (о котором я, правда, уже упоминал): иной раз он настолько сильно уходил в себя, что, казалось, совсем отрешался от дейст вительности. В такие минуты он, пребывая в каких-то своих размышлениях, мог совершенно терять нить про исходящего, будто засыпал на какое-то время, а после неожиданно просыпался. И миг его пробуждения всякий раз наполнял душу какой-то гремучей смесью ужаса и восторга – сам Павел называл такие выпады нарколепси ей, но никакой нарколепсии, конечно же, у него не было.

Дело было в его прекрасном воображении, которое по рой увлекало его иллюстрациями собственных мыслей.

Причем уйти с головой в собственные размышления он мог совершенно в любой ситуации: на уроке или за ужи ном, на экзамене или посреди перекрестка, в магазине или в разговоре с матушкой. Иной раз от неожиданного пробуждения он совсем забывал, о чем только что думал, и от этого оставалось ощущение какого-то провала в па мяти, но чаще всего эти его фантазии были настолько глубокими, что врезались в память и терзали душу силь нее некоторых действительных переживаний.

Такой вот провал и случился этим вечером: он оч нулся вечером в квартире Антона и даже не сразу понял, как здесь оказался. Резкость и осознание происходящего полностью вернулись через секунду, но даже этой секун ды было достаточно, чтобы бросить Павла в холодный пот. На какой-то миг его пронзил ужас, и теперь он ос матривался, как ошпаренный, позабыв все свои давеш ние размышления. Павел очнулся в углу комнаты, сидя на маленьком стульчике опершись на старую табуретку, на которой стояла пол-литровая кружка пива. Спиртного на той вечеринке было много, хотя Павел тогда еще осо бенно не пил. Зал был основательно прокурен, ребята сидели на диване и смотрели какую-то дегенеративную юмористическую программу. Они были изрядно пьяны, Павел вообще удивлялся, как после всего выпитого они еще держались на ногах. Впрочем, ходить им особо и не приходилось, а вот разговаривали они с трудом.

В этом бардаке Павел не сразу вспомнил, зачем он сюда пришел. Кирилл сидел на диване в какой-то со вершенно неестественной позе. Его обнимала девушка, кажется, Оксана, она тогда училась в параллельном клас се. Сначала Павлу даже показалось, что это и не Кирилл вовсе, он теперь с трудом узнавал в этом человеке своего друга. Казалось, будто под вечер занавес упал и бывшие актеры поменяли маски: Кирилл не был больше похож на того открытого эрудированного школьника, он бы ко ротко острижен и выглядел очень агрессивно. Павел все гда понимал, что Кирилл отнюдь не так однозначен, как кажется, но вряд ли кто мог ожидать от него таких кар динальных перемен. Он несколько секунд смотрел Ки риллу в глаза и отвернулся.

Впрочем, Павел считал, что это непонятное их противостояние не получит никакого продолжения, бо лее того, теперь он твердо понимал, что ни о чем гово рить им уже не нужно. И пока подвыпившая компания все глубже впадала в алкогольный анабиоз, Павел и Ки рилл сверлили друг друга глазами, хотя позиции их были явно не равны. Кирилл сидел выше и чувствовал себя, судя по выражению лица, абсолютно правым, а Павел сидел в углу, крутил выдохшееся пиво на дне кружки и хотел сквозь землю провалиться. Он прекрасно понимал, что нужно уходить, однако подняться никак не решался, но Кирилл вскоре подкинул ему прекрасный повод. Он долго игрался с бусами Оксаны, пока в какой-то момент они не сорвались у него из рук и не улетели в дальний угол комнаты. Оксана на это никак не отреагировала, Павел же удивился, подобрал бусы и протянул их хозяй ке. Но она, наверное, даже и не подумала их забирать, бусы резким движением взял Кирилл и кинул их в Павла, когда тот вернулся на свое место.

– Молодец, – сухо отозвался Павел. Он поднял бусы, но уже не стал никому их отдавать.

Очередной раунд игры в гляделки, впрочем, не за тянулся надолго, Кирилл вскоре попросил вернуть ему бусы. Павел понимал, что ничего хорошего эта просьба не предвещает, но все же поднялся со стула и протянул бусы Оксане. Кирилл снова схватил их и снова бросил в Павла, не дожидаясь, когда тот вернется на место. Павел отчетливо запомнил, как заскрипели бусинки – Кирилл их очень крепко сжал – и то, как они упали на пол и рас сыпались. Павел наклонился было их собрать, но они растеклись как ртуть по линолеуму и были уже реши тельно везде.

Что-то в этот момент щелкнуло в голове у Павла, переключился какой-то рычаг, он отчетливо понял всю глупость своего положения: он стоял на коленях перед Кириллом и пытался собрать бусинки, которые не рас сыпал. В душу хлынула обида, Павел молча встал и по шел в прихожую. Он хотел тотчас же покинуть эту квар тиру, которая одним только своим существованием те перь отравляла ему жизнь. Любые объяснения уже каза лись бессмысленными, и даже тот факт, что на дворе давно за полночь, не останавливал Павла, находиться здесь было невыносимо.

Когда распахнулась дверь лифта, в кабину легко проскользнул Кирилл. Павел сделал вид, что не заметил его, даже не посмотрел в его сторону, тот, напротив, хо тел прожечь Павла взглядом:

– Спасибо, – сказал он ледяным тоном.

– Что? – Повернулся к нему Павел.

Кирилл ничего не ответил. Правда, никакой важ ности в его ответе уже не было и быть не могло. Все, что он мог сказать, он уже сказал. Павел, впрочем, до сих пор временами вспоминает тот вечер.

Школа преобразилась. Забылись прежние обиды, казалось, никто уже и не помнил, что когда-то Павел был изгоем. Многих учеников исключили, один класс был расформирован полностью. Тех, кто остался, раскидали по параллели. Старые коллективы перемешались, и, не смотря на то, что новичков в старших классах в целом было немного, среди учащихся выстраивалась новая ие рархия с совершенно новыми целями, задачами и ценно стями. Небольшими, но уверенными шагами вливался в новый коллектив и Павел.

Новое, совершенно неизвестное доселе ощущение появилось в душе Павла. Стены школы теперь не были такими холодными, напротив, Павел даже был рад сюда вернуться. Появилось ощущение старших классов, ощу щение причастности к чему-то большому и великому.

Детей, начиная с десятого класса, готовили к поступле нию в университет. Ученики проходили собеседование, составляли списки профилирующих предметов, спецкур сов и дисциплин, необходимых для вступительных экза менов.

В начале сентября Павла выбрали старостой клас са. Сам он не понимал, за какие заслуги ему доверили столь ответственную должность, однако отнекиваться не стал. Старосты классов входили в школьный учениче ский совет, они формировали актив школы, устраивали различные мероприятия, проводили праздники. И пер вым таким мероприятием стал день рождения школы, на котором координаторы детского движения собрали весь совет и раздали всем роли в небольшой театральной по становке. Павел доселе не принимал участия в подобных мероприятиях. Он смотрел на тех, кто был в числе из бранных и постоянно думал, что не может с ними тягать ся, они казались ему людьми совершенно иной породы, были активными, успешными, блестящими. Казалось, что все они были семи пядей во лбу, у многих были по беды на олимпиадах, грамоты, таланты, а Павел никаких выдающихся качеств не проявлял. Но что-то все-таки подсказывало ему, что не просто так его выбрали сюда.


И самая первая постановка, в которой Павлу поручили сыграть роль Пьеро, основательно приковала его к школьному совету.

На ребят, с которыми Павлу приходилось совме стно работать, он почти никогда не поднимал глаз, все гда старался их слушать, сам же говорил мало. К нему относились сдержанно. Не многие сразу запомнили, как его зовут, и между собой звали его Пьеро. Он, в общем то, не обращал на это никакого внимания – в то время он вообще не задавал лишних вопросов, стараясь выполнять все, что от него требовалось. Тесных отношений ни с кем из ребят не сложилось. Все они были знакомы еще до школьного совета, и только Павел никого из них не знал, а некоторых и вовсе не замечал раньше в школе.

Первые два месяца учебы принесли усталость.

Помимо дел класса у Павла больше не было никаких за бот. Иногда казалось, что он сам работает за весь класс.

Хотя одноклассники и были ему благодарны, старания Павла все же ни с кем его не сблизили. Ему, конечно, звонили иногда, но всегда по делам, когда была нужна его помощь. Все эти люди были уже разбросаны по сво им компаниям, где Павла никто, естественно, не ждал.

С Кириллом Павел мириться не хотел. Да, они учились теперь в одном классе, но нигде более их инте ресы не пересекались. Павел старался внимательнее сле дить на уроках за тем, что говорят учителя, за дисципли ной, порядком, расписанием дежурств, заказывал обеды в столовой и даже выступал посредником в разрешении конфликтов, но ничего общего с Кириллом у них не бы ло. Павел, конечно, понимал, что если бы Кирилл вдруг снова начал с ним общаться, они, быть может, смогли бы остаться друзьями, но Кирилл никаких шагов в этом на правлении не предпринимал.

После ноябрьских каникул Кирилл совсем пере стал посещать уроки. Под самый конец второй четверти классная руководительница попросила Павла остаться после уроков:

– Что с Кириллом, ты не знаешь? – спросила она, даже не удостоив старосту взглядом.

– Нет, я не в курсе. Наверное, заболел.

– Мне не нужно «наверное», мне необходимо знать наверняка, что с ним, и где он. Директор сказал, что его исключат, если он в ближайшее время не объя вится. Телефон дома никто не берет, ты сможешь его найти? – Голос учительницы был какой-то бесцветный, отстраненный, она что-то пыталась высмотреть в класс ном журнале, сдвинув очки на самый кончик носа.

– Да, конечно. – Павел ответил без энтузиазма, понимая, что этого задания ему не избежать.

За последние несколько месяцев, когда Павел пы тался везде успеть и всем помочь, у него постоянно не хватало времени на собственные размышления. Он недо сыпал, иные дни еле сдерживался, чтобы не заснуть к последним урокам. Но теперь, когда он вышел из каби нета классной руководительницы, на него вдруг нахлы нуло до боли знакомое и уже родное чувство одиночест ва. Он присел на скамейку на первом этаже у расписания и вдруг подумал, что ему выпал прекрасный шанс поми риться с Кириллом, он ведь шел поговорить с ним не по собственной воле, а, значит, и собственного самолюбия не предавал.

На следующий день, когда было всего четыре урока, Павел собрал нескольких одноклассников, кото рые состояли с Кириллом в хороших отношениях, и от правился выполнять задание классной руководительни цы. Кирилл оказался дома. Он не был обрадован гостям, однако виду не подал, только коротким жестом пригла сил всех войти. Ребята разместились в зале, при виде компьютера они сразу же забыли, зачем сюда пришли. С другой стороны, Павел понимал, что с заданием пришел сюда только он.

Кирилл не сказал им ни слова, взял сигареты и ушел в комнату старшего брата. Павел последовал за ним, хотя Кирилл явно не был расположен к каким-либо беседам. Он молча протянул Павлу пачку, и хотя Павел не курил, от сигареты не отказался. Несколько секунд они курили в тишине, после чего Павел решил загово рить:

– Что с тобой такое?

Ответа не последовало. Кирилл даже не повер нулся в сторону Павла.

– Ладно, говорить не хочешь, так послушай. – Вздохнул Павел. – В школе подняли вопрос о твоем ис ключении. Все в курсе твоих прогулов, так что, если хо чешь сохранить место в классе, посещай занятия исправ но, и попутно загляни к директору, он ждет от тебя объ яснений.

Кирилл равнодушно посмотрел Павлу в глаза и снова отвернулся.

– Ты понимаешь, чем тебе это грозит?

Что-то вдруг защемило в душе Павла. Он чувст вовал себя идиотом, но в то же время его терзало ощу щение, что ему нельзя оставлять Кирилла одного.

Кирилл скинул Павлу смс: «Что тебе нужно?».

Павел цыкнул, весь этот цирк с сообщениями вы звал у него приступ гнева, но он сдержался и продолжил тем же ровным тоном:

– Мне нужно, чтобы ты завтра явился на уроки, и попутно зашел к директору.

Кирилл теперь полностью был занят своим теле фоном: «Это все? Чего ты ждешь?».

Павел покачал головой:

– Нет, это не все, – он помолчал некоторое время и продолжил уже не так твердо. – Я хотел с тобой пого ворить.

«Ближе к делу, у меня нет времени», – пришло Павлу смс.

– Ух-ты, какой занятой человек, держите меня се меро… – отозвался Павел, – я одного в толк взять не мо гу, – заговорил он быстро, – дело в тебе или в твоих этих друзьях? И мы ведь не так мало знакомы, Кирилл, что с тобой сталось? Можешь и дальше копаться в своем те лефоне, отправлять смски, у тебя отлично получается изображать пострадавшего. А я помню тебя другим. Я помню светлого и умного человека, я помню человека, у которого было будущее. А теперь? Посмотри на себя, ты же изменился до неузнаваемости. Ты же сам на себя не похож, и мне до сих пор не верится, что ты и тот Кирилл – одно лицо. Когда ты больше кривлялся: тогда или сей час? Скажи мне, кто из вас настоящий?

Кирилл изменился в лице, но глаз не поднял.

– Мне не хватает того Кирилла. Он был моим единственным другом. Впрочем, ладно, не хочешь гово рить, не надо, только появись завтра в школе и реши все свои проблемы, хорошо?

– Долго речь репетировал? – Запинаясь, ответил Кирилл.

На мгновение Павел даже растерялся:

– Подонок… – отозвался он и вышел из комнаты.

– Ну? – Встретила его классная руководительница на пороге учительской, даже не поздоровавшись.

– Он болен. – Гневно произнес Павел.

Вернувшись из школы, Павел тотчас же уткнется в подушку и попытается заснуть. Только дома он обна ружит, что ему пришли еще несколько сообщений, но он удалит их, не удостоив вниманием. В тот день он ничего больше не хотел слышать. Только после каникул Павел узнал, что Кирилл забрал личное дело и ушел из школы.

Это известие Павел воспринял с грустью. Он, конечно же, пытался найти этому объяснение, но отчетливо по нимал, что все его догадки так и останутся безоснова тельными. Никаких вестей от Кирилла больше не было.

И как бы Павел ни злился, ему очень хотелось узнать, что сталось с этим человеком.

После каникул все постепенно начало возвра щаться на круги своя. Жизнь начала входить в привыч ное русло. Не осталось больше эйфории от новых назна чений и дел. Уже тогда его начали посещать первые серьезные размышления, однако, они оставались только грезами, так и не воплощаясь в письменном виде. Это были дни, которые тонули в серости. С одной стороны, Павла преследовало угнетенное состояние запыленности бытия, а с другой – привычности, постоянства и качест венной его неизменности.

Все эти размышления затрагивали самые больные струны в его душе. Он сомневался, и, чем больше ему приходилось находиться в этой едкой среде одиночества, тем сильнее были его сомнения. Бессонными ночами он мечтал о нормальной жизни, рисовал в своем воображе нии одни и те же похожие картины будущего, в которое ему хотелось бы попасть, но все эти мечты постепенно выцветали, таяли под непрекращающимися ударами осадных орудий действительности. Больше всего ему хо телось тепла в доме, знаете, такой совершенно неулови мой субстанции, которая занимает все возможное про странство и согревает всякого, кто в этот дом войдет. Эта субстанция родит уверенность в душе и чувство защи щенности, обжитости мира. Он мечтал о радостных ли цах, о жене и детях, о друзьях и спокойной старости. Но изначально светлые и радостные мечты постепенно при водили его к тяжелым размышлениям о том, что он ре шительно не знает, как можно обычную квартиру пре вратить в дом, и как можно вообще чувствовать в мире хоть какую-то устойчивость, и как можно в этом мире вообще любить.

Смешными кажутся мечты подростков с высоты огрубевшей взрослой жизни, но почему-то именно по ним порой так сильно тоскует душа. Они наивны, конеч но, но зато вполне искренни и совершенно лишены по вседневной мелочности. Эти мечты еще не знают, что в поту и слезах суждено человеку есть свой хлеб.

В это время Павел стал намного меньше читать, ибо книги не радовали его и не могли более заставить забыться, потеряться в волшебном мире персонажей.

Учеба перестала волновать. Впервые он ощутил, что мир не может быть всецело под его контролем, и это ощуще ние было настолько явственным, что отозвалось присту пом удушья. Павел долго лежал и не шевелился, пытаясь восстановить дыхание. Мысли бились в его голове с та кой бешеной скоростью, будто стремились пробить ви сок и выскочить наружу. И не только внешний мир ка зался бесконтрольным, но и внутренний. В один момент мысли приносили страх, в другой – разочарование в жизни. Дни после этих переживаний выкрашивались в пепельно-серый, безжизненный цвет. Всякое разнообра зие исчезало от праздника к празднику. А праздниками Павел считал школьные мероприятия, когда он не был один. В такие дни не хватало времени для раздумий, по этому они казались как минимум терпимыми. Но даже таких дней было мало.

К концу десятого класса Павел успел познако миться практически со всеми активными людьми в шко ле. Его удивляло, почему этих людей он не знал и не за мечал, пока в школе учился Кирилл. Этих людей почему то не было видно рядом с ним. А те, кто проявлял себя «активистом» в компании Кирилла, напротив, отошли в тень, они не принимали никакого существенного участия в жизни школы. В лето после десятого класса Павел ухо дил с надеждой. Он хотел верить, что все те люди, к ко торым он успел за нынешний год прикипеть, не забудут его. Он чувствовал, что эти люди самые замечательные из всех, кого он доселе встречал. И только потому ему сложно разговаривать с ними, что он до них еще не до рос. А если когда-нибудь и дорастет – для него это будет великим прорывом.

Павел вообще был известным домоседом, однако этим летом не было и дня, когда бы он не стремился выйти на улицу. Всеми возможными способами он искал встречи со своими новыми друзьями, и временами они действительно собирались, правда, их собрания были не долгими, но все же они были. Павел с грустью отметил для себя, что ребята не так много общаются друг с дру гом, что здесь нет какой-то особенно тесной дружбы.

Коллектив был в основном разобщен, и на встречи при ходили далеко не все ребята.

Иной раз Павлу хотелось даже составить расписа ние встреч, все его мысли вращались вокруг этих совме стных прогулок. Павел пристрастился к ним, и порой жажда общения становилась настолько сильной, что он начинал разговаривать сам с собой. Чаще всего эти раз говоры сводились к одной-двум фразам, которые Павел мог повторять себе по нескольку часов в зависимости от того, чем был занят. Но иногда он хотел завести полно ценный разговор. Изо всех сил он пытался разглядеть на пустом соседнем стуле какого-нибудь человека из этой компании. Бывали моменты, когда его воображению удавалось воспроизвести в голове голоса его друзей. Эти моменты дышали жизнью, они были чудеснейшими из всех моментов, проведенных в одиночестве. Иногда Па вел даже ловил себя на том, что говорит слишком громко и эмоционально, так, что его могли услышать, если дома он был не один.

Но не все было так светло, как может показаться.

Павла, конечно же, смущал тот факт, что у всех ребят из актива были друзья, а он ни с кем кроме них не общался.

Справедливости ради следует отметить, что ему ни с кем больше общаться и не хотелось. Он никогда не было до верчивым человеком, тем более что его прошлое всегда оставалось больной темой. Он не мог теперь нормально выносить одиночество. Еще тогда стало ясно, что работа в активе, которой он стал уделять слишком много време ни, на самом деле не совсем то, чего он хотел. Но пока у него не было другого способа укрываться от собствен ных мыслей.

Некоторые мысли наводили на его душу ужас.

Если бы можно было придумать название для его болез ни, как он сам называл такие размышления, оно сразу же стало бы всем известно и до боли знакомо каждому. Эти мысли были о неизбежности дальнейшего бытия. Неиз бежного, но до крайности неопределенного. Временами приходила такая усталость, что Павел не хотел, чтобы наступал новый день, хотел чтобы сегодня продолжалось несколько дольше, чтобы он мог отдохнуть и пригото виться. Но жизнь не останавливалась, и с каждым щелч ком часового механизма, двигавшего секундную стрелку настенных часов, приходило ощущение неизбежности, неумолимости времени.

Прошу простить меня за такое путаное изложение мыслей. Павел не знал тогда многое из того, что я при писал ему сейчас. Тогда он имел дело только со смутны ми ассоциациями и интуициями, которые постоянно маячили в его мире, но пока не могли обрести четкую словесную форму. И оттого эти интуиции были пугаю щими, непривычными, и совладать с ними Павел сможет только в университете.

Павла вызвали в школу за две недели до первого сентября и назначили ведущим на праздничную линейку.

С того же дня начались репетиции, появились кипы тек стов, куча установок, как надо себя вести на сцене, как правильно говорить. Временами Павлу казалось, что с ним обращаются как с первоклашкой. Так, будто он впервые берет в руки микрофон.

Эта линейка была для Павла весьма символичным мероприятием. Он был единственным представителем одиннадцатых классов среди тех, кому поручили вести «первое сентября». Все остальные участники были из десятого. Павел смотрел на них с тихой печалью. Он хо тел бы видеть на их месте своих товарищей, которые в это время спокойно посвящали себя последним дням уходящего лета. Из своих друзей он никого и не видел за эти две недели. Ему почему-то казалось, что они решили не тревожить его, так как знали, что он теперь занят под готовкой к предстоящему празднику.

Десятиклассники разительно отличались от их па раллели. Павлу казалось, что они вообще друг друга не знают и никаких связей друг с другом не имеют. И имен но с их видом Павел временами вспоминал свое время в этой школе с шестого по восьмой класс. Все дело в том, что среди этих десятиклассников не исчезла традиция травить слабых. Таким образом, жизнь возвращалась на круги своя. В то русло, в котором протекает вся наша эпоха – в русле равнодушия.

Только до боли знакомое чувство отозвалось в душе, когда Павел стоял с микрофоном на крыльце шко лы, зачитывая перед огромной толпой текст из папки.

Все это он будет еще не раз остро переживать за те не долгие девять месяцев, которые осталось провести в школьных стенах. Но уже сейчас становилось не по себе.

Он с замиранием сердца смотрел на первоклассников, которые впервые пришли в школу как ученики. И не смотря на то, что в этот день уроков у них не будет, они все равно волнуются, совсем еще не представляя, что ждет их в последующие десять лет, и что Павла уже поч ти миновало. Десять самых стремительных лет жизни.

Школьникам не хватает понимания, что время в жизни никогда не повторяется, что из каждого момента нужно извлекать максимум смысла и понимания. Но для того, чтобы понять, насколько человеку дорога школа, нужно дожить до самого ее окончания, от которого про бивает слезу у школьниц и грустные улыбки на лицах школьников, находящихся в некотором смятении, не зная, радоваться им или грустить. Несмотря на то, что многие после выпуска говорят, будто школа – это не са мое радостное время в жизни, будто это не то, что они вспоминают с благоговением, это не значит, что это вре мя не стоит того, чтобы его прожить. В том и состоял главный урок школы, как думал Павел, – каждый момент нужно ценить.

Ощущение праздника, последнего школьного дня знаний, испортили лишь небольшие нервозности из-за проблем с микрофонами и некоторых заминок, при кото рых ребята забывали слова или невольно сбивались, вы искивая в папке нужную строчку. Павел простоял все выступление, витая где-то в своих думах. Он мечтал ока заться в этот момент где-нибудь среди толпы старше классников. Впрочем, потом, семнадцатого апреля, он узнает, что у него была возможность и вовсе отказаться от участия, как и поступили его товарищи из школьного актива.

Но сюда мы еще вернемся. Сейчас же мы отпра вимся в очень знаменательный для Павла день – пятое сентября. Павел проснулся ни свет ни заря в каком-то особенно приподнятом настроении. Он умылся, позав тракал, чем нашел на кухне. Рассвет уже занялся, птицы приветствовали его своим пением, которое просачива лось вместе с осенней прохладой в приоткрытую фор точку. Взгляду открывался сонный город, над которым неделю проливались дожди, но теперь солнце пробило себе островок чистого неба, заря властвовала над миром.

Хотелось протянуть руки восходящему солнцу, хотелось упасть в это безмерно ледяное и согревающее небо, в ко тором еще не погасли последние утренние звезды. Пожа луй, с таким удовольствием Павел еще ни разу не ходил в школу. Взметнувшиеся чувства никак не хотели ути хомириться. Каждый вдох казался вдохновенным.

В школе Павла ждали хорошие вести. Этот день обещал новые радости, новые знакомства и новые дела актива, к которым в школе, как казалось Павлу, относи лись очень и очень серьезно. Ребята из актива были эли той школы. Все они хорошо учились и славились хоро шим воспитанием. Во всяком случае, так про них дума лось всем, кто приходил впервые в школу и видел стен ды с их фотографиями. У многих ребят уже были победы на олимпиадах, различных областных конкурсах. На ка кие жертвы шли сами активисты, и что они собой пред ставляли – никто не думал. Так же никто не мог предста вить, что в итоге станется с этими лицами, которые сей час улыбаются нам с фотографий. Люди разучились це нить глубину. И за этими фотографиями скрывался деся ток другой лиц, которые уже через год в большинстве своем потеряют эти свои особенные черты и станут се рыми студентами, такими же, как все остальные.

Весь актив собрался в маленьком актовом зале.

Завуч поприветствовала всех собравшихся и торжест венно объявила, что все они сняты в этот день с занятий.

Но только в том случае, если посетят слет актива, кото рый намечался в этот день в соседней школе. Все лидеры школьных организаций будут там сегодня. Уговаривать никого не пришлось. Школьники всегда хорошо относи лись к разным мероприятиям, лишь бы на уроки не хо дить. А если есть официальное освобождение – тем бо лее. Кроме того, это еще один способ продемонстриро вать отличие от обычных учеников, если можно так вы разиться, их высший кастовый строй.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.