авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 2 ] --

У Павла возникло странное чувство, что он не разделил особенной радости актива, остался за бортом происходящего. Он пребывал в каком-то «созерцатель ном» настроении, и никуда идти не хотел. Было такое чувство, что ему и остальным ребятам сообщили разные новости. Но с другой стороны, оставить своих друзей он не мог.

Соседняя школа никогда не славилась прилежа нием учеников и строгостью образования. В ней не было выдающихся гениев олимпиад, не было громких имен, которые знали бы все. Это была совершенно обычная, среднестатистическая районная школа. Павел еще не знал, что в этот день ему уготовила жизнь.

Прохладное утро постепенно преобразилось в душный пасмурный день. Солнце временами пробива лось через пелену туч, на минуту освещая малый спорт зал. Собрание, которое здесь проходило, не было особо красочным. После короткого неинтересного вступления началась официальная часть мероприятия. На сцену по одному выходили руководители активов школ с торже ственными речами. Они пытались прочитать увлекатель ную лекцию о том, что такое школа актива, для чего она проводится, какие цели перед собой ставит. Несмотря на то, что собрались действительно активные люди, зал по стоянно дремал.

– Итак, сейчас вас разобьют на четыре команды. В каждую команду войдут участники из разных школ. Вы пойдете со своей командой на разные станции. Всего их в сегодняшней программе четыре: психологическая станция, игровая, станция актерского мастерства и по знавательная станция.

После начали озвучивать списки участников.

Учеников перемешали, каждому выдали по жетону, цвет которого определял команду. Павел всматривался в сво их товарищей по команде, выискивая среди них знако мые лица. Удивительно, подумал он, как много может значить внешний вид какой-то мелочи. Возьми тот же желтый жетон, который с недовольным видом разгляды вал невысокий толстячок из соседней школы. Какая раз ница, как это жетон выглядит, это ведь не золотой рубль, чтобы им восхищаться. Как бы то ни было, всякую вещь облагораживает человек. И тот же самый желтый жетон чик, стал особенно радовать глаз, когда был замечен в женских руках. Павел поднял глаза – это была девушка из параллельного класса. Казалось, они никогда не встречались в школе, хотя Павлу было известно, что в их классе старосту переизбрали еще по весне, и с нетерпе нием ждали ее появления в активе. Но он даже не знал ее имени, хотя сейчас отчаянно пытался его вспомнить. И до того приятно было смотреть в ее глаза, что забыва лось все остальное.

– Привет, – сказала она, подойдя к Павлу.

– Привет, – немного замявшись, ответил он.

– Павел, – опередила она. – Я знаю. Я – Вера. – Она игриво пожала ему руку.

Павел почти ничего не помнит, из того, что было на той школе актива. И хотя там было интересно, все его внимание было приковано к Вере – человеку еще незна комому, но вызывающему какие-то особенные пережи вания. Эти новые чувства заставляли Павла проявлять инициативу. Он был в центре внимания, здесь он был однозначным лидером, задавал темп играм и заданиям, смеялся, шутил, изредка затихая, чтобы украдкой загля нуть Вере в глаза. Их взгляды временами встречались, что смущало Павла, заставляя тихо улыбаться, и Вера улыбалась в ответ.

Если жизнь человека в основном состоит из ка ких-либо мероприятий – они станут привычкой, стан дартным занятием, не приносящим большой радости.

Все, что не обновляется, не растет – рано или поздно по крывается пылью обыденности. И то, что в этот день блеснуло в душе Павла, было настолько новым, настоль ко неземным, что породило мысли о вечности, о том, что все обретает свой смысл. Именно в то время Павел начал сомневаться в правильности своих суждений и в пра вильности рассудочных суждений вообще. Он без особо го сопротивления стал верить, что не все в мире можно объять рассудочными построениями, и что такие по строения противны жизни, разомкнутой сверхъестест венной способностью человеческой души. Впрочем, у этого сильнейшего чувства есть одна замечательная чер та, которая стала очевидной для Павла лишь много поз же, – он был счастлив безо всяких на то причин, и, воз можно впервые в его сознательной жизни, у него не было никаких причин для рефлексий, – все было совершенно понятно. Было понятно, почему он улыбался, когда про щался с Верой после школы актива, и чему он радовался, стоя под теплым осенним дождем без зонта.

К вечеру небо немного просветлилось. Ветер на дорвал полотно облаков, которые теперь окрасились в яркий алый цвет. Я помню, как Павел долго сидел на балконе, курил и смотрел, как на освобождающемся небе высыпают звезды. Два чувства теперь спорили в нем:

бесконечная радость нового знакомства и бесконечная тоска по единственному самому нужному человеку. То гда эти мысли еще были легкими, это была легкая печаль расстояний. Да и расстояние тогда было минимальным.

Оно вело вдоль по улице, усеянной фонарными столба ми, правда, теперь эта улица стала самой важной, самой прекрасной улицей на свете.

Это был тот самый день, когда Павел начал ку рить постоянно. Он и сам не понимал, зачем ему это.

Иногда отшучивался, будто ему было настолько хорошо, что хотелось что-нибудь испортить. Но после каждой такой шутки он отворачивался на несколько секунд, что бы никто не видел его перемены, этого грустного блеска, этой молчаливой тоски по тем дням. И сигареты, навер ное, стали своеобразным «якорем», возвращающим Пав ла в ночной тишине в те самые счастливые для него мо менты, которыми (по его мнению) хоть и была скудна, но временами баловала его жизнь.

Воспоминания – забавная штука. Разворошишь былое, усмехнешься про себя, а осадок выпадет печаль ный. И камень на душу, что не смог сделать все, как на до. Но жизнь необратима, нельзя изменить того, что бы ло однажды сделано, или сказано. Можно только мол чать об этом, иногда ободряясь, что получил достаточно жизненного опыта, чтобы никогда больше не повторять таких ошибок. Все в памяти просто, как три рубля одной монетой. Только вот монета эта неразменная.

Все эти чувства весенним ветром ворвались в осеннее настроение Павла и перевернули его будничную действительность, раскрасили мир в новые тона, стерли пыль с уже привычных мероприятий. Жизнь улыбалась Павлу, появились новые силы, идеи. Он начал обращать внимание на такие детали и тонкости, которые прежде совершенно не заметил бы. А в чертах Веры было столь ко нюансов и тонкостей, столько мелочей, взятых в од ном явлении, в одном откровении этой личности, что Павлу казалось, будто для одного только беглого озна комления с ними может потребоваться целая жизнь. И он хотел посвятить жизнь их изучению!

В это время Павел отчетливо осознал всю глу пость вопроса об идеальной девушке. Его школьные то варищи рисовали такие образы, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать, впрочем, Павел не спешил с ними соглашаться. Он не мог понять, как Вере удалось произвести на него столь сильное впечатление.

Ему, человеку рассудочному, она казалась абсолютно иррациональной. И не в том дело, что Вера была ирра циональным человеком, вовсе нет, она была другой. Ее рациональность была настолько отлична от рационализа торства Павла, что, вероятно, математика для них была бы разной, если бы вдруг они начали о ней спорить. Па вел был человеком беспорядочным, но отчаянно стре мился к какой-то ясности в жизни, к какому-то более вы сокому порядку, выстроенному не на уровне быта, а на уровне убеждений. Вера жила совершенно другой жиз нью, она была настолько вздорной девушкой в понима нии Павла, настолько она не скрывала своих состояний, настолько она была неземная, что Павлу иной раз каза лось, будто она сама себя не понимает, и вовсе не спо собна понять происходящее. Она была неуловима, как ветер, непредсказуема, но при этом она всегда оставалась собой, в ней прослеживалась мысль, она была постоян ной. Встречая ее каждый день в школе, Павел не мог по нять, она это была или нет, верит ли она сама в свои убеждения, может ли она говорить серьезно. Впрочем, Павел находил все это безумно привлекательным.

Все мотивы и причины ее поведения Павел смо жет домыслить много позже, уже после их расставания.

Четыре года он будет ломать себе голову, пока, наконец, не сможет ее отпустить, не сможет признать, что и у нее была своя правда, мотивы и причины. Самые яростные романтики возразили бы, что истинное чувство всегда выше обстоятельств, только они забывают добавить, что школьная любовь зачастую сама является лишь обстоя тельством. Вы знаете, в каком возрасте человек перерас тает эти свои школьные чувства? Но маленькая подрост ковая любовь ничего еще не знает о взрослой и зрелой любви, она решительно ничего не может противопоста вить неумолимым обстоятельствам жизни, даже воле случая. Павла долго преследовало чувство, что если бы им было тогда по двадцать, все было бы проще, и они обязательно нашли бы выход, но, увы, им было только по шестнадцать, и ничего исправить они не могли.

Жизнь, как впоследствии узнает Павел, сделала свое рас пределение, – после школы Вера должна была уехать из города за две тысячи километров и никогда-никогда больше не возвратиться.

И если судить об этих отношениях с этого самого момента, когда им остается жить чуть более полугода, как им следовало бы поступить? Павел, без сомнения, ослепленный этим новым чувством, был готов ринуться в бой, чтобы завоевать расположение возлюбленной. Он, как и многие другие мальчишки, с радостью поддавался стереотипам и представлял себя рыцарем, пробиваю щимся к ней, заточенной в самой высокой и неприступ ной крепости. И только завоевав эту крепость, твердыню мироздания, где действует столько причин, сколько ни один ум и ни одна наука никогда не сможет в себя вме стить, можно будет найти тайную тропу к ее душе. К че ловеку, манящему и сводящему с ума, далекому, но на столько родному, которого, казалось бы, знал и ждал с тех самых пор, как только научился знать и ждать.

В то время Павел не подвергал эти чувства серь езному анализу. Он жил и наслаждался каждым вдохом этой новой жизни. Он просыпался и хотел просыпаться, ибо знал, что каждая секунда его пробуждения отныне наполнена глубочайшим смыслом, исполнена великой радости. И на следующее утро, обыкновенный его зав трак, обычный остывший приторный чай, казался самым лучшим из всех его завтраков. Он знал, что где-то рядом теперь есть самая теплая улица с фонарями, где среди домов стоит самый красивый дом на земле. Не понимал он разве что того, откуда к нему явилась мысль, будто и она знает и думает то же самое. И смерти была подобна мысль, что это не так, что это только его размышления.

Утром Павел проснулся как никогда бодрым, од нако после завтрака его ждало досадное недоразумение, он совсем забыл, что сегодня воскресение, и занятий в школе сегодня нет. Если раньше не представлялось сложным просидеть целый день дома, никуда не выходя, без особых занятий, – теперь это стало пыткой. Он даже навел порядок у себя в комнате. Все блестело, но на этом фантазия Павла закончилась, и он захотел, чтобы в ком нате снова был бардак. Это было единственное дело, ко торым он мог без помех заниматься, все его мысли были заняты Верой. Забвение Павел смог найти только вече ром, склонив голову на подушку, тихо мечтая заснуть, чтобы скорее наступила новая учебная неделя. Он засы пал с каким-то совершенно неописуемым чувством ожи дания чуда. В его жизни не происходило доселе ничего подобного, а все те сравнения, которые сами собой на прашивались, даже близко не были похожи на то чувст во, которое поселилось теперь в его душе.

Понедельник Павел встретил как настоящий праздник. Он проснулся за несколько часов до выхода, чтобы раньше прийти в школу, – впереди было еще шесть дней учебы, а стало быть, минимум шесть воз можностей для встречи. Павел робел перед одной только мыслью, чтобы позвонить Вере, поэтому искал неприну жденного повода для общения. И, конечно, такой повод был – им было по пути до дома. Павел пришел в школу раньше на полчаса, чтобы в тайне списать ее расписание.

Здесь, правда, его ждало первое разочарование – одно временно у них заканчивались занятия только в пятницу.

Да и тут было досадное недоразумение, которое Павел не учел – у Веры тоже были друзья, ну, то есть те люди, с которыми она вместе уходила из школы.

К каждой пятнице Павел готовился, как к самому главному дню в жизни. В остальные же дни его сковыва ла порой такая ужасная печаль, особенно когда он про вожал после школы Веру взглядом из окна третьего эта жа. Хотя, это была даже не печаль, что-то просто сжима лось в груди Павла, в такие моменты он точно знал, что находится не там, где должен. Эти моменты, как каза лось Павлу, могли растягиваться вплоть до бесконечно сти, а иной раз время ускорялось, чтобы вдруг вновь за мереть, когда они встретятся. И снова ускориться, когда они будут идти до дома или разговаривать под ее окна ми. Каждая минута разговора с ней была для Павла до роже всего на свете. Ему казалось, будто Вера только и жила мыслью о прекрасном, что она сама была воплоще нием прекрасного, настолько она казалась Павлу наив ной и неземной. В этом они, наверное, были прямыми противоположностями друг друга.

Современный человек полагает, что находится в самом центре действительности, что его опыт является всеобщим и необходимым, а мысли обязательно прони кают в самое сердце мироздания. Он давным-давно срос ся с идеей, что только та действительность и имеет ме сто, которая открывается его взору, и в которой он явля ется непосредственным центром. Ему уже не понять, что боль даже самой маленькой монады сотрясает целую вселенную. Со смехом смотрит взрослый на все колли зии первой школьной любви, он-то уже переболел, к любви у него иммунитет. А для маленькой души это пер вая необоримая проблема, самый тяжелый урок детства, никто и не узнает, с какими потерями дети возвращаются после школы. Взрослые уже позабыли, с каким страда нием в жизнь вливается понимание необратимости, оди ночества, взрослые уже не знают, каково дышать без этих цепей на груди, без этих вериг, приковавших чело века к земле. Вольное детство на части разрывается от этих оков, для всех это нормально, только детская душа бьется от ужаса. Взрослость не помнит, какой ценой она покупает свое положение в обществе, и если б не было этого непонятного презрения к юношескому максима лизму, если б не было этого непонятного забвения, зре лость, наверное, была бы невыносимой.

Как бы то ни было, об этом еще рано говорить, сначала нужно рассказать об одном происшествии, слу чившемся с Павлом в ноябре, после очередного внешко льного выступления актива. В адрес школы пришло письмо о том, что в городской детско-юношеской орга низации (кажется, «Парус надежды» или просто «Па рус») хотят видеть их делегацию. Может показаться уди вительным, но именно Павлу поручили набрать команду для этого мероприятия.

В «Парусе» были собраны ребята из всех школ, лучшие из лучших, самые активные и самые неординар ные – так объяснили Павлу. Он не понимал, за какие та кие заслуги ему поручили столь ответственное задание, но спорить не стал, а тотчас же нашел в школе Веру, да бы сообщить, что ее пригласили на школу актива, и что бы она привела туда еще кого-нибудь их своих подруг.

Сам же Павел нашел еще двух ребят, которых это пред ложение заинтересовало. И они вшестером (шестым был Николай) отправились на эту встречу.

Вопреки всем ожиданиям, все было довольно про сто устроено (по рассказам Павел представлял здесь чуть ли не молодежное правительство). Ребята собирались в одной из школ центрального района. На вид все были обычными людьми: школьники, начиная с шестого и до одиннадцатого класса, кое-кто – уже студенты. Здесь были, конечно, и свои звезды, однако новеньких приняли очень тепло. В аудитории царила совершенно друже любная атмосфера;

войти сюда мог любой заинтересо ванный человек, правда, за все время существования сформировался постоянный состав. Впоследствии, после этого первого знакомства в команде Павла останется только три человека, но об этом позже.

Первое впечатление от этой поездки у Павла было очень радужным. Несмотря на то, что за все собрание он не обронил ни слова, ему казалось, будто он провел ме сяц в беспрерывном общении. Гостей из другого района ребята встретили чаепитием. Все были в хорошем на строении, много шутили, смеялись, пели песни под гита ру. Все были довольны, и, что более всего радовало Пав ла, Вера заинтересовалась. Она настолько быстро вли лась в это новое общество, что уже на первом собрании, как показалось Павлу, успела познакомиться решительно со всеми участниками, в отличие от своей подруги Да рьи, которая держалась несколько отстраненно. Но самое главное, что несказанно обрадовало Павла: ребята соби рались каждую субботу в три часа дня. Эти слова звуча ли для Павла как музыка. Это значило, что судьба пода рила ему еще один день, когда можно было видеться с Верой безо всяких посторонних причин и приглашений, на которые Павел по-прежнему не решался.

Я прошу меня извинить, но подробно рассказать о «парусе» не представляется теперь возможным, хотя бы потому, что каждый человек, которого Павел там встре тил, заслуживает отдельного рассказа. Здесь были и фи зики, и лирики, и художники, и музыканты, математики и экономисты, будущие инженеры и врачи. Они все были лидерами, и Павла удивляло, как просто они находили общий язык и вместе штурмовали новые горизонты. Дух организации был здесь настолько силен, что подавлял всякую конкуренцию, все действовали как единый орга низм, четко, подхватывали друг друга в импровизациях, вытаскивали в тяжелых ситуациях, продвигали друг дру га. Это общество казалось Павлу идеальным, хотя, ради справедливости нужно отметить, что у этой организации был талантливый координатор, чьего влияния никто и не замечал. С другой стороны, нам не следует надолго от клоняться от главных причин, по которым Павел посе щал эти собрания.

Но прежде стоит обстоятельнее рассказать об од ном участнике этой встречи, чей вклад в тогдашнее по ложение Павла будет самым скорым и самым разруши тельным. Его зовут Николай (в школе его звали «Ник»).

До сего момента он не был особенным участником этой истории, а был лишь серым школьником, одноклассни ком Павла, с которым наш герой особенно и не общался.

Этот человек не привлекал к себе никакого особенного внимания, лишь изредка заставлял улыбнуться, ибо вы глядел до смешного неряшливо. Однако все эти улыбки о нем тут же забывались, так как решительно ничего не значили. Впрочем, эти улыбки скрывали редкую по сво ей выраженности черту Николая – он был человеком че ресчур скользким. В состав «первопроходцев» он полу чил билет хитростью, а не выслугой. Подслушав разго вор Павла Ник украдкой испросил его о вакантных мес тах. Услышав отказ, он пригласил на следующей пере мене Павла к школьному координатору, которая и выка зала Павлу недовольство его работой. Павел, стиснув зу бы, позволил Нику ехать с ними, в надежде, что тот не задержится в рядах активистов на продолжительный срок, поскольку Ник не был особенно инициативным че ловеком и всегда преследовал только свои интересы.

С Павлом Николая связывала до того лишь одна история, которая произошла в марте девятого класса (то гда Павел еще общался с Кириллом). Суть этой истории кроется в непредсказуемости школьных взаимоотноше ний девочек и мальчиков. Эти отношения, которые обычно не представляют собой ничего серьезного, могут серьезно бить по самолюбию, причем людей обоих по лов. Николай как-то был влюблен в девушку из парал лельного класса (ее, кажется, звали Алина). История этой влюбленности никогда не пояснялась никому, кроме Павла. Оказывается, он только хотел добиться ее распо ложения, ничего больше, а все разговоры о великой люб ви были для отвода глаз. Как бы то ни было, Алина была привлекательной девушкой, выглядела чуть старше сво их лет, была умной и казалась благовоспитанной, в отли чие от многих своих сверстниц. Эти качества, несомнен но, выгодно отличали ее от многих представительниц женской половины параллели. Но в стенах родной шко лы у нее не было близких друзей, что значительно при бавляло ей загадочности. Сначала ее тихая манера дер жаться в коллективе раздражала одноклассниц, правда ни с кем отношений она не выясняла и не претендовала ни на чье место под солнцем, поэтому всякое недоволь ство со временем прошло. Мальчики то и дело подкаты вали к ней, однако ни к кому из них она не была благо склонна.

Николай решил, что наличие спутницы необхо димо, чтобы поднять свою репутацию в обществе. Ста тус человека, идущего в ногу, или, может быть даже, опережающего свой уровень. Он вообще особенно забо тился о своем имидже. Часто его можно было видеть в компании людей, которым он был вовсе не интересен, где его не слушали и не замечали. Изредка Коле удава лось к кому-нибудь вклиниться на время, лишь бы дока зать всем, что он голубых кровей и, действительно, при надлежит к высшему обществу, каким бы это общество ни было на самом деле. Можно ли найти кандидатуру лучше, чем та, которая всех интересует, но никому еще не открылась?

Впрочем, не все в жизни поддается расчету, осо бенно в сфере человеческих отношений. Не сложно до гадаться, что Алина и не посмотрела в сторону Коли.

Она даже не сделала надменного лица, ничто не измени лось в ее выражении, когда Николай решил с ней позна комиться. Она сказала, что ее не интересуют отношения с ним, попросила прощение за доставленное неудобство и попросила не беспокоить более по всяческим амурным вопросам. Для Коли эта новость не стала ударом. Он знал, что легко не будет, однако масштаб происходящего предвидеть не мог. И вскоре один только его вид начал смущать Алину. Конечно, это «вскоре» длилось несколь ко месяцев. Все это время он поджидал ее в коридорах, всегда прогуливался рядом с классами, где у нее прохо дили уроки, улыбался и даже (как сам рассказывал) пи сал ей письма. Ее ответ вызревал долго. Но что можно сделать, чтобы отвести от себя всякое пристальное вни мание, не создавая лишнего шума? Алине пришла в го лову дельная мысль, она решила оскорбить чувства Ни колая. И нашла, пожалуй, самый подходящий для этого способ.

В середине марта, когда учиться оставалось всего две недели, Алина встретила в коридоре Колю, незамет но вручила ему клочок бумаги и попросила передать Павлу. Вот, воистину, иррациональный ответ, женская логика, если хотите. Любой ревнивый человек, наверное, лопнул бы от злости, а Николай был ужасно ревнив. Та кое осмеяние, конечно, не могло его устроить. Он не мог даже и предположить, что вся эта история не важна Али не, и она никому из школы не рассказывала о его при знаниях.

Николай подозвал Павла на перемене, перед сто ловой и попросил уделить ему минуту.

– Я слушаю, – ответил Павел.

– Если можно, я хотел бы поговорить с глазу на глаз, тет-а-тет, если возможно. – Николай недоверчиво посмотрел на Кирилла, после перевел взгляд на Павла и еще сильнее нахмурился.

– Я скоро, – кинул Кириллу Павел и пошел вслед за Колей. – Что тебя интересует?

Коля протянул ему помятый клочок бумаги, когда они нашли тихий угол в крыле, где проходили занятия у начальных классов. Здесь никто не стал бы их искать.

– Вот это письмо меня интересует. Можешь пояс нить, что здесь написано?

Павел взял записку и быстро ее прочел, после долго посмотрел на Колю:

– Что конкретно ты хочешь узнать у меня? Это письмо я лично вижу впервые и недоумеваю, кто его ав тор. Но это явно любовная записка.

– Я умею читать, – язвительно отозвался Ник. – Меня просили передать это тебе.

– Спасибо, – нерешительно произнес Павел. – Только зачем оно мне, и кто просил его передать?

– Алина.

Павел посмотрел в сторону:

– И зачем ты пригласил меня сюда, тем более, за чем ты читал это письмо, если оно адресовано не тебе?

Николай недовольно фыркнул:

– Захотелось. Она просто… – он запнулся и не сколько секунд смотрел в пол. – Она просто не твоя. И письмо это должно быть не тебе.

– Что же, можешь оставить его себе, если хочешь.

Но если оно адресовано мне, откуда столько уверенно сти, что оно не мое?

Вот тут Николай изменился в лице. Он понял, что грубостью ему ничего не добиться, только хуже сделает.

Тем более, что Павел уже ознакомился со всеми деталя ми послания. В этот момент Колю осенило, он схватил Павла за рукав, наклонился к нему и с зашипел:

– Только не говори никому! Я жить не могу без нее, только о ней думаю. Оставь мне эту записку и не хо ди к ней. А если она сама к тебе подойдет, скажи, что она тебе совсем не нравится.

Павел недоверчиво посмотрел Коле в глаза, но тот продолжил:

– Я понимаю, что прошу слишком много, но ты ведь добрый человек, помоги мне, и больше ничего не попрошу у тебя.

– Ладно. – Павел высвободил руку. – Я помогу, но только не думай, что буду помогать тебе всегда. Иди, ку да шел, пока я не передумал.

Впоследствии, вся эта история была пересказана Кириллу. Но он даже не посмотрел на Павла, отделав шись короткой фразой, что знает Алину вне школы, и чтобы Павел не обращал на эту невинную ее выходку никакого внимания. И Павел действительно забыл об этом. Только через день до Павла дошли слухи, что Коля все же ходил на это назначенное Павлу свидание, и что Алина более доходчиво объяснила ему, что не желает его видеть. Как бы то ни было, к Павлу, вопреки всяческим ожиданиям Николая, никто так и не подошел.

Надеюсь, вы простите мне такое непоследова тельное изложение фактов, но амурная трагикомедия Коли более показательна в контексте их поездки в «Па рус». Ник напросился ехать вместе с ними потому как знал, что Вера пригласит с собой Дарью, а Коля уже не которое время вынашивал коварные планы по ее соблаз нению – уж очень он хотел быть на выпускном вечере с девушкой. Что же было такого в этой Дарии, что заинте ресовало Николая? За время учебы в старших классах, Коля постоянно подбивал клинья под девушек, которые были ему не по зубам – в старших классах девочки во обще мало внимания уделяют сверстникам. Он, правда, наивно полагал, что только звезды не ездят в метро, но и Дарья здесь вполне поспевала за своими подругами – встречались, конечно, исключения, но в основном на мальчиков своего возраста она глядела свысока. Именно поэтому шансов у Коли, конечно же, не было. Даша не заметила всех его стараний, впрочем, вряд ли она была бы им сильно обрадована. А Коля только краснел и раз дражался, особенно, когда замечал, что втихомолку над ним посмеиваются все его товарищи. Тем не менее, под раздачу попал именно Павел:

– А ты-то чего смеешься? – залепетал Коля недо вольным голосом. – Можно подумать, что сам-то ты про сто так сюда приехал, не из-за Веры!

Павел, насколько это было возможно в той ситуа ции, попытался сохранить лицо и только презрительно отрезал, что ничего так не радует, как неудача товарища.

Он, конечно, не успел посмотреть в глаза Вере. Навер ное, ей самой было в это трудно поверить, хотя и нельзя сказать, что она ни о чем таком не догадывалась. Она знала, что своим присутствием здесь обязана Павлу, и что его приглашение не было случайным. Но открыв шаяся вдруг правда сильно ее смутила.

Как бы то ни было, Павел так и не смог поднять в этот вечер свой взгляд на Веру. А она так и не смогла смириться с переменами. Эта их встреча прошла в мол чании. Он лишь безмолвно проводил ее взглядом, когда они вышли из автобуса по дороге домой. Что в этот мо мент было в ее душе – никто не знает. Так же как никто не узнал, насколько было плохо Павлу, когда они лишь тихим кивком головы попрощались, и он не пошел ее провожать.

Зима в тот год наступила рано. Обычно осень за тягивалась на несколько дождливых месяцев, теперь же морозы ударили раньше срока. Осень прекратила свое безнадежное сопротивление уже в начале ноября, вы павший еще нерешительный снег уже не растаял. Это было подстать настроению Павла. Он ужасно не любил осень, не любил ее томительной неопределенности и не оправданных надежд. Только несколько последних дней, когда среди беспробудной серости возникали, бывало, небольшие просветы, чуть-чуть скрашивали его хандру.

Зима, напротив, при всей своей безжизненности, всегда вселяла какое-то чувство основательности, надежности, не было в ней решительно ничего мятежного и беспо койного.

После случившегося Павел две недели не появ лялся в школе. Он просидел в тот день у подъезда до са мого позднего вечера. А на следующий день проснулся с температурой. Конечно, его болезнь не была тяжелой. Он просто не хотел появляться в обществе. Теперь, как ему казалось, дорога туда будет для него закрыта до оконча ния школы. Вопреки мыслям Павла, никто не узнал об этом случае. Никому не было до этого дела. Павел не предполагал даже, каково в эти дни было Вере. Она ви нила себя в пропусках Павла. Ее преследовала мысль, что в школу он больше не явится, что они никогда боль ше не увидят друг друга. Спросить об этом кого-нибудь из его знакомых она боялась и ни с кем этого вопроса не поднимала. Только сердилась на младшего брата, кото рый учился в той же школе и прекрасно знал о ее «ма ленькой тайне». Но от всех этих семейных неурядиц ей становилось только хуже, она подолгу бродила по ули цам, с одним желанием побыть в одиночестве.

За две недели пропусков Павлу никто не позво нил. Он сидел целыми днями дома и ничего не делал.

Бывали дни, когда он не поднимался с постели до прихо да матери, лежал и смотрел, как пылинки играют на сол нечном свету. И даже не было скучно. Редко он заводил какую-либо беседу с собой.

Как Павел дошел до школы – он не помнил. Пер вое, что врезалось в память – как упала со скамьи его сумка, когда он раздевался и сдавал одежду в гардероб.

Школа была заполнена сонными учениками. После двухнедельной тишины здесь казалось ужасно шумно.

Павел даже не поднял глаз, чтобы посмотреть, есть ли поблизости кто-нибудь из его класса, его это не интере совало. И он, конечно, не заметил, как в трех метрах от него стояла Вера. И что она была очень рада его видеть, хотя лицо ее было очень печальным. Она проводила его долгим взглядом, но он не обернулся.

Павел вышел из туманного состояния лишь после четвертого урока. Он остался один в классе, идти в сто ловую ему не хотелось. Он прекрасно понимал, что встреча с Верой рано или поздно произойдет, но он не хотел утяжелять их раненные отношения никакими не ловкими объяснениями. Поэтому весь день он провел в классах. Однако же по возвращении домой у Павла поя вилось тяжелое чувство незавершенности. Оно не давало ему покоя, постоянно отвлекало, мешало сосредоточить ся;

даже ночью сон никак не шел. Только одна мысль крутилась в голове – он непременно должен был с ней встретиться. Эта мысль стала почти навязчивой идеей.

Даже утром, когда он с трудом просыпался, эта идея бы ла тут как тут. «Не убьет же она меня, в конце-то концов.

Надо объясниться», – говорил он себе по дороге в школу.

Правда, решительность покидала его с каждым новым шагом.

– Привет, – тихо сказала Вера. Они встретились на перемене после второго урока. – Как у тебя дела?

– Пока еще жив, – запнувшись, ответил Павел.

Воцарилось короткое молчание. Павел волновал ся:

– Было собрание в эту субботу? – Он пытался го ворить как можно тверже.

– Да. – Туманно ответила Вера. – Готовимся к но вому году. Спрашивали, кстати, куда ты подевался.

– Я болел. В этот раз приеду.

Разговор завершился тем, что подошла Даша. Не удостоив Павла взглядом, она отвела подругу в сторону.

Павел остался недоволен, однако виду не подал и тут же удалился. В этот день он изредка выходил из класса, чтобы отыскать Веру среди учащихся. И не для того, чтобы поговорить – хотя бы увидеть, еще раз посмотреть на нее. Однако ни в этот, ни в последующие дни они практически не виделись. Хотя изредка встречались в коридорах, никакого диалога меду ними не происходило, только приветствия. Даже пятница никак не пролила свет на этот странный феномен, ибо в пятницу Вера задержа лась в школьной библиотеке. Павел хотел ее подождать, но не решился спросить, как долго она останется в шко ле. Он решил, что в любом случае можно поговорить обо всем и завтра, пока они будут добираться в "Парус". Всю неделю Вера избегала его, могло ли так долго продол жаться, Павел не знал, оставалось только гадать о том, что у нее на уме.

Субботнее утро встретило Павла надеждой. Ока залось, что остальные ребята поедут в центр раньше Ве ры, и Павел будто невзначай решил ее дождаться. Что, казалось бы, проще, чем завести «непринужденный»

диалог в дороге? Полчаса в автобусе тянутся долго, ко гда нечем заняться. Павел, впрочем, не учел, что Вера была готова к такому повороту событий. Ее одолевали мысли, что долго делать вид, будто все в порядке не по лучится. Может быть, она не видела другого выхода и боялась дать обратный ход, но выбор был уже сделан, и отступать было некуда.

Когда она спустилась на первый этаж к гардеробу, Павел стоял уже одетый. Было видно, что он был чем-то обеспокоен и уже долгое время ее ждал. Она несколько секунд посмотрела на него с некоторой печалью и твердо шагнула вперед:

– Собирайся быстрее, мы уже опаздываем, – ска зала Вера, подавая номерок техничке.

– Я уже собран, буду ждать на улице. – Отозвался Павел недовольным голосом.

Он вышел на улицу, отошел немного от школы и закурил. Мысли были скверные. «Что это еще за “соби райся быстрее”», – сказал он себе. Но, несмотря на всю спешку, Вера собиралась нарочито долго. Павел успел к тому времени замерзнуть, ветер на улице был холодный, и снег успел уже порядочно надоесть.

Вера вышла и поспешила к нему. Павел только сейчас заметил ее новую шляпу, которая ему жутко не понравилась.

– Давай живее, я не люблю, когда нас ждут. – Су хо сказала Вера.

– Ах да, это же я собирался полчаса. К тому же, нас еще никто не ждет. Еще час в запасе.

Вера удостоила его высокомерным взглядом. С секунду она изучала его, как изучает богатая дама про винившегося официанта – так, во всяком случае, показа лось Павлу:

– Ну, вот еще, – сказала она и тут же быстро заша гала к остановке.

«Ни тебе здрасти, ни прощайте, и каким тоном!», – пронеслось в голове у Павла. Но он последовал за Ве рой. Впрочем, выбора у него не было. Позже он, конеч но, начнет импровизировать, так же остро отвечать на остроты. Однако в этот момент ничего остроумного в голову ему не пришло, он был неприятно удивлен ее на строением. Павел потом еще долго будет ломать голову над причинами внезапных перемен в ее поведении.

Впрочем, загадка эта разрешится много позже, а пока Павел не нашел, что ответить, и обиделся. И настолько он оказался уязвленным к вечеру, что пришел домой в совершеннейшем расстройстве и очень долго после ог рызался на собственное отражение в зеркале, представ ляя там Веру. В остальном день прошел мимо Павла. Все отметили его присутствие, однако ничего особого не ска зали. Лишь мельком Павел услышал, что в постановке новогоднего утренника ему, скорее всего, будет отведено место, если, конечно, он будет следить за своим здоровь ем. От Веры он не услышал за весь вечер ни единого слова. Ушел по-английски.

А вот тут следует познакомить читателя с еще двумя персонажами, которые, так или иначе, приняли участие в этом «драмкружке». Это два одноклассника Павла: Ярослав и Андрей. Они были весьма отстранен ными людьми и в классах постоянно держались особня ком, что сильно выделяло их из общего строя школы.

Они производили впечатление интеллигентных молодых людей, но без лишнего пафоса. Блистали знаниями в раз ных дисциплинах и имели прочные позиции в жизни, как казалось Павлу. Одноклассники относились к ним со сдержанным интересом, так и не сумев, наверное, разга дать их до конца. Яр был человеком непредсказуемым и спонтанным. Павел относил это к сложности его внут реннего устроения, не вдаваясь при этом в подробности, чтобы не заблудиться в чаще его идей. Андрей же был тихим и спокойным человеком, хотя проявлял инициати ву и лидерские качества, что оставалось для Павла загад кой. Андрей был скорее решительным человеком, неже ли оратором. Он мало говорил, но действовал без коле баний, с явным пониманием, чего он хочет, и чего от не го ждут.

В прошлом Ярослав и Андрей были хорошими друзьями, только последний год их дружбу разбавили связи с параллели. Разошлись в интересах, – думал Па вел. Они хорошо чувствовали себя в классе, по чуть-чуть со всеми общались, но вне школы почти ни с кем из класса не пересекались. К делам сложившейся компании оба отнеслись без фанатизма, что Павлу показалось хо рошим знаком – он боялся, что его войнушка с Верой может задеть и Ярослава с Андреем. Пока же они, по мнению Павла, ни о чем не догадывались. Вера всегда успевала переключиться на общение с ними, успевала мило улыбнуться, чтобы никто даже и не подумал, что на самом деле происходит у нее в душе. Она была хорошей актрисой, но иногда не справлялась, на что, по правде говоря, никто не обращал внимания.

В какой-то момент Павел и вовсе отстранился, пытаясь делать вид, что его ничего не интересует. Хотя все видели, что ему приходится нелегко, что он чем-то озабочен, никто с расспросами не лез. А у Павла не было ни с кем из них доверительных отношений, и его посто янно преследовала мысль, будто он слишком много бол тает. Обида, впрочем, подтачивала Павла, и иной раз он ловил себя на том, что планировал козни в ответ на вы ходки Веры. Через две недели тяжелых размышлений пришла и ему подходящая идея, которую тут же решено было реализовать.

Что мог придумать его болезненный ум в то вре мя? – Павел думал поразить всех своим уходом. Однако по-английски он уже уходил, желаемого эффекта это не возымело. Тогда он понял, что уйти нужно в самый не подходящий момент. И вот выдался шанс испробовать новую стратегию – суббота, конец учебного дня.

Павел нарочно задержался в классе. Он знал, что его будут ждать, поэтому в развалку спустился к разде валке. Встретили его, как он и полагал, холодно. Но тем более Павел не торопился, если это вызывало негодова ние. Он спокойно поприветствовал ребят и не спеша по дал номерок гардеробщице. По дороге к остановке, одна ко, Павел не услышал ни одного слова от Веры. Она за метно нервничала, а Павел, напротив, был в прекрасном расположении духа. Он ни минуты не сомневался в сво ей гениальной затее, ожидая только подходящего момен та.

Уже повелось, что компания всегда занимала по следние места в автобусе, чтобы можно было сидеть ря дом. Именно эту традицию Павел и хотел нарушить. Он подошел к двери автобуса последним, демонстративно пропустив ребят вперед, но сам в салон не поднялся, а ехидно улыбнулся и коротко помахал удивленной Вере рукой. Двери закрылись, автобус тронулся, Павел запом нил его номер и помчался к другой остановке (прежде чем ехать в центр, автобус делал круг по району, и Павел рассчитывал перехватить его). Теперь, когда он вошел в этот же автобус втайне от всех, его план был реализован.

Он ушел, громко хлопнув дверью. Только Ярослав его заметил, но Павел жестами попросил его никому ничего не говорить. Когда автобус остановился на нужной оста новке, Павел вышел первым и с видом победителя ожи дал остальных ребят. Он наигранно подал Вере руку, но та, увидев его, на секунду опешила:

– Нет, ну вы видели это! – с надрывом воскликну ла она. – Он еще и руку мне подавать смеет! Подлец, не навижу тебя! – Она демонстративно спрыгнула с под ножки.

«Один-один», – подумал Павел. Он был очень до волен собой, несмотря даже на все последующие недо вольные высказывания Веры. Ему нравилось, что ее это задело. По приходу в актовый зал, она далеко отсела и молчала весь день. Павел считал себя победителем.

Вера беспокоилась, что это только безобидное на чало комедии, и дальше будет хуже. Она прекрасно по нимала, что нужно делать, но колебалась, пытаясь отсро чить принятое решение еще на неделю. Павел все также продолжал паясничать, и дальнейшее их противостояние становилось для Веры все тяжелее. Она решила действо вать невзначай, решила импровизировать, поскольку иначе не могла. В эту субботу Павел застал ее очень бледной, она одевалась, не торопясь, была необычно ти хой и даже не посмотрела в его сторону. Что-то сжалось в душе Павла, глядя на нее, он решил не начинать, подо ждать ее шага. Но никакого шага не последовало, Вера не проронила за весь вечер ни слова. На обратном пути Павел уже не сводил с нее глаз, казалось, он даже про никся этим ее безмолвным настроением. Что-то было в ее тишине пугающего, что-то такое, чего Павел раньше за ней не замечал. Он тихо спросил, все ли у нее в поряд ке, она неудачно попыталась улыбнуться и отрицательно покачала головой.

Павел вдруг почувствовал себя полным идиотом, ему стало невыносимо стыдно за свое поведение и отча янно захотелось все исправить, хотя он решительно не знал, что сказать, и нужно ли вообще что-нибудь гово рить. Он пошел ее проводить, хотя она того и не просила.

Где-то в глубине души у Павла закралось чувство, что его присутствие рядом нежелательно. Эта нервозность лишь усиливалась, когда он думал, что Вера не обращает на него внимания. Они шли рядом, но как будто не вме сте. Подходя к ее двору, Павел на миг замешкал, решив, что дальше идти уже нет смысла, вряд ли она позволит ему объясниться. Но у нее были свои соображения, ему пока непонятные. Вера вдруг резко остановилась и ка ким-то чужим, срывающимся голосом резко обратилась к проходящему мимо человеку:

– Молодой человек, помогите, он ко мне пристает, – она отвернулась от Павла и опустила голову.

– Что? – отозвался молодой человек, снимая на ушники (это, как потом узнал Павел, был ее сосед по ле стничной площадке, студент политехнического институ та).

Павла будто ошпарило. Он даже не заметил, как оказался уже в нескольких кварталах от ее дома, не заме тил, как сжал кулаки, как что было мочи с остервенением стиснул челюсти, что зубы чуть было не раскрошились от переполнявшей его злобы. Нет, он не видел ее слез, и теперь уже не хотел ничего о ней знать, он был полно стью раздавлен.

Некоторое время после Павел все еще находился во власти какой-то странной, неизвестной доселе нервоз ности, единственное, что, наверное, мешало ему полно стью выпасть в осадок – окончание полугодия, прибли жение новогодних каникул со всеми вытекающими от сюда последствиями. Но не смотря на то, что у них уже не было уроков, они с Верой еще встретились на ново годнем утреннике, в котором оба принимали участие.

Справедливости ради стоит добавить, что теперь его присутствие здесь сделалось весьма мучительным, он уходил раньше всех и домой ехал один. С другой сторо ны, Вера ответила ему той же нервозной холодностью.

При встрече ее бледное лицо окрасил румянец, она даже привстала на цыпочки, чтобы увидеть его в толпе, он прошел мимо, не поздоровавшись, однако же и Вера не стала нарушать молчания. Она, конечно, добилась по ставленной цели, но отчетливо понимала, что хотела от нюдь не этого. Поле боя осталось за ней, но в этой их не большой войнушке не нашлось места победе.

Постепенно дни снова стали наполняться серо стью, правда, теперь она носила какой-то резкий оттенок, раньше это была обыкновенная скука, теперь же она превратилась в настоящую хроническую болезнь бытия.

Иной раз Павел просыпался посреди ночи и не мог сори ентироваться, какой сейчас день, не мог припомнить ре шительно ничего интересного из повседневной школь ной жизни. Школьная жизнь казалась ему абсолютно пресной, он приходил на занятия для галочки. Однако же в этом его состоянии была и оборотная сторона, иной раз ему было невыносимо плохо и одиноко, но и в этой боли было какое-то невыразимое упоение, он чувствовал, что в мире нет ничего такого, к чему он был бы привязан, не было ни единой родственной души. Были минуты, когда ему казалось, что он уже достиг дна своего одиночества, что, сорвавшись в пропасть, он не переломал себе спину и все еще может продолжать идти. Правда, в следующую минуту Павел отчетливо понимал, что идти ему реши тельно некуда.

После нового года Павел перестал ходить даже на собрания школьного актива – выпускникам в это полуго дие приходить было не обязательно, по уставу школы им положено было прикладывать все силы к предстоящим экзаменам и поступлению в ВУЗы. Но экзамены, каза лось, маячили где-то на горизонте, они еще ни у кого серьезных опасений не вызывали, его однокашники во обще никуда не торопились, они наслаждались собст венным положением и по обыкновению красовались друг перед дружкой. Мальчики рассуждали о девочках, а о чем рассуждали те – ведомо никому не было. Павел смотрел на все это с грустной улыбкой, здесь он чувст вовал себя настоящим инопланетянином, – его эти школьные настроения будто и не касались. Про себя он, конечно, посмеивался над гипертрофированными жен скими идеалами (лучше сказать, фантазиями) своих то варищей, стараясь оставлять при себе собственные пере живания, поскольку они были больными и не доставляли ему никакой радости. Он все также тщетно бился над причинами их неожиданного разрыва с Верой, пока, на конец, не признал очевидным, что она просто хотела от него отделаться. Правда, мысль эта едва ли могла его ус покоить. Умом он, конечно, понимал, что она вовсе не была обязана отвечать ему взаимностью, и все же, те чувства, которые уже прочно укоренились в его душе, ничуть этим объяснением не облегчались. Павел отчет ливо прочувствовал разницу между чувством и мыслью и теми уровнями понимания, к которым они приводят, – мысли приходили и уходили, а чувства иной раз перево рачивали всю вселенную. Он, конечно, еще не умел над всем этим теоретизировать, но прекрасно понимал, что бытие открывается именно в чувствах и через чувства существует, и, напротив, в мысли оно растворяется, обезличивается, стирается. Он всеми руками и ногами был бы за то, чтобы ничего не чувствовать, однако ника кими рациональными увещеваниями не мог погасить в себе этой противоречивой игры жизни. Вряд ли он отда вал себе отчет, любит ли он ее, или уже ненавидит, но отчетливо ощущал, что по каким-то непонятным причи нам, она ему все еще небезразлична. По каким-то неве домым причинам ее присутствие было чрезвычайно зна чимо в его жизни, и что сама эта жизнь в какой-то степе ни зависела от нее.

Впрочем, присутствие ее так и оставалось безуча стным, номинальным. Они еще встречались несколько раз на собраниях «Паруса», но оба делали вид, что не знали друг друга, не разговаривали и старались друг на друга не смотреть. Эта затянувшаяся пауза несколько раз ставила их в неловкое положение, поскольку подрывала разговоры всей компании, если им случалось впутывать ся в одно и то же обсуждение. Все это тем более смуща ло и путало мысли Павла, вскоре он решил оставить все возможные «партийные» дела и удалиться, никого, прав да, о своих намерениях не предупреждая. Андрей и Яро слав никакого хода этому делу не дали, казалось, их эти проблемы и не затронули.

В таком вот интеллектуальном расстройстве Па вел и встречал очередную весну. Он долго выдумывал, как бы убедительнее соврать товарищам о причинах, по будивших его оставить все нынешние посты и обязанно сти. Формально он все еще числился их лидером, впро чем, в действительности никакого лидерства у него, ко нечно же, не было. Он засиживался в библиотеке по суб ботам, чтобы ребята его не ждали, хотя на самом деле они его и не ждали. Он играл в эти ожидания, чтобы хоть как-то сгладить свою одинокость, листал энциклопедии по химии (в них были интересные картинки), но посте пенно перестал заглядывать в библиотеку вообще. В «Парусе» заметили его отсутствие, но объяснение Веры их вполне удовлетворило, хотя она понимала, что ника ких, выдуманных ею, репетиторов Павел никогда не по сещал. Как бы то ни было, никто Павла не потревожил.

Он понимал, что вся эта организация держалась на энту зиазме, силком туда никого не тянули, и, однако же, ему было горько, что его отпустили, даже не справившись о причинах ухода.

Горечь эту, впрочем, Павел пронесет через всю свою жизнь. Правда, в то время, это было скорее чувство досады, что он еще не сделал ничего выдающегося, что в нем еще не разглядели таланта, не заметили его неповто римость. В будущем это легкая детская обида сменится тяжелым пониманием собственного творческого беспло дия. Его будет преследовать мысль, будто что бы он ни сказал, что бы ни написал, – решительно всего его лите ратурные или философские потуги будут в лучшем слу чае только повторением уже сказанного или написанно го. Особенно сильно эту горечь усилит его образование:

он будет проводить целые ночи, невзирая на насущные дела, над настоящими памятниками человеческого гения.

Он будет жить теми страстями, которые только сможет найти в трудах великих людей, с их идеями будет возно ситься в мир идей, чтобы воочию убедиться, что великие страсти под силу далеко не каждому, не всякая душа их сможет выдержать. Это будет его настоящим прокляти ем, – понимать, что ни одной великой идее невозможно зародиться в его голове, и что душа его неспособна к на стоящей страсти. Правда, ради справедливости нужно отметить, что Павел никогда не считал, что его душа предназначена для мышиной возни, нет, всю эту суету он презирал и страшился больше, чем собственной духов ной немощи.

Теперь же, когда Павел все еще учился в одинна дцатом классе, эти тяжкие ощущения зарождались в нем как смутные обиды, когда он жаловался сам себе, как быстро его списали. Он, конечно, понимал, что школа ставила перед ним взрослые задачи, но никакие объясне ния не спасали от гнетущего чувства заброшенности. Те перь он понимал, что на его место можно легко найти человека. И что ему никто и никогда не предлагал ничего большего, нежели простая неблагодарная работа ведуще го. Его не звали на брейнринги или олимпиады, не вы двигали в президенты школы, наконец, его фотографии никогда не было на доске почета. Он вдруг отчетливо понял, что даже в его классе, где раньше все казались ему серыми и невзрачными, он ничем решительно не вы делялся, напротив, были ученики, которые за последний год обошли его на голову.


Эти обиды во сто крат усилились после очередно го вручения школьных номинаций за успехи школьни ков, ведь именно так попадали на доску почета. Павла пригласили быть ведущим, мотивируя это приглашение тем, что человек, который был ответственен за меро приятие, вдруг заболел, а лучше Павла за короткий срок никто не подготовится (хотя, как выяснится позже, пред лагали не только ему – все просто отказались). Павел без энтузиазма принял это приглашение. Он знал, что хоро шего настроения это ему не принесет, но вдруг подумал, что это единственный шанс попасть туда в числе непо средственных участников.

Зал полнился людьми. Здесь собрались все: и уче ники старших классов, кое-кто из родителей, учитель ский состав, даже директор пришел посмотреть на все это и произнести очередную торжественную речь. Все эти речи Павел знал наизусть, казалось, они никогда не меняются и оставляют ощущение тупой бюрократиче ской черствости.

Досадным для Павла было и то, что он вел меро приятие один, как проклятый – это было его наказанием, самой нежелательной ролью из всех, которые только могли предложить. Во время очередного номера Павел подумал, что глупее уже не может быть. Даже те люди, которые никогда не мечтали сюда попасть, являются в основном твердой серединой, а он – аутсайдер, неудач ник среди самых удачливых. И самое досадное – Павел объявил две номинации, которых никак не мог ожидать:

Антон (футболист) получил номинацию за достижение на спортивном поприще, а Вера получила номинацию за победу в городской олимпиаде по обществознанию.

И все было бы ладно, но стенд, на котором через две недели после мероприятия были вывешены фотогра фии лучших учеников, находился на самом видном мес те, пройти, не заметив его, было невозможно. Павел те перь получил новый стимул думать о своем положении, новое напоминание, которое постоянно преследовало его. Однажды он даже видел этот стенд во сне – его не покидало чувство несправедливости.

У этого же стенда Павел задержался и семнадца того апреля, когда ни с того ни с сего решил уйти с по следнего урока. География ему никогда особенно инте ресной не была, да и с учителем отношения были вполне сносные, так что, решил Павел, этот пропуск на его по ложении никоим образом не скажется. Он засиделся в школьной столовой, чтобы случайно не попасть на глаза учительнице, после звонка быстро вышел к раздевалке, но задержался у стенда. Правда, фотографии он рассмат ривал не от особенного интереса – за последнее время он изучил их уже вдоль и поперек, все дело в том, что у не го не было желания идти домой. Павел еще раз про себя отметил, что Вера на фотографии получилась грустной, да и вообще ее фотография как-то выбивалась из общего фона.

Вера в эту минуту тоже уходила из школы, прав да, занятий она не прогуливала. Она спустилась на пер вый этаж, но, заметив Павла, несколько замялась и уже нерешительно поставила сумку на скамейку. Какое-то время она даже наблюдала за Павлом, пока тот вдруг не повернулся к ней. Она смутилась и тихо поздоровалась с ним. Он еле заметно кивнул ей и тут же вышел на улицу, на ходу надевая куртку. Ему не хотелось ее смущать, не хотелось даже просто попадаться ей на глаза, хотя он был рад ее видеть.

Семнадцатое апреля был погожий день. Солнце заливало улицу, но в целом было еще прохладно – поры вистый ветер задувал под куртку, кружил городскую пыль, играл со всевозможными обертками и фантиками.

Город показался Павлу необычно умиротворенным, ти шину нарушали разве что городские птицы, людей было немного, да и те по обыкновению куда-то спешили. Кое где уже проглядывала зеленая трава;

казалось, еще неде ля, и лето возьмет свое, установится теплая ясная погода.

У Павла создалось какое-то тягучее впечатление устало сти, весна тяготила его, а лета не хотелось вовсе. Един ственное, Павлу хотелось, чтобы к вечеру ветер стих, и можно было выходить курить на балкон без куртки, что бы можно было посидеть какое-то время в тишине и по смотреть на закатный город.

Наблюдения Павла прервала Вера, она поравня лась с ним у поворота на главную улицу, где Павел тщетно пытался прикурить, ветер постоянно гасил его спички.

– Как ты, Паш? – Нерешительно спросила Вера. – У тебя все хорошо?

Павел не удивился ее появлению. Он ждал, когда это произойдет, хотя и не знал, о чем они могут теперь говорить.

– Пока еще жив, – выдохнул он.

Павел затянулся и коротко посмотрел Вере в гла за. Она показалась ему грустной и уставшей, что, по его мнению, только подчеркивало ее красоту. На секунду ему даже стало жаль, что он никак не может ей помочь, а помощь ей непременно была нужна (так ему показалось).

Во всем ее выражении была какая-то невысказанная не скончаемая трагичность, для которой Павел никак не мог подобрать нужного слова. Он нерешительно шагнул впе ред, и она последовала за ним, взяв его за руку.

Они остановились в небольшом скверике, где бы ло всего несколько скамеек и маленький неработающий фонтан. Это место всегда напоминало Павлу об осени, о каком-то, как он придумает после, метафизическом осеннем похмелье;

здесь всегда было сыро, в фонтане, давным-давно заброшенном, вечно скапливалась дожде вая вода, на дне мелькали редкие монеты, которые ос тавляли здесь иногородние студенты. Да и сам скверик находился близ дороги, окруженный какими-то невзрач ными обшарпанными зданиями, даже в солнечный день здесь было мало света. Редкий человек останавливался здесь надолго, разве что студенты с пивом, или пенсио неры из числа тех, кто жил неподалеку. Впрочем, основ ная масса посетителей прибывала, конечно же, вечером, сейчас заняты были только две скамейки, – молодая женщина гуляла с годовалым малышом, да студент со своей девушкой.

На Павла вдруг накатилась какая-то совершенно беспросветная тоска. Глядя на этих счастливых людей, на то, как разглагольствовал малыш, как смеялась его мама, как белокурый студент читал своей девушке стихи, Павел совершенно отчетливо почувствовал себя чужим в этом парке. Все это казалось настолько далеким и незна комым, хотя в то же время таким желанным и отврати тельным! Он любил смотреть на счастливых людей, но такие наблюдения всякий раз начинали душить его бе зумным ощущением, что ему самому никогда счастли вым не быть. Потом, многими годами позже, его посе тить мысль, что решительно все великие идеи берутся из этого самого несчастия и являются ничем иным, как только суррогатом, бесплодной попыткой обрести сча стье неподходящим для этого способом.

Павел настолько крепко задумался, что совсем не заметил, как Вера успела познакомиться и подружиться со счастливым дитятей и его мамой. Ребенок что-то пы тался рассказать ей на своем детском птичьем диалекте.

Павел невольно улыбнулся его серьезному виду.

– Нам еще только годик, говорить еще не научи лись, – нежно заговорила мама. Она взяла малыша на ру ки, но он отчаянно не хотел уходить, тянулся к сумочке Веры, на которой висел маленький плюшевый тигр.

Вера отдала ребенку тигра, и тот быстро-быстро побежал к маме, крича и смеясь на весь парк.

– Счастливые люди, – выдохнул Павел.

Вера долго посмотрела на него, но ничего не отве тила. Ее молчание тяготило Павла, хотя в то же время он находил в нем какое-то странное отдохновение. Ему столько всего хотелось ей рассказать, но все это было теперь не к месту, не ко времени. И вроде ничего нового не произошло в его жизни с момента их последнего раз говора, а в голове вертелось бесконечное множество идей, но все они застревали на самом кончике языка, только добавляя нервозности.

Павел не знал, куда теперь идти, и нужно ли во обще куда-нибудь идти, но и в парке оставаться ему не хотелось. Он решил, что лучшим выходом из ситуации было бы проводить Веру до дома, и идти восвояси одно му, вырваться, наконец, из этой их нервозной недоска занности. Они вышли на тротуар, ведущий к ее дому.

– Злишься на меня? – спросил Павел, не повора чиваясь к Вере.

Вопроса она явно не ожидала, однако не растеря лась и твердо ответила:

– Нет, а ты?

– Нет, не сержусь, – выдохнул Павел. – Хотя… – он выдержал паузу для театральности. – Нет, не сержусь, – уже уверенней произнес он.

Но и из этой его нелепой попытки никакого разго вора не получилось. Они все также не спеша шли, Павел с какой-то особенной тоской смотрел теперь на эти ули цы. Теперь они казались ему бесконечно далекими, даже равнодушными;

последний раз он был здесь еще зимой, когда этот же заурядный городской пейзаж, казалось бы, должен быть совсем безжизненным. Но в то теплое пас мурное серо-желтое утро все здесь было каким-то резким и острым: чернели деревья на кремовом снегу, дома ос тервенело вгрызались в тяжелое зимнее небо. Теперь тот агрессивный зимний пейзаж казался Павлу более прав дивым и более теплым, нежели вид, который теперь от крывался его взору. Есть что-то в этом редком зимнем тепле от самых глупых грустных песен, что-то оседает в душе, в какой-то момент эта сырая промозглая ветреная серость становится милее солнышка, равно как посреди большого горя радостные голоса режут душу, а горькие напевы ее лечат. Павел вдруг заскучал по теплому зим нему ветру, по той влаге, которую он иной раз приносит в города, весной здесь еще не пахнет, снег еще не тает, но сколько здесь надежды!

Павлу вдруг вспомнилась нелепая шляпа Веры, ее высокомерный взгляд и надрывные речи, он вспомнил, как впервые услышал ее голос, смех. Теперь все эти вос поминания казались ему совершенно далекими и при зрачными, будто были в другой жизни и с другими людьми. Теперь они вызывали улыбку, хотя и грустную, но улыбку. Вряд ли Павел хотел бы пережить все это снова, но сделать так, чтобы этого всего никогда не бы ло, он точно не хотел.


– У меня какое-то дурное ощущение, что мы по старели, – вдруг начал он. – Мне уже слишком мала школьная форма.

– Не торопись стареть, – ответила Вера. – Еще не время.

– Да-да, – отстраненно отозвался Павел. – Но мне почему-то кажется, будто прошла вся жизнь. А школа была совсем-совсем давно, даже наш одиннадцатый класс, будто и не было его вовсе.

– Дальше, говорят, время летит еще быстрее… – Вера прервалась. Ей показалось, что ее замечание здесь совсем неуместно.

– Мне вот интересно, – продолжил Павел после короткого молчания. – Ты ведь учишься в этой школе с самого первого класса, а познакомились мы почему-то только в одиннадцатом, почему?

– Ты меня не замечал, – тихо ответила Вера.

– Не может такого быть. – Твердо возразил Павел.

– Где-то ведь мы непременно должны были встретиться.

– Я участвовала только в олимпиадах. А на школу актива попала только в этом году.

– Теперь-то уже и не представится случая, – тихо ответил Павел. – А мне посчастливилось в этом году по участвовать везде, где только можно.

– Посчастливилось? – туманно произнесла Вера.

– Да и я о том же, – потупился Павел. – Я ведь в основном один отдувался за все одиннадцатые классы, пока вы там прохлаждались.

– Ты мог бы, наверное, отказаться.

– Наверное? – Павел удивленно посмотрел на Ве ру.

– Ну, да. Никто кроме тебя с нашей параллели вести эти мероприятия и не согласился.

Павел опустил голову. Он отчетливо почувство вал, как кровь прилила к лицу:

– М-да. Отличненько. – Он достал сигарету. – Чувствую себя полным идиотом.

– Могу сказать в твое оправдание, что вряд ли кто-нибудь справился бы лучше тебя. – Ответила Вера, не поднимая на него глаз.

– Сомневаюсь, – он затянулся. – Ладно, Вер, мне пора. Увидимся.

– Прости… – еле слышно выдохнула она.

Павел ушел. Ему вдруг стало невыносимо нахо диться в обществе, казалось, что над ним смеются реши тельно все, кто только может, а он – глупец – этого и не заметил! Его преследовала мысль, будто его положение в школьном совете сродни положению школьного плотни ка, который и плотник, и дворник, и завхоз. Его беспо коило не столько то, что он мог отказаться, – теперь он нашел живое подтверждение своим размышлениям. Его не беспокоило, что кто-то там из школьного совета его руками жар разгребал, нет, его убивала мысль, что даже здесь никто не разделил с ним его участи. Кажущаяся победа оказалась на деле самым горьким и бессмыслен ным поражением. Впрочем, вся эта история, конечно же, еще получит продолжение. Павел, блуждая по лабирин там жалости к себе, упустил из виду, что Вера хотела с ним поговорить. Она будет ждать повода, а ему выпадет возможность отказаться от участия в школьных меро приятиях, куда его по обыкновению пригласят. Но сей час на этих фронтах наступило затишье, перед самой главной бурей школьной жизни.

В школе все говорили о предстоящих экзаменах (точнее, о выпускном вечере, конечно же). Школьники делали вид, что усердно учатся, но учеба, пожалуй, по следнее, что приходило им на ум в это время. Девочки перешептывались о выпускных нарядах, мальчики дела ли вид, что им никакого дела до выпускного нет. Школь никам в это время положено взрослеть, но они с каждым днем все больше впадали в детство. С таким важным ви дом старшеклассники ходили по школьным коридорам, с каким, быть может, и не всякий кандидат наук проходит мимо студентов. Младшие, конечно, смотрели на них с интересом, выпускники делали вид, что не замечают внимания этой «мелюзги». Постепенно в нарастающем напряжении заглохли школьные интриги, вся школа за таилась в ожидании чего-то великого и прекрасного, та инственного и ужасно волнительного.

К маю на первом этаже вывесили стенгазету, на которой каждому выпускнику было выделено место. Ка ждый, кто хотел, мог оставить нужному человеку свои пожелания. Девочки по обыкновению бегали к стенгазе те на каждой перемене, чтобы расписаться под фотогра фиями всех-всех-всех своих подружек, и, будто бы невз начай, проверить, не написал ли им кто. Мальчики дела ли вид, что вся эта «омерзительная затея» ниже их дос тоинства, хотя и они регулярно спускались на первый этаж, чтобы втихомолку проверить, кто удостоил их вниманием.

Павла, по заведенной уже традиции, весь этот праздник обходил стороной. Он с завистью поначалу смотрел на странички некоторых своих однокашников, под чьими фотографиями координаторам приходилось приклеивать дополнительные листы – не умещалось в задуманную площадь все то, что им хотели пожелать сверстники. На листке Павла красовались, конечно, не сколько записей, но и те казались ему ненастоящими, неискренними. Он, правда, тоже никому ничего не стал писать, и вообще, пытался лишний раз мимо этой газеты не проходить, дабы сильнее не расстраиваться. Ему бе зумно хотелось, чтобы хоть кто-нибудь обратил на него внимание, хотя бы даже просто пригласил вместе прогу ляться до этой распроклятой газеты, но взбудораженная близящимися праздниками параллель осталась безучаст ной к его переживаниям.

Иной раз Павла посещала мысль, будто Вера была самым близким его человеком, однако же, он гнал от се бя все мысли о том, что ему стоило с ней помириться.

Теперь, спустя полгода он вполне свыкся с их обоюдным молчанием, одиночество все реже переходило в острую фазу, отзываясь обычно лишь беспробудной глухой ме тафизической тоской или неодолимой скукой. Он уже перестал на нее злиться, но старался не тешить себя ни какими иллюзиями, и гнать от себя все воспоминания от семнадцатого апреля, от их последней, хотя все такой же молчаливой встречи.

Еще раз увидеться с Верой им удалось уже на по следнем звонке. Но и здесь у них снова не получится по говорить, Павел к тому моменту ничего выслушивать уже не хотел. Он сидел на скамейке в центральном пар ке, где по традиции собираются выпускники всех школ на свой последний звонок. Сам Павел до самого конца будет гадать, зачем он сюда приехал, у него не было «прописки» ни в одной из школьных компаний, его ре шительно никто на этом празднике не ждал. Все его од нокашники разбрелись небольшими компаниями по все му парку, так, что Павлу, метавшемуся от одной такой группы к другой, приходилось иной раз попотеть, дабы отыскать знакомые лица в пестрой толпе школьников. В конце концов он и сам изрядно выпил, и упал на какую то старую скамейку на отшибе парка за паршивеньким кинотеатром.

Глупо вообще-то рассуждать в этот день о вме няемости школьников или о чувстве меры. Этого чувства в день последнего звонка у выпускников просто не мо жет быть. В этот день самые приличные мальчики и де вочки становятся способны на самое наипошлейшее по ведение, в чем Павел, в общем-то, не раз убедился, сидя на этой скамейке, поскольку его присутствия не стесня лись ни мальчики, ни девочки, справляя за кинотеатром свои физиологические нужды. Конечно, они были пьяны, но это только добавляло им омерзительности. И уж со всем мерзко Павлу стало от мысли, что и он бы, навер ное, ничего не постеснялся, если б был чуть хмельнее теперешнего, да и вдобавок не один. Он вдруг почувст вовал себя живым воплощением морализма, правда, под выпившим.

Павел до того поддался этому хмельному импуль су мизантропии, что не заметил, как к нему подсела Ве ра:

– Здравствуй, – сказала она.

– Привет, – безучастно ответил Павел.

– Грустишь? Я не вовремя? – Вера вдруг встала.

– Все в порядке, – остановил ее Павел. – Просто нет настроения. Голова болит.

– Ты поехал бы домой, Паш, неважно выглядишь.

– Мне нет разницы, тут сидеть, или дома. Голова и дома болеть не перестанет.

– Как знаешь. Обижаешься на меня?

– Нет. А чего мне обижаться-то? – тихо сказал Павел и отвернулся.

– Мало ли. – Вера замолчала. С минуту она ничего не говорила. – Знаешь, я хочу объясниться.

Павел промолчал.

– Не вовремя, конечно, но, кажется, другого слу чая уже не будет.

Она была бледна и говорила очень тихо:

– Я уезжаю. – Со вздохом начала она. – И год на зад знала, что уеду.

– Куда?

– Это не важно. Далеко. Послушай… – Вера вдруг запнулась. – Я… специально держала тебя на расстоя нии, после того, как узнала, что нравлюсь тебе. Это было единственным правильным решением, чтобы никто не мучился.

– Я бы и не мучился, – ответил Павел, даже не по смотрев на нее.

Вера долго посмотрела на него и тихо выдохнула:

– Ты ничего не понял… Она ушла также незаметно, как и появилась. Па вел так и остался сидеть на месте, даже когда пошел дождь, пока все остальные выпускники не разбрелись по своим школам продолжать вакханалии. Весь оставшийся день он метался от чувства какой-то безумной пустоты в душе, заботившейся только о том, чтобы не вымокли си гареты, к чувству ненависти и отвращения к себе. Только дома у него вдруг появилось совершенно опустошающее ощущение какой-то абсолютной завершенности, холод ной неизбежности и неотвратимости. Все, что только можно было упустить, он уже упустил, и теперь уже не было никакой нужды пытаться что-либо исправить.

Экзамены застали Павла врасплох. Он жутко нервничал последние дни, однако же и палец о палец не ударил, чтобы подготовиться – не было никакого жела ния. Может быть, по полчаса в день он утруждал себя чтением успешных экзаменационных сочинений, но сверх того не делал ничего. Из всей школьной програм мы Павел не прочел и четвертой части, поэтому никакого понятия, а тем более, какого-то участия или сочувствия к судьбам героев русской литературы не имел. Особенно его злили темы сочинений о Раскольникове, даже при близительного содержания этой книги он не помнил, да и о Достоевском ничего толком не знал. На уроках литера туры он по обыкновению считал ворон, расплатившись за это невинное занятие тройкой в аттестате. В послед них классах ему проще давалось естествознание, тут не над чем было рассуждать. Математика нагоняла тоску, но и она ровным счетом ничего не требовала;

не было нужды размышлять над судьбами интегралов.

Хотя все эти школьные проблемы были где-то в стороне, на обочине жизни. Для себя Павел рисовал про тиворечивые, хотя и весьма симптоматичные картины действительности, все они были сходны в какой-то апа тичности и отрешенности от действия. Это было время какого-то безвольного созерцания, безучастного всмат ривания в посторонний опостылевший мир. В сознании Павла вырисовывался тот образ, который он еще долго будет носить в сердце, – образ странника, человека доро ги, человека неприкаянного, ни к чему не прикованного, может быть даже бездомного – музыканта или артиста.

Его завораживал образ бескрайней степи, образ открытой жизни, где нет ничего родного и теплого, где решительно нечего терять, где жизнь открыта всем ветрам и всем на правлениям. Но он еще плохо понимал, что душа его жаждала совершенно иных странствий, тех, для которых не обязательно покидать родной город или даже дом.

Душа искала странствия по душам.

У всех подобных образов был один существенный недостаток – Павел не был ни артистом, ни музыкантом, и если до настоящего времени это его никак не смущало, теперь это становилось проблемой. Всякий талант сам по себе имел в глазах Павла уже достаточное основание и оправдание для существования, а вот ему, бесталанному, приходилось трудиться, чтобы решить, куда двигаться дальше. Он думал, что талантливым людям повезло, жизнь избавила их от колебаний. И хотя с них спрашива ется втрое больше, нежели с обычных людей, они могут не тратить время на мучительные размышления. Он то гда ничего еще не слышал ни о заложниках своего талан та, еще ничего не слышал об отчуждении, ничего не слышал о великом презрении и одиночестве гения. Себя он чувствовал человеком без призвания (ох, уж и борол ся он с этим словом!). Помнится, в университете на вто ром курсе он будет с пеной у рта спорить с одним аспи рантом – куратором их группы – о призвании, более то го, о правомерности использования этого громкого сло ва. Аспирант утверждал, дескать, невозможно ничего понять вне этой категории, вне призвания эта сартриан ская свобода (а вместе с ней и сартрианское достоинст во!) получается нечеловеческой, если не сказать и вовсе бесчеловечной, а призвание всегда обращено к человеку и является, пожалуй, лучшим свидетельством божест венной его природы. А Павел на хмельную голову сме ялся и кричал, что всякое призвание – суть призвание на крест, и не ему (аспиранту) говорить о бесчеловечности, ведь в раю нет и не может быть нераспятых! К Павлу, как он сам про себя говорил, свобода всегда была повер нута оборотной своей стороной, для него она всегда была синонимом непреодолимого одиночества, хотя на этом следует остановиться, вернемся к нашим экзаменам.

Еще до экзаменов Павлу предложили вести офи циальную часть их выпускного вечера. Он, памятуя о да вешнем разговоре с Верой, пошел на принцип и от уча стия отказался. Координатор только пожала плечами, но уговаривать его не стала, лишь отозвалась, глядя куда-то в пол, что обыкновенно активисты чуть ни дерутся за это почетное право. Павел остался непреклонен, от всякого возможного участия в организации последнего школьно го мероприятия он решительно отказался. И в этом, на верное, было его самое горькое школьное упущение;

действительно, никаких проблем у координаторов с же лающими поучаствовать не было, и те, кто согласился вести это мероприятия, остались в результате на бесчис ленном количестве фотографий, они несколько часов были в самом центре внимания. Павел же все это время скучал в зале, сидя поближе к выходу, досадуя на собст венный необдуманный отказ. Да и сам выпускной про шел мимо Павла, казалось, он единственный, кто не при нял участия ни одном номере, не пел со сцены, не танце вал вальс, не выдвигался на роль короля бала. Даже рас свет встретить толком не удалось, к тому моменту Павлу было уже настолько плохо, что большую часть утра он встретил, обнимаясь с тазиком у своей кровати. Впрочем, Вера тоже не ходила встречать рассвет, когда выпускни ки собирались уже выйти навстречу солнцу, она тихо по дошла к Павлу на школьном крыльце, обняла, чтобы проститься и тихо напомнить, что они больше никогда не увидятся.

Окончание школы не внесет в жизнь Павла реши тельно никакой ясности, даже напротив, вопросов станет гораздо больше. После столь неожиданного, даже како го-то рваного окончания, действительность будто обор вется, исчезнет привычная занятость, свободное время станет пыткой. Хотя до поступления в университет оста нутся буквально считанные дни, Павел не найдет в себе достаточных сил, чтобы готовиться к экзаменам. Вся перспектива поступления была для Павла исключитель но внешним рубежом, да и специальность, на которую он решил подать документы, выбрала скорее матушка, не жели он. Она хотела, чтобы он поступил в политехниче ский институт на факультет информационных техноло гий, а он молчаливо согласился, хотя никаким образом эти самые технологии его никогда не интересовали. Но так было до самого последнего момента, пока Павел, на конец, не передумал.

– Что значит социология? – спросила растерянная мать, поставив на тумбочку в прихожей пакеты с про дуктами.

– Мне интересна социология, – заикаясь, произнес Павел.

– Купи себе книжку, сынок. – Мать разулась и быстро прошла на кухню к холодильнику, Павел за ней даже не поспел. – Ты голодный? Если да, то перекуси чего-нибудь, ужин будет не скоро.

– Я не хочу есть, – отозвался Павел. – И в политех я поступать тоже не хочу!

Павел услышал, как на кухне грохнулся стакан со стола. В следующий момент мать уже возникла перед ним и со злобой в голосе заговорила:

– Напиши список, чего ты еще не хочешь! Почему ты говоришь мне об этом перед самым поступлением?

– Уж лучше сейчас это сказать, чем после поступ ления! – Резко ответил Павел. – Я с самого начала не хо тел туда поступать.

– Хорошо, – выдохнула мать и ушла в свою ком нату.

В какой-то момент Павлу показалось, что он слишком строго обошелся с ней, но в ту же минуту по думал, что только строгостью он может чего-то добить ся. «В конце концов, ничего ведь страшного, пообижает ся немножко и перестанет». Было у него, впрочем, со вершенно твердое понимание, что никто не имеет права решать столь важные вопросы без его деятельного уча стия, правда он не подумал, что матушку расстраивало не его участие в решении насущных проблем, а то, что он ломал все договоренности в самый последний момент.

Мать вернулась в комнату Павла через семь ми нут. Она заметно нервничала, села рядом с Павлом, но заговорила не сразу:

– А может быть, тебе стоило бы попробовать по ступить в Петербург?

Павел был очень удивлен такому повороту собы тий. У него были вполне резонные сомнения, сможет ли он в местный университет поступить, а тут на тебе, сто лица:

– Нет, – ответил он твердо. – В Питер поступать я не поеду.

– Ох, и чадо, – тяжело выдохнула мать и вышла из комнаты.

Павел подметил, что матушка его была в этот день крайне взволнована. Она все бегала по квартире, суетилась, даже успела затеять уборку (уже третью на текущей неделе). Тишина воцарилась в квартире только к вечеру, когда, после короткого телефонного разговора, мать ушла из дома. Павел наконец-то смог выйти на бал кон и выкурить сигарету. Он еще не знал, к чему был этот разговор об учебе в Питере, ничего не знал о волне ниях матери, да и ни о чем не думал, кроме своих обыч ных отвлеченных мыслей.

Матушка вернулась домой только поздно вече ром. Она молча прошла к себе в комнату, потом поста вила чайник и вышла в зал. Вид у нее был уставший, хо тя, как показалось Павлу, она была в хорошем настрое нии. Павел встал в дверном проеме, она коротко посмот рела на него, улыбнулась и вернулась к чтению.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, мам? – пре рвал молчание Павел.

– Нет, – тихо ответила матушка, не отрываясь от чтения.

Павел смутился:

– Но, а как же социология? Ты оставишь этот во прос без внимания? – в его голосе послышалась неуве ренность.

– Нет, не оставлю, – отозвалась мать. – А что ты хочешь услышать?

Павел потупил взгляд и сказал совсем уже тихо:

– Не знаю… скажи хоть, что ты по этому поводу думаешь.

– Я думаю, – отвлеклась мать, – что ты совер шишь величайшую глупость, если хочешь изменить на ши с тобой планы.

– А если я поступлю на факультет, который мне не интересен, я не совершу величайшую глупость? – спросил Павел обиженным голосом.

– А где ты потом будешь работать со своей специ альностью? В институте преподавать? Хочешь, я скажу, какая будет у тебя зарплата? Интересы приходят и ухо дят, а есть хочется каждый день, слышишь? – сказала мать строго.

– Слышу, – бросил Павел и ушел к себе.

Мать неожиданно вошла в его комнату:

– Что, ты думал, я не замечу всех этих програм мок исторических факультетов, а? Может быть, ты дей ствительно хочешь мести улицы, я, конечно, не против, но зачем для этого заканчивать университет? Помнишь тетю Таню, мать Кирилла?

Павел кивнул.

– Так вот, тетя Таня получает десять тысяч руб лей, будучи доцентом на кафедре, работая на полную ставку. Обеспеченная замужняя женщина может себе это позволить, а мужчина должен содержать семью, поэтому и не может, таково мое мнение, если оно тебе, конечно, интересно.

– Значит, буду мести улицы, – съязвил Павел.

– Чудо, а не ребенок, – кинула мать, выходя из комнаты. – Кстати, – она на миг обернулась. – Ты ужи нал сегодня?

– Да, мам, – не поворачиваясь, ответил Павел.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.