авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 3 ] --

Павла уколола мысль, что матушка нашла его университетские программки. Не то, чтобы он их осо бенно прятал, однако же ему не хотелось, чтобы кто нибудь вторгался в его приватность. Впрочем, она не устраивала ему скандал на счет сигарет, стало быть, ни какого обыска в его комнате не было. Павел не стал при давать столь слабой реакции матери особенного значе ния, решив, что у нее и без него хватает проблем.

Павел пришел подавать документы в ВУЗ за две недели до экзаменов. Когда он взялся писать заявление, в комиссии его почему-то узнали, уточнили по спискам – заявление приняли только на платное отделение.

– А кто-то уже подходил к вам? – удивленно спросил Павел.

– Ваши родители, – не отрываясь от бумаг, отве тила женщина.

– Ясно. – Коротко выдохнул Павел. – Всего хоро шего.

– До свидания.

Он вышел на крыльцо университета и тут же вспомнил о тете Тане. «Доценты, вероятно, не сидят по приемным комиссиям, но определенное влияние они все же оказывают. Особенно на матерей-одиночек», – поду мал Павел. Он не хотел, чтобы ему кто-либо оказывал помощь, в особенности же без его согласия. Любая по мощь вызывала какое-то странное чувство в его душе, – долги тяготили его.

Дома стало известно, что это было решение мамы.

Она обращалась за советом к Татьяне Викторовне, но решила, что было бы лучше перестраховаться и подавать документы на платное отделение. Павла огорчила такая инициативность, однако возражать он не стал. Во всяком случае, социология была хоть как-то интересна Павлу, и в миллион раз интересней информатики в политехниче ском институте.

Следует, правда, сказать, что в университет Павел поступил со скрипом. Он почти не готовился к экзаме нам, ленился, мало читал. Пока его однокашники прово дили за книгами и учебниками все свое время, Павел ни чего ровным счетом не делал. Он нашел какие-то элек тронные книжки, которые читал по нескольку страниц в день. Матушкино решение перестраховаться, в общем то, спасло ситуацию. При поступлении на платное отде ление абитуриенты проходили только короткое собесе дование, которое не прошел бы, наверное, только лени вый. Как бы то ни было, те два дня, которые проверялись результаты, Павел провел на иголках. Он ходил взад вперед по комнате, теребил шторы на окнах, курил как паровоз, пока мамы не было дома.

До экзаменов, ровным счетом, Павел ни с кем не общался. Лишь после того, как он увидел свою фамилию в списке рекомендованных к зачислению абитуриентов, пришла мысль, что он очень уж давно ни с кем не видел ся. Но подумав об этом, Павел вдруг загрустил. Бежать, радостно размахивая руками, не к кому. При мысли о близких людях, только мать приходила на ум, но она в последнее время была совсем какая-то задумчивая и гру стная, напрягать лишний раз своим присутствием Павел ее не хотел. А кому еще можно позвонить?

Павел решил позвонить Андрею. Общением с Ан дреем Павел был обязан «Парусу», так как за все время совместного обучения они почти никогда не разговари вали. Впрочем, их неожиданное товарищество не пере росло в какие-нибудь серьезные дружеские отношения, уж слишком разными людьми они были, к тому же вско ре появятся новые институтские знакомые, новые ком пании и заботы, а школьные воспоминания отойдут на второй план. Это до поступления в университеты кажет ся, что школа навсегда останется такой же родной и близкой, однако все эти воспоминания меркнут с первы ми же институтскими победами, радостями, сессиями.

Мне думается даже, что вряд ли кому-нибудь хоть раз удавалось снова ощутить ту атмосферу, которая царила в школе в его бытность. Школьные стены очень быстро отдают тепло, да и рада-то тут будет лишь пара человек – старые учителя из числа тех, кто помнит каждого своего ученика. Но выпускники возвращаются редко, а учителя старятся. Это учителя цепляются за каждое новое поко ление, а тем, кто может свободно предаваться новым ощущениям, нет нужды ворошить прошлое.

Дома у Андрея никого не оказалось, родители бы ли в отпуске, а сам он остался под опекой старшего брата – Владимира, с которым Павел еще не был знаком. Вско ре после Павла подтянулся и Ярослав, Павел едва ли мог теперь его узнать, после выпускного тот полностью (с его слов) «сменил имидж» и выглядел настоящим не формалом. Хотя, справедливости ради, нужно отметить, Ярослава вообще мало кто понимал, он обладал редким даром, оставлять в душе своих собеседников чувство глубочайшей недосказанности. Он был общительным человеком, оставаясь при этом совершено скрытным, все, кто его знал, были уверены, что у Ярослава есть вто рое, а может быть, даже и третье дно. К этому времени Павел решительно не доверял Яру, и в трезвом уме не стал бы заводить с ним задушевных разговоров, но Яро слав принес с собой вина в трехлитровой коробке, что, в конечном счете, и помогло развязать Павлу язык.

Павел с винами особо знаком не был, хотя ему и казалось, что он уже знал об алкоголе все, ребята в срав нении с ним пороху еще не нюхали – они оба были из благополучных семей. Павел здесь чувствовал себя не сколько уверенней, он отчего-то полагал, что его школа жизни дает ему некоторое моральное преимущество, хо тя все это было крайне по-детски. Обычно говорят, что школьные попойки и курение это только способ казаться взрослее, но на деле это отчаянная попытка заполнить нравственную пустоту, преодолеть собственное духов ное и душевное бесплодие. А потом все это преждевре менное взросление выливается в немотивированное пьянство;

трудно представить порой, через какую мясо рубку проходят в юности люди. До такого хмельного ин теллектуального морализма Павел дойдет чуть позже, пока же они только начали пить, все их разговоры были о предстоящей учебе в университете. Андрей торопил их, дабы не попасться на глаза Владимиру. Он, по словам Андрея, был настоящим занудой и вряд ли одобрил бы их затею.

Вино, впрочем, оказалось крепким, очень быстро хмель ударил в голову, и вчерашние школяры пустились в бесконечные споры с пеной у рта о правильности сде ланного ими выбора. Все они поступили в разные ВУЗы, что и стало причиной для споров. Ярослав поступил в филиал столичного университета на экономический фа культет. Его мало интересовали оценки его выбора, он сидел отстраненно, хотя слушал ребят не без интереса.

Андрей поступил в политехнический институт на ин формационные технологии. Этот выбор не удивил Павла;

Андрея еще в школе называли хакером, он хорошо раз бирался в компьютерах и искренне ими интересовался.

Однако же к факультету информационных технологий у Павла отношение было, мягко говоря, предвзятое. Для него название этого факультета было синонимом роди тельского контроля и принуждения, но об их ссорах с матерью он товарищам, конечно, ничего не рассказал.

Сначала он высказал недоверие по поводу специально сти, после – факультета, в конце концов, прицепился к самому статусу политехнического института. Андрей же в решающий момент сделал невозмутимое лицо и заклю чил, что за фундаментальным образованием нужно ехать в столицу, а не протирать штаны в провинциальных уни верситетах.

– Да, – не унимался Павел, – но классический университет, по крайней мере, обладает своей научной школой.

Андрей скучающе посмотрел на Павла:

– Угу-угу, двумя школами. Это ты в университет ской программке вычитал? В Москве, может быть, в Пи тере – да, но не у нас.

– Никогда не слышал, чтобы гуманитарные науки требовали вложений. Ах, я ж забыл, они там в столице все поголовно на французском разговаривают! Да, физи кам, может быть, и не додали синхрофазотрон, но исто рикам и без него неплохо работается!

– Не будь наивным, Паш, как будто эти провин циальные историки и мыслители всех мастей стоят в од ном ряду с вышколенной московской профессурой?

– Даже в нашем провинциальном университете есть ученые достойные столичной кафедры. По крайней мере, все наши профессора защищали свои диссертации под руководством столичных профессоров. – Ребята обернулись. В дверном проеме стоял Владимир – брат Андрея. Это был высокий молодой человек, на вид лет двадцати пяти, с густой черной бородой и усами. Он прошел в комнату, пожал ребятам руки. – Окончи хотя бы первый курс, прежде чем так категорично заявлять.

– Боюсь, в таком случае мне придется дважды отучиться на первом курсе – второй раз в МГУ, – ото звался Андрей, – чтобы было с чем сравнивать.

– Не бойся. – Твердо ответил Владимир. – Пьян ствуете?

Ребята переглянулись.

– Да ладно, я видел, как ты бутылку со стола уб рал. Не беспокойся, я родителям не расскажу, вы, глав ное, не увлекайтесь, чтобы мне потом откачивать вас не пришлось. Вернусь через пару часов.

Владимир вышел, а ребята остались сидеть за сто лом в неловком молчании. Ярослав наклонился вперед и заговорчески прошептал:

– Попались!

Андрей занервничал, но тут же взял себя в руки и как можно тверже сказал:

– Ничего страшного. Может быть, он и зануда, но прикроет.

Некоторое время ребята сидели молча, дальней ший спор потерял смысл, да и вообще появление Влади мира несколько охладило пыл. Яр размышлял над чем-то своим, опустив голову. Андрей, напротив, был весел, на лице его горел румянец, глаза блестели. Он принес в комнату гитару и начал играть. Петь он, конечно, не осо бенно умел, но здесь это никому не мешало, Павлу даже понравилась его игра. Ему нравилось звучание гитары, какое-то совсем-совсем легкое и печальное.

Постепенно Павел начал выпадать в привычный алкогольный осадок (он всегда грустнел, когда выпивал), он смотрел по сторонам, пытаясь отвлечься от настойчи вого головокружения и тупой пульсирующей мысли, за чем же он напился. Павел гнал ее от себя, но она возни кала в уме с завидным постоянством. Он не знал, какие мысли тревожат в эту минуту его друзей, да и вряд ли можно было бы догадаться, он плохо знал этих людей.

Яр окончательно ушел в себя, размышляя, казалось, о судьбах мира, лишь изредка поднимая голову, Андрей играл и пел, правда, иной раз очень резко ломая настрое ние компании:

В этом театре теней погаснут все свечи, И актеры уйдут, и закончится вечер, Лишь печально с небес улыбнется луна.

И от первой секунды до последнего взгляда Только знойное лето и печаль листопада, В жизнь длинною дорога неизвестно куда.

«Каждый молчит о своем», – пронеслось в голове Павла: «У каждого из них есть о чем молчать». И это молчание, которое сквозило в песнях Андрея или в за думчивости Яра, показалось Павлу каким-то значитель ным и совершенно невыразимым, превращало их в вещь в-себе, делало их совершенно отчужденными и непозна ваемыми.

И не слышно речей в этом театре молчанья, Где от радости встречи и до счастья прощанья, Лишь короткие взгляды и пустой разговор.

И не прятать лица здесь не кажется сложным, Но увидеть открытых здесь почти невозможно, Кто чужой, а кто – нет, тихий слышится спор.

В этом театре заката, где воспета усталость, Где в награду за смелость лишь спокойная старость, Тишина слаще всяких похвал.

И за прожитый день не нашелся ответ, Только горести нет, только радости нет, Лишь наутро опять на распутье начал.

«И какие могут быть еще столичные университе ты? – подумал вдруг Павел. – Я здесь-то, в родном горо де, в компании людей, с которыми долгое время вместе учился, в конце концов, с которыми вроде неплохо зна юсь, чувствую себя совершенно чужим. Если уж и здесь я никому не нужен, то там, в столице, разве хоть одна живая душа сможет меня в толпе разглядеть?». От этих мыслей Павлу вовсе сделалось тошно и одиноко. Позже он будет вспоминать об этом вечере, когда через не сколько лет сядет писать свои «дорожные повести».

– Чья песня? – задумчиво спросил Ярослав.

– Не знаю, – отозвался Андрей. – Какого-то мест ного поэта.

– Ох, уж эти провинциальные поэты, – выдохнул Яр.

Павел улыбнулся:

– Провинциальные не заслуживают внимания?

– Я не об этом, – поднял взгляд Ярослав. – Поче му-то провинциальные песни всегда такие душещипа тельные и резкие, после них даже жить не хочется.

– А ты много таких песен слышал? Мне вот они порой нравятся, в них чувство какое-то особенное есть. – Мрачно заметил Андрей.

– Чувства-то чувствами, я с этим и не спорил.

Как-то это чувство выплеснуто чересчур резко, неоте санно. Формы поэтической не хватает, что ли.

– Зато от чистого сердца написано.

– Или от нечистой совести… – задумчиво произ нес Ярослав.

– Ну, блин, литераторы собрались, – засмеялся Павел. – Вам бы на литфак, господа, поступать надо бы ло. Обоим.

Ребята посмотрели на Павла с улыбкой.

– А чье это пианино? – вдруг спросил тот.

– Наше, – отозвался Андрей.

– А кто же на нем играет?

– Вовка, – с гордостью произнес Андрей. – У него музыкальное образование.

– Хорошо играет?

– Еще бы! Правда, пока учился, достал всех свои ми либертангами, Шопенами и Рахманиновыми.

– А теперь часто играет?

– До сих пор играет. Он в университетские годы начал музыкой увлекаться. До этого в школу ходил. А пока в университете учился, окончил училище по классу фортепиано. Но дальше дело не пошло.

– А куда могло пойти?

– Ну как же, он долго хотел выступать в филар монии. Но потом вдруг ударился в учебу.

Павел замолчал на минуту. После спросил:

– А какая у вас разница в возрасте?

– Шесть лет, – не поворачиваясь, ответил Андрей.

– Много. Правда, я подумал, он старше.

– Так все думают. Больше скажу, он специально старше и выглядит. Говорит, будто чувствует себя на все тридцать. Ты не обращай внимания, он сложный человек со своими странностями.

– Хорошо, – тихо ответил Павел. – А на гитаре он тебя учил играть?

– Нет, – ответил Андрей. – На гитаре он не играет.

Меня папа учил. Вовка мне все ноты пытался вдолбить, но я проявил завидное упорство и до сих пор их не вы учил. Если честно, я и не хочу их учить. Мне филармо ния без надобности, к тому же, классикой я не увлека юсь.

– И зря, между прочим, не увлекаешься. – Влади мир появился так же незаметно, как и в прошлый раз. – Что он уже успел вам про меня соврать?

– Ничего не успел, – отозвался Ярослав.

– Вот и хорошо. – Владимир сел к ребятам за стол.

– По какому поводу застолье?

– Никакого застолья, – быстро врезал Андрей. – Отмечаем зачисление.

– Зачисление? А на какие факультеты поступили?

– Эконом, – отозвался Ярослав.

– Истфак, – смущенно сказал Павел.

– Ну, на счет Славы я даже и не сомневался. Ты же в какой-то филиал подался?

Ярослав кивнул.

– И чем тебе университет не по душе пришелся, не знаю. Ладно, твое дело, сто раз уже об этом спорили.

Главное, поступил. А выучиться хорошо где угодно можно. – Быстро заговорил Владимир. – В конце концов, это больше зависит от студента.

– Еще бы он не поступил, – вмешался Андрей. – Он книги по экономике даже в туалете, наверное, дер жит.

– Ну-ну, – отозвался Яр, – в туалете я акции неф тяных компаний пересчитываю.

– А кто тебя, в самом деле, знает, может быть, и акции, – улыбнулся Андрей. – Лет через десять, глядишь, станешь министром финансов.

– Двумя министрами, – съязвил Ярослав, хотя бы ло заметно, что слова Андрея ему польстили.

– А ты, Паш, что же, историей увлекся? Ты же хо тел стать программистом, насколько я помню?

– Не, я не хотел – матушка хотела. Я на социоло гию поступил.

– Серьезно? Сам решился?

– Угу.

Владимир кивнул:

– Молодец. Родители-то не слишком протестова ли?

– Протестовали, конечно. Но кто ж их слушает то? – С натянутой улыбкой произнес Павел. – Мне вон, матушка все уши прожужжала, что работу потом не най ду.

– Ну, не сказать, чтобы она совсем не права, – ска зал Владимир задумчиво. – Программисту сейчас проще устроиться. А в таких дисциплинах, уж извини, только в науку идти, но за нее у нас не платят. Да и кому сейчас наука нужна? Впрочем, здесь как повезет. Сколько ни видал процветающих бизнесменов, никто первым обра зованием экономике не учился. Кто физик, кто химик, кто еще кто-нибудь. В жизнь пробьется тот, у кого сме калки хватит, – Владимир перевел взгляд на брата, – и природной наглости, разумеется.

Знакомство с Владимиром будет иметь для Павла самые серьезные последствия, под влиянием его идей Павел вскоре оставит исторический факультет и сменит специальность. Решительно все университетские взгляды Павла будут выплавляться в тяжелых спорах с Владими ром, – его влияние на воззрения Павла сложно переоце нить. Но все это случится много позже, и говорить об этом следует, соответственно, в другом месте.

Лето это выдалось для Павла особенно тяжелым.

Жара на улице стояла нестерпимая, даже дома находить ся было неуютно, но ничего не выгоняло на улицу, на против. Окончание школы давило на Павла сильнее с каждым днем. Это было какое-то совершенно противо речивое чувство, будто он куда-то серьезно опаздывает, хотя он решительно никуда не спешил. Казалось, будто он достиг самой последней границы своего настоящего, там, где оно смыкается с прошлым, и теперь само время, плотное, неумолимое, как гранитная стена, толкает его, совершенно неподготовленного, в неопределенное бу дущее. Временами ему было тяжело до тошноты, и толь ко некоторые часы, проведенные за книгами или собст венными эссе, которые к тому времени приловчился пи сать Павел, приносили иллюзию облегчения. Казалось, что все причины этой тревоги носились где-то совсем рядом, и можно было быстрым движением схватить и расправиться с ними раз и навсегда, только любая выска занная идея тут же теряла всю свою объяснительную си лу, тревога не только не уходила, но становилась тяже лее. С каждым днем все ощутимее приближалась студен ческая жизнь, о которой Павел не имел никакого пред ставления. Он знал, что это время свободы и либерализ ма, полета мыслей и развлечений, творчества и учебы, приращения личности. Однако личность ощущала себя вполне полноценной, не ожидая большего развития. Что то постоянно заставляло его ворочаться, тяжело дышать и грустить, всматриваясь в ночное небо.

Каждый новый неумолимый день сотрясал при вычную действительность. Все в мире говорило о необ ходимости перемен. И сами эти перемены стремились воплотиться в каждом новом мгновении, только Павел растеряно смотрел по сторонам, не зная, что ему необхо димо делать, не понимая, возможно ли будет примирить студенческую открытость со своими привычными закры тыми порядками. В какую-то минуту Павел явственно сознавал, что весь его жизненный опыт не может оказать ему никакой помощи при этом неизбежном столкнове нии с новым. Из года в год все повторялось, форма оста валась без изменений, все происходило плавно, непре рывно. Он прожил семнадцать лет и совершенно не зна ет, куда себя деть в лето перед университетами. Перед тем, что для Павла навсегда останется воплощением но вого, неизведанного, прерывистого и опасного, хотя в тоже время сберегающего. Университет – последний форпост перед отчаянным прыжком в абсолютно внеш ний мир.

Вместе с августовскими дождями в душу Павла ворвалось сомнение. Все детские убеждения, школьные представления и надежды разметало в одночасье. Одна только мысль о них заставляла Павла прятаться в свою комнату за письменный стол, как будто эти стены могли защитить его от того неистового волка*, что подстерегал теперь каждую его мысль. Павел писал, будто временами еще теплит надежду остаться поверхностным, молодым, * Здесь Павел проводит параллель со «Степным волком» Германа Гессе. Эта книга оказала на него, исключительно сильное влияние в период окончания школы. – прим. В.Ч.

не серьезным. Все старые отношения и связи, которые согревали душу на протяжении долгих лет, отныне оста лись лишь в воспоминаниях, отныне они не в состоянии больше никого согреть. Павел стремился к одиночеству, теперь же оно растворяло всю его сущность в летучей кислоте сомнений. Павел знал, волк не позволит ему жить материальными ценностями, грань дозволенного была четко очерчена, ход сделан, Рубикон перейден.

Старые порядки рушились, волк возводил новые, варвар ски простые законы, бритвой Оккама счищающие с жиз ни все лишние сущности. Все, даже самые простые и безобидные радости, горели в синем пламени сомнения.

Павел смеялся над собой горьким смехом отчаяния, но верил – должна быть идея, оправдывающая существова ние волка-человека. Должна быть идея, ради которой можно было бы сложить жизнь, каждый день гореть, но, даже сгорая, не переставать смеяться над суетностью происходящего, над малостью и убожеством мелкого ко рыстного человеческого. Правда, была существенная проблема, – никакой такой положительной идеи у Павла не было;

он твердо знал лишь одно – все то человече ское, что он постоянно вокруг себя находил, решительно не заслуживало потраченной жизни. Поэтому, как ему казалось, он и пошел учиться на социологию, чтобы по пытаться такую идею обрести.

Но идея борьбы с человеческой мелочностью и тотальным безрассудным стяжательством вдохновляла Павла. Он проводил в размышлениях долгие ночи, вы плескивая идеи на бумагу;

жизнь била ключом, хотя бы и в самом этом порыве ее скрывалось самоотрицание. Эти идеи казались светочем маленькой истины, которая вдруг открылась и не давала теперь спать. Он мнил себя иноком науки, человеком, которому было необходимо докопаться до самых предельных глубин бытия, о кото ром (равно как и о науке) в тот момент Павел не имел ни малейшего представления. Но те образы, которые он примерял к своему одиночеству, приносили отдохнове ние. Морализаторство из хобби превратилось в привыч ку, а самоотречение стало нормой жизни. Университет ская аудитория только усилила это чувство, доброволь ное отчуждение жизни ради чего-то высокого вызывало упоение.

Павел пришел в университет с четким планом действий. Отныне он одинокий странник, Галлер, спо собный дружить только с книгами. Но разве книги могут утешить человеческую душу? Иной раз никакая книга на руки не шла, хотелось хоть кому-нибудь в глаза посмот реть. Снова накатилась странная необоримая волна оди ночества, Павел снова начал бесконечные диалоги сам с собой. Связанно это было, впрочем, не столько с его со курсниками, сумевшими сдружиться за первые две неде ли учебы, сколько с постепенным затуханием прежних дружеских отношений.

Вряд ли можно сказать, что Павел слишком силь но сдружился с Андреем и Ярославом, однако они вре менами еще виделись;

изначально в общении не чувст вовалось никаких преград, кроме минутного расхожде ния в некоторых фундаментальных вопросах. Хотя на вряд ли, конечно, правомерно говорить о каких-то фун даментальных воззрениях или сформированных ценно стях в юности. В юношеских ценностях еще слишком много бравады, слишком много пустых ударов в грудь и поспешных клятв, неистового рвения, блуждающего в темноте, непросвещенной пониманием. Постепенно от ношения начали затухать. Андрей и Ярослав больше времени начали уделять университетским товарищам, друг с другом же виделись не часто, но с завидным по стоянством. Павел на тот момент не нашел каких-либо интересных ему отношений в университете, посему по нимал, что Андрей и Ярослав – его единственная компа ния, но причину, по которой они редко видятся, Павел истолковал в свойственной ему манере, не имеющей ни чего общего с действительным положением дел.

Где-то в глубине души Павел, впрочем, отлично понимал корень всех своих неудач с друзьями, однако признаться себе в этом было нелегко. Нелегко призна ваться, что ты можешь быть скучным, твои идеи – неин тересными, компания – ненужной, уход – незамеченным.

Во всяких отношениях, если в них не вкладываться пол ностью, рано или поздно наступает похолодание. Отно шения – это великий труд, они не терпят бездельников.

Но леность неотступно следует за юношеским непони манием, не оставляя однако современного человека и в зрелости, и в годах уже преклонных.

Павел пытался заразить своими идеями Андрея и Ярослава. Яр слишком быстро нажил новые знакомства, посему просто отшатнулся от «безумства Павла», как он это называл. Андрей отнесся к этой идее без особенного интереса, но не стал говорить прямо. Как бы то ни было, отныне они встречались совсем редко, а к октябрю и во все перестали видеться. Павел не мог признать, что его истина ошибочна – слишком удобной она представля лась, особенно на фоне остальных студентов. Те были заняты в большей степени развлечениями и попойками, на которые Павел не ходил, хотя изредка его все же при глашали. И, конечно же, вместо дружеских бесед Павел читал друзьям морали:

– А кто вам еще лекции читать будет?

– Сам-то ты чем занимаешься?

– Да что я, что я?! – Павел был раздосадован. – Речь сейчас не обо мне идет.

Андрей посмотрел на Павла с укором:

– Не понимаю, чего ты хочешь от меня добить ся… – Это я не понимаю. – Перебил его Павел. – Вы совершенно замкнулись: университет, бухло, дом. Ей богу, в жизни никакого разнообразия, никакого творче ства, никаких смелых проектов. Ты вот скажи, когда ты в последний раз книгу какую-нибудь в руки брал.

– Ты прям как мама говоришь. Честное слово, я этими разговорами уже сыт.

– А я буду тебе ими докучать! Жизнь проходит мимо, Андрей, а вы даже ничего не пытаетесь сделать, чтобы ее удержать. Так ведь и будете развлекаться всю жизнь. А после университета куда? Работать? И все?

– А что тебе еще нужно от жизни?

– Мне? – Павел удивился вопросу. Он даже зап нулся, и на какую-то битую минуту замолчал.

– То-то же, господин Раскольников. – Выдохнул Андрей. – Здесь не все такие амбициозные, как ты. Не все здесь могут похвастаться талантами. Мне, например, совершенно не нужны эти твои свершения. Я – малень кий человек и мне это не страшно. Я поживу в свое удо вольствие, поработаю вдоволь, даже жену с детьми себе заведу. И буду умирать в старости в окружении родных, мне будет спокойно за прожитую жизнь. Я буду знать, что лишнего ничего не сделал. А ты чем можешь похва статься?

Павел не ответил. Он только недовольно посмот рел на Андрея и уже собирался уходить, но Андрей про должил.

– Ты уверен в своем завтра? Ты знаешь, что с то бой будет после? Думаешь, мало таких, как ты? Тех, кто днями и ночами ничего не делает, только о величии меч тает. Ты зайди в Интернет, почитай, если тебе будет ин тересно, сколько сейчас молодых и перспективных писа телей, которые уже горы бумаги извели и которых никто не читает, кроме них самих и их близких. Толстые с Дос тоевскими – это гении, их мало. А ты ведешь себя так, как будто хочешь доказать всем, что ты их кровей. Отку да такая уверенность, что ты один из них? Да и осталь ным-то теперь что, в петлю лезть? Ты думаешь, я глуп?

Мне незачем утешать самолюбие таким образом, нет причин изливаться в проклятиях или дифирамбах. А те бе? Что за уверенность, что твой проект не станет про вальным?

– Я, по крайней мере, попытаюсь. Если повезет, ты будешь после печалиться по поводу моего тепереш него ухода, а если не повезет – тихо сопьюсь, но никто не узнает. Прощай. – Павел быстро встал и вышел, даже не дожидаясь, чтобы Андрей закрыл за ним дверь.

Предуведомление ко всякому последующему прочте нию:

главы, в которых автор и персонажи меняются местами.

Прочтение второе, университетское В драме будущего обстановка бу дет совсем иная, чем в современной драме. Прежде всего будет устранена вся сложность перипетии. У героя есть прошлое – воспоминания, но нет на стоящего: ни жены, ни невесты, ни дру зей ни дела. Он один и разговаривает только с самим собой или с воображае мыми слушателями. Живет вдали от людей. Так что сцена будет изображать либо необитаемый остров, либо комна ту в большом многолюдном городе, где среди миллионов обывателей можно жить так же, как на необитаемом ост рове. Отступить назад к людям и обще ственным идеалам герою нельзя. Зна чит, нужно идти вперед к одиночеству, абсолютному одиночеству.

Лев Шестов (Апофеоз беспочвен ности).

…и хотя обычно эпиграф призван служить хоро шим вводным словом для дальнейшего прочтения, зара нее настраивая мысль на поиск нужного смысла, умение выставить нужное в эпиграфе – великое искусство слова, коему Павел так и не обучился. Эпиграфы менял он че ресчур часто, к этому же он пришел в последней своей редакции. Другие оставил без изменения, поскольку про ставлял он их еще в самом начале своей писательской карьеры. Но что-то было в этом эпиграфе… Последнее время Павла все чаще посещало какое то ощущение оторванности. Создавалось впечатление, что нарушилась преемственность памяти, события выби лись из привычного для них порядка, разбросались по неизмеримой временной необратимости. Павел думал, что только для человека могут существовать качествен ные изменения, только для человека течет время. Только человек не подчинен суровым внешним законам, он сво боден от всего, но только не от времени. И сколько бы ни пытаться, никогда не вырваться из этих тяжелых объя тий. Да и как вырваться? Ну, скует тело смертный холод, прекратит развиваться содержание, прекратит пульсиро вать мысль в голове, не будут чувства больше разливать ся по миру, а дальше-то что?

Время. Самое загадочное из всего загадочного.

Неуловимое, жизненно важное, необходимое, неумоли мое время. «Оно ли не есть та самая сила, что все подта чивает?» – вопрошал Павел. Не у него ли мы все в долгу?

И что же? Самый редкий и невосполнимый ресурс, или напротив, это мы – ресурс у временности на удочке, ло вим впечатления, чтобы пытать память на старости лет.

Вопросы летели в пустоту, не требуя никакой попытки ответа. Совсем другие вопросы требовали внимания, но всегда проще удариться в философские упражнения, не жели искать истину.

Павел рискнул позвонить Ярославу. Никогда они не были близки, что-то смущало Павла в этом человеке.

Что-то было в Яре совсем-совсем темного, чего никто не знал. Встреча их состоялась в ноябре, аккурат в день, ко гда зима основательно прописалась в городе.

Ярослав встретил Павла холодно. От взгляда его Павлу стало вдруг не по себе.

– Ты хотел поговорить? – Спросил Ярослав стро го.

– Да. – Ответил Павел смущенно. – Я хотел кое что узнать у тебя.

– Что именно?

– Это на счет Веры.

Ярослав удивленно поднял бровь:

– Ну что же, спрашивай.

Павел потупился. Он вдруг остро почувствовал всю неуместность этого разговора. Но отступать уже бы ло некуда. К тому же, было ли какое-нибудь преступле ние в его вопрошании.

– Я знаю, что ты что-то знаешь о ней, Яр.

– Знаю, – резко ответил Яр. – Что тебе интересно?

– Ты держишь с ней связь, верно? – Сбился Павел.

– Как она?

– В порядке. К чему эти расспросы?

– Ты знаешь… – Ничего не было, – холодно перебил Ярослав.

Павел резко поднял взгляд на Ярослава. Он вы глядел серьезным, сдвинул брови, смотрел теперь на Павла, наклонив на бок голову.

– Ничего? – Робко спросил Павел.

– Ничего. – Подтвердил Яр.

С несколько секунд Павел стоял в замешательст ве:

– Это неправда!

– Ты бредишь. – Не изменившись в лице, ответил Яр.

– Это ты бредишь, – сказал Павел раздраженно. – Я знаю… – Ничего ты не знаешь, – оборвал его Ярослав. – Иди, проспись.

Этот разговор совсем выбил Павла из колеи, то он скрежетал зубами от злости, то придумывал речь, чтобы извиниться перед Ярославом и попросить его, чтобы он забыл об этом разговоре. В иное время Павел мучился от собственного малодушия и думал, что самым правиль ным решением было бы дать Ярославу по лицу. Все эти мысли привели его к такой туманности, что он иной раз и думал, что ударил Ярослава, а иной раз не мог понять, был ли этот разговор вообще.

Университетские будни заставили как-то поза быть о случившемся. А точнее, Павел проснулся на сле дующий день в аудитории как ошпаренный, было такое ощущение, что полностью вся кровь, которая только бы ла в организме, прилила к голове и собиралась пролиться из глаз фонтаном, будто его обдали кипятком, пока он спал. Такое ощущение, однако, продолжалось несколько дней. И было связано, как решил Павел, с тем, что он со всем почти не спал, а пребывал в каком-то туманном за бытьи, оттого и создавалось ощущение, будто его посто янно будили, всякий раз, обращаясь к нему, отрывая его от мыслей. Мысли впрочем, так же строем покинули его голову. Откуда-то издалека доносилось, что нужно вер нуться к Ярославу, хотя и не прямо – он явно что-то знал.

Единственная лазейка к Яру лежала через Андрея.

Но как можно было вернуться к Андрею теперь, после громкого ухода? Павел был растерян, он смотрел на мир будто со стороны, безыдейно, безучастно.

Такие состояния продолжались целую декаду, по ка Павел вдруг не соскочил в одну ночь с дивана и не включил компьютер. С этого момента (не могу сказать, какой был день, в дневнике Павел ничего не писал в то время) он сидел за компьютером каждую ночь, размыш ляя над одним и тем же документом. Документ этот, впрочем, был уже много раз отредактирован, еще в ста родавнем варианте, написан и переписан, уничтожен и восстановлен – эта была первая повесть Павла, которая еще тогда сделалась для него костью в горле, и осталась ею до сего дня.

Почему костью в горле? Забежим, впрочем, впе ред. С этой повестью Павел связывал большие надежды.

Он бился над ней несколько месяцев, гордился до жути, однако не сумел довести ее до ума. Ни одно из своих произведений, Павел не оберегал настолько сильно, на сколько он возился со своей первой повестью. Нет, это было не первое его литературное чадо – все остальные были мертворожденными, хотя Павел выносил им диаг нозы еще до их выхода в свет. Ни одна повесть не видела мира, хотя писалось их неимоверное количество. Они все безжалостно сжигались, кипы тетрадей, сотни задумок.

И вот только она почему-то осталась, рука не поднялась ее уничтожить. И писал-то ее Павел как-то нервно, не как все другие, он каждый день удивлялся, перечитывая давешние записи, будто ничего подобного никогда не приходило ему в голову. Конечно, это писал он – тут нет никаких сомнений, но идеи текли совершенно стихийно, неконтролируемо.

Я помню, Павла все время тревожила мысль, что он не сможет дойти в своих литературных исканиях до правды. Он не хотел писать глупенькие выдумки и сказ ки, напротив, ему хотелось посмотреть в глаза самой действительности, не огрубить, но выразить суть в самом голом реализме. Но грубый реализм – это тоже искусст во, он всегда рискует удариться в пошлость, чего Павел стремился избегать. Ему не хотелось писать банально стей, поэтому он решил, что литературная форма – пер вое, чем можно пожертвовать ради истины.

Но он никогда четко не представлял себе, что та кое литературная форма. Читая хорошее произведение, Павел никогда не примечал удачные ходы автора, равно как и не видел его ошибок;

содержание для него всегда было на первом плане. Но вместе с тем, эти мысли ввер гали его в ужасную тоску. Сам по себе литературный та лант не был гарантом успеха, а любая, пусть даже самая распрекрасная истина, написанная на заборе, вряд ли ко гда-либо станет общеизвестной. Но те маленькие исти ны, которые Павел лелеял в своей собственной душе, требовали и взывали именно к литературной форме, они ни за что не хотели оставаться верными только одному человеку. С другой стороны, Павел смотрел на все праг матически, и речь не о куске хлеба – он никогда не писал в стол, нечто совсем другое, отличное от графомании, каждый вечер усаживало его за работу над повестью.

Проблемы ударили самые прозаичные – изна чально Павел не мог придумать названия для повести.

Было одно, которое очень нравилось, однако по смыслу не подходило, косвенно задевая сюжет, другое же, на против, выражало самую соль авторской мысли, но не было столь поэтичным*. Павел разрывался. Ночами, прежде чем заснуть, он представлял себе картины каких то событий, которые было бы хорошо (по его мнению) отразить в тексте. Эти картины были настолько красочны и красноречивы, что сам процесс их созерцания достав лял Павлу удовлетворение. И хотя ни одна из них не бы * Первое – «Сказка о песочных часах», второе – «Смутное время».

Исходя из дневниковых записей – обе повести – вариации на одну тему, причем, «Смутное время» – позднейшая переделка «Сказки». – В.Ч.

ла включена в текст, в них, наверное, было больше смысла, чем в самой повести. Позже, используя такой метод, Павел будет пытаться просматривать все свои ли тературные пробы – уметь представить выписанный об раз станет для него признаком хорошего тона.

Но еще сильнее забегая вперед, можно отметить, что первая же его повесть стала для Павла сильнейшим разочарованием. Он, конечно, никогда не претендовал на гениальность, однако сразу понял, что самая тяжелая плата за подобный изнурительный труд – молчание. Па вел тут же сделал несколько копий повести, разослал их своим знакомым и университетским товарищам, однако никаких содержательных отзывов не последовало. Кое где сказали изменить диалоги, кто-то сказал, что сухова то, публицистично. О, это ввергло Павла в совершен нейшую печаль. «Сухо? – вопрошал он себя. – Да куда уж эмоциональнее-то?». Как бы то ни было, ни одной мысли по существу. Позже Павел прямо-таки возненави дит эту повесть, а вторую и вовсе не станет никому пока зывать, задумав, будто откроет ее первому, кто спросит.

Но желающих было не много. Павел навяжет ее одному приятелю, но тот даже и не прочтет (что окончательно выбьет Павла из колеи).

Единственное, что никогда не вызывало никакого сомнения в его первой повести – специально выбранный эпиграф. Он был слишком длинным для эпиграфа, слиш ком претенциозным, слишком кричащим и прямым, на мертво приросшим к тексту повести, и в то же время, выступал подтверждением актуальности происходящего действия.

Сказка о песочных часах Землю теперь населяют железные люди. Не будет Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им.

Все же ко всем этим бедам примешаны будут и блага.

Зевс поколенье людей говорящих погубит и это, После того, как на свет они станут рождаться седыми.

Дети - с отцами, с детьми - их отцы сговориться не смогут.

Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю - хозяин.

Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то.

Старых родителей скоро совсем почитать перестанут;

Будут их яро и зло поносить нечестивые дети Тяжкою бранью, не зная возмездья богов;

не захочет Больше никто доставлять пропитанья родителям старым.

Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью.

И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель, Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадет. Человеку хорошему люди худые Лживыми станут вредить показаньями, ложно кляняся.

Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Скорбно с широкодорожной земли на Олимп многоглавый, Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело, К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных, Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет.

Гесиод, «Труды и дни»

Снег. Первый зимний снег. Есть в нем что-то пу гающее и завораживающее. Когда в безмолвии застыв шего города растворяется ежедневная суета, гаснут лам пы, когда замирают улицы, кажется, можно услышать снег. Если подойти к окну и вглядеться в ало-свинцовое ночное небо… в то небо, которое, того гляди и рухнет на судьбы миллионов людей, чьи взгляды до конца дней приковала земля. Кружится голова от этой хаотичной выси, от этого белесого вальса, в котором иной раз мож но различить слабый шорох, а иногда может показаться, что слышишь шаги – идет время.

Люди с давних пор сокрушаются о темноте своего времени, но разве ж это справедливо? Разве время может в чем-то быть повинно? Глупо винить в своих ошибках безличную внешность. Это было бы слишком просто. Но что такое время? Время ведь суть сила, которая способ ствует всякому изменению. И все меняется, но… камни, как и прежде останутся камнями, хотя бы и наступят ко гда-нибудь времена, когда их нужно будет собирать.

Я жил, как подобает любому молодому человеку, так, во всяком случае, мне казалось. И как любого моло дого человека, меня не смущало ни собственное неверие, ни тот ползучий нигилизм, который уже прижился в са мом сердце современного общества. Я и представить-то не мог, что однажды смогу добраться до самого дна не верия, впрочем, пока я жил себе и одинаково пренебре жительно смотрел на современных мне людей, будь они коммунистами или иными религиозными занудами. Жил до тех пор, пока случай не столкнул меня с одним чело веком.

Работал я тогда психологом в одной захолустной больничке, а точнее, в психоневрологическом диспансе ре, который находился на самом отшибе, за чертой горо да посреди широких степей. Добираться туда приходи лось иной раз по полтора часа, и оттуда столько же, но, честно, выбор мой был не велик. Всякому психотерапев ту нужен опыт, новички, пусть даже и с красными ди пломами, ни в ком сочувствия не вызывали. Мне-то и здесь с трудом удалось выбить местечко, и то с нищен ской зарплатой да с испытательным сроком на три меся ца, но на безрыбье и рак рыба, ничего не поделаешь. А впервые я попал в эти стены еще студентом, на произ водственной практике, правда, она проходила в другом отделении, да и практиковались-то мы так, – подай па троны. И когда я впервые очутился в приемном отделе нии больницы, я был, мягко скажем, очень удивлен. Я тогда случайно наткнулся на мальчишку, который, вид но, с собой покончить хотел, да вытащили. Лицо у него было сильно обожжено, рука вся изрублена, будто он ки слоту пил, а вены будто топором пытался перерубить. Но это, впрочем, было не самое страшное. Мне показалось, что где-то в глубине души он все же довел до конца свое черное дело, и что моему взору открылся уже не человек, а какое-то его механическое повторение, эхо. Человек, начисто лишенный взгляда. И сколь бы я ни всматривал ся в него украдкой – глаза есть, а взгляда нет, оттуда, из самых глубин души на мир смотрела какая-то нечелове ческая пустота, отсутствие. Он смотрел в одну точку, не мигая, и, казалось, даже не дышал. Глядя на него я, было, ужаснулся, – нас не учили работать с такими людьми, впрочем, потом пришла мысль, что я-то и не врач, не мое это дело. А страхи и ужасы это все так, излишняя гума нитаристика.

Каждый вечер я по обыкновению считал минуты до окончания смены. И хотя для большинства смена бы ла только формальностью, а у меня и фактической рабо ты всегда было лишь на пару часов в день, я не хотел ни чем гневить начальство и всегда уходил после окончания рабочего дня. А с другой стороны, задерживаться мне было нельзя, так как последний автобус в город уходил через полчаса после окончания смены, и опаздывать я не имел никакого права. Сложность, однако же, была лишь в том, чтобы, считая рабочие минуты, не заснуть бога тырским сном. И для этого я всякий раз пытался выду мать какое-нибудь действенное средство, но чаще всего мне приходилось мерить кабинет шагами и проклинать про себя человека, устроившего больницу за пределами города.

В тот знаменательный день меня неожиданно раз будил стук в дверь. От неожиданности я чуть не рухнул со стула, но быстро успокоившись, как можно тверже произнес:

– Войдите!

Дверь резко открылась, и в кабинет вошли три че ловека, под водительством местной медсестры-садистки.

Эта старуха работала в больнице уже сорок лет, и все, кому доводилось с ней когда-либо работать, приходили в трепет при ее упоминании. Она, как мне показалось в день нашей первой встречи, была бы из тех злых класс ных руководительниц, которые бьют в классах учеников и таскают их за уши, если ей довелось бы устроиться в школу. Но если детей миновала участь попасть под горя чую руку, местные больные ощущали на себе все прелес ти ее тяжелого характера. Конечно, у ее немилости были свои причины. Насколько я слышал от местных товари щей, однажды был побег из отделения, где содержались уголовники на время экспертизы, а она попыталась оста новить беглеца. Не могу судить, насколько это было не обходимо, да и не мне об этом судить, но медсестра по лучила тогда тяжелейшую черепно-мозговую травму, долго лечилась, делали ей пластику, но шрамы с той по ры основательно прописались на ее лице, а левый глаз и вовсе всегда смотрел вверх. В больнице все понимали и только отводили взгляд, молча соглашаясь со всеми ее издевательствами, и предпочитали не связываться;

не было у нее ни семьи, ни близких, пациенты, в общем-то, и были ее семьей.

– Не светит тебе сегодня домой, – заскрипела ста руха, подавая мне листок бумаги.

Я сделал вид, что читаю запись, хотя спросонья не смог разобрать ни единого слова. Притворяться мне, впрочем, долго не удалось, любопытство пересилило, и я даже прищурился, чтобы лучше разглядеть нарушителей спокойствия. У моего стола стояли еще два человека – пациент и медбрат-громила – местное карательное под разделение. Медбрат за плечо держал пациента;

тот ка зался в сравнении с ним совсем маленьким.

Я очень плохо помню пациента, словно урывками.

И хотя далеко не всякий человек обладает незаурядным талантом запоминать и описывать черты лица или детали гардероба, я почти ничего не могу сказать о его внешно сти. Помню только, что у него был пронзительный взгляд, такой, который иногда встречается у всякого ро да кликуш и юродивых. Это не пустой, отстраненный взгляд обсаженного наркомана, а напротив, режущий, колющий взгляд, он не дает покоя даже при спокойном выражении лица. Мне подумалось, будто именно о таком взгляде говорят, что его можно спиной почувствовать.

Помню, что он был давно не стрижен, немытые волосы его вымокли и скомкались, лицо было грязным, больше не помню о нем решительно ничего. Да и возможно ли запомнить что-нибудь, если человеку страшно смотреть в глаза.

Вообще, это для меня совершенно особый во прос, – я когда-то «коллекционировал» взгляды. Еще со школы мне нравилось смущать людей, глядя им прямо в глаза. Помню, например, как столкнулся на школьном переходе с девушкой, которая мне когда-то нравилась.

Помню, она была младше меня на два года, и что-то бы ло в ее смущенном взгляде такого, что хотелось смотреть на нее постоянно. За весь одиннадцатый класс я с ней так и не заговорил, хотя мне очень нравилось смущать ее, заглядывая ей в глаза на переменах, случайно сталкива ясь на школьных пролетах. Иногда в бессонные ночи ме ня, правда, еще посещает мысль, что, наверное, стоило с ней заговорить, а в остальное время я прекрасно пони маю – этих смущенных взглядов было вполне достаточ но. Но где-то там же, рядом с воспоминаниями о ней, скрывается и совсем другое воспоминание, о взгляде ма ленького мальчика, стоящего зимой на коленях посреди проспекта в самый людный час. Помню, как возвращался с очередного экзамена, когда вдруг наткнулся на этого юнца, оборванного, чумазого, кудрявого светловолосого мальчишку. Бывают у беспризорных детей совершенно разные взгляды, огрубевшие уже, познавшие и голод, и холод, и равнодушие людское, глаза их иной раз даже стекленеют от какого-то немого презрения к людям, и те их тоже презирают. Но у этого глаза были совсем другие, такие, которые, наверное, были у людей до грехопаде ния, а просил-то он всего грошик, но я и того ему не ос тавил. И взгляд его с тех пор стал для меня олицетворе нием совести, наверное, из-за его нечеловеческой крото сти я не могу забыть своего равнодушия (или малоду шия, тут уж все переплелось и переплавилось). Как-то один мой товарищ упрекнул меня за то, что я подал рубль просящей старушке, но этому мальчишке мало было рубля, у меня, небогатого, конечно, была хотя бы крыша над головой… Медбрат небрежно бросил пациента на стул пере до мной так, что я снова проснулся. Больной потер плечо и искоса посмотрел на стражника. Зачем его притащили сейчас в мой кабинет, я так до конца и не понял. Едва ли была какая-нибудь срочность в тестах, тем более, что па циенту еще даже врача не назначили.

– Может быть, вы отойдете? – Кинул больной че рез плечо медбрату, тот только посмотрел на меня недо вольно, но остался недвижим.

– Какая-то особенная срочность? – спросил я ста руху.

– Что? – переспросила та.

– Ждет до завтра?

– А что же тебе сегодня не работается? – резко от ветила медсестра.

– Мое время уже вышло. – Указал я на наручные часы. – Завтра все дело справлю. Что же он до завтрего не доживет?

– Может, стоит поговорить о тебе с заведующим отделения… – задумчиво произнесла старуха.

– А может быть, вы не станете впредь мне угро жать? – резко ответил я.

– Да ты совсем еще зелен! Ты глянь, на нем еще пахать надо, а он себе лишнюю минуту отдыха выгады вает. – Зарычала медсестра.

Медбрат потупился.

– В какую палату его определили?

– В третью.

– Завтра я буду в кабинете с десяти часов утра – зайдите, протестируем вас. Теперь, извините, мне пора собираться.

– Ну, я этого так не оставлю, – проскрежетала старуха.

– Доброго здоровья, – усмехнулся я.

Медбрат все также небрежно взял больного за плечо и вывел из комнаты. Бабка нервно улыбнулась и последовала за ними. Пациента определили в ее палату.

От этого разговора остался какой-то горький оса док, будто горькая пилюля на языке растворилась, и те перь преследует, сколь ее ни запивай. Впрочем, я только и успел смахнуть в стол лишние бумаги, одеться, и вы скочил под мокрый снег с дождем, чтобы точно успеть на последний автобус до цивилизации. Автобус этот был настоящей пыткой, мало того, что его пришлось дожи даться под открытым небом, так было настоящим подви гом выстоять здесь целый час под мерный скрип и не ус нуть. Если же удавалось куда-нибудь приземлиться, за дача становилась в сто раз сложнее. Всякий раз меня бу дил собственный портфель, когда падал передо мной в лужу на полу.


Мерзкая погода. Пока я дошел до дома, успел ос новательно вымокнуть. Но даже дома душе моей не на шлось покоя, я пол ночи лежал и смотрел в потолок, слушая, как капли падали с крыши и бились о мой подо конник. Сон не шел, и от этого становилось еще гаже, я и без того каждый день засыпаю на работе, а завтра будет совсем плохо. Да и взгляд этот все не давал покоя, хотя мне и думалось, что, скорее всего, ничего необычного в этом взгляде нет и быть не может – это все мои проек ции. А с другой стороны, мне еще и думалось, будто зря я не поговорил с ним, ведь время-то было. Но сколько я ни ворочался, сколько бы ни размышлял над всеми дела ми минувшего рабочего дня, заснуть получилось только глубокой ночью.

Пробуждение было мучительным. Голова словно прилипла к подушке. Утренняя проблема – не выскочить из постели, а в нее не вернуться. И хотя это всего лишь дело привычки, иная бессонница может погубить любой режим. Сбивается дыхание, водные процедуры отнимают непривычно много времени, краснеют и чешутся глаза, остальное – как обычно. С той лишь разницей, что чай остывает заметно быстрее.

На работу я приехал на полчаса раньше обычного.

И не оттого, что меня что-то сюда тянуло, напротив, что бы подальше убраться из дому, слишком заманчивой ка залась перспектива часок-другой поспать. Какое бы по ложение не принимало тело, натиск сна остановить было невозможно. Невольно приходила на ум пытка, когда людей заставляли стоять на ногах по нескольку суток.

Если человек падал – его били до тех пор, пока он не поднимался. Выстой так несколько часов с бессонной ночи, станешь истым гуманистом. Или напротив, поже лаешь каждого подвергнуть этому мучению. В любом случае, решительная встряска должна быть утром, чтобы дотянуть до заката. Я выскочил даже не поемши, решив, что если получится, перехвачу чего-нибудь по дороге, но прибыл на станцию прямо к получасовому автобусу.

Когда я пришел в палату, все уже были на ногах.

Сама палата представляла собой длинный зал, в котором справа от выхода расположились пролеты в отдельные жилые комнаты. Слева была небольшая столовая, туалет и комната для курения, в зале стояли горшки с цветами, кое-какая старая мягкая мебель и небольшой телевизор.

На входной двери в палату не было ручки, лишь особый замок с треугольной замочной скважиной, который от крывался специальным ключом. При желании, конечно, эту дверь можно было снять с петель одним ударом, и в первое время я даже искал какие-нибудь следы побега, но ничего так и не нашел.

Медсестра выкатила в зал двухъярусный столик с небольшими пластмассовыми стаканами – в них были лекарства, на нижнем ярусе стояли такие же стаканы с водой. Больные выстроились в длинную очередь. У сто лика на кресле сидел тот самый медбрат, который сле дил, чтобы больные исправно принимали лекарства.

Больные безвольно брали таблетки, выпивали, по том, как выдрессированные псы раскрывали рты, пока зывая медсестре, что они исполнили волю врача. Пришла очередь и новичка. Он прошел к столику, медсестра по дала ему стакан. Он недоверчиво присмотрелся к таблет кам, но выпил их. Старуха не спускала с него глаз.

– Рот открой… – прошипела она, когда он вдруг от нее отвернулся.

– Что? – удивился он. – Ну, нет, это без надобно сти!

Старуха натренированным жестом правой рукой вцепилась в его лицо и надавила пальцами на щеки так, что невольно больной раскрыл рот. Медбрат резко под нялся, но старуха недолго пытала больного:

– Не тебе решать, в чем есть надобность, – броси ла она пациенту. – Чай не на курорте, будь как осталь ные.

– Понятно, – тихо ответил новичок.

Лицо старухи стало много светлее, она поджала губы и махнула рукой, чтобы он шел по своим делам, а сама проверила, все ли лекарства розданы.

Пока я стоял у входа, в отделении воцарилась обычная обстановка. Больные начали расхаживать кру гами по залу, каждый своим путем, так, что получалось отличная иллюстрация «броуновского движения». Лица у всех были потухшие, безразличные, они, казалось, да же и не заметили прибавления в своих рядах. Они, ко нечно, заглядывали новенькому в лицо, но украдкой, будто он уже неделю здесь. Всякий раз мне становилось жутко при виде этой мертвой палаты, – пациенты не по давали решительно никаких признаков жизни, кроме этого вялого снежного вальса. Казалось, они только ме ханически продолжают двигаться, будто их за нитки тя нут. В основном в этой палате было тихо, только слыша лось, как безвольно шуршат одежды, как безвольные но ги шаркают по полу. Так они в основном и шуршали до обеда, потом капельницы, сон, опять этот беспокойный шорох, потом ужин, лекарства, шорох, сон. Те, кто был поздоровее, насколько мне было известно, проводили несколько часов в день за работой вне стен палаты. Те, кто был поздоровее. Но сейчас, честное слово, я бы не решился сказать, к кому из этих больных применимо это слово.

Тишина иной раз нарушалась всякими больнич ными нелепицами, когда кто-то из больных принимался безобразничать, вроде одного мужичка, который только что пытался оторвать дверь в курилку. По какой-то при чине больной забыл, что она открывается вовнутрь, но другие пациенты ему не напомнили, а от медбрата, кото рый пришел ему на помощь, он только шарахнулся.

Медбрат даже невольно рассмеялся, а старуха и вовсе никак не отреагировала, все так же сидела, ут кнувшись в какие-то свои записи на сестринском посту.

Мне всякий раз приходилось переступать через какое-то давящее презрение к этим медработникам, когда я вхо дил в их палату. Я оправдывал их про себя, будто без оп ределенных профдеформаций здесь невозможно выжить, что не всякий человек пойдет по своей воле работать с душевнобольными, что бывают профессии, где людям по роду обязанностей приходится быть живодерами, и не мне их судить, лишь бы они свое дело исправно делали.

А новенький, как я вдруг подметил, уже успел здесь уст роиться, и почти не выглядел подавленным, как вчера.

Он сидел, раскинувшись, на стареньком диване и без особого интереса глядел по сторонам. Я, впрочем, про жевал свое презрение и подозвал пациента:

– Доброе утро, – заторопился было я.

– Угу, доброе, – отозвался пациент.

– Хорошо устроились?

– Да не жалуемся… – пациент опустил взгляд.

– Хорошо вас тут приняли? – я жестом предложил ему прогуляться.

– Бывало и лучше, – выдохнул пациент.

– Вы уж не серчайте на медсестру, – начал я, из виняющимся тоном. – Она чуть того, сами понимаете, всю жизнь в больнице провела.

– Да это ерунда, – махнул рукой пациент. – И не такое видали. Вы ко мне по делу?

– Да, – ответил я, – нужно провести кое-какие тес ты. Много времени не отнимет.

– Тебя ждет к себе главврач, – проскрежетала ста руха, когда мы проходили мимо ее стола.

– Хорошо, – отозвался я, пытаясь говорить как можно более сдержанно и вежливо, – что-то срочное?

– Зайди, он сам обо всем расскажет.

«Донесла», – пронеслось в моей голове.

– Проблемы? – вдруг спросил пациент.

– Что?.. ан-нет, ничего особенного. – Протянул я.

– Давайте быстро все справим, да и дело с концом.

Мы покинули палату и проследовали в кабинет.

Шли молча, всю дорогу пациент тщетно пытался запом нить обратный путь. Однако невозможно было сразу найти нужное помещение, оказавшись здесь впервые.

Всякий, с кем мне довелось разговаривать, указывал на это замечательное свойство нашего отделения. Я хотел было предупредить об этом пациента, но не стал – меня как-то даже покоробило полное безразличие, выписанное на его лице.

Я кивнул ему на стул, он сел, заложил ногу на но гу и не без ехидства спросил:

– Что же это вы... на рабочем месте курите?

– Нет, – отозвался я, – так заведено. Если хотите закурить, подождите, пока мы закончим. Как вы сюда попали? – помолчав начал я, когда вдруг обнаружил, что нужных мне анкет нет на положенном месте.

– Долгая история, – отмахнулся пациент.

– Я не тороплюсь, – ответил я нервно, копаясь в ящиках. Письменный стол, пожалуй, еще наркомбеды помнил. Нижние ящики открывались с трудом, на неко торых не было ручек, а те, которые были, позеленели от старости. Столешница была монолитная, не лакирован ная, она сохранила еще чернильные разводы, помнила сотни влажных уборок. В целом в больнице мебель была немногим лучше, хотя я и слышал о каком-то отделении, где вполне неплохо можно было жить.

Пациент посмотрел на меня с тоской:

– Меня перевели сюда на обследование из боль ницы скорой помощи. – Нерешительно начал он.

Нижний ящик стола вывалился полностью, на прочь отказываясь встать на место. Я с трудом запихнул его обратно.

– А там вы что делали?

– Упал неудачно… – сверкнул глазами пациент.

– Расскажите чуть подробнее, пожалуйста, – чуть наклонился к нему я, – мне потребуется написать отчет о вашем состоянии, давайте упростим друг другу задачу, хорошо?

– Конечно. – Он потупился. – В скорой что-то не заладилось, перевели сюда. Я не знаю, никаких бумаг не видел, да и врачи мне ничего ровным счетом не сказали.

«Если бы на обследование, не поили бы лекарст вами», – подумал я. На пропускной еще не было никаких документов, стало быть, решение о лечении еще не при нято, не составлен анамнез.

– Кто ваш врач? – строго спросил я.

– Главврач сказал, что назначат сегодня к обеду.


«Стало быть, главврач принимал решение и выпи сывал лекарства сам. Дело у него. Значит, было какое-то предписание из БСМП», – подумал я.

– Интересно. А из-за чего, вы говорите, попали в больницу?

– Черепно-мозговая травма.

– Как вы ее получили?

– Это важно? – Пациент спросил как-то озабочен но.

– Несомненно.

– Не помню, – отрезал он.

– Возможно сотрясение мозга, – проговорил я се бе под нос. – Но в таком бы случае незачем было бы вас переводить сюда. Скажите, вы вообще ничего не помни те из того дня?

– Почему же ничего, кое-что помню. – Он по смотрел куда-то в сторону, потом коротко взглянул мне в глаза и уставился на пепельницу.

– Что помните? Как давно это было?

– Два дня назад. Помню, например, как возвра щался из перехода домой… – После работы? – Перебил я.

– В каком-то смысле, – запнулся он. – Формально я пока безработный, вот, перебиваюсь, чем могу – играю на скрипке в переходе.

– Почему в переходе?

– Нигде больше моя скрипка не нужна, – грустно ответил пациент. – О, нет-нет, у меня музыкальное обра зование, вы не подумайте.

На это его замечание я только вздохнул.

– Я сложил в футляр инструмент, собирался пойти куда-нибудь перекусить, но меня окликнули. Ну, я ниче го такого и подумать-то даже не смог, обернулся, но, как выяснилось, подошли они за деньгами, а не за музыкой.

В общем, разговор, помню, не заладился… вот и все… – он прикоснулся двумя пальцами к виску.

Дверь приоткрылась, показался заведующий отде лением. Он строго посмотрел на пациента и кивком го ловы показал мне выйти.

– Тебе передали, что я просил зайти?

– Да. Я хотел подняться к вам чуть позже.

– Хорошо, потом и поговорим. – Главврач развер нулся.

– Подождите. А чего же его к нам-то направили?

– Во сне много разговаривает, – ответил главврач, не поворачиваясь.

«Проклятая старуха!», – пронеслось в голове. Я вернулся в кабинет. Пациент щурился и тяжело дышал.

Секунду я стоял над ним, не зная, куда бежать. Он за крыл левый глаз:

– Не обращайте внимания, болит голова. Такое случается временами.

– Это важно, – произнес я деловым тоном. – Вы говорили об этом врачу в больнице скорой помощи?

– Да, говорил.

– Во сне разговариваете? – как бы между делом спросил я.

Больной не ответил, но мне на секунду показа лось, что этот вопрос его очень сильно задел, даже, мо жет быть, напугал. Он перевел взгляд.

– Это важно, – не вытерпел я.

Он тяжело вздохнул:

– Медсестры в больнице говорили, будто да, раз говаривал. Или, будто даже кричал. – Потупил взгляд пациент.

Я нахмурился:

– Кричали? Отчего же?

Пациент начал нервно ломать пальцы:

– Я… – он потупился. – Видел страшный сон, ну, или видение, называйте, как душе угодно.

– О чем было это видение? – спросил я осторож но.

Больной недоверчиво посмотрел на меня:

– Оно было о Кроносе.

– О ком?

– О Кроносе, – повторил он робко, замолчал на некоторое время и после продолжил. – Не помню, как все это произошло, был какой-то провал, будто сама дей ствительность вдруг оборвалась и замерла… а я наобо рот, проснулся, правда, не знаю, где. И место незнакомо, да и местом-то это назвать сложно, так, не место, а ост ровок небольшой в пустоте, куда ни глянь, ни стен, ни потолка, только слева от меня, – он машинально указал влево, – картотека была большая, старинная, а ящики все пронумерованы. Рядом сидел кто-то, и в длинный такой ящик складывал карточки, пробивал их с боку, нанизы вал на длинную спицу, прилаживал ее внутри ящика, и возвращал его в стеллаж… – Это был Кронос? – перебил его я.

– Что? А.. д-да, это был он. – Запнулся больной.

Он вообще говорил тяжело, прерываясь. – Потом он по вернулся ко мне, когда я встал на ноги, и поприветство вал меня. Я спросил его, кто он таков, и где мы находим ся, на что он только рассмеялся, а потом и говорит, дес кать, у него много имен, кому-то он представляется смертью, а для меня же он будет Кроном, повелителем времени… – Это был человек? Как он выглядел? – Спросил его я, когда пациент вдруг замолчал.

– Не уверен, – ответил пациент, сонно глядя на меня. – Он был высокий такой, замотанный в какое-то черное тряпье из грубой ткани, на голове капюшон, но лица не было видно, да и вообще, казалось, что лица нет, а только какое-то совершенно невыразимое зияние, тьма.

– Он помолчал с несколько секунд, а потом продолжил. – А место это, объяснил Крон – нигде, сюда проваливают ся мгновения, выпавшие из памяти.

Голос у него был какой-то раздражающий, шипя щий. И говорил он странно, как-то медленно, будто из далека.

– Зачем я здесь? – спросил я у него.

– Ты явился сюда, чтобы предстать пред судом времени, – прошипел он.

– Я умер?

– Не торопись, – ответил Крон. – Всему свое вре мя.

– Так если же я живой, почему тогда я здесь?

– Я же сказал, не торопись! – оборвал меня Крон.

– Я не говорил, что ты живой. Ты здесь, потому что слишком много жаловался, вот и приехали. – Он остано вился на секунду, а потом продолжил уже несколько спокойнее, – видишь ли, – он обвел рукой перед собой, – время, – яснейшая из субстанций, а ты жаловался, будто оно стало смутным. Ну что ж, коли ты пришел за смутой, я тебе помогу.

– Но я же, напротив, стремился к ясности! – Воз разил я ему.

– Значит, яснее поймешь, – парировал Крон. – Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он повел меня к началу картотеки. К моему удив лению, она казалась бесконечной, во всяком случае, го раздо больше, чем показалась на первый взгляд. У ее на чала стояли огромные песочные часы, правда песка в них не было.

– Природа, – зашипел Крон, – совершила над со бой настоящее насилие, когда произвела на свет челове ка. И чем он ей отплатил? Ни тебе статности, ни тебе достоинства, сплошная пошлость. Человек, бесспорно, самое жалкое дитя природы. Но есть одно обстоятельст во, которое превращает всю вашу трагедию в настоящий фарс – ваша тупая уверенность, что вы вполне осознаете, что делаете. – Он ткнул мне в грудь железным пальцем. – Вы были призваны для великой цели, внести свет разума в природную неосознанность, вы должны были стать са мосознанием природы, вывести ее на новый виток разви тия, но пока что вы не оправдываете оказанного вам вы сокого доверия.

– А ты что же, учить нас намерен?

– Нет, – ответил Крон, – нет в этом никакой нуж ды. Природа дала вам достаточно материалов для обуче ния. Мне велено вас проэкзаменовать. И вы пару раз уже приходили ко мне на экзамены, правда, покамест успева ли договориться о пересдаче в последний момент. Но ничего, я терпелив, подожду еще, пока созреете.

Мы подошли к песочным часам, и Крон меня ос тановил:

– Вот и твой билет.

– Какой такой билет? – спросил я.

Но он не ответил, а только схватил меня и бросил в песочные часы. Только я не ударился об них, а оказался в верхней чаше, она была сверху донизу сплавлена, и выбраться я не мог.

– Природа, – зарычал Крон, – всегда стремится к динамическому равновесию, переходит от хаоса к поряд ку, и всякое ее проявление отражает эту гомеостатиче скую устремленность, стремление к бесконечному оздо ровлению, повышению устойчивости и стабильности, к самосохранению и преумножению своего бытия. И до поры все было хорошо, пока вдруг какая-то жалкая бу кашка, призванная, к слову, быть великой, не начала из вращать все наличные порядки, и навязывать свое урод ство самому бытию! Пока, наконец, состояние не стало критическим, и не началась диссеминация, которая так настойчиво ведет вас к терминальной стадии глупости.

Впрочем, мне все чаще кажется, что эта самая терми нальная стадия уже давно наступила, и только волею случая вы еще не достигли всеобщего просвещения. Но я терпелив, подожду еще.

Сначала я пытался разбить стеклянную стенку, но от моих ударов, руки и ноги начали осыпаться, превра щаться в песок и стали проваливаться в нижнюю чашу.

Потом меня вдруг разбил паралич, но не ощущение бес силия, а напротив, будто меня ударило током, так, что спина непроизвольно выпрямилась до ломоты, дыхание сперло и искры посыпались из глаз. Ощущение было на столько тяжелое, что я начал задыхаться. Через какое-то время приступ прошел, но осталось от него какое-то да вящее чувство отчаяния. Совершенно внезапно я очнулся в том же переходе, в тот самый момент, когда собирался уже идти домой, как раз в ту минуту, когда ко мне подо шли жулики. Картина была какая-то странная, мне даже показалось, что ничего этого не было, слышал я плохо, сильно болела голова, воздух казался прозрачнее обыч ного, было холодно. Рядом со мной, стояли несколько человек из числа тех, с кем я время от времени переки дываюсь словечком, когда прихожу в переход. Впрочем, теперь они отвернулись и отошли в сторону, заметив, что у меня намечается разговор с этим ворьем. Я совсем не помню, что они мне говорили, помню только, как отняли скрипку из рук, и как один здоровенный лысый детина разбил мне ее об голову, а потом, когда я упал, ударил меня ногой по голове. Впрочем, сейчас я почти не чувст вовал боли, голова болела и без того, и не оставляло ду рацкое чувство, что все это происходит не со мной, а я смотрю на это со стороны. Однако же и встать у меня не получилось, и я всем телом чувствовал, что лежу на хо лодной земле среди большого количества народу, и лю ди, да и вообще все предметы казались большими, боль ше обычного. Я не сразу понял, с чем это связано. Какая то дама, переступая через меня, отдавила мне правую руку, но она даже не обернулась, а только выругалась и ускорила шаг.

Больной поднял к лицу руки. Я только сейчас за метил, что запястье правой руки было у него синее и опухшее.

– Когда я открыл глаза, руки уже не было, – про должил больной, – она уже полностью осыпалась. Крон молчал.

– Выпусти меня отсюда! – закричал я. – Зачем все это нужно!

– Чтобы ты увидел!

– Что я должен увидеть?

– Темноту человеческой души.

– Но я ничего не понял!

– Мне что, нужно было тебе Аушвиц показать, чтоб ты понял?! – заорал на меня Крон. – Все то, что вам надо было знать, всегда было перед глазами! Но видно, пока вас носом не ткнешь в дерьмо, вы и не догадаетесь!

– Он на несколько секунд замолчал. – Хрен с тобой.

Пшел отсюда!

Но мне к тому моменту было уже не до Крона.

Почти все мое тело превратилось в песок, и теперь к гор лу подкатывал какой-то первобытный ужас. Меня броси ло в холод, голова резко закружилась, в глазах потемне ло. Но у Крона, наверное, был какой-то особенный план на этот счет, и я, открыв глаза, снова оказался на том же самом месте, где и в прошлый раз, – посреди перехода.

Люди все также переступали через меня, цыкали, с пре зрением оглядывая меня. Не знаю, сколько я так проле жал, пытаясь выговорить хоть что-то, но слова не могли пробиться сквозь тошноту и головокружение, поэтому я только беззвучно глотал губами воздух. Через какое-то время тошнота стала совсем нестерпимой, и я совсем по грузился во тьму… Меня разбудил звук разбившейся пепельницы.

Нет, я не заснул, просто рассказ пациента заставил меня задуматься. Я с ужасом обнаружил, что мой пациент на чал дрожать мелкой дрожью, лицо его пронзил ужас, он прикусил язык и выгнулся на стуле так, что тут же начал падать на пол. Я подхватил его, положил на пол и удер живал, пока не прошли тяжелые судороги, потом повер нул голову набок, чтобы он не задохнулся. Но к моему ужасу пациент не пришел в себя после припадка. Что де лать, я решительно не знал, поэтому стремглав бросился в коридор за помощью. Когда прибежали врачи, мне ка залось, пациент уже умер. Глаза его были открыты, лицо неестественно выровнялось, из приоткрытого рта текла слюна. Дышал он или нет, понять я в тот момент уже не мог.

Больного в срочном порядке перевели в главный корпус. Я пытался проводить его, насколько это было возможным, но врачи так суетились над ним, что я ре шил не путаться у них под ногами. Теперь-то они его точно залечат, уж слишком это медицинский случай. Ко гда я уходил, пациент только-только пришел в чувства, но не мог говорить, никого не узнавал, только в ужасе глядел по сторонам, даже мышцы лица его не слушались.

Он не понимал кто он, где он, и что вообще происходит.

Он был беззащитен как ребенок, без прошлого, настоя щего и будущего.

В тот день я никого больше не принимал. Никаких новеньких не было в палате, все прочие были давным давно опрошены. И хотя, формально, я мог бы уже поки нуть больницу, что-то меня удержало в кабинете. Внутри все кипело, и хотя здесь я уже многое повидал, привык нуть пока что никак не получалось. Мне постоянно хоте лось побыстрее убраться отсюда, но теперь я ждал ново стей. Я метался по кабинету без всяких мыслей, теряясь в каких-то ассоциациях-диссоциациях. Картина мира сма зывалась, я не спал и не бодрствовал, только время не умолимо шло.

Места я не смог найти и дома. Навалилась бес сонница, я слушал, как стрелка часов не спеша продвига ется по циферблату, как мерно стучит часовой механизм, унося в небытие каждую секунду. Куда?.. туда, где нам никогда не быть, куда невозможно вернуться. Неумоли мо. Мне хотелось, чтобы эти часы заржавели, хотя бы просто остановились, но я никак не мог найти в себе си лы подняться, лежал и слушал.

Наутро я пришел в больницу с опозданием на тридцать две минуты. Никогда раньше я не опаздывал. И первым делом к посту медсестер, но они ничего нового мне не сказали. Сказали только, что никаких вестей о па циенте не было, и велели подняться к заведующему.

– Как пациент? – Спросил я заведующего, во рвавшись в его кабинет.

Заведующий сидел над какими-то бумагами и ку рил. Он медленно оторвался от своих записей и строго, будто с недоверием поднял на меня глаза:

– Я ждал тебя еще вчера, – выдохнул он, – впро чем, теперь не важно. – Он прикусил губу и снова погру зился в свои бумаги.

– Он жив? – Спросил я, нервно шагнув в кабинет.

– В каком-то смысле, – заведующий скрестил ру ки на груди. – Его перевели в главное отделение, сейчас решают, что с ним делать… – В каком смысле?! – перебил его я. – Он пришел в себя?

– В себя ли, – задумчиво проговорил заведующий, – мы вряд ли уже узнаем. Он не говорит, да и вообще не узнает никого, полностью дезориентирован. У него был инсульт на фоне припадка и гипоксия.

– Это я виноват, – сорвалось с моих губ.

Заведующий вышел из-за стола:

– Ты виноват разве в том, что вовремя позвал медсестер. Хорошо это или плохо, не нам судить. Паци енты умирают даже в нашей больнице. Соберись, отнеси документы в главное отделение, а после езжай домой. И до понедельника мы тебя не ждем.

– Почему вы не сказали мне, что у него эпилеп сия?

– Потому что ты не врач. – Ответил заведующий и отвернулся. – Люди умирают. – Он помолчал. – Тем бо лее в больнице. Смирись с этим.

Я спустился в отделение. На посту сидела стару ха:

– Ну как, дали тебе выходной? – спросила она с участием.

– Да, – еле слышно отозвался я. – Вы что ли за меня похлопотали?

– А то, – отозвалась она. – Чай не первый раз та кое вижу. Ты эвона молодой какой, с непривычки и за пить можно.

– Я, наверное, подам заявление об уходе… – ска зал я куда-то в сторону.

– Незачем, – оборвала она меня. – Здесь всякое случается, за месяц ко всему не привыкнешь. Пока руки не огрубеют, постоянно кровавые мозоли будут, если ра ботаешь усердно.

– А вы когда-нибудь убивали пациента? – спросил я равнодушным тоном.

– Ишь, чего удумал, – заворчала она, – пуп земли нашелся, жизнь со смертью вокруг него вертятся. Ты вы воды-то, конечно, делай, да не зарывайся, не в реанима ции поди работаешь.

Я не нашел, что ответить и собрался было ухо дить, но она меня снова окликнула:

– Я собрала вещи больного. В нашем корпусе де лать им, скорее всего, уже нечего, так что, как будет время, снеси их в главное отделение, там решат, как их хранить.

– Хорошо, меня туда главный как раз направил, – отозвался я. – А много вещей?

– Не. Драная куртка, да обувь.

– Хорошо… Старуха передала мне вещи, я зашел за докумен тами и понес их в главный корпус. В регистратуре, куда я сдавал вещи пациента, я вдруг обнаружил на дне паке та дорогую черную записную книжку. Я быстро вынул ее, пока никто не видел, и начал с интересом разгляды вать, – она была немного потрепана, страницы сверху были влажные по краям, видно, она намокла вместе с курткой в переходе. Какое-то странное чувство вдруг защемило в груди, я сунул записную книжку в карман пальто и подошел к стойке регистратуры:

– Это все.

Дежурная взяла у меня вещи, ничего не ответив. Я быстро забежал в кабинет главврача, передал ему бумаги и покинул больницу. Все произошло словно во сне, а оч нулся я только в скрипучем автобусе, когда больница ос талась уже далеко позади. Весь день я пробыл в каком-то сумеречном состоянии, забытьи, разгуливая по городу безо всякой цели. О книжке пациента я вспоминал из редка, но так и не мог понять, зачем она мне. Что мне хотелось в ней найти? Контакты близких или друзей? Но что мне им сказать? Да и разыскивать-то мне их не хоте лось. К тому же я решительно не знал, что будет с боль ным, и сможет ли он оправиться от инсульта. Там, в главном корпусе, много таких пациентов, которые после инсульта утратили память, когнитивные функции, речь, там наблюдали больных с патологией нервной системы, больных альцгеймером или паркинсоном, или другими какими-нибудь заболеваниями, сейчас я не хотел вспо минать. На меня навалилась какая-то интеллектуальная апатия, не хотелось вообще ничего понимать и вспоми нать. А к книжке я приступил на следующий день, когда проснулся к полудню и вдруг отчетливо понял, что ниче го уже не исправить.

«Устал он непонимания. Вокруг столько людей, а я почему-то по-прежнему неприкаян. Я будто растворил ся, вдруг пропал с радаров и уже даже не пытаюсь лиш ний раз показываться никому на глаза – они ведь не хо тят ничего видеть. А я привык быть незаметным даже в самом людном месте. Неизбывно бытие одиночки, без ответно существование… А одиночество, как простое число, делится только на себя и на один. И есть в этой его простоте какой-то совершенно мистический ужас, оно будто вывернуто на изнанку – если его пытаться разделить, в ответ оно про порционально увеличится. И так всякий раз, пытаясь разделить, человечество раз за разом его преумножает… Массовая культура, коммунизм, нацизм, демократия или промискуитет – все это только одиночество, и ничего бо лее. Но общество настолько оглупело, что там, где чело веку банально не хватает тепла, ему подсовывают какой нибудь земельный, гендерный или еврейский вопрос, и ждут от него сочувствия и полной лояльности. О, нет, я не против социальной политики или прав человека, но горе тому обществу, где социализм или борьба за эти пресловутые права становятся единственным смыслом жизни.

В самом сокровенном человек остается одинок, а чужая душа – потемки лишь оттого, что никто не хочет внести ясности в отношения. Это раньше я думал, что люди просто не хотят видеть глубины в чужой душе, од нако же, истина даже проще, – люди просто не хотят ви деть. Людям в тягость глубина, они везде стараются най ти брод. Но можно ли перейти вброд человеческую ду шу, не изнасиловав ее при этом? Они будто нарочно от казались от свой же глубины, она пугала их, но вместо сладкого чувства победы осталась какая-то невыразимая тоска. Остались руки для механического набивания тек ста, но больше нет причин писать, да и некуда. Они ду мали, что отказавшись от души, они заново обретут тело, но вместо этого тело само превратилось в тень души, лишилось пола и надежды на спасение.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.