авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 4 ] --

Иногда мне кажется, что философия в современ ном мире – это особая форма инвалидности. Инвалидно сти именно потому, что она постоянно требует, отказы вая человеку в каком бы то ни было самодовольстве и маломальской надежде. А эти что? Они увязли в своем безличии, застряли в своем застревании, кажется, что они устали еще до рождения, и теперь, явившись на свет, призваны только к праздности и развлечению. Они так трясутся за свое жалкое существование, что мне стано вится смешно, – настоящая любовь к жизни требует ко лоссальных усилий, бесконечной работы над собой, а они, напротив, попрятались по платоновским пещерам, и лично надевают на себя оковы, только иногда ропща, что цепи им достались не со стразами. И все эти мыльные оперы, что проносятся перед их глазами, они называют высокими именами, даже не подозревая, что их атрофи рованная душа не способна к настоящей страсти. Они не знают, что лишь высокая душа способна на высокую страсть. Не на мерзость, а на такое напряжение жизнен ной силы, от которой разрывается душа, как разрывалась она некогда у Рахманинова, Бетховена, Шопена. Это их общество потребления, их бесконечная ода малодушию есть самая черная и самая страшная ненависть к жизни.

Разочарован… А самое смешное, что при всех признаках их духовной несостоятельности, почему-то именно я чувствую себя ущербным, неуместным. И со стороны, наверное, кажется, что это я произвожу насилие над собственной жизнью, а не они. Впрочем, с тех пор, как болезнь в этом обществе стала определяться степе нью неудобства, которое она доставляет больному, не чему удивляться. Действительно, – любовь – это болезнь, а гомосексуализм – нет. Все они ужасно боятся неволи, протестуют, не хотят быть батарейками и винтиками, бо рются за какую-то абстрактную свободу, но не видят, что их самое страшное рабство – это их собственная отрав ленная воля, они сами склоняют свою голову под ярмо, своими руками возводят себе концлагеря. Пройдет еще время и они начнут называть друг друга по порядковым номерам, чтобы подчеркнуть свою уникальность, им ведь кровь из носа нужно чем-нибудь друг от друга от личаться.

И что теперь остается? Я где-то слышал, что поздно бывает только на похоронах, и вроде бы я никого еще хоронить не собирался, но почему-то не оставляет меня какое-то совершенно нечеловеческое чувство без надежности, будто ничего нельзя исправить, – они ниче го не хотят знать. Остается, видно, только грустить о не прожитой жизни и проходить всякий раз мимо, когда хо чется остановиться и помочь…».

Я пролистал весь его блокнот и наскоро прочел все, что еще можно было разобрать. Бумага размокла, поплыли буквы, но и того что осталось было вполне дос таточно, чтобы довести меня до отчаяния, а потом и до приступа неестественного нервного смеха, что я неволь но погубил его, избавил, так сказать, от страданий. А по том наступила затяжная депрессивная стадия, период полнейшего опустошения, глубочайшего нравственного и душевного упадка. Я несколько часов кряду просидел в кресле в мрачной своей комнатушке, пока нелегкая не понесла меня на улицу.

Но улица меня встретила также холодно. На город в кой-то веке опустился туман, с неделю назад еще шел снег, а теперь город застрял в какой-то дождливой нере шительности, в каком-то недобром молчании. Я бродил по улицам несколько часов, успел основательно вымо чить ноги, постоять у памятника Бунину, дойти до уни верситета, но как ни старался я уходить от оживленных улиц, сколь ни петлял по заболоченным дворам – нигде не оставляло чувство безотчетной тревоги. Редкие про хожие только усиливали и без того воспалившееся чув ство мизантропии, правда о ее причинах я ничего не знал. Знал только, что людей я решительно ненавидел в эту секунду. Причем эта ненависть казалась мне абсо лютно обоюдным чувством, связующим звеном, которо го так порой не хватает, чтобы собрать все события дня воедино. Оказывается, все встает на свои места, если на эти серые улицы взглянуть сквозь призму общечеловече ской ненависти и презрения. Мне вдруг подумалось, что я ничуть не удивился бы, если б в какой-нибудь из тихих арок этих дворов-колодцев мне б под пояс пальто ткнул ножом какой-нибудь малолетний наркоман. И даже не из-за денег, нет, а просто так, по доброте душевной, – современному человеку совершенно неизвестны другие способы выражения внимания. И смерть, наверное, к ли цу этому дню и этой погоде;

где-нибудь, пусть даже в самом центре, в переходе упадет в припадке какой нибудь очередной непризнанный талант, и ведь никто не поможет, а зуботычины раздавать – так тут всякий го разд, долго искать не придется.

А с другой стороны, мне было горько – мне реши тельно не в чем этих людей обвинить, и в моей душе уже давно равнодушие и безразличие из редкой судороги ма лодушия превратилось в самую существенную черту ха рактера. Теперь же мне стало вдруг понятно, что равно душие – это самое страшное преступление, но вместе с тем я понял лишь, что и сам был настоящим преступни ком, и от этого мне тоже было горько. И, может быть, мне несказанно повезло в жизни, что бомба угодила не в мою хату, но закрывая глаза перед сном, я прошу, чтобы эта чаша миновала меня, а не кого-нибудь другого. А на завтра мне может уже и не повезти… Я проснулся от того, что какой-то случайный про хожий, выходя из маршрутки, задел мне лицо рукой. Я только нервно сморщился и вытер щеку рукавом пальто, а он цыкнул и полез через толпу к выходу. Ну а что мне нужно было ожидать? Разве ж можно вылечить приступ мизантропии так скоро. Я прислонил голову к темному стеклу маршрутки. Вряд ли у меня получится что-то ис править, во всяком случае, в этот смутный час ни одной ясной мысли не пришло бы мне в голову. Может быть, завтра?..

Там же, где суд справедливый находят и житель туземный, И чужестранец, где правды никто никогда не преступит, – Там государство цветет, и в нем процветают народы;

Мир, воспитанью способствуя юношей, царствует в крае;

Войн им свирепых не шлет никогда Громовержец-владыка.

И никогда правосудных людей ни несчастье, ни голод Не посещают. В пирах потребляют они, что добудут:

Пищу обильную почва приносит им;

горные дубы Желуди с веток дают и пчелиные соты из дупел.

Еле их овцы бредут, отягченные шерстью густою, Жены детей им рожают, наружностью схожих с отцами.

Всякие блага у них в изобилье. И в море пускаться Нужды им нет: получают плоды они с нив хлебодарных.

Кто же в надменности злой и в делах нечестивых коснеет, Тем воздает по заслугам владыка Кронид дальнозоркий.

Целому городу часто в ответе бывать приходилось За человека, который грешит и творит беззаконье.

Гесиод. «Труды и дни»

Со временем померкли воспоминания, как Павел писал свою первую повесть. Помню лишь, что он закон чил работу над ней пятнадцатого февраля. Все закончи лось внезапно, как и началось. Хотя раньше он размыш лял о том, что хочет быть писателем, работа началась со вершенно спонтанно, так же и завершилась. Закончив повесть, Павел выставил число и закрыл документ.

Окончание не вызвало никаких эмоций, он знал – работа только началась, предстоит еще редакция, хотя он хотел поскорее отдать еще сырую работу на чей-нибудь суд (об этом, он, впрочем, будет еще жалеть). Он лег на кровать, накрылся одеялом и уставился в потолок, оставаясь внешне спокойным, хотя состояние его было напряжен ным. Мысли находились в каком-то особенном беспо рядке, кипели, не создавая никакой четкой структуры, это была какая-то мыслительная судорога, трудно по добрать нужное слово.

Впрочем, не только сам процесс написания Павел вытеснил, в памяти моей не осталось также и момента презентации повести. Он поделился своей работой с не которыми сокурсниками (хотя опять же вытеснил, с кем конкретно и когда). Отзывы, впрочем, оказались неуте шительными. Кто-то пожал плечами, кто-то сказал, что следует поработать над диалогами, кто-то сказал, что слишком сухо, а кто-то и вовсе промолчал. Сначала Па вел делал умный вид, записывал отзывы в блокнот, пы тался спрашивать о критике, но после оставил это заня тие и решил, что никогда к нему более не вернется.

Критика не искоренила в Павле тоски по письму, нет, напротив, вскоре новая повесть заявила о себе в полный голос. И если первый блин принес очень много разочарований, вторая работа была попыткой прыгнуть выше головы. Она задумывалась как полноценный лите ратурный продукт, лишенный по возможности какого бы то ни было намека на детскость и наивность первой по вести. Она не должна была быть кричащей, но Павел хо тел, чтобы она оставляла за собою жажду мысли, хотя бы маленькую потребность обратиться к разуму. Правда, собственно философская подоплека этой повести под вергалась серьезному пересмотру, посему, работа над ней затянулась, что чрезвычайно тяготило Павла. Но, памятуя о предыдущем опыте, он не хотел торопиться и вносил поправки в нее в течение нескольких последую щих лет. Как бы то ни было, в душе Павла осядет тупое чувство, что работа над повестью так и осталась неза вершенной.

Эти повести, в общем-то, были самой важной и увлекательной частью его жизни в это время. Он с голо вой окунулся в каждодневную писанину, просиживал ночи перед монитором, исписывал кипы бумаг, размыш ляя о судьбах героев на скучных лекциях. На сессии эта увлеченность сыграет с ним дурную шутку, хотя Павел не станет расстраиваться. Напротив, он проявит настоя щее хладнокровие и полнейшее отсутствие интереса к своей дисциплине, провалив первый же экзамен. Первая же сессия окажется троечной, но ничему она Павла не выучит. Он забросит зачетку в самый пыльный угол и снова окунется с головой в свои повести. В то время они были для него гораздо важнее любых университетских дисциплин. Матушка лишь немного поскандалит, что он совершенно не учится, обнаружив его зачетку, но Павел даже не оторвет глаз от монитора, чтобы ее выслушать.

И эта университетская тоска будет преследовать Павла постоянно. Даже после того, как он переведется на философский факультет, впрочем, об этом еще рано.

Первые философские лекции, к слову, покажутся ему не вероятно скучными. Особенно, если принять во внима ние, что пары выставят в самое неудобное время – в во семь утра в понедельник. Это те часы, которые всегда давались Павлу с наибольшим трудом, все же он был по луночником, и в это время ему было не до занятий, не говоря уже о философии, которой на первом курсе он не хотел посвящать ни минуты. Переломный момент насту пил в конце марта, когда пересилив себя, Павел проснет ся к первой паре. Проклиная собственную затею, он по дойдет к аудитории и застанет в ней Владимира.

– Доброе утро, – Владимир подал Павлу руку. – Не ожидал?

– Привет, – смутился Павел. – Ты чего тут дела ешь-то?

– Я тоже не ожидал тебя увидеть. Преподаватель ваш заболел, я за него.

– И на лекции его не будет?

– И на лекции, – отозвался Владимир задумчиво. – Впрочем, это еще не повод на нее не ходить, – улыбнул ся он.

Владимир, как показалось Павлу, выглядел еще более взрослым, чем в момент их последней встречи. Он был одет в длинное черное пальто и держал в руках кейс, никто бы и не признал в нем аспиранта. Когда собрались студенты, он попросил старосту группы взять ключ на вахте. Староста тут же вернулась, жалуясь, однако, что в их корпусе давать ключи студентам не принято, и вахте ры выдали ей ключ под залог студенческого билета.

Владимир запустил студентов, посмотрел на часы и нахмурился:

– Много у вас человек в группе?

– Двадцать семь, – отозвался Павел. – К первой паре не все собираются.

– Это плохо. Староста, напишите, пожалуйста, список всех студентов и передайте его мне, я отмечу от сутствующих. А вообще, господа, стыдно опаздывать на занятия. Впрочем, это выговаривать нужно не вам, вы-то как раз вовремя. Давайте начинать потихоньку. – Он снял пальто, положил его на крайнюю парту на кейс. – Здравствуйте, меня зовут Владимир Сергеевич, семинар ское занятие по философии и лекцию сегодня у вас вести буду я.

Владимир говорил медленно, но твердо, уверенно.

Он был скуповат на жесты, однако студенты пытались слушать его очень внимательно. Сон прошел:

– Вы остановились на классическом рационализ ме, так?

Аудитория не уловила вопроса, студенты недо уменно переглянулись.

– Нет, мы ничего такого не проходили, – робко ответила студентка со второй парты.

– О чем шла речь на прошлой лекции?

Студенты зашуршали тетрадными листами. Вла димир продолжил:

– Мне было велено разбирать с вами сегодня ир рационализм на лекции, так что уж классический рацио нализм вы должны были пройти однозначно.

– О Гегеле, – ответили студенты.

– Угу. Ну, наверное, это только у нас возможно, что вы прошли Канта и Гегеля, но не проходили класси ческий рационализм. – Владимир улыбнулся. – А вооб ще, знаете, я недостаточно осведомлен, что конкретно вам читали и насколько хорошо вы знаете материал, и уж тем более, я не в курсе, как вы привыкли проводить се минарские занятия, поэтому давайте просто поговорим, обсудим, может быть, что-нибудь повторим для лучшего усвоения, хорошо?

Студенты промолчали. Владимир сел за стол:

– У нашего студента есть замечательная черта – если он что-то не хочет знать, никакими сессиями, штрафами или угрозами его к знанию не принудить.

Но и вы поймите меня правильно, я нисколечко не хочу вас мучить. Философию сложно понять только потому, что изначально вам никто не объяснил, зачем она собственно нужна. А без ответа на этот вопрос, философия теряет человеческое лицо. Поймите, если вы хоть на минутку забудете, что философия – самая конкретная из всех воз можных наук, что она зарождается из самой человече ской жизни и призвана ей служить – вы тотчас же пере станете ее понимать. Более того, вот вам и критерий фи лософии – подлинная философия никогда не отрывается от жизни, и тем отличается от праздной болтовни. Фило софия возникает в минуты тягостных сомнений, сомне ний, несовместимых с жизнью, и в этом, пожалуй, ее са мая главная отличительная черта. Эта особенность фило софии вырывает ее из ряда частных наук и ставит в один ряд с мифологией и религией. Помните, что вам говори ли на первой лекции?

Аудитория заметно напряглась и снова начала шуршать тетрадными листами.

– Мы говорили об античной философии.

– Хорошо, – вздохнул Владимир. – В таком слу чае, с этого давайте и начнем, однако в подробности вда ваться не будем – нет времени. Начнем с того, что можно выделить два фундаментальных ценностных отношения к миру – как к «своему» и как к «чужому». Современно му человеку эта проблема не кажется столь острой, по скольку с самого рождения он окружен изначальной пи тательной средой культуры. Все, что нас от рождения окружает, произведено на свет руками человека, в со временном мире культура как радиация, всюду проника ет, и все, чего бы она только ни коснулась, начинает ее излучать. Мир, который открывается современному че ловеку, уже на несколько раз пережеван, уже освоен, ос мыслен и обработан. Это мир «секонд хэнд», если можно так выразиться, а все возможные тайны, то есть, собст венно то, до чего еще не дотянулась рука человека, вы дворено на периферию цивилизации, окутано мраком и укрыто за семью печатями школьного образования. Со временный человек живет в рамках средней понятности, то есть вся окружающая его действительность уже ос воена, хотя по существу остается непонятной, но ровно настолько, чтобы не возникало никаких вопросов. Так что, человек сегодня как корабль в бутылке, он защищен со всех сторон от агрессивной внешней среды, красив, но в открытом море, увы, непременно утонет.

Мы увидим кардинально иное положение дел, ес ли обратим наш взор на первобытного человека. Ему противостоит не синтетический мир культуры, а бу шующая стихия природы, необузданная, титаническая и смертельно опасная. Среди природных сил человеческая воля оказывается бесконечно малой и, в сущности, чело век обречен на гибель, если ему вдруг не удастся здесь освоиться. При этом обратите, пожалуйста, внимание, что первобытный человек не имел под рукой никаких средств для борьбы с превосходящей его неизвестно стью.

Я должен, пожалуй, оговориться, что существова ние в «чужом» мире невозможно. Однако нам с вами сложно себе представить такое состояние, когда мир яв ляется человеку чужим, поэтому я попытаюсь проиллю стрировать это отчуждение на каком-нибудь конкретном примере. Вообще, на мой взгляд, показательным здесь можно найти сюжет одной из серий мультфильма «мага зинчик БО», видели такой?

Аудитория промолчала.

– Ну, ладно. Вдаваться в подробности не буду, расскажу вкратце. В одной серии Бо (заяц инопланетянин) объясняет одному из главных героев, что весь мир, в котором он живет, только декорация, а все окружающие его люди – биороботы. Человечество, согласно этой истории, давным-давно вымерло, а этого главного героя воссоздали из ДНК и создали для него искусственную среду, чтобы он рос и развивался. То есть, оказывается, что он один единственный человек, а все остальные (друзья и родственники) – только роботы, созданные для его комфортной жизни, дескать, воссоз дать человека по ДНК очень дорого, а роботы стоят ко пейки. – Студенты недоверчиво переглянулись. Влади мир продолжил: – Вообще, в мультфильме заяц ему все это наглядно демонстрирует, так, что у главного героя не остается сомнений в справедливости его истории. И вот представьте теперь ситуацию, оказывается, что вся его жизнь, равно как и все вообще окружающее было ложью, только спектаклем, а он сам – лишь средство, психотоп ливо, если обращаться к сюжету. Что остается нашему герою?

– Сойти с ума! – не выдержал студент в середине зала.

– Правильно! – Бодро подхватил Владимир. – Че ловек, оказавшись в такой ситуации, скорее всего, сошел бы с ума, или полез бы в петлю, что, собственно, и было продемонстрировано в мультфильме. Беда этого примера в том, что его сложно на себя примерить, сложно пред ставить себя в этой ситуации. Поэтому давайте обратим ся к примерам из жизни. – Владимир вернулся за кафед ру. – Следующий пример не такой наглядный, но вполне себе жизненный, а главное, все вы с ним так или иначе столкнетесь. Учитесь вы на историческом факультете, а пройдет еще четыре года и университет закончится. И вместе с ним, следите внимательно, закончится этап, ко гда ваша жизнь была четко структурирована, когда вы изо дня в день просыпались утром и шли на учебу, не неся при этом никакой более серьезной ответственности.

Причем, так было на протяжении последних пятнадцати лет. На протяжении пятнадцати лет вы учились, теперь же настало время выйти во взрослую жизнь. Вы специа листы-историки, социологи или политологи, выходите в жизнь, где дальше нет никаких заданных целей, откры тый горизонт без какого-либо указателя. Любое следую щее направление вы будете выбирать сами. И тут, конеч но же, вспоминается, что отныне вы должны себя содер жать, стало быть, работать, но кем? Кому нужны истори ки? Всюду требуются менеджеры по продажам, причем, обязательно с опытом работы. При этом смешно то, что университет требовал от вас просыпаться к первой паре, требовал серьезного напряжения мысли, раскрытия внутренних резервов и талантов, а тут – сомнительная работа, для которой не нужно ни талантов, ни образова ния, а главное, незаменимых людей здесь не существует.

Здесь человек только винтик, в сложном механизме ры ночной экономики. И никто вам уже не позволит прогу ливать первую пару, – такой работник никому не нужен, тем более желающих поработать пруд пруди при нашей то безработице. И вот вы проснулись в семь, чтобы в во семь выйти из дома, в девять быть на работе, потом час на обед, потом в половине восьмого дома, душ, быт, ужин, телевизор или Интернет, и вот уже ночь, да семь часов на сон. Сколько времени у вас осталось на жизнь?

И вот этот мир, где за опоздание выносят действитель ные штрафы, где от вас требуется лишь самая малость, бумажки в офисе перекладывать (экая важность!), или, что хуже, навязывать таким же замученным работникам как вы какие-нибудь сомнительные услуги, этот-то мир и есть ваша самая настоящая перспектива. Хотя вы с ней еще и не знакомы. И здесь, к примеру, человек испыты вает натуральное отчуждение, которое нужно преодоле вать, эта действительность нуждается в оправдании. Ча ще всего люди растворяются в буднях, или в телевиде нии, в наркотиках, алкоголе, сексе, секте или вообще вы прыгивают из окон. Вы знаете, что один из самых высо ких уровней самоубийств в Швеции, где очень высокий уровень жизни? Так вот, существование в чужом мире невозможно. Отчуждение нужно преодолеть. Можно, как я говорил, в бутылку полезть, а можно в партию. – Вла димир многозначительно помолчал. – Или вот другой пример из жизни – война. Войны бывают разные: миро вые и локальные, войны завоевательные и гражданские, войны отечественные и, пожалуй, главное, войны спра ведливые и нет. Нет и не может быть такой войны, на которой не было бы страшно, но есть войны, где людям понятно, почему они вынуждены заглядывать смерти в лицо, где людям понятно, за что они призваны умереть, а бывают войны, когда люди идут на смерть против воли, войны абсурдные, несправедливые. Как вы думаете, ка ково жить солдатам, вернувшимся с такой вот войны?

Как жить тем, кто выжил? Кто не сломался в перестрел ках, не сгорел в огне, в крови не утонул, как жить тем, кто заколачивал гробы с павшими товарищами? Как жить тем, кого сначала бросили на войну, а потом броси ли после войны на обломках какой-нибудь сверхдержа вы? Они ведь вернутся не в тот мир, из которого уходили в армию. – Владимир замолчал на несколько секунд. – Был, к примеру, один французский поэт, который решил пойти в армию во время первой мировой. И так уж слу чилось, что ему повезло, миновала его вражеская пуля.

Но вернувшись домой после четырех лет войны он за стрелился. Не смог он более жить в мире, где могут быть мировые войны, – не вынесла душа поэта.

Война, правда, это крайний случай, но в жизни любого человека могут произойти такие вот открытые переломы бытия, когда все привычные смыслы вывора чиваются наизнанку, делая существование человека не выносимым. Правда, когда человек по тем или иным причинам возвышается над обыденностью, он попадает в область «разряженной атмосферы», здесь наступает смы словое удушье, и нужно заново научиться дышать, нуж но преодолеть отчуждение, вернуть себе мир, в котором доселе была только суета сует. Высшая ставка как всегда жизнь, и только три пути – три фундаментальных спосо ба освоения бытия и соответственно три основопола гающих формы мировоззрения: миф, религия и филосо фия.

Я коротко оговорюсь, чтобы стало понятно, хотя на самом деле это, пожалуй, одна из самых важных про блем сегодняшнего преподавания философии, ибо сту дентов, понимающих, что такое религия, мифология и философия, можно заносить в красную книгу. Такое по ложение дел – пережиток позитивистской идеологии в науке, которая в нашей стране была многократно усиле на советской пропагандой. Миф это, прежде всего, спо соб человеческого бытия, основанный на смысловом по роднении человека с миром. В мифе человек проецирует свойства своей души на внешний мир, находя, таким об разом, в действии природной стихии уже знакомые ему страсти. Важно понять, что миф не существует для чело века, как некая внешняя система, напротив, миф – это и есть сама жизнь. Причем, миф отталкивается от осново полагающей интуиции мира как космоса, то есть замкну того совершенного и завершенного мира, в котором все органически связано и является частью целого, в том числе и человек. Миф – исторически первая форма взаи моотношений человека с миром, самая простая и вместе с тем самая живучая, он сопровождает человека всю его историю. Мифология видоизменяется вместе со всей че ловеческой культурой, она не является некоторым пере житком человеческой истории, а, напротив, в какой-то степени, выступает ее двигателем, хотя и сама претерпе вает серьезные изменения. Она открывает новые смы словые горизонты, которые, в свою очередь и реализу ются историей. Вместе с разрушением традиционных обществ, сословий, вместе с индустриализацией и урба низацией, когда постепенно культура выдворяет всякую возможную природу на периферию, мы можем наблю дать становление новой мифологии, призванной сориен тировать человека в мире социальных отношений, ста новление идеологий, политических, технических или на учных мифов. Потеряв органическую связь с землей и привычным традиционным укладом жизни, люди, так или иначе, структурируют свой опыт в новые мифологи ческие системы, собирающиеся уже вокруг «социального космоса» – государства.

– А о каких мифах вы говорите? – спросил сту дент с первой парты.

– Ну, к примеру, можно взять идею просвещения, идею прогресса науки. К примеру, нас долгое время при учали думать, что просвещение способно коренным об разом улучшить жизнь человека, что наука и познание облагораживают человека и так далее. А если вы всмот ритесь в новую и новейшую историю или просто огляни тесь вокруг, то все увидите сами. Например, массовое образование не привело к всенародному просвещению, о котором мечтали новоевропейские утописты, напротив, мракобесия стало чуть не больше, тут тебе и сеансы мас сового гипноза с обязательным заряжанием водопровод ной воды перед телевизором, тут тебе и предсказатели, астрологи, гадатели, колдуны и чернокнижники всех мастей. Поймите меня правильно, только наивный чело век мог полагать, будто если наука будет доступна про стому обывателю, он тут же бросится ее изучать. Или давайте даже вот на какой вопрос себе ответим. Знаете ли вы, чем деятельность ученого отличается от деятель ности бабки-гадалки? – Он помолчал и оглядел аудито рию. – Каким бы смешным этот вопрос вам ни показался, далеко не все студенты могут на него содержательно от ветить. Более того, вы когда-нибудь обращали внимание, что сама наука остается всегда как бы за скобками по вседневности, а обычный человек пользуется ее плодами, решительно ничего не зная ни о полупроводниках, ни о высшей математике, ни о квантовой механике, ни о си нергетике. Нас слишком хорошо приучили совмещать в уме понятие «мракобесие» и «средневековье», приучили думать, будто свобода и просвещение во многом сино нимичны, и что свобода вообще лежит где-то за преде лами церковного учения. Но знаете, свято место пусто не бывает. Вот скажите мне, чему вы научились в школе? – В аудитории повисло нервное молчание. Владимир улыбнулся. – Вот средневековый человек не умел зачас тую ни писать, ни читать, однако же, он умел возделы вать землю, охотиться, рыбачить, крестьяне сами строи ли себе дома, сами делали себе орудия труда, сами шили себе одежду. Да, они не умели читать, но при этом обла дали достаточным знанием, чтобы выжить. Или даже вот такой вопрос: сами-то вы сколько книг за последний год прочитали? Да и чему детей сегодня учат в школе? Кто нибудь из вас применял на практике полученное в школе знание? Или не так, кто-нибудь из вас способен приме нить полученные в школе знания? По чьему заказу напи саны те учебники, на которых вы учились? Кто составля ет образовательные программы? И, тем не менее, без ат тестата о школьном образовании в этом обществе вам делать нечего. Более того, скажите, кто из вас после окончания основного курса планирует заниматься нау кой? – Аудитория промолчала. – Мы ведь прекрасно по нимаем, что наука теперь никому не нужна, а девятьсот девяносто девять студентов из тысячи приходят в уни верситет только для того, чтобы получить пропуск в лучшую жизнь, не так ли? Поймите меня правильно, со временная система образования – это такая же, если так можно выразиться, религиозная структура. Она пытается занять такое же место в жизни человека, которое занима ла церковь в средние века, пытается быть мерилом прав ды и человеческого смысла. Более того, у нее есть свои ревнители и свои отступники, свои священники, дьячки и архиереи, а главное – в ней есть свои святые. Единст венное, что в ней нет – это Бога, а значит, нет и надежды.

Никто в нашей системе образования душу человеку не облегчит. Так что, получил ли современный человек сво боду, или нет, это еще очень спорный вопрос.

– А разве возможна свобода вне просвещения? – спросил кто-то из аудитории.

– Конечно, возможна. – Ответил Владимир. – Поймите правильно, основной вопрос просвещения только в источнике света. Но дело тут в том, что правда лежит вне каких-либо партийных программ или систем образования. Невозможно взрастить свободу, подсовы вая человеку очередные догматические решения вопро сов, которых он сам себе не задавал. Скорее нужно по мочь человеку самому научиться формулировать вопро сы. В конечном счете, ни один ученый на земле не может дать вам окончательного ответа, ответы вообще имеют свойство изменяться от эпохи к эпохе, а вот вопросы ос таются. И люди отвечают на эти вопросы собственной жизнью. Главная проблема просвещения и ее священной миссии заключалась в том, что «просветители» наивно полагали, будто знание – единственный свет в человече ской жизни, будто знание способно просвещать челове ческие нравы, исцелять пороки человеческой души. Но действительность упорна, а многознание действительно мудрости не научает.

Но мы несколько уклонились от темы, вернемся на грешную землю. Миф является колыбелью человече ской культуры, в мифологии отпечаталась юность чело вечества, наивность и, может быть, даже невинность че ловеческой души. В мифе человек связан с природой, как дитя связан со своей родительницей. Эта связь непосред ственна, она не доказывается, не является предметом рефлексии, не вызывает никаких вопросов и сомнений. И совершенно другое мы находим в религии и философии.

Наше слово «религия» ведь и происходит от латинского religare, что значит, восстанавливаю связь, связываю по вторно, заново. И религия, и философия одинаково воз никли из потребности в восстановлении утраченного единства, из утраты детской непосредственности бытия.

Как уже было сказано, в мифе связь человека с бытием и обществом сомнений не вызывает. Напротив, религия и философия без сомнения невозможны. Миф стремится растворить человека в мире, здесь человек не отделяет собственных переживаний от самих предметов, а все проявления собственной души приписывает богам, в то время как религия и философия удел оторвавшегося, свободного человека. То есть, мифология ставит коллек тивный интерес во главу угла, индивидуализм для него губителен, то есть миф подавляет свободу, в то время как религия и философия возникают в свободной человече ской душе, и выступают в качестве форм самосознания.

Нужно отметить здесь вот какую тонкость. По существу философия и религия призваны восстановить связь человека с миром, однако обращаются они к раз ным источникам. Мы с вами живем в век страшнейшей религиозной безграмотности, а вместе с тем по своей сложности религия не уступает ни философии, ни науке, и даже, напротив, в чем-то превосходит их. Религия сложнее, ибо в ней меньше искусственности, больше стихийного человеческого, искреннего, еще не прошед шего кривого зеркала интерпретации и рационализации.

Поймите правильно, отцы церкви прекрасно понимали, что их учение нелепо с точки зрения разума. Но религия строится на вере, а не на разуме, и апеллирует не к спо собности суждения, а к совести. И этим религия сложнее любых умозрительных построений, она требует реши тельного преодоления сомнений и колебаний разума и строится на нравственной очевидности, с которой не мо жет спорить никакой разумный довод, равно как и ника кой эмпирический факт. В религии нет научного обосно вания, зато там есть святость, а главным аргументом вы ступает сама жизнь.

Но взаимоотношения религии и философии на са мом деле несколько сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Прежде всего, следует помнить, что конечная цель и чисто человеческий смысл у философии и рели гии один и тот же, и хотя они следуют разными путями, они все же союзники. А с другой стороны, на их отноше ния накладывает отпечаток ограниченность самого разу ма – предельные основания мышления не могут быть ра ционально обоснованы. То есть рациональное мышление начинается с творческого акта, с озарения или открове ния – кому что больше нравится. Таким образом, фило софия, в силу самого разума, всегда оказывается служан кой теологии, вопрос лишь в том, какому богу она слу жит – и это, если хотите, вольная трактовка основного вопроса философии Энгельса – что первично? С точки зрения голого критицизма любой ответ на этот вопрос одинаково недоказуем, но вот с точки зрения отдельного человека, разница все-таки есть.

Если позволите, добавлю вот еще что. Нас очень долго учили, что религия является синонимом слабости человеческого духа. Но чтобы понять религию нужно приглядеться к понятию веры. Это очень тонкое понятие.

Она требует исповедания, это исповедь перед самим бы тием, точнее исповедь самого бытия. Вера не доказыва ется и не опровергается никакими эмпирическими фак тами, и более того, там, где жизнь человека повисает на одной лишь вере, она становится невыносимой. Почему?

– Владимир оглядел аудиторию. – Потому что вера не тождественна гносеологическому акту, это не суррогат знания, а нечто совершенно иное. Вера – это колыбель человеческой свободы, ее исток, это место, в котором нет никаких причин, предваряющих человеческую волю. В некотором смысле, она и синонимична свободе, она су ществует вне всяких причин и законов и нарушает любой установившийся рациональный порядок. Вспомните, как ходил по воде святой Петр. Даже видя идущего ему на встречу Спасителя, он начал тонуть. И это нужно всегда помнить, когда речь заходит о религии. Вера требует ве ликой решимости, преодолевающей наличную задан ность бытия. И поэтому, например, ее можно вменить в заслугу человеческой жизни, вплоть до оправдания на страшном суде. Помните "Вера же вместо дел да вменит ся мне, Боже мой, не обрящеши бо дел отнюд оправ дающих мя"?

С другой стороны, если о вере мы можем судить только по жизни, то о жизни мы можем судить по фило софии. Всякая философия произрастает из жизни кон кретного человека, и без этой жизни философию невоз можно понять. Если вы хотите что-нибудь понимать в философии, вам следует изучать историю, литературу, политэкономию, географию, религиоведение, историю науки и так далее. Подходя к какому-либо мыслителю, вы должны как можно больше знать о времени, в кото ром он жил, если хотите понять его труды. В противном случае вы рискуете упустить из поля зрения самый важ ный мотив философствования. С другой стороны, без знания философии вы вряд ли сможете похвастаться по ниманием той или иной эпохи. Получается замкнутый круг, который, впрочем, в истории мысли уже давно за фиксирован и называется герменевтическим. Без знания целого, мы не можем понять части, без знания частей нам никогда не понять целого. В философии очень важно грамотно в этот круг войти, важно найти и предельно яс но обозначить проблему, поставить вопрос таким обра зом, чтобы он сам указал возможные направления даль нейшего движения мысли. Вот, к примеру, скажите мне, чем знаменит Блез Паскаль?

Аудитория молчала.

– Это физик, – выкрикнул Павел.

– Хорошо, – медленно произнес Владимир. – Дей ствительно, он занимался математикой и физикой, в таб лице СИ единица измерения давления названа в его честь. Но кто из крупнейших ученых тогда не был физи ком или математиком? Но мне интересно не это. Слыша ли ли вы что-нибудь о философе Блезе Паскале? Этого мыслителя обошел стороной даже Гегель в своей исто рии философии. И действительно, роль его в истории мировой мысли не столь заметна, как, скажем, роль Де карта, Лейбница или Канта. Да и что такого он вообще придумал, чтобы мы о нем говорили? Всего-то лишь вы разил страх, открытый новоевропейским человечеством.

Его открытие – действительная психологическая бездна.

До сих пор всякому человеку, так или иначе, приходится решать вопрос, который мучил Паскаля. Современному человеку, правда, не хватает поэтичности, а в некоторых случаях поэты видят дальше ученых мужей, особенно если дело касается драматизма человеческой жизни.

– Вы любите стихи? – перебила Владимира улыб чивая студентка.

– Не особенно. В поэтической жизни слишком много экзальтации, и в какой-то момент, эта экзальтация становится важнее истины и смысла. А поэт без истины и смысла, на мой взгляд, не стоит внимания. Правда к Паскалю это не применимо. Называя их поэтами, я под разумеваю поэтичность тех образов, к которым они об ращались в своих размышлениях. Это лишь инструмент для выражения идеи, к нему прибегают там, где рассу дочное построение не может выразить всей полноты смысла.

Теперь пару слов о том, что же такое философия.

Давайте и здесь пойдем в обход. Я, к примеру, затруд няюсь до сих пор однозначно выразить то, что зовется философией, посему, пойдем от самого простого, хоро шо? – Аудитория молчала. – Обратимся к советскому определению. И хотя советских определений я не люб лю, краткости и четкости у них не отнять. Итак, согласно советскому определению, философия есть наука о наи более общих законах природы, общества и мышления.

Здесь все четко и ясно – философия однозначно призна ется наукой, более того, она только тогда и ценна, когда выступает в роли помощницы наук. Но если вы всмотри тесь в философию, определенная ее часть не уложится в прокрустово ложе советской идеологии. К примеру, со временный мыслитель Михаил Эпштейн писал, что фи лософия делится на теоретическую и искреннюю. Или, если обратиться к западным мыслителям, Новалис гово рил, что философия это попытка чувствовать себя в ми ре, как дома. А Хайдеггер, к примеру, говорил, что фило софия есть там, где философствуют, что иной раз в тру дах философов ей и не пахнет, и напротив, ее можно найти там, где ей, казалось бы, не место. Для примера возьмем Федора Михайловича Достоевского. Если вы когда-нибудь обратитесь к его творчеству, вы легко най дете, что он более проницательный мыслитель, нежели какая-нибудь философствующая профессура, манки рующая его прозрениями. В его творчестве открывается такое понимание человека, которое и не получается уло жить в строгую мысль, но вместе с тем, этот формальный недостаток для науки становится величайшим достиже нием для человеческой жизни. В конечном счете, именно литературные произведения Достоевского повлияли на жизнь обычного человека, изменили ее, а научные тео рии зачастую слишком формальны и настолько далеки от жизни обычных людей, что, в общем-то, никак ее не ка саются. – Владимир прервался. – Я не хочу этим сказать сейчас, что наука вообще не нужна. Важно понять, что наука и философия ставят перед собой разные задачи, хотя, в общем-то, философию и можно назвать наукой, но наукой особого рода. Философия всегда стремится к последнему пределу, туда, где нет места специальным наукам. Она не может удовлетвориться частными иссле дованиями, ей нужен целый мир, такой, в котором чело век мог бы жить и чувствовать себя уместным. А это, к слову, совсем не просто.

Как бы то ни было, философия всегда будет воз вращаться к человеку. Я бы сказал, что человек является судьбой философии, ее целью и смыслом. А вместе с тем, можно сказать, что и философия является судьбой человека, но судьбой и естественным спутником челове ка свободного. Она является с одной стороны оборотной стороной свободы, а с другой – ее неотъемлемой частью, необходимым условием и призвана служить ее дальней шему развитию. От себя добавлю, что в человеческой жизни философия очень часто пересекается с голосом совести и подчас их очень сложно друг от друга отде лить. О человечности философии стоит помнить всякий раз, когда вы приступаете к ней. Более того, самый луч ший критерий для философии, повторюсь, – отвечает ли она чаяниям живой души или нет. И если она не объяс няет жизни человека – это самое верное свидетельство, что подобная философия мертва. При всем моем уваже нии к гению Гегеля, я считаю, что самый тяжелый удар по его учению нанес датский мыслитель, Серен Кьерке гор, когда с отчаянием спросил: «Как я могу называть Гегеля великим философом, если он решил все проблемы кроме моей?». – Владимир умолк на несколько секунд. – И опять же, это не значит, что Гегеля стоит выбросить из истории философии, что к нему не стоит обращаться.

Это значит, что тем философским инструментарием, ко торый выработал Гегель, всех проблем не решить. Но это, увы, ограниченность самого разума, и философия всякий раз снова и снова будет наталкиваться на эту ог раниченность, поскольку основывается на рациональном мышлении. Но далеко не все можно уместить в рамках рационального мышления. Гегель кажется непонятным лишь потому, что мы смотрим на него глазами двадцать первого столетия, а ведь для понимания своего учения он просил лишь довериться разуму, но двадцатый век со всем утратил возможность доверять.

О доверии к разуму я и хотел с вами сегодня по говорить. Знаете, Гегель как-то писал, будто философия процветает во времена величайших кризисов нравствен ности, в те времена, когда действительность становится настолько постылой, что мысль сама собой устремляется в заоблачные выси мира идей, чтобы там обрести покой и гармонию совершенного мира. Эта идея, высказанная Гегелем, особенно важна для нас в свете его учения. Жи вая потребность эпохи в осмыслении, и тем более в ра циональном порядке вселенной возникает тогда, когда в сознании человека эпохи этот порядок распадается. И за новоевропейской наукой, и уж тем более, за гегелевской философией, стояло непреодолимое желание обрести хоть какую-то устойчивость в мире. При этом важно помнить, что сама по себе наука требует какого-то нуле вого уровня рациональности бытия. Если мы с самого начала предполагаем, что бытие и мышление никак не возможно связать, наука сразу становится бессмыслен ной, и напротив, только потому, что в уме ученого бытие и мышление – категории сопоставимые, наука, как сис тематическое дело, имеет шансы на успех.

На просьбу Гегеля стоит обратить внимание еще и потому, что у самого Гегеля мы находим лишь великий пафос открытия, энтузиазм ученого, раскрывающего пе ред благодарными слушателями предельные тайны ми роздания. И это, в общем-то, нормально – приятнее де литься успехами, нежели страхами. Но остается ощуще ние, что причина, толкнувшая Гегеля в объятья панло гизма, была как минимум сопоставимой. К тому же, в своих чаяниях относительно разума Гегель был не оди нок, и в свое время, это был, пожалуй, самый известный и самый востребованный мыслитель. И вот вам вопрос, на какую душевную муку был ответом гегелевский пан логизм?

Эту душевную муку выразил Паскаль, француз ский мыслитель и физик. Книга Паскаля «Мысли» отно сится к тем редким философским книгам, которые по лезно читать всякому человеку безотносительно его профессиональной деятельности. В этой книге запечат лен один отчаянный вопрос, который рано или поздно возникает в жизни каждого человека. И вопрос этот, я бы сказал, один из самых сложных и, вместе с тем, самых важных вопросов философии. Если мы вдумаемся в этот вопрос, если мы положим этот вопрос перед всей ново европейской философией и наукой, мы получим ключ к ее пониманию. Однако же нужно дополнить, что самого Паскаля его философия привела отнюдь не в науку;

он ушел в монастырь.

Владимир ненадолго замолчал и осмотрел ауди торию:

– Знаете, в нашем многострадальном двадцатом веке философы все чаще стали обращать внимание на феномен эскапизма, бегства человека от ответственно сти, от свободы, растворения человека в повседневности, в мещанстве. Современный человек стал глух к пробле мам нравственности и смысла жизни, он как ребенок прячется от них, наивно полагая, будто если об этих про блемах не задумываться, они растворятся сами собой. Но практика показывает обратное, чем дольше человек ук лоняется от этих вопросов, тем сильнее они по нему уда рят. Я долго думал, что же, собственно, заставляет чело века задавать себе эти вопросы, а потом ни с того ни с сего меня вдруг осенило – всякий человек задается во просами о смыслах в период становления личности, в момент формирования самосознания. И здесь, впервые представ перед этими проклятыми вопросами, человек может найти в себе силы и принять ответственность, а может уклониться, пойти по накатанному пути, жить не своей жизнью, растворятся в безделушках и суете. И вот эта инфантилизация, простите уж за такое словцо, кото рая была отмечена в том числе и Паскалем, настоящий бич современного человечества. Единственная проблема в том, что человек устроен мудро – в его жизни встреча ются несколько узловых моментов, когда все эти вопро сы возникают со всей очевидностью сами собой. Если в двадцать лет, к примеру, человеку проще пережить поте рю смысла и найти в себе решимость к жизни, то в сорок, или даже в пятьдесят все уже гораздо сложнее. Прибегая к философии, всякий мыслитель ищет в ней утешения, однако же, не всякому мыслителю достает философской честности выстоять перед лицом открытой им истины.

– А разве своим уходом в монастырь Паскаль проявил философскую честность?

– Да, – ответил Владимир. – Этот уход был вполне последовательным действием, и более чем оправданным с точки зрения его философии. Паскаль предвидел, что никакие истины разума не могут дать человеку утеше ния, что утешение можно найти только в Боге. Сейчас некоторые мысли Паскаля могут показаться вам совсем мрачными, и капля справедливости в такой оценке есть, – Паскаль был пессимистичным мыслителем. К примеру, вслушайтесь в такую вот его оценку: «Представьте себе, что перед вами скопище людей в оковах, и все они при говорены к смерти, и каждый день кого-нибудь из них убивают на глазах у остальных, и все понимают – им уготована такая же участь, и глядят друг на друга, пол ные скорби и без проблеска надежды. Вот вам картина условий человеческого существования». Да, мрачновато, да, у современного человека, который в принципе вытес нил смерть на периферию, подобный пассаж не вызовет доверия, но и для Паскаля эти строки скорее исключе ние.

Вот, вслушайтесь. – Владимир немного помолчал.

– «Я не знаю, кто вверг меня в наш мир, ни что такое наш мир, ни что такое я сам;

обреченный на жесточай шее неведение, я не знаю, что такое мое тело, мои чувст ва, моя душа, не знаю даже, что такое та часть моего су щества, которая сейчас облекает мои мысли в слова, рас суждает обо всем мироздании и о самой себе и точно так же не способна познать самое себя, как и все мирозда ние. Я вижу сомкнувшиеся вокруг меня наводящие ужас пространства Вселенной, понимаю, что заключен в ка ком-то глухом закоулке этих необозримых пространств, но не могу уразуметь, ни почему нахожусь именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте, ни почему столько-то, а не столько-то быстротекущих лет дано мне жить в веч ности, что предшествовала моему появлению на свет и будет длиться, когда меня не станет. Куда ни взгляну, я вижу только бесконечность, я заключен в ней, подобно атому, подобно тени, которой суждено через мгновение безвозвратно исчезнуть. Твердо знаю я лишь одно – что очень скоро умру, но именно эта неминуемая смерть мне более всего непостижима».

Или вот, в другом месте: «Видя слепоту и ничто жество человека, вглядываясь в немую Вселенную и в него, погруженного во мрак, предоставленного самому себе, словно заблудившегося в этом закутке мироздания и понятия не имеющего, кто его туда поместил, что ему там делать, что с ним станется после смерти, не способ ного к какому бы то ни было познанию, я испытываю ужас, уподобляясь тому, кто во сне был перенесен на пустынный, грозящий гибелью остров и, проснувшись, не знает, где он, знает только – нету у него никакой воз можности выбраться из гиблого места. Думая об этом, я поражаюсь, как это в столь горестном положении люди не приходят в отчаянье! Я смотрю на окружающих меня, они во всем подобны мне, я спрашиваю у них – может быть, им известно что-то, неведомое мне, и в ответ слы шу: нет, им тоже ничего не известно, – и едва успев отве тить, эти жалкие заблудшие существа, поглядев по сто ронам, обнаруживают какие-то привлекательные на вид предметы, и вот они уже целиком ими заняты, целиком поглощены. Но я не могу разделить их чувства, и, так как судя по многим признакам, существует нечто сверх зри мого мною мира, я продолжаю искать, не оставил ли этот невидимый Бог каких-либо следов Своего бытия».

Как я уже говорил, философия Паскаля была пре дана забвению, ее странным образом обходили стороной современники, а потомки, вроде Гегеля, старались о нем и не вспоминать, пока, наконец, в двадцатом веке к нему не обратились экзистенциалисты. Из всей его философии внимание обычно обращали только на одну оригиналь ную мысль – поэтический образ, который, к сожалению, успели затаскать до дыр и превратить в философский трюизм. Но вся глубина паскалевской философии до конца открылась нам только в двадцатом веке, когда, на конец-то, человечество излечилось от гегелевского оча рования разумом. Сам Паскаль называл человека мыс лящим тростником, былинкой перед лицом бесконечной вселенной. И эта бесконечность наводила на Паскаля на стоящий ужас.

Знаете, мне как-то подумалось, что Альбер Камю был не до конца справедлив, когда утверждал, будто ис тина Коперника не стоила костра. По мысли самого Ка мю, к слову, я рекомендую вам почитать его работы, ос новной вопрос философии – стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой? Однако Камю, к примеру, упустил из виду один важный момент, – о какой жизни идет речь?

Ведь представьте себе жизнь человека, который живет в центре мироздания, более того, сама земля, вокруг кото рой вращаются все небесные светила, была создана толь ко для него. Если все бытие, весь мир, даже Сам Господь устремили свои взоры на человека – разве к такой жизни можно задавать вопрос Камю? То-то и оно. Поэтому околонаучные истерики Джордано Бруно были так не по нутру тогдашнему обществу, всякий мыслящий человек до смерти боялся бесконечной вселенной, поскольку ес ли вселенная действительно бесконечна, что в ней стоит жизнь одного отдельного человека? Таким образом, во прос о смысле и значимости жизни человека перед ли цом бесконечной вселенной и есть тот самый проклятый вопрос Паскаля.

И каким образом можно в таком вот мире осво иться? Вернуть утраченное единство с миром можно, ес ли мы в основание бытия положим сам разум.


И там, где человек будет выступать, прежде всего, как мыслящий субъект, он вновь обретет утраченные связи. А всеобщее просвещение человечества приведет его к рациональной гармонии и миру. Уже другой вопрос, что разум знает только всеобщность и необходимость, а необходимость, как говорил Аристотель, не слышит убеждений. И что всякий живой человек, перед лицом рациональной необ ходимости мира, ничего не может исправить, ничего, ровным счетом, не может изменить. При этом обратите внимание на такую тонкую деталь, – если вы признаете разумный порядок бытия (прямо по Гегелю), то проти виться естественному ходу вещей просто преступно. А если вы все же осмелитесь бросить заведенному порядку вещей вызов, вас ждет отчуждение и ничего больше – человек не в силах противиться рациональному ходу ве щей. Или, скажем иначе, послушных мировая идея (или закон смены социально-экономических формаций) ведет, а непослушных – тащит.

Паскаль понимал, что чем больше разум увеличи вает границы вселенной, физической ли, исторической ли, тем меньше становится человек на общей карте со бытий. Он не мог смириться с таким положением дел и ушел в монастырь, а Гегель, которого, кстати, считают протестантским теологом за некоторые его рассуждения о Боге, в своем оправдании разума вышел за все возмож ные разумные пределы. Например, в своих рассуждениях Гегель прямо говорил, что змей, который искушал пер вых людей, их не обманывал. – Владимир помолчал для внушительности. – Вы уж меня извините, но каким обра зом этот его пассаж можно совместить с христианством, я не знаю;

при всей своей ненависти к христианству Ницше не был так от него далек, как Гегель. А уж куда все это привело, мы с вами отлично знаем – тут двадца тый век весьма красноречив – от революции в России через Аушвиц к ядерному противостоянию двух идеоло гий, в которых ценность отдельно взятой личности уже совсем ничего не стоит. Но, – Владимир посмотрел на часы, – сейчас будет пятиминутная перемена, сходите, покурите, подумайте, через пять минут продолжим.

Аудитория вздохнула с облегчением. Последние пять минут дались ей довольно сложно, даже Павлу по ловина пары показалась очень насыщенной, он хоть и слушал, все время просидел в какой-то глубокой задум чивости. Он только сейчас, подойдя к Владимиру, заме тил, что у того красные глаза, и выглядит он, в общем-то, уставшим.

– Живой? – спросил Павел.

– Да. Спал плохо, не обращай внимания. Пока прогулялся, вроде лучше стало, а сейчас вот сказалось.

Ерунда. Я вас не уморил?

– Нет, все хорошо. Хотя и не все за ходом твоей мысли уследили.

– Ну, ничего страшного. Кому нужно, тот просле дит, а если нет, так на нет и суда нет, как говорится.

Павел хотел записать на диктофон и вторую часть семинара, и лекцию, однако после первого часа аккуму лятор приказал долго жить. После лекции Павел не спе ша покинул университет и всю дорогу домой рассеянно смотрел себе под ноги, не поднимая глаз на прохожих.

Его не покидало какое-то смутное чувство, будто он на шел то, что так долго искал. Правда, он не мог сходу ра зобраться, нашел он больше или потерял в этот поне дельник. Ему открылась новая веха, но не было желания что-либо менять, казалось, будто душа провалилась в ка кую-то эмоциональную пустыню – куда ни глянь, везде лишь горизонт, и не за что зацепиться взгляду.

Но дело было не только в погоде, не в ее томи тельной серости. Была одна мысль, которая тревожила Павла. Не смотря на постоянное витание в облаках, он обратил внимание, что последние несколько месяцев в настроении его матери произошли некоторые изменения.

Они почти не разговаривали, и Павел не лез с расспроса ми, но временами подмечал, что матушка возвращалась домой позже обычного, хотя раньше не задерживалась на работе. Она в свою очередь знала, что Павел курит, но тоже старалась не лезть в его жизнь. Казалось, они толь ко формально состояли в родстве, встречались только за завтраком, и то Павел приходил на кухню за едой, – зав трак, обед и ужин проходили перед монитором.

Уже очень долгое время Павел знал, что его ма тушка встречается с мужчиной. Она однажды пыталась объясниться с Павлом и познакомить его со своим воз любленным, но эта затея с треском провалилась. После того случая она не афишировала более своих отношений, он делал вид, что они его не интересуют. И хотя эти от ношения почему-то раздражали Павла, он относился к ним снисходительно. Теперь же все изменилось, и мысль о том, что его матушка вдруг решит во второй раз выйти замуж, всякий раз раздражала Павла. Он не хотел, чтобы в их квартире вдруг появился еще один мужчина, но и переезжать куда-нибудь с насиженного места ему не хо телось.

Матушка, впрочем, будто чувствовала необходи мость этого разговора. Когда она вошла в комнату Павла, он сидел с томиком художественных произведений Сар тра и пил пиво:

– Нам надо поговорить, – нерешительно начала она.

Павел только кивнул головой, не отрываясь от чтения.

– Оставь на десять минут свои экзерсисы. Тебе разве нечего мне сказать?

– Есть, конечно. – Павел закрыл книгу и бросил ее на диван. – Я ухожу из института.

На лице матушки нарисовалась тревога. Она под жала губы.

– Ты собралась замуж? – перебил ее Павел.

– Но… – Можешь ничего мне не говорить, я не одобряю.

– Не одобряешь? – Этот его пассаж застал матуш ку врасплох. – Мы переезжаем в Санкт-Петербург. – Она сдвинула брови и наклонилась вперед. – Это хорошо, что ты наконец-то решил бросить свой истфак. Поступишь там заново.

– Никуда я не поеду, – отрезал Павел.

Матушка тяжело вздохнула:

– Ну, что за трудный ребенок, – сказала она в сто рону. – Скоро придет Валера, поговорим вместе.

– Не о чем мне с ним разговаривать, – прошипел Павел.

– Я вижу, тебе отцовского ремня не хватает. Ну, погоди, придет Валера… – Возмутилась матушка.

– Он мне не отец. – Оборвал Павел. – Если это все, оставь меня наедине с книгой.

– Хм. Хорошо, – вздохнула мать, – на четверть ча са еще оставлю. Готовься.

Валерий пришел ровно через пятнадцать минут.

Он снял пальто и вошел вместе с матушкой в комнату Павла. Это был высокий плечистый мужчина с грубым заветренным лицом. Он был коротко острижен и всегда держал спину прямо, расправленными богатырские пле чи. В его статности был только один изъян – он немного хромал.

Павел удостоил их долгим взглядом:

– Зачем вы пришли, я же ясно сказал, что не одоб ряю ваших отношений. – Павел скрестил руки.

– Дай нам поговорить с глазу на глаз, – прошептал Валерий. Резкость Павла ничего не изменила в его лице.

Матушка еле заметно кивнула и вышла.

– Ты мне не отец, нам не о чем говорить… – Послушай, – холодно перебил Павла Валерий. – Ты уже взрослый, и я не буду за тобой с туалетной бума гой бегать. Не трави жизнь своей матери, если ты хотя бы чуточку ее любишь.

– А ты что же хочешь сказать, что любишь… – Да. – Все так же хладнокровно оборвал Валерий.

– Мы с твоей матерью решили съехаться, но меня пере водят в Петербург. Ты поедешь с нами?

– Никуда я не поеду! – резко ответил Павел.

– Вот же чадо, – отозвалась матушка, входя в комнату, – что же ты за горе-ребенок такой?

– Не торопись, – спокойно произнес Валерий. – Он уже взрослый человек, не нужно с ним нянчиться, не ребенок чай. Ты сам волен решать. Что скажешь?

– Я остаюсь, – Павел вдруг отвернулся.

– Хорошо, – выдохнул Валерий. – Тогда ищи себе жилье.

– Что? – тихо спросил Павел.

– Эту квартиру я продам, – отозвалась Мать.

Павел промолчал.

– Вот и хорошо, – Владимир поднялся со стула и вышел.

– Ты думаешь, его можно оставить здесь? – до несся из коридора дрожащий голос матери.

Павел навострил уши.

– Конечно, милая. Главное, чтобы он не в обще житии жил, а в отдельной квартире. В его возрасте это вполне нормально. Послушай, он уже не мальчик. В его возрасте люди в армии служат.

– Я беспокоюсь.

– Не беспокойся. Дай ему возможность решать.

Он мужик же, в конце концов.

– Хорошо, – вздохнула матушка.

– Все будет хорошо. – Твердо и уверенно произ нес Валерий.

Все эти внезапные перемены не давали Павлу ус нуть. Целую ночь он ворочался, слушая, как тикают часы на кухне. Он не знал, что ждет его дальше, и что нужно делать. Теперь, когда выдалась настоящая возможность жить одному, начались сомнения, хотя еще неделю назад эта перспектива казалась почти заветной мечтой. При чем, все сомнения касались в основном одной лишь де тали, – он остается один в городе. Конечно, здесь были знакомые и те, кто когда-то был друзьями, но на эти от ношения Павел совсем не рассчитывал. Матушка уверяла Павла, что он будет обеспечен и ни в чем не будет испы тывать нужды. Но сомнения засели в душе, словно без отчетный страх темноты, – понятно, что в комнате нико го больше нет, но страх остается даже при включенном свете.

Павел, впрочем, не побежал с самого утра искать себе жилье. Квартирный вопрос, как известно, самый хлопотный из всех бытовых вопросов. И на следующий день, когда Павел, наконец, проснулся, ничего не возве щало перемен. Матушки, как обычно, не было дома.

Только вечерние визиты риэлторов свидетельствовали о ее намерении переехать. Появившись в один тихий ве сенний вечер на кухне, Павел узнал, что покупатель на их жилье нашелся, и вскоре всем им придется этот дом покинуть. Павел лишь чуть-чуть побледнел и вышел на балкон. Теперь, как ему казалось, курить можно уже при матушке. Вообще, их отношения переживали не лучшие времена, но сейчас это не имело никакого значения. Па вел вспоминал все то, о чем уже много лет старался не думать. Он вдруг понял, что прожил в этой квартире всю свою жизнь, что помнит еще старенькую обветшавшую мебель, которая досталась его семье от дедов. И вновь пришли мысли об отце, и старые воспоминания, как они с матушкой своими руками делали ремонт, и как малень кий Павел прятал инструменты, чтобы родители обраща ли на него больше внимания, а они делали вид, будто ничего не могут без него найти. На несколько секунд Па вел улыбнулся, но ему тут же стало совсем плохо.


Покинуть отчий дом пришлось только в конце мая. Для Павла это время было, наверное, одним из са мых тяжелых. Он почти постоянно находился в подав ленном настроении, редко выходил из дома, иной раз мог вообще до прихода матушки не подыматься с постели. За всю эту весну он не написал ни строчки, более того, даже книги, которые он по обыкновению, держал подле себя, отчаянно сопротивлялись прочтению, а художественные произведения Сартра вообще казались насилием. В сере дине апреля матушка уехала в Петербург. Валерий, на сколько понял Павел, нашел там несколько приемлемых вариантов жилья;

теперь это негаданное одиночество Павла стало неотвратимым.

В середине мая мать и Валерий приехали вдвоем.

Павел встретит их молчанием. Матушка вновь стала убеждать его в целесообразности переезда, но Павел ей ничего даже и не ответил. Он молча сидел за столом, по ковырял пять минут вилкой в тарелке и ушел в свою комнату. Согласно программе минимум от него требует ся только выписаться из квартиры, собрать собственные вещи и перевезти их, а после передать ключи риэлтору.

Эти простые задачи, однако, будут иметь в дальнейшем серьезные последствия. Дабы сняться с регистрационно го учета по месту жительства для всех граждан мужского пола призывного возраста необходимо принести в пас портный стол справку из военкомата, точнее, сняться там с учета. И это не сложно, но Павлу теперь стукнуло во семнадцать, и военком не дал зеленый свет. В личном деле Павла не было справки из университета, а, стало быть, и отсрочки тоже не было. При всем при этом ни студенческий билет, ни справки из деканата не возымели желаемого эффекта, основанием для предоставления от срочки они не являются. В итоге, вместо справки о сня тии с воинского учета по месту жительства Павел при шел домой с повесткой. Медкомиссия затягивалась, а следует отметить, что для Павла она не была первой.

Еще в школе у него были определенные проблемы с во енкоматом.

Валерий был сильно раздражен, когда выслуши вал историю Павла:

– Эти справки университет должен высылать в во енкомат каждый год. Естественно, на руки тебе ее даже не дадут. – Он вдруг остановился и вздохнул. – Завтра иди в военкомат к часу дня и забирай справку.

– Но… – Я все улажу, – бросил Валерий куда-то в сторо ну.

– А может быть, тебе стоит сходить в армию, если ты в университете не учишься? – Вмешалась мать.

Павел только бросил злой взгляд в ее сторону и вышел из комнаты.

На следующий день в час дня Павлу действитель но выдали необходимую справку, сняли с воинского уче та, правда с условием, что он пройдет медицинскую ко миссию до конца. Павел был рад скорому разрешению и не представлял, что эта комиссия, в общем-то, в силу редкостного бюрократического окостенения нашей больничной системы, была обречена. Он же не беспоко ился по этому поводу, полагая, что до тех пор, пока он является студентом, ему ничего не грозит. Но у него в тот момент хватало впечатлений – на столе лежал пас порт, в котором отсутствовала регистрация, он сидел в опустевшей квартире и ждал такси. Дождавшись, он снес в машину несколько кухонных стульев, поднялся, прове рил, все ли выключено, последний раз взглянул на опус тевшую квартиру и вышел. Сюда он больше никогда не вернется. Впрочем, в машине его переполняло какое-то странное чувство, прорывалась мысль, будто он радовал ся отъезду. Последнее время отдавало каким-то стран ным равнодушием, даже мать, как ему казалось, попро щалась с ним довольно холодно. И теперь он будто бы вырвался на свежий воздух. Он занес в дом стулья, даже не разуваясь, прошел в зал и упал на старый пропылен ный диван. Мысль не клеилась, где-то на периферии соз нания болталось напоминание, что нужно отдать ключи риэлтору. В душе осталось только гнетущее чувство опустошения, а ведь нужно было еще обживаться и как то разобраться со всем этим хламом из прошлой жизни.

Теперь же, во время летней сессии, когда экзаме ны будут постоянно маячить где-то на горизонте, он не торопливо будет начинать выстраивать жизнь заново.

Некогда столь желанное дело будет давить на него днями и ночами. Неделя потребуется для того, чтобы он, нако нец, расставил все по своим местам и вымыл пол. До этого обувь он будет снимать только ночью, да и то лишь потому, что перспектива чистить диван для него будет более тягостной, нежели мытье полов. Квартирка, кото рую он снял, совсем тесная, как собачья конура, правда, двухкомнатная, была в тихом центре, в вековом доме с картонными стенами и облезшими окнами. Уже долгое время она пустовала, успела сверху донизу пропылиться, специфический запах проел всю старую мебель, так, что даже привычка курить за письменным столом не пере бьет его. Конечно, этому способствовало и то, что боль шая часть старой мебели осталась в квартире, ее Павел передвинет во вторую комнату, которую, с легкой руки его университетских знакомых, будет называть необжи той.

Вообще, квартира оставляла тяжелое чувство. Хо зяйка уверяла Павла, что дед, который доживал здесь свои последние годы, умер далеко отсюда, но какое-то странное ощущение возникало здесь по ночам. Конечно, связано оно было с тем, что в короткое время жизнь Пав ла целиком изменилась, теперь он остался один. И про шлая жизнь навсегда покинула его, со всеми старыми лицами, город стал дышать холоднее, и, возможно, по тому Павел не баловал себя прогулками. Теперь он был чужим в целом городе, там где родился и вырос, где про вел свои тяжелые школьные годы, все это осталось где то позади, все это возвращалось в квартиру, где он ро дился и вырос, куда ему больше не было дороги. Сначала Павел прогуливался туда по вечерам, однако старый его двор уже казался чужим. Там была лишь холодная улица, где-то неподалеку была школа, которую Павел презирал, магазинчики, в которые он когда-то заходил, теперь тоже казались какими-то чужими. «Но ведь не прописка же так влияет на город», – размышлял Павел. Вопреки всем ожиданиям, как только отпала та, старая жизнь, дышать легче не стало. Напротив, казалось даже, что ком в горле стал плотнее, что атмосфера стала сильнее давить на плечи, будто люди стали много черствее. Но люди оста лись такими же самыми, они, как и всякий день до этого, спешили по своим делам, уставившись под ноги. Целый месяц понадобился Павлу, чтобы перестать ходить за продуктами в те магазинчики, где он с детства привык отовариваться.

В один летний день Павел окончательно примет решение, что прежняя наука его уже не интересует. Он решит снова подавать документы, попытать счастья на философском факультете. Однако он будет пытаться пе ревестись, а не поступать заново, дабы не рисковать с военкоматом. Целую неделю будет решаться позвонить Владимиру и, как и предполагалось, Владимир отклик нется на его просьбу. В это лето они будут часто видеть ся у корпуса философского факультета, где Владимир будет разъяснять Павлу материал первого курса, гото вить его к сдаче академической разницы. Он сдаст все недостающие дисциплины, правда, не вникая особенно в их суть, все эти перипетии не будут серьезно его зани мать. Все лето он будет работать по ночам над своей но вой повестью, днями же он будет тяжело скучать, тя жесть его переезда, наверное, до самого последнего дня так и останется висеть в душе.

Павел никогда не был самым разговорчивым че ловеком на свете, но теперь, пожалуй, стремительно приближался к числу самых словоохотливых людей в городе. Раньше у него была хотя бы возможность с кем нибудь поговорить, присутствие матери мешало ему ос таться совсем одному во вселенной. Теперь не осталось и этого. Впрочем, как и раньше, он не желал, чтобы она входила в его комнату, но иногда было просто необхо димо почувствовать, что она рядом, где-нибудь там, за стенкой, нужно чтобы она непременно была! Один толь ко факт ее присутствия, не уставшего голоса по телефо ну, а действительного присутствия! Но никого не было, и долгое время его отражение в зеркале было единствен ным собеседником. В дождливую погоду Павел выходил, бывало, из дома, бродил по пустым улицам, всматривал ся в окна кафе, разглядывал смеющихся людей. Он был невидимкой из параллельного мира, недосягаемым для глаз. И там, где смеялись, где молодой человек нежно держал за руку свою возлюбленную, Павлу было тяжелее всего, но он не мог не смотреть. Может быть, только этой своей маленькой разведкой он и был привязан к жизни. К тому, о чем мечтал и говорил с собой по ночам, о чем никогда не стал бы писать, но что ему более всего хотелось выразить.

Второй курс философского факультета. Он при шел на занятия, молча сел позади всех. Его новоиспечен ные товарищи лишь изредка оглядывались, дабы понять, кто он. Он же не торопился ни с кем говорить. Здесь, среди студентов философского факультета, он ощущал себя отщепенцем. Он ворвался в эту группу через окно, был непрошенным гостем. Еще со школьной скамьи ос талось тупое чувство, будто инициатива наказуема, здесь же, в отделении философии, все были отщепенцами и всякий мнил себя особенным. Может быть, возникали иной раз люди, которые не старались отмежеваться от остальных, но каждый, кто из себя что-то представлял, натурально олицетворял лейбницианскую монаду, буду чи уверенным, что обладает монопольным правом на ис тину. Особенно это бросалось в глаза там, где студенты второго курса встречались с первокурсниками, как они декларировали конспекты лекций перед новичками, вы давая их за свои умозаключения. Павел смотрел на них с презрением, полагая, что за этими декларациями нет ни чего, кроме тупого самодовольства. Впрочем, наверняка и он бы декларировал абсолютные истины, если бы знал хоть одну.

Правда, одна пошлая истина открылась Павлу уже в октябре. И звучала она очень многообещающе, по ла тыни: In vino veritas. И вино это текло рекой, иначе не возможно на философском факультете, – там, где ищут истину, допинг просто необходим. Хотя в университете смеялись, дескать, больше всех пьют физики, но если философы пьют не больше, то, по крайней мере, теат ральнее. Через смех, решая вмиг вечные проблемы, они затухают к вечеру, забывая все свои гениальные догадки.

А к утру становится ясно, что никакой истины они и не знали вовсе, и лишь одна правда терзает душу, как бы прекратило тошнить. Тошнота, – пожалуй, единственная истина, которая скрывается в вине, а все остальное, так, полуправда. Но душа почему-то снова и снова тянется к вину, и этим вином Павел расплачивался за внимание.

В один из таких вечеров, когда на улице пошел проливной дождь, пьяная компания ворвалась в универ ситет. Глупо пьяным прикидываться трезвыми, правда, на проходной никому и дела не было. Ребята, цыкая друг на друга, поднялись на четвертый этаж, дошли до туале та. И там одному из студентов пришла мысль зайти на заседание студенческого совета. В аудитории, куда с шумом ввалились наши четверо друзей, сидели несколь ко человек. Пьяных студентов они встретили холодно и до конца собрания пытались не обращать на них никако го внимания. На повестке дня стоял вопрос о предстоя щем празднике первокурсников. В общем-то, это была обычная студенческая весна, правда, выступать в кон курсах могли только студенты первого курса. Павел кри во улыбнулся, когда заметил, что не было никого из ру ководства. Он еще помнил свое активное школьное про шлое, школьные советы и городские школы актива. Сре ди собравшихся, впрочем, актива он не заметил. Не большая группа девочек со второго курса важничали друг перед другом. Но эти вечера почему-то запали в душу Павлу. Он обнаружил, что такие заседания хоро шая альтернатива постоянным попойкам, правда, здесь он чувствовал обычное непреодолимое одиночество. Он больше даже бродил по темным коридорам философско го факультета, места, где собираются одинокие люди, чтобы безмолвно признаваться себе и другим в своем беспробудном одиночестве.

В начале ноября, во время одного из заседаний, в аудиторию вошел Владимир. Вид у него был серьезный, он опустил брови и твердо произнес:

– Покиньте аудиторию, у меня здесь занятия.

Через его плечо в аудиторию удивленно заглянули студенты.

– Но ведь корпус почти весь пустой… – возразила полная девушка, глава студсовета.

– Вот и найдите себе другую аудиторию, – пере бил ее Владимир.

Студенты опешили, но начали неохотно собирать вещи. Павел был удивлен таким поворотом событий. Он специально замешкал, дабы выйти из аудитории послед ним.

– И ты туда же? – С укором спросил Владимир.

– Куда? – Удивился Павел.

– Потом поговорим, – выдохнул Владимир. – Не сейчас. Ты чего вообще с ними сидишь?

– Да так… – Ладно, – перебил Владимир. – У меня уже пара началась. Потом расскажешь.

– Хорошо, – отозвался Павел и вышел.

Следующее собрание Павел посетил только через четыре дня. Все эти дни он пребывал в раздумьях, в от страненном настроении. Да и на собрание-то попал невз начай, бродил по корпусу после контрольной работы и решил зайти. Не смотря на свои былые заслуги перед школой, здесь он совсем не принимал участия. Изредка вставлял слово в разговор, однако предпочитал не высо вываться, – здесь и без него хватало своих заводил. И хо тя некоторые моменты задевали самолюбие Павла, он не подавал вида. Здесь он был скорее для массовки, нежели для дела. Тем более, если дело касалось придумывания сценок. Тут у Павла не было никакого опыта. А посколь ку ныне уже был ноябрь, до выступления оставалось все го две недели, студенты безумно спешили, хватаясь за любые, даже самые бездарные идеи.

Павел присел за пустую парту, опустил голову и подпер ее руками. Ему вдруг сделалось очень мерзко, даже захотелось разогнать все это бессмысленное собра ние. Здесь, может быть, существовал некоторый коллек тив, однако каждый был сам по себе. И разность мышле ния не приносила большой пользы делу, скорее только мыслей об одиночестве для тех, кого не услышали или не стали слушать. Трудно сказать, что все они думали об одиночестве, но каждый его непременно ощущал. И это была очередная попытка выстроить миниатюрную вави лонскую башню, где все строители говорят на разных языках. Павел смотрел исподлобья на собравшихся, и только смех потихоньку утих, и душнее стало в аудито рии.

– Моими мыслями будут говорить миллионы, но все мои герои уже мертвы, – бессильно выдохнул он. К этому моменту Павел уже затерялся в собственных мыс лях. И более ничего не держало его здесь. Он ушел, по привычке ни с кем не попрощавшись.

Домой он шел, подмечая все детали происходяще го. Он чувствовал, как капля пота медленно скатывается по лбу, зависает на брови, отрывается, задевает ресницы.

В душе разлилось какое-то томительное молчание, ти шина, как в вакууме. Туманный город дремал в своей обычной вечерней суете с усталыми улицами. Каждый звук вырывался из хаоса и тут же бесповоротно в нем тонул. Мысли растворялись в звуке шагов, дыхании, шо рохе опавшей листвы, шарканье ног и газетных листов, волочащихся по мостовой на ветру – звуки сами собой вливались в душу в таком настроении. Расправилась связка ключей, заскулила подъездная дверь. Казалось, Павел совсем ни о чем не думал, пока шел домой.

– Подожди минуту, – раздался голос за спиной.

Павел резко оглянулся;

Владимир спешил к нему.

Он выглядел уставшим, лицо было серым, дышал часто.

– Ты бежал что ли?

– Нет, – задыхаясь, ответил Владимир, – у тебя здесь домофона нет, не хотелось стоять под дверью. – Он наклонился вперед. – Ты со своего партсобрания?

Павел опешил:

– С какого такого собрания?

– С репетиции первокурсника.

– Угу, – отозвался Павел. – Правда, пока никаких репетиций, ничего еще не готово.

– Может быть, оно и к лучшему, – потупился Вла димир. – Ты позволишь мне войти? Нужно поговорить.

– Хорошо, – сказал Павел и пропустил Владимира в подъезд.

Владимир доселе был уже дважды в гостях у Пав ла. Он навещал его летом, когда Павел готовился к сдаче академической разницы. Владимира тогда удивило жи лье Павла. Дому, в котором тот снимал квартиру, было уже полтораста лет, он пережил вторую мировую, почти полностью перестраивался. И хотя расположен он был чрезвычайно удобно, так, что до университета остава лось десять минут ходьбы, дворик оставлял тяжелое ощущение. А конкретнее, дворика как такового вообще не было, там уже несколько лет располагалась очередная долголетняя стройка. Но не только стройка, которая об разовывала тупик, создавала здесь специфическую атмо сферу – во двор не выходило ни одного окна. Со стороны подъезда дом выглядел сплошной кирпичной стеной, где из всего разнообразия можно было разглядеть лишь ли нии, отделявшие довоенную кладку от послевоенной.

Сам Павел называл этот тупик берлинской стеной.

– Ты все еще куришь в зале? – спросил Владимир.

– Да, можешь курить, пепельница перед компью тером. – Ответил Павел. – Есть будешь?

– Нет, спасибо, – отозвался Владимир. – У меня вот коньяк есть, ты будешь?

– Не откажусь.

– Вот и хорошо, – выдохнул Владимир. – Тогда давай стаканы.

Коньяк Павел не любил, равно как и остальных крепких напитков. Однако не отказывался, тем более, он совершенно не понимал настроения своего гостя и хотел выяснить, что за важность привела его сюда.

– Что-то случилось? Ты откуда бежишь-то?

– Из университета, – ответил Владимир, закури вая, – я уже несколько дней хочу с тобой поговорить, но как-то не было времени. Сегодня подумал, что если сей час не поговорю, так и останешься в неведении.

– Ты по этому поводу коньяку прикупил?

– Нет, – твердо ответил Владимир. – Это меня студенты достали. Так бы я купил чего-нибудь к чаю.

– Не слушаются?

– Да не в этом дело. Они выросли уже в век ин тернета, море им по колено и горы, видите ли, по одному месту. Не хочу говорить, что мы были лучше, но есть у меня стойкое ощущение, что жизни мы видели чуть больше. Во всяком случае, мне явственно кажется, что, по крайней мере, мы были старше в их возрасте. Тяжело работать с первым курсом. Они все сплошь уверены, что все знают. Впрочем, я всего лишь раз встречал аудито рию, которая была готова слушать лекции по философии, правда, это было на пятом курсе. Так что, коли ты всерь ез решил заниматься философией, знай, что от студентов отклика ждать не придется.

– Помню-помню, ты нам тогда на лекции то же самое говорил.

– Никому ничего уже не нужно, – выдохнул Вла димир и затушил сигарету.

– О чем ты хотел поговорить?

– О твоих партсобраниях, – ответил Владимир.

– А чего о них говорить?

– Ну, должен же ты знать хоть какую-то историю факультета.

– Думаешь, стоит меня в нее посвящать?

– Конечно, стоит, а как же иначе? – Владимир не сколько возмутился вопросу. – Я вот успел почитать уже на разных факультетах и могу сказать, везде студенты со своими особенностями и профдеформациями, но наш факультет и здесь особняком стоит. Должно ведь объяс нить тебе эти самые деформации, покуда ты решил сюда перевестись, знаешь ведь, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, а знание местных комплексов никому не повредит.

– Убедил, продолжай, – отозвался Павел.

Владимир чуть помолчал:



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.