авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 5 ] --

– Не буду говорить, что тогда небо было яснее и женщины красивее, когда семь лет назад я поступил на отделение философии и, как ясно, стал здесь учиться. В то время университет, наверное, не лучшее свое время переживал, факультеты были далеки друг от друга, сепа ратистские настроения бродили по университетским ко ридорам. Это было время, когда шел передел символиче ского капитала между грандами нашего университета.

Страна держала курс на рыночную экономику, и моло дой капитализм, складывающийся в стране, конечно же, отозвался на обычных людях. Когда-то давно, при разви том социализме, физический факультет был самым мод ным, ну а теперь, – Владимир улыбнулся, – место под солнцем перешло эконому и ЮрФаку. Раскол в миро ощущении породил здоровые, а кое-где и нездоровые, националистические настроения внутри факультетских элит, или, простыми словами, всякий факультет стал осознавать свою исключительность. И вот в этот-то мо мент я и попал сюда. О, это был цветущий сад, Alma ma ter, как мы тогда говорили. Ты вот пришел во время упадка философии на факультете, когда по коридорам какие-то бритоголовые тундрюки шатаются, какая-то шпана полууголовная. Такое впечатление, что у нас здесь ПТУ, а не университет. Тогда было не так. О, это был действительный золотой век философии. Тогда пре подаватели будто были ближе к народу;

факультет толь ко становился, но таким головокружительным было это становление, что в воздухе носилась идея триумфа, идея близости чего-то великого, исключительного. Старые факультеты бравировали своими традициями, програм мисты – новыми технологиями, экономисты и юристы – богатством, у нашего факультета не было ни первого, ни второго, ни третьего. Мы были маленьким островом здравомыслия, и находили свою эту исключительность во всем, даже в том, что мы – единственный факультет, у которого тогда был отдельный корпус. Все жили вместе, а мы – отдельно. У нас был свой небольшой парк перед корпусом, где мы собирались по весне и по осени, в об щем, сказка, а не жизнь.

Сейчас вот я почти не вижу, чтобы наши студен ты, как в былые времена, собирались в нашем парке. Ту да теперь только курить на переменах ходят. А раньше, когда я учился на первом курсе, мы собирались вокруг старшекурсников и часами их слушали, задавали им во просы, а они во всем шли нам на встречу. Я вот давно уже не видел, чтобы первокурсники хоть кого-нибудь здесь слушали. Помню, старшекурсники рассказывали, где стоит искать философскую литературу, мы даже, как то ходили с ними, искали книги по развалам. Помню, мы, первокурсники, ходили на лекции к пятому курсу, ходи ли вместе с преподавателями в курилку и вели с ними философские беседы. Мы тогда понимали друг друга.

Смешно, тогда еще не было специальной комнаты для курения, поэтому, курили в туалете. Так вот, психологи жаловались постоянно, что в туалет спокойно сходить нельзя, дескать, философы и там своими заумными раз говорами достанут. Ты давно в этом туалете был? На что он теперь похож? А раньше там не было этих наскаль ных рисунков и надписей, был порядок. В общем, рань ше старшие и младшие курсы что-то связывало, и это-то что-то и было особенностью нашего факультета и его основной идеей. Конечно, я не говорю, что философы вообще хоть где-то заправляли делами факультета, на против, они всегда были отрешенными, дела вели психо логи, но и они были открытыми для новичков, они ак тивно занимались социализацией школьников. Причем, все так хорошо делали свое дело, что всякий, кто сюда приходил, чувствовал себя как дома. Все знали, что такое ФиПси, хотя никто никогда не говорил об этом.

Владимир закурил:

– А самое, наверное, исключительное, было в том, что на иных факультетах, люди, которые занимались по становкой весен и первокурсников, практически не учи лись. У журналистов, к примеру, я слышал, этих людей даже на сессии строго не спрашивают, дескать, они соз дают престиж факультета среди молодежи. Почему же им тогда жалование не выплачивают, не понятно. А у нас на факультете получилось так, что в активе собрались люди, которые изначально получали наслаждение от своих дисциплин. То есть, я хотел сказать, актив факуль тета тогда был интеллектуальной элитой. Философы, ко нечно, редко принимали участие, но и они играли огром ную роль в жизни факультета. – Владимир замолчал.

– А что было потом? – спросил Павел.

– Потом начался закат философии. Он проходил мучительно. Старшие курсы, ясное дело, окончили учиться, ушли из университета, при них был еще один поток, на год младше нас, они выросли вполне в духе факультета. Но потом была структурная перемена в на шем университете – договор с военной кафедрой, ну, это если в двух словах. В общем, абитуриенты заключали договор с военной кафедрой, она оплачивала их обуче ние, они же, помимо основной гражданской специально сти, занимались на военке все пять лет, а после шли слу жить по контракту на три года. Конечно, это касалось только психологов, философы в армии вообще никому не нужны, но и психологов-то на факультете целых три группы. Из-за демографического кризиса студентов ста новилось меньше, и со временем, к моему четвертому курсу, военная кафедра уже обладала целой группой психологов, а это почти тридцать человек. Теперь пони маешь, откуда у нас эти швондеры в спортивных штанах появились? Конечно, не все из тех, кто шел по договору с военной кафедрой, были деревянными по пояс, совсем уж отмороженных всегда было немного, но сам факт то го, что они появились на философском факультете, уже говорит о многом. И ко всему теперь прибавь то, что во обще детей мало в эти годы выпускалось из школ, про ходные балы в университет неуклонно снижались, созда валось устойчивое ощущение, что студентов набирают по объявлению. На философское отделение стали посту пать такие самородки, до сих пор руки дрожат. Непонят но, как они сдают сессии. Это либо те, кто не поступил на юридический, либо те, кто перевелся из других уни верситетов, весьма самоуверенные люди, либо какие нибудь книжные черви, которым в ежедневном гороско пе по радио сообщили, что они предрасположены к фи лософии. Ну, конечно же, еще революционеров и ницше анцев всех мастей привалило. Какой уж тут Кант, какой Хайдеггер? Критику чистого разума в глаза за все пять лет обучения не видели!

– А чего руки-то дрожат?

– Да, – Владимир отмахнулся. – Инквизиции на них не хватает. В общем, мы слишком поздно поняли, что нужно что-то делать. Правда, все это время мы не там видели настоящую опасность. Будучи уже на четвер том курсе мы начали активно вмешиваться в жизнь пер вого курса. Было понятно, что мы скоро уйдем, и нужно искать замену. И вроде курс попался активный, лично я целый год с ними провозился. Сейчас они как раз на чет вертом.

– А кто там был?

– Ну, например, эта ваша глава студсовета, Юленька. – Ответил резко Владимир.

– А, так вот ты из-за чего тогда всех из аудитории выгнал.

– Да, но подожди об этом. Кроме того, как я гово рил, незримый раскол произошел и в наших рядах. Мы то даже и не подозревали, думали, что все заодно. Но наш глава студсовета, Юра, к слову, мой одногруппник, к тому моменту уже успел от нас отколоться. Он с само го начала больше времени уделял внешним связям фа культета, и нужно сказать, что эти самые связи были на шей вечной головной болью. Он же смог наладить диа лог с другими факультетами, да так, что, в общем-то, университет стал лучше к нам относиться. Нам благово лили судьи на первокурсниках и так далее. С другой сто роны, сам Юра тоже попал под влияние других факуль тетов, иной раз, даже представлял чужие интересы, вме сте наших. На третьем курсе, когда мы еще были увере ны, что он на нашей стороне, к нам на факультет пере велся один товарищ, которого мы позже прозвали дох лым. Он потому что всегда был еле живой, такое впечат ление, что он вот-вот уснет, когда говорит. При этом он даже не перевелся, а поступил заново, учился он некогда на МехМате, только его отчислили после первого курса, за что, не знаю, врать не стану, хотя ходили упорные слухи, дескать, он очень хорошо разбирается в студенче ских мероприятиях и имеет недюжинный опыт постано вок. Он сначала даже вызвал у меня какое-то сочувствие.

Понятное дело, со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Но такой он был зашибленный, что никто не раз глядел в нем опасности. Он же быстро спелся с Юрой и через него стал продавливать свои интересы.

Владимир закурил:

– И тут, – он прервался. – Ты следишь? – Павел кивнул. Владимир продолжил. – Получилась очень вы годная ситуация, мы, старшие курсы, которые предъяв ляли к первокурсникам определенные требования, и этот самый дохлый, который, мало того, что был первокурс ником, так еще и требовал от них только говорить в руку и ничего больше. Если первокурсник был триумфаль ным, и новый год мы отмечали вместе с Юрочкой, еще не зная о том, кто он на самом деле, к весне все начало становиться на свои места. На первокурснике я обратил внимание, что дохлый постоянно стоял в стороне и при читал, что, дескать, он облажался, а первокурсники его успокаивали и расхваливали. Я лишь обратил внимание и не более, подумал еще тогда, что это какой-нибудь его очередной пиар ход. Но нужно признать, позже этот ход себя вполне оправдает. На весне Юрочка уже снимет не сколько номеров, никого не поставив в известность. Те перь на больших репетициях будут присутствовать его друзья с ЖурФака. Раньше, если вдруг кто-то из посто ронних входил в зал, его просили убраться. Теперь жур налисты заправляли всем, у Юрочки не осталось даже собственного мнения. Так крепко его держала за при чинное место подружка-журналистка. Представь себе ситуацию, приходят ребята в зал за несколько часов до выступления и узнают, что Юрочка с дохлым подумали и решили по собственному усмотрению изменить про грамму. А потом, когда у Юрочки спросили, почему это он так сделал, он оправдывался, что его друзья журналисты юмора, видите ли, не поняли, и что ему, ви димо, следует уйти с факультета, бедняжке. В общем, старшие курсы встали и вышли. Те их роли, которые еще оставались в программе приходилось наспех разучивать моим товарищам. Но весна прошла, и разгорелся скан дал, что у журналистов было два члена жюри в комис сии. В общем, Юра утерся, он в лицо вообще никому ни чего не говорил. Те старшекурсники, которые больше всего протестовали против его действий, ушли с факуль тета.

– А что вы?

– А вот тогда-то мы и оценили масштаб трагедии.

Ведь в результате Юра и дохлый оказались на коне. К летней сессии расклад был такой: пятый курс полноцен ного участия во всех этих мероприятиях принимать не может, на четвертый перевелись мы, на третьем курсе Юрочка (он вообще был смазливеньким мальчиком) на шел почитательниц, второй курс был полностью лоялен к политике Юры и дохлого, а за первый курс нужно было воевать. В общем, у Юрочки, как и у нас, было по полто ра курса, правда, в Юриной партии было одно сущест венное преимущество, его подельник, дохлый, перевелся на второй курс, в то время как мы были уже на четвер том.

В общем, в жизнь этого самого первого курса я и вмешивался активно. Начиналось все совсем прозаично, Юра и дохлый начали готовить первокурсников к высту плению, снимали фильм. Как-то, отпросившись с пары в субботу, я заглянул в аудиторию, где они сидели, и вме шался в их работу. Потом, в понедельник пришел на еще одну репетицию. Притащил своих боевых товарищей, в общем, начали мы ходить на репетиции. Но репетиции почему-то стали отменяться. Как-то я поймал студента в коридоре и говорю, дескать, найди всех участников, се годня репетиция, но никто не приходит. А потом я уз наю, что дохлый, которому студенты звонили, дабы уз нать аудиторию, отменял репетиции и отпускал перво курсников по домам. Мы все же добились от первокурс ников, чтобы они приходили, однако репетировали и те номера, которые некогда ставили Юра с дохлым. Между тем, дохлый и Юрочка все же появлялись среди перво курсников, и как я уже говорил, в отличие от нас, они не предъявляли к первокурсникам никаких требований. И лавры с того выступления пожинали не мы одни. Это при том, что Юра не отснял фильма для первокурсника, хотя начинал, но зато помог сделать фильм для журнали стов. Впрочем, это нас уже не удивляло. Удивляло то, что первокурсники не обращали на подобные реверансы никакого внимания. Например, пантомиму он записал в плане выступления в жанре «абсурд», а ведь такого жан ра нет, и этот номер пошел вне конкурса, хотя именно его зал запомнил. Пантомимы у нас вообще получались интересные. Но вот Юрина байка «Кутузов», почему-то вышла не в заявленном им новом жанре. А номер, зна чит, был у него такой. Маршируют по сцене в ряд три человека. Кутузова, к слову, играет девушка, она счита ет: «Раз, два, раз, два, раз, два, расщелина, у-у-у ущелье», – ну и так далее. К ней подходит молодой чело век и спрашивает: «Простите, а вы Кутузов?». Она отве чает: «Да». Он просит: «А дайте глаз позвонить». Она якобы дает ему правый глаз, тот благодарит ее и убегает.

Она стоит две секунды, потом говорит: «У-у, щегол. У ущелье, расщелина», – ну и так далее до конца номера, пока они не уходят со сцены.

Понимаешь, Паш, при всем при этом, его не под няли на штыки. Мы, конечно, смалодушничали, слишком уж у нас добрый факультет. Кстати, во время галакон церта, где «Кутузова» почему-то тоже показали, Юрочка вышел на сцену и сказал: «А еще я хочу добавить, что мы добрые и умные». И это «добрые и умные», в общем, стало своего рода знаменем. Хотя во всей программе бы ло всего лишь два номера Юры и дохлого, почему-то в головах наших первокурсников четко запечатлелось, что именно Юра и именно дохлый – руководители. И вот по сле этого первокурсника я носился со студентами как с писаной торбой, пытался проводить с ними время, соби рать их на вечеринки и так далее. Но этого было мало.

Мы понимали, что нам нужно еще слишком многое объ яснить этим людям. На пятом курсе, в общем-то, не до первокурсников и весен, а стало быть, нужно было те перь воспитать замену.

Где-то в двадцатых числах декабря мы с другом решили собрать первокурсников и устроить им откры тую лекцию о том, что такое факультет философии и психологии, каким он был, каким он должен быть, а главное, какие требования он предъявляет к студентам. Я полторы недели точечно рассылал приглашения, напо минал в корпусе студентам, чтобы они приходили, но пришли только четыре человека. Всего лишь четыре че ловека! Да и из тех учатся до сих пор только два. Ну, представляешь себе, что было. Мы с другом долго их не держали, пошли в кафе, заказали себе по пиву, сидим, грустим. А за соседним столиком сидит, простите, какой то хрен, и разговаривает со своим братухой по мобиль ному. Братуха, значит, служит в армии, у него через три недели дембель, а этот ему и объясняет, дескать, пере спал с твоей девушкой, она плакала, так просила ничего тебе не говорить, помню, что вы хотели пожениться, но ты ее сразу не кидай, братуха, ты ее трахни сначала, типа прикольно, ну и так далее. И на широком экране еще реклама под это все: отправь четыре семерки на шесть десят пять шестьдесят пять и узнай все о любви. В об щем, выпили мы пиво залпом, расплатились, вышли и пошли пить домой. Вот о чем я хотел с тобой погово рить. Вот это тебе надо знать, если ты учишься на нашем факультете.

– И чем дело кончилось?

– Дело продолжалось до апреля месяца. За это время, после каникул, мы собрались в университете и дали понять Юре, что его выходок терпеть не станем.

Что с ним никто не хочет иметь дела. Он тогда разнерв ничался;

кстати, мы пришли уже с заготовками. Он, по плакав, сказал, чтобы мы все сами писали и ставили, он не станет вмешиваться, только решит все организацион ные вопросы. Мы уже было подумали, что все разреши лось, как нас уведомила та самая Юленька от лица всех первокурсников, что они будут делать весну про Коко Шанель. Воевать с ними пришлось мне, ибо я, в общем то, с ними общался. Мне, Паш, приходилось объяснять им, что нельзя страдать популизмом и опускаться до сортирного юмора. Что в первокурсниках и веснах есть еще и воспитательная часть, которая нужна для того, чтобы воспитывать элиту факультета, сплачивать фа культет, способствовать саморазвитию студентов. А они кричали мне, дескать, кто я такой, чтобы их учить? И не важно, что я к тому времени уже провел на этом факуль тете в семь раз больше времени чем они. Они в разговоре со мной признались, что не видят никакой пользы в ос мысленном выступлении, и что они готовы признать се бя натуральным быдлом, но ни за что не согласятся, что у них есть хоть какой-то долг перед факультетом и кри тикой суждения. А одна студентка даже пожаловалась как-то, когда мы придумывали концепцию выступления, что ей, как бы так помягче выразиться, плохо, видите ли, никто ее не трахает, и она ничего не репетирует. И я это не придумал. В общем, Паш, все и так было ясно. Мы потерпели поражение. Но дальше хуже, когда уже была написана программа, за неделю до выступления, Юлень ка привела на репетицию Юрочку, который принес не кий документ из деканата, якобы де юре закрепляющий его полномочия. Он сказал, что ни одного номера из на шей программы он не пропустит на весну. Всю следую щую неделю за нашими товарищами ходили по пятам дармоеды и просили номера, потому что у них ничего не было. А на весне Юра вышел на сцену и во всеуслыша ние заявил, что мы предали свой факультет. Вот так.

Там, конечно, еще много нюансов было, тонкостей, иро нии. Мы после организовали собрание с участием замде кана, но она всего лишь объяснила нам, что никаких полномочий у Юрика не было, и мы, в общем, просто идиоты. Его, конечно же, пнули из студсовета, но место его заняла Юленька, которая с самого начала за ним хво стом таскалась. Впрочем, о ней я вообще говорить не хо чу.

Владимир замолчал на несколько секунд:

– А вообще, пойми, проблема здесь не в баналь ных рокировках власти, а во взгляде на смысл и назначе ние нашего факультета. Юра никогда не считал факуль тетские цвета чем-то важным, и его партия, которая ни чего не требовала от студентов, партия «Добрые и ум ные», как они себя назвали, победила. И если раньше было дикостью, чтобы по корпусу бродили швондеры, люди наглухо отмороженные, простреленные, теперь это норма. Ну, сам понимаешь, что те самые добрые и ум ные, это как раз те, что переживали, что их никто не тра хает, теперь они руководят студсоветом. А ходить ли те бе к ним, сам решай. Мое дело малое. Ты все это, конеч но, вряд ли поймешь, ты только перевелся, а я вырос в этих стенах. И здесь я чувствовал себя дома, в безопас ности. Это был единственный уголок, где царил здравый смысл, где не было насилия и засилья глупости, где еще были возможны совесть и здравый смысл. Но, увы. И мой долг, по крайней мере, предупредить тебя, расска зать про тот ФиПси, который когда-то здесь был. Со сто роны так это все глупости, Паш, но вместе с этим фа культетом погибла надежда.

– Это было так для тебя важно?

– Потом поймешь когда-нибудь, – выдохнул Вла димир. – Впрочем, все это только моя боль. А может быть, это и действительно только буря в стакане и пустая достоевщина, не знаю. Со стороны, оно, наверное, так и выглядит. Но слишком уж много я потерял, оставил на этом факультете. Студенты, конечно, живут в мире идей, им это положено, но рано или поздно приходится взрос леть. И глядя на то, что я оставил, знаешь, уж лучше бы я обманывался. Некоторые истины слишком уж горьки. Я из-за всего этого циником стал, – Владимир усмехнулся.

– Ты стал циником? Не смеши… – А я под цинизмом разумею совсем не то, что под этим словом принято понимать. Своим цинизмом я называю скептическое отношение к нравственному со вершенству людей. Или, если говорить юридически, это презумпция виновности. Мне порой кажется, я понимаю, почему Сократ полагал, будто люди совершают зло по незнанию, что незнание – самый главный порок. Иногда бессонными ночами мне так хочется в это верить! Пото му что если они знают и продолжают творить зло – уже ничего не исправить! Эта мысль кажется мне невыноси мой. А ведь если они всего лишь не знают, их можно просветить, научить, объяснить, в общем, все еще можно исправить. Но где истина?

Владимир закурил:

– Во всю жизнь я не видел ни одного примера справедливости и чести, элементарного бескорыстия, любви, дружбы и верности. Причем с самого детства, – уже в восьмом классе я писал эссе о том, что смерть – это единственное обезболивающее и, возможно, единст венное утешение. А в тринадцать думал о самоубийстве.

В этом возрасте сейчас мальчики о девочках еще не ду мают, а я уже насмотрелся, дай Бог никому такого не ви деть. Столько было мерзости...

Знаешь, в поисках своей Alma mater я еще с дет ства ходил по мукам. Для меня этот факультет был зем лей обетованной, взлетной полосой, последней отдуши ной. Я же говорил вам на лекции, что в моем представ лении философия невозможна без совести. И не иначе как совесть приводит людей на этот факультет, у психо логов, понятно, все иначе, но и это тоже призвание, если зову призвания сейчас вообще хоть кто-то внимает. При чем, обрести эту надежду малой кровью у меня не полу чилось, пришлось поднапрячься. Еще в тринадцать, пом ню, спасаясь от окружающего идиотизма я забрел на не формальскую тусовку. Это было сборище маргиналов.

Все были оборванные, будто и вовсе не видели цивили зации, но были вроде как отвергнутыми романтиками.

Мне показалось, что я на них похож, что здесь меня мо гут понять. Понять даже не меня, а то гнетущее чувство несправедливости, которое меня постоянно преследова ло. Но что я мог понимать в тринадцать лет?

Я вот о верности тут говорил, а такой тебе вопрос, что такое неверность? Что такое, когда у детей сносит крышу? Когда мой друг в пятнадцать лет потерял девст венность в изгаженном подъезде и досмерти этим гор дился, это ли нормально? И ему не было противно, голо ва не болела. Что такое, когда шестнадцатилетние парни спаивают тринадцатилетнюю девочку, лишают ее девст венности, а потом она идет во все тяжкие, знаешь ли ты, что это такое? Знаешь ли ты, как тяжело теперь пони мать, что ни у кого из них не болит из-за этого голова?

Знаешь, как много в жизни оправдывается пустыми сло вами, ничего не значащими манифестами, сколько само убийств сходит с рук, будто никто и не виноват?

Я видел много самоубийц, некоторые из них дош ли до логического завершения, а сколько из них встали на этот путь только потому, что иначе их не слышали?

Да и можно ли было иначе? Кто-то просто в обход шел, предпочитая долгие и мучительные методы. Нигде, ни где не было спасенья. Общество равнодушно, а те люди, которых оно вытесняло, не смогли прийти ни к чему хо рошему. Сам человек разве что в порядке исключения может к чему-то хорошему прийти – никому без помощи не справиться. У редкого человека достанет такой несги баемой воли. Тринадцатилетний ум все это пытался по нять. Понять, глядя на то, как такие же вот маленькие люди умирали от передозировки, как они спивались, вскрывали вены в подъездах. Кого-то вообще убили – повод был всегда под рукой. А я выжил. Случайно. И что мне с того? Веры в себя и в людей как-то не прибави лось. У кого болит голова по этому поводу?

Столько людей сломалось на моих глазах. Как спички ломались, спивались, уходили на дно. Не так много надо, чтобы сломаться. Люди ведь все делают во преки здравому смыслу, а дети подавно. Как будто и на до делать все, чтобы сломаться. Но то, что нас не убива ет, нас калечит, это Ницше упустил из виду.

Единственное, мне, как и большинству из этих людей, было где жить, но в нравственном отношении мы все были беспризорниками, причем, при живых родите лях. И зная обо всем этом, понимая, как в нашей стране взрослеют дети, мне самому противно за то, что я так презираю людей. Разве вот эта несчастная Юленька, или ее озабоченная подруга в чем-нибудь виноваты? И в пра ве ли я их осуждать? Но если начинать разбираться во всем этом, получается, что они и невменяемы, ни эти две, ни дети, которые так гордятся тем, что получили би лет во взрослую жизнь в облеванном подъезде. А самое странное, они так гордятся всем этим, может быть, это я чего-то не понимаю?

И так везде и во всем. Нравственность должна оп равдываться, и уж если откровенно, оправдания у нее нет никакого, как нет оправдания у верности, любви, веры, дружбы, молитвы. Человеческое ничего не стоит. Ты вот когда последний раз видел хоть одного убедительного героя? Уже все, человек ничего не может. Ему всегда нужен допинг, лимит геройства исчерпан. Потому что собственно человеческое уже умирает, оно или неубеди тельно, или откровенно и со смаком разлагается! А сво лочи всегда убедительнее. Они больше сочувствия вызы вают – их жалко.

И уж если человек от обезьянки произошел, а точнее, сам по преимуществу мартышка, ему любая ни зость к лицу будет. Точнее даже не так, его образа ника кая низость не осквернит. Но вера подрывается каждый день, каждый момент существования, ведь я уже прошел через свою школу юношества, будь она проклята. Через все эти низости, которые иному обыденному человеку и представить-то сложно. Ты вот спрашивал, почему я не пишу. Поэтому и не пишу, не хочу я лишний раз это дерьмо людям на голову лить. И знаешь, что самое страшное? Меня иногда пугает мысль, что истинная лю бовь к детям проявляется в добровольной стерилизации.

Жизнь жестока, действительность неумолима, как защи тить дитя от всего того, что я видел в детстве? Да я ку рить начал в тринадцать лет. Как от этого их защитить?

От того, что один мой знакомый, ему тогда было шест надцать, пьяный переспал с четырнадцатилетней девоч кой в кустах за школьным двором и тут же послал ее. От того, что она потом резала вены стеклом от пивной бу тылки. Мне было тринадцать лет, и я все это видел. А сейчас, я смотрю на тех, кому шестнадцать лет, и меня преследует мысль, что они еще дети. А мы? Мы-то были вообще детьми? Нам-то когда-нибудь было шестна дцать?

Или смотрю я на этих вот, как бы их лучше на звать, которые спят со всем, что движется, и хвалятся этим на каждом шагу. Им за своих дочерей-то не страш но потом? Или они думают, будто то, что они сами себе дозволяли, никто по отношению к их детям себе не по зволит? И если какой-нибудь такой сердобольный папа ша, весьма гулящий в прошлом, будет о поломанной судьбе своего чада переживать, будет ли у него голова болеть, ведь он тоже чьим-то дочерям жизни поломать успел? Думается мне, что он даже не вспомнит. Знаешь, Паш, самая горькая правда, самое страшное в жизни то, что такие люди, как мы, живут на этом свете. И всякая сволочь себе оправдание найдет.

Мы вот в пубертате мнили себя «неформалами».

А ведь те, кто выжил, сейчас уже повзрослели. Мне ин тересно, их не мучают кошмары за все то, что они в юно сти наделали? Можно, конечно, оправдывать их детской невменяемостью, но люди, кажется, совсем перестали взрослеть. Во всяком случае, их взрослость такая же бес просветная. Я даже не про количество абортов – это очень сложный вопрос. Я о том, что ломятся прилавки аптечные различными средствами против нежелательных последствий веселой жизни. Неудача? Ах, есть же пасти нор! А мне думается, что девственность, лучше пастино ра. А? Что там Фрейд говорил о неврозах? А три сломан ные жизни – это ли лучше невроза?

Ты уж извини, что-то я совсем заговорился. Это я все к тому, что семь лет назад мне вдруг показалось, буд то я вырвался из всего этого, обрел землю обетованную, царство разумности и добродетели. А теперь вот оказа лось, что это не обетованная земля, а очередная стена плача. Только здесь мне еще сложнее переживать весь этот нравственный упадок. И этого предательства, пожа луй, я никогда не забуду. Оно всякий раз повторяется, когда я прихожу в университет. В общем, все это совсем непросто. И зря я, наверное, тебе все это рассказал.

Павел ничего не ответил. Все эти университетские интриги действительно были ему чужды. Однако он пе рестал посещать репетиции первокурсника, но, как объ яснял себе сам, из-за того, что это было, пожалуй, самое бессмысленное его времяпрепровождение. А в тот вечер Владимир особливо больше не говорил. Павел так до конца и не понял, что же вынудило его к такой речи, но и выпытывать не стал. Ему даже показалось, что Владимир пожалел о сказанном. С другой стороны, помимо того, что они станут чаще разговаривать в университете, Па вел извлечет из этого вечера очень большой опыт для своей новой повести. В этом ключе этот разговор и был нам интересен.

Эта повесть среди прочих заняла у Павла больше всего времени. Она часто редактировалась, и вообще, с самого начала работа над ней постоянно заходила в ту пик. Несколько раз Павел отказывался от работы над ней, но вскоре все равно возвращался. Определенную сложность представляло и название. То, самое первое, которое невзначай появилось, почему-то беспокоило Павла, во время многочисленных редакций он неодно кратно пытался придумать что-нибудь новое. В какой-то момент он даже всерьез рассматривал варианты, вроде «астрономическая единица», или «полтораста миллионов километров», или еще более непонятное: «ниже второй космической». Но, в конце концов, все пересмотры на звания возвращали его к нелюбимому, но самому живу чему варианту.

Беги за солнцем Я хотел быть Фаустом, но у меня не получается даже быть собой… – Знаешь, что-то мне все надоело. – Тихо, почти про себя, произнес Алексей. Он лежал на диване и курил.

Это был высокий стройный молодой человек, с краси вым лицом и яркими черными глазами. Он вздохнул и оглянулся… Но в ответ только молчание.

– Устал… – От чего устал-то? От работы? Так возьми вы ходной. Работа не пыльная, спокойно можешь отдохнуть где-нибудь… – А потом что? Опять одно и то же?

Алексей был не в духе последнее время. Его раз била какая-то загадочная хандра, которую его друг Дмитрий никак не мог понять. Он и теперь сидел в крес ле и недоверчиво глядел на товарища.

– А что тебя не устраивает?

– Все… – Со сдавленным смешком сказал Алек сей.

– Что все?

– Да вот все! – он ответил резко.

– А-а… – простонал Дмитрий. – Понимаю. Устал от известности и славы, от денег, от ролей и всего тако го… – Да, но… – попытался вставить Алексей.

– У-у, батенька, да тебе в монастырь пора. Когда соберешься, скажи, я прикажу приготовить для тебя ве щи. – Дмитрий наклонился к Алексею. – Успех совсем вскружил тебе голову, ты, видно, не помнишь, каким трудом всего достиг? Забыл, что миллионы людей поза видовали бы тебе? А ты начал нюни распускать, не хочу то, не хочу это, устал. Говоришь, как старый дед, ей богу. Не рано ли?

Алексей замолчал. Ответить ему было нечего, но ссору он решил не затевать, хотя жутко не любил, когда его передразнивали. Он тихо затушил сигарету и уткнул ся лицом в подушку. Дмитрий встал и с минуту молча смотрел на друга, потом оделся и вышел, тихонько при творив за собой дверь. Алексей задремал. Перед его гла зами проносились переливы самых удивительных цве тов. То они превращались в облака, то прыгали как сол нечные зайчики, то растворялись, наполняя глаза слепя щею тьмой.

Когда он проснулся, зал был залит лунным све том. В квартире стояла тишина – только редкая капля из кухонного крана нарушала ночное спокойствие, молчал холодильник, было слышно, как ветер качает деревья за окном. Алексей сел и на минуту прислушался;

атмосфера в квартире была таинственная. Он проснулся свежим, и решительно не знал, чем теперь себя занять. Какое-то время он развлекал себя школьной игрой в цифры, потом рисовал какие-то каракули – ничего более занятного в голову не приходило. Вообще, такой странной ясности он уже давно не помнил, такое впечатление, что все за боты разом покинули голову, эта неожиданная легкость даже его напугала. Он попытался вспомнить, какие дела запланированы на завтра, и перешел в спальню в надеж де, что сможет скоро заснуть.

Но заснуть не получалось. Как только он лег под одеяло, в голову одна за другой потянулись мысли. Сна чала он думал о том, что своим затянувшимся дурным настроением основательно достал всех своих товарищей, и даже Дмитрий не станет его долго терпеть. А с другой стороны, Алексея злило, когда кто-то пытался им помы кать, и командный тон его друга уже порядочно надоел.

На него вдруг напала смертельная скука. Особенно, ко гда он вспомнил, что назавтра ему нужно быть в театре на установочной репетиции, обсуждать новый бредовый сценарий очередного авангардного писателя, который он даже еще и в руках не держал. Ему до боли хотелось за быться, провалиться в беспамятство, в пустоту – она ведь не задает вопросов и ни о чем не напоминает. Алексею очень теперь хотелось, чтобы люди хоть на день позабы ли, кто он такой, чтобы хоть один день он мог побыть человеком, вдали от всей этой безумной шумихи.

– Устал… – выдохнул он в потолок. – А ведь эти, наверное, скажут, что я зажрался. – Он помолчал. – Точ но. А главное – все объясняет. Ни минуты покоя.

Понедельник – тяжелый день во всех смыслах.

Алексей проснулся с головной болью. В гостиной на журнальном столике лежал сценарий, с которым нужно было ознакомиться. Он посмотрел на него со скукой и недовольно простонал;

выход был только один – отка заться от всего и остаться дома. Но он так долго сидел без работы, что в определенных кругах начали зарож даться разного рода слухи. Уже давно работа стала для него пыткой, он приходил, конечно, на репетиции, но давным-давно перестал получать удовольствие от своих выступлений или съемок. Рутина тут особенно страшна – халтуру зритель за версту учует.

Он нехотя поднялся, принял душ, умылся, по смотрел в зеркало и решил не бриться. Заглянул на кух ню за чашечкой кофе, закурил и вроде даже взбодрился, но ничего разобрать в сценарии так и не смог, сосредо точиться на тексте не получилось, хотя он просидел за ним решительно все утро, пока не пришла домработница.

Он оставил ей деньги на комоде и покинул квартиру. До недавнего времени он стремился избегать общества, но сегодня оставаться одному ему не хотелось, поэтому он позвонил Дмитрию и назначил ему встречу в кафе неда леко от театра.

– Привет, извини, задержался, пробки на дорогах страшные. – Сказал Дмитрий, усаживаясь за столик ря дом с Алексеем и протягивая ему руку.

– Ничего, я не тороплюсь… – медленно ответил Алексей, к этому моменту он уже основательно раскис.

Дмитрий улыбнулся:

– Взял отпуск? Давно пора. Что думаешь делать?

Алексей посмотрел сквозь щель в занавеси, кото рая отделяла их кабинку от остального зала кафе. Покру тил пиво на дне стакана:

– Нет, я еще даже не был в театре… – Эй, алё! Ты не болен? – Дмитрий наклонился к другу в упор. – Что происходит? Я тебя не узнаю. Вы кладывай, давай.

– Нет, Дим, ты что… все в порядке… – он обор вался на середине фразы.

Дмитрий ожидал продолжения разговора, но Алексей молчал и смотрел в сторону. Дмитрий тяжело вздохнул:

– Давай на чистоту, что у тебя случилось?

– Ничего, просто… – тихо отозвался Алексей. – Просто, хочется чего-то нового, совершенно серьезного, понимаешь? Без шума… покоя… не знаю… – Ага… – Дмитрий поджал губы и покачал голо вой. – Ну, женись...

– Я серьезно. – Отрезал Алексей.

– Хорошо. – Дмитрий отодвинул занавеску и жес том подозвал официантку. – Здравствуйте, девушка, тут такое дело, мой друг хочет жениться, а не на ком. Пойде те за него замуж?

– Хватит паясничать! – прервал его Алексей.

– Извините, – подмигнул тот официантке, – при несите, пожалуйста, счет...

– Не надо счет, – вмешался Алексей.

– Нет, надо. – Твердо начал Дмитрий. – Ты сейчас же поедешь в театр. Заодно и проветришься. Все, хватит тут киснуть, дела не ждут. Вставай.

Но Алексей никуда не поехал, он извинился перед удивленной девушкой за шутовство своего приятеля и сам, как ему показалось, ужасно покраснел, наверное, даже больше, чем она. Дмитрий помрачнел, но ломать комедию дальше не стал. Он вышел из-за столика и по просил его дождаться.

Через какое-то время он пришел с кувшином пи ва:

– Управляющий сказал, что ты сидишь здесь уже второй час. Что происходит?

– Тишиной наслаждаюсь. Мне здесь никто не до кучает. Я раньше… Дмитрий смотрел ему в глаза:

– Что раньше?..

Алексей задумался, достал сигарету и закурил:

– Я раньше любил прогуливаться один. Знаешь аллею со скамейками рядом с театром?

– Да, – ответил Дмитрий. – С ней что не так?

– В том-то все и дело, что теперь с ней все не так.

Раньше там почему-то очень хорошо дышалось, а сего дня… сегодня я туда пришел, а мне показалось, будто я попал в какое-то гетто, будто меня держат там против воли.

– Ну, так не ходи туда, мало что ли аллей в горо де?! – не выдержал Дмитрий.

– Да не в ней же дело! – с надрывом ответил Алексей. – И не в этом конкретном театре, а вообще. Я ведь уже и не помню, зачем я на эту проклятую сцену поднялся. Точнее, помню, наверное, но мне кажется, сцена с тех пор слишком сильно изменилась. Когда-то давным-давно над этой же самой сценой просияла плеяда великих мастеров, и мне казалось, что хотя бы стоять на одной сцене с ними уже великая честь, глядя на них, я думал – вот где настоящая страсть, настоящая жизнь!

Здесь воскресают великие люди, кипят нешуточные страсти, здесь нет места игре, тут жить нужно, и можно стать великим хоть и на несколько часов, но пережить все, не смалодушничать, не кривляться и не играть, а быть! Но когда я пришел сюда, оказалось, что ничего не осталось, – померкла тень былого величия. Одни шуты, даже смотреть противно. – Он ненадолго замолчал. – Во всяком случае, не этой пошлости мне хотелось.

Я рос в бедности. Родители кое-как сводили кон цы с концами, учебу мне оплачивали, копейки считали. Я один дурачком рос среди богатых детей, они-то, поди, никогда и не видели, как мать плачет, потому что нечем сына накормить. Я подрабатывал летом в старших клас сах, а они на море отдыхали. И меня преследовала мысль, что вот стану я богатым, и все изменится. И у ме ня, наверное, будет чем похвастаться, чем подругу уди вить, если эта самая подруга у меня когда-нибудь будет.

Да и знаешь, я был невзрачным юношей, не было во мне никакого таланта – ни силы, ни ума, да и красотой при рода не наделила, и я все думал, вот стану известным, и все это будет неважно. Ведь и ум, и сила, и красота – все это только предлог, чтобы познакомиться, все это нужно только для того, чтобы было о чем поговорить. И поло жение в обществе – кто ухо востро держит, тому всегда есть чем поделиться. И все-то в мире от одиночества, люди из кожи вон лезут, лишь бы чувство оторванности преодолеть, шмотки себе цветастые покупают, чтобы их родственные души в толпе узнать смогли. А я ходил и думал, что нашел панацею, нужно только трудиться, и все получится. Ну и достиг всего, а что осталось-то? Те люди, которые тогда были невзрачными, быстренько же нились, нарожали детей и живут себе спокойненько. Те, кто был поярче, чуть лучше в обществе устроились, но все одно стали обычными людьми, в большинстве своем семейными. А я чего добился? Только беднее стал. Я ду мал, что актер может прожить сто жизней, что он может быть всем, кем только пожелает, но у меня что-то даже самим собою быть не получается.

– Это ты-то бедный? – Дмитрий аж привстал от возмущения. – Ну, ты и зажрался, дружок. Да ты везун чик, слышишь? У тебя все есть, все: и работа, и слава, и деньги! Тебе только позавидовать можно, а ты?

Алексей еле слышно вздохнул:

– Ты всегда думаешь только о деньгах… – Может быть потому, что у меня их не так много, как у тебя, – огрызнулся Дмитрий. – Только безнадежно го человека деньги от одиночества спасти не могут, а вы воды сам делай. – Он поднялся из-за стола. – Я в театр, замолвлю за тебя словечко. Завтра будь добр появиться.

И вообще, езжай домой, проспись, хватит уже ныть!

Вернувшись домой, Алексей бухнулся на диван в верхней одежде и тут же уснул. Проснулся он глубокой ночью, но решил дальше не ложиться, чтобы не про спать. В голове теперь отчаянно билась мысль, что нуж но снова попытаться вернуться в былую жизнь, может быть, снова постараться найти утешение в работе, как когда-то. В конце концов, он рано опустил руки, и, на верное, не все еще для него потеряно. Но мысли эти, не смотря на свою однозначность, уверенности особенно не придали. Ощущение неустойчивости, какая-то липкая тревога уже прочно поселилась в его душе, стала при вычным фоном его повседневности. Иногда за каким-то делом он мог от нее отвлечься, но стоило завершить де ла, тревога снова им овладевала. А особенно теперь, ко гда с каждым днем он с каким-то особенно нервозным тщанием прислушивался к себе.

На журнальном столике лежал листок с его да вешними рисунками. Там не было ничего особенного – какие-то линии, ломанные, непонятные кружева, орна менты, столбики цифр, частью перечеркнутых. Алексей долго смотрел на них, потом взял карандаш и написал на краю листа: «кто я?». Какое-то необычное чувство вдруг посетило его душу, будто он тотчас же найдет ответы на все поставленные вопросы, он испытал порыв вдохнове ния и на несколько секунд отвлекся от листка бумаги. Но когда снова обратил на него внимание, все мысли разом его покинули. Голова наполнилась какой-то хрустящей пустотой, Алексей даже почувствовал легкую боль в виске, образовавшееся зияние стало чудовищно прозрач ным;

мысли вышли из-под контроля и разбежались в разные стороны.

Он опять посмотрел на листок, но почувствовал только смертельную тоску и усталость. Ответить на по ставленный вопрос он решительно не мог, а эта мысли тельная судорога окончательно выбила его из колеи – он, конечно, понимал, что тупо смотреть на листок нет смысла, но ничего иного не мог придумать. В какой-то момент он пересилил это наваждение, скомкал лист и бросил его в угол. В душе остался осадок разочарования, он тяжело вздохнул и решил идти спать. Ему снова стало безразлично, попадет он завтра в театр или нет, не было теперь в этом никакой важности.

Алексей пришел в спальню, но сон теперь как ру кой сняло. Он стиснул зубы и через сдавленный смешок прошипел:

– Ну и кто я?

Тихая комната вдруг начала внушать Алексею ужас.

– Ответь же, черт тебя подери! – прокричал Алек сей. Он залез под одеяло с головой, свернулся калачом и старался лежать как можно тише, будто укрываясь от ко го-то, кого он только что вопрошал.

На следующее утро Алексей появился в театре раньше всех. Он сел в середине зала на жесткие кресла, обитые красным сукном. Сцена отсюда просматривалась особенно хорошо. Она казалась недостижимым пьеде сталом, площадью почета, счастья, богатства, славы. Но что теперь могла стоить эта слава? Алексей улыбнулся.

Слава. Это то, к чему он некогда стремился. Стремился, чтобы избавиться от одиночества, которое испытывал долгие годы. А теперь? Он ничуть не приблизился к це ли. Все так и осталось за чертой кулис. Теперь сцена ста ла для него своеобразной зоной отчуждения.

Вскоре появился постановщик. Для него был вы делен стул, с которого он управлял всем, что творилось на сцене во время бесконечных репетиций. Потом подтя нулись и остальные участники пьесы. Они прошли в гримерную через сцену, разделись и принялись настраи ваться на работу. На секунду из-за кулис показалось не бритое лицо плотника. Он недовольно посмотрел на со бравшихся, что-то прорычал постановщику и вышел.

Пока актеры недоуменно переглядывались, поста новщик встал и подошел к Алексею. Алексей задремал после бессонной ночи. Он был бледен.

– Гхм. – прокашлял постановщик как можно громче.

Алексей вздрогнул как ошпаренный:

– Ты кто?

– Да-да, здравствуйте, Алексей. – Заговорил по становщик нарочито приторным голосом и протянул ру ку Алексею. Это был молодой человек, глаза его скрыва ли темные очки, раньше Алексей его не видел. – Я – ре жиссер-постановщик. Весело ночь провели? Ничего не хотите объяснить?

– Мне не спалось. Что вы хотите узнать? – Вздох нул Алексей, пожимая руку.

Молодой человек снял очки и посмотрел испод лобья на Алексея:

– Я о вашем нерегулярном посещении. Могли бы позвонить, если заболели. Хотя выглядите вы так, будто вам уже неделю без просыху не спалось.

– Это смертельно? Вы без меня не могли репети ровать? И оставьте при себе свои жалкие догадки. Кто вы вообще такой, чтобы в чем-либо меня упрекать.

– Я, кажется, уже сказал кто я. А вот вы кто, что бы так халатно относиться к своей работе? Вы ничего не сделали для искусства, а цену непомерную себе набивае те. Я предупреждаю, не смертельно ваше отсутствие, не мало прекрасных актеров исполнят эту роль не хуже ва шего… Алексей засмеялся:

– Может быть, вы еще и лекцию мне об искусстве прочтете? Подождите, я запишу. Кстати, вы не предста вились… – Я вам напомню, что бестактно перебивать лю дей, особенно тех, кто дает вам работу. Я чем-то вас рас смешил? Уж скажите, посмеемся вместе.

– Вам не понять моего чувства юмора. А фамилию свою оставьте себе, господин режиссер-постановщик.

Уж не знаю, кто вас продвигает и сколько он заплатил, но сценарий ваш просто ахинея, а пьеса – детский сад.

– Ну-ну, – оскалился постановщик. – Когда нам ждать вас снова, о, великий?

– Можете уже не ждать, – бросил Алексей, уходя.

Он вышел из театра и тяжело вздохнул. Послед нее время репетиции были для него настоящей пыткой.

Его все раздражало. Старые-новые лица, улыбающиеся актеры с актрисами, как не от мира сего. Перемены на чай или кофе с сигаретой, глупые анекдоты и бесконеч ные богемные сплетни. Алексей был рад, что ему уда лось избежать всего этого сегодня. Он сел в автомобиль и поехал домой, пытаясь не заснуть по дороге, хотя все вокруг решительно этому способствовало. Стояла на редкость мерзкая погода – серость, какая только возмож на для самой заунывной ранней весны. Улицы почерне ли, талый лед вгрызался в подошвы ботинок, а обувь по стоянно белела от соли. Вечерами еще морозило, но зи мой уже не пахло, впрочем, и весной тоже.

Когда Алексей проснулся, был уже поздний вечер.

Улицы были залиты загробным желтым фонарным све том. За окном властвовал ветер. Дома было прохладно, Алексей поежился, он долго не мог прийти в себя – не с той ноги встал. Болела голова, а самое главное, он реши тельно не знал, что ему со всем этим делать. Была, ко нечно, мысль сходить к врачу, может быть, пропить сно творное, только не было никакого желания связываться с больницами.

Ночь, как Алексей и ожидал, действительно встретила его бессонницей, она уже начала входить в привычку, он ей не удивлялся, тепло оделся, разжег огонь в камине и приготовил себе кофе. Он всегда считал себя полуночником, хотя работа и навязала ему свой ритм, не оставляя никаких сил к вечеру. Но сегодня Алексей принял для себя решение на работу не выхо дить. Кажется, эта было его последнее приглашение, и теперь он был свободен как ветер. Трудоголиком он, ко нечно же, не был, но работа въелась в привычку, и без делье было настоящей пыткой, особенно, когда затягива лось на неопределенный срок. Алексей всегда выставлял для себя какие-то видимые рубежи, переходя от одной трудовой вехи к другой, даже прогулки он рассчитывал так, чтобы не тратить лишнего времени и гулять по де лам, а не просто так, но на это безделье не было припа сено решительно никаких планов.

Алексей нашел вчерашний скомканный листок бумаги, поднял его и хотел уже бросить в огонь, но оста новился. Вдруг сбилось дыхание, возникло ощущение, будто он только что проснулся от какого-то долгого мертвенного сна, а на глаза внезапно накатились слезы.

Он закусил губу, чтобы сдержаться, сел и закрыл лицо руками.

– Где?.. Где же я прогадал?

Это минутное настроение переросло в какое-то застревающее состояние. Алексей расправил листок и написал на нем «Сначала…». Это слово расположилось на податливом куске материи прямо над вчерашним во просом. И все эти бессмысленные знаки слились теперь в одну тему. Алексей долго думал, потом нашел старую общую тетрадь, открыл ее на последней странице. Она была еще чистая, Алексей ничего не успел в ней запи сать, хотя она пылилась в столе уже долгое время. Листы были желтые с еле заметной клеточкой, которая так и просила вписать в нее что-нибудь.

Потекли первые строки, став материалом первого абзаца, первой страницы, первой записи: «Кто я? Кем я был? Одни воспоминания. Может быть, только тем они и полезны, как фотографии, размытые временем, – универ сальной формой отчуждения. Нет ничего страшнее необ ратимости. Хотя если уж и начинать, то именно с начала.

Но где оно, это самое начало? Где та самая ранняя точка, в которой человек вдруг становится самим собой? Все мы родом из детства, но нет времени на психоанализ, все детское кажется теперь откровенной глупостью, есть, конечно, и приятные воспоминания, но ничего серьезно го. Но я помню еще себя в школе.

Алексей прекратил писать на минуту и посмотрел на текст, только что выскользнувший из-под его каран даша. Так началась новая история, даже если бы он вы дернул этот лист и тут же бросил его в огонь, в потоке сознания его существования уже не отменить. От всякой мелочи остается осадок, жизнь щедро их разбрасывает в водовороте страстей, и никто не скажет, где и из-за какой мелочи мы окончательно сядем на мель. От лишнего гру за лучше избавляться, но как?

Слова снова потекли по тетради, раскрасили не сколько листов до точки, которая означила окончание вступления. Даже у самой щедрой души поток слов рано или поздно иссякает, пропадает стройность мысли. Так Алексей решил остановиться в написании пространных предисловий и перейти к сути. Вспомнить все, через что он перешагнул на жизненном пути, и что давным-давно нужно было уже выбросить за борт.

Когда Алексей открыл глаза, первое, что он уви дел, была развернутая газета. Ее держал в руках Дмит рий, он сидел в кресле напротив и курил. Слабая улыбка пробежала по его лицу.

– Как ты сюда попал? – спросонья спросил Алек сей.

Дмитрий усмехнулся:

– Ты не отвечал на звонки с утра, я дозвонился до твоей домработницы и попросил у нее ключ. Вот я здесь.


Для тебя новости. Ты, видимо, еще не в курсе.

– Что произошло?

Алексей спешно закрыл тетрадь, убрал ее со стола и посмотрел на друга. Тот пожал плечами и протянул ему газету.

Первая полоса была украшена фотографией Алек сея.

– Что это значит?

– Это я у тебя хотел бы спросить, что это значит. – Ответил Дмитрий. – Читай.

Статья была написана накануне вечером, газета была свежая, видно, что работники прессы постарались на славу, с утра возвестили городу о самом большом происшествии за прошедший день.

– Постановщик-то не высокого о тебе мнения, од нако. Хорошо он там твои способности прокомментиро вал, да? Впрочем, это и не удивительно. Как ты умуд рился разорвать контракт с театром? – Спросил Дмит рий.

– Что они себе позволяют? – Алексей вскипел.

– Тише. – Резко перебил Дмитрий. – Иди в театр и поговори с ними. Газета – не проблема, их все равно ни кто не читает. Ты в Интернет загляни, только сперва ва лерьянки выпей, если тебя эта жалкая газетенка так заде вает.

– Ага, поговорю, – отозвался Алексей.

Дмитрий показал на часы.

– Тебе пора.

Алексей наспех собрался и поехал на работу. К тому времени уже все собрались. Постановщик говорил с какой-то молодой женщиной-журналисткой, которая си дела рядом с ним. Девушка была неприятной внешности и слишком ярко накрашена. Она привстала, заметив Алексея, но постановщик жестом показал ей оставаться на месте.

– Ох, вот и вы. А я говорил, что вы к нам еще за гляните. – Начал постановщик с саркастической улыб кой.

– Как это понимать? Что значит эта статья?! Кто дал тебе право так меня оскорблять? – Начал Алексей.

Постановщик переглянулся с журналисткой:

– То и может значить, молодой человек, или вы считаете оскорблением правду? – Ответил он улыбаясь.

– Да какую к черту правду?! В этой статье ее ни грамма нет!

– Да?! – постановщик сделал удивленное лицо. – То есть, вы, молодой человек, не пропускали репетиции позавчера.

Журналистка достала блокнот и карандаш.

– Вы что, решили меня извести?! - Прокричал Алексей. – Да я вам устрою… – Что устроите? – постановщик наклонился впе ред.

Алексей взял себя в руки, понимая, что все это только провокация. Но сдержаться было трудно, он на хмурился и отступил на шаг:

– Оставьте свои бредовые представления об ис кусстве для тех, кому они интересны, и не позорьтесь – не разоряйтесь на дешевенькие статьи. Впрочем, можете стараться, сколько хотите, если уж вам купили возмож ность поиграть в режиссера, на адвоката, наверное, собе рете с миру по нитке. – Алексей развернулся и ушел.

Зал ожил глубоким вздохом, однако, постановщик оставался неподвижным:

– Не подумайте ничего лишнего, но, может, вы все-таки предпочтете остаться с нами, неудачниками, ничего не понимающими в искусстве? – Голос его был все такой же скрипучий.

– Без меня обойдетесь. Незаменимых людей нет, сами же говорили. – Саркастической улыбкой ответил Алексей.

– Что верно, то верно, но вы все же навещайте нас.

– Непременно, – процедил сквозь зубы Алексей и вышел.

Задерживаться на улице Алексею совсем не хоте лось, он быстро сел в машину и поехал домой. Обида, правда, не долго точила его душу, мысли были далеко.

Все это было бы важно для него вчера, но теперь все бы ло иначе. Постановщику удалось поднять ил со дна его души, но по возвращении домой он уже успокоился и обо всем забыл.

Алексей достал тетрадь и стал перечитывать, что написал ночью. Уже долгое время в его мире не появля лось ничего более навязчивого, чем эта тетрадь и этот карандаш. Они сплелись в странной связке, заставляя от речься от мира хотя бы на те немногие минуты, которые Алексей им посвятил. Строки манили, увлекали в мир далекий от суеты. Они, казалось, сами стали катализато ром воспоминаний.

Писать Алексею всегда было сложно. Это занятие на него давило, мысли терялись, всегда что-то отвлекало.

Сказать всегда было легче, но сказать так, чтобы услы шали и поняли правильно – труднее всего. А написанное существует само по себе.

Прошлого не вернуть. Может быть оно только по этому и дорого. Его уже не испортить, равно как и не ис править. И, пожалуй, если бы прошлое можно было пе реиграть, человек бы навсегда утратил важность настоя щего. Смешно, но самое важное в жизни держится на том, что человека гнетет, наверное, больше всего. А вре мя – его и не существует вовсе, это лишь дурацкая иллю зия овнешнения, отчуждение. А самый глупый парадокс, что существует только неизменное и отчужденное про шлое, а неотчуждаемое времени не боится.

Алексей долго смотрел на пустую страницу, но ничего не шло ему в голову. Были какие-то детские вос поминания, но бессистемно, призрачно. Нужно было выйти на самую тонкую линию, границу между детством и взрослостью, но она всякий раз ускользала от внима ния. Алексей сел и стал записывать.

«Игры. Почудилось, будто здесь и пролегает де маркационная линия, между игрой и взрослостью, но нет, взрослые играют не меньше, принципиально отли чаются только ставки. Детская игра наивна, взрослая – необходимость, это оправдание собственного лицемерия.

Но вот беда, весь мир театр! А самое смешное, что не мне говорить о театре, кто я? Не маски прирастают к ли цам, отнюдь, не верю! Это лица каменеют, уплотняются до равнодушия пластмассы.

Тогда вопрос в другом, когда эти ставки становят ся «взрослыми»? Мне помнится, что отнюдь не в вой нушку играли мы в старших классах. Конечно, беззабот ное время, и требование одно – в университет поступить, но покуда есть свободная минута, не учебники ее займут.

И детского в этих играх было только отсутствие мысли о последствиях, не было мысли об ответственности. Юри дические ли законы, нравственные ли, какое дело тем, кто «невзаправду»? А ставки были высоки, престиж – награда, и всякий человек, невинно втянутый в забаву, никогда не был целью.

Ох уж эти пубертатные переломы личности, глу пости, не больше, но никакая молодость еще не знает, что прошлое останется с ней навсегда. И кому-то муки совести станут наградой, кому-то наркоклиника, кому-то абортарий, кому-то секта – каждому свое. Мы можем смотреть на детей и дивиться, но все эти игры повторя ются, хоть с незначительными вариациями.

А что я получил от этих игр? Мне вот совестно за них, но я не участвовал. Я все это время был никем, был признан скучным. Кроме того, у меня просто не было денег на подобные развлечения. Вот поэтому я и пошел за той инфантильной мечтой в театр. На самом деле, лишь сейчас понимаю, как я сюда попал и ради чего».

Алексей оторвался от тетради, закурил, откинулся на кресле и горько усмехнулся:

– Неужели все действительно так просто? – Ска зал он сам себе.

Вдруг все причины его хандры стали ему пре дельно ясны. И это, пожалуй, самое глупое осознание, понимание, что дело, на которое потратил всю жизнь – только набор пубертатных комплексов, что все это ниче го не стоит. Все, чем жил, к чему стремился, обесценива ется в мгновение ока. Он затушил сигарету и снова взял ся писать… «Я вспомнил, как однажды мне пришлось играть в школьном спектакле. Это была небольшая постановка, сказка про огонь, воду и медные трубы. Потом я начал ходить в драмкружок. Зрители воодушевляли меня. Я впервые почувствовал, что меня замечают, что я что-то значу. И это чувство жило во мне все эти годы. Оно было факелом, которым я освещал себе путь. До сего момента, пока я понял, что смотрят-то не на меня!

Шло время. Школьную сцену сменила театраль ная, где после пары лет школьных постановок я не был главным. Я часами высиживал в средних рядах театра, наблюдая за мастерами своего дела, за тем, как работает команда, которую я хочу завоевать. Эта была навязчивая идея, найти Грааль известности, славы и почета. Но мне кажется теперь, что я так и остался там, застрял в первой школьной сценке, сраженный медными трубами.

И снова в столичных общежитиях прошел огонь, воду зависти и забвения, но опять погиб на медных тру бах. Летели спектакли, режиссеры, команды, актеры приходили и уходили, а я оставался в зале репетицию за репетицией, зачарованный, сраженный идеей славы. По том кино, и снова огонь богатства, море работы и все те же медные грабли. И вот теперь мне тридцать пять, но нет семьи, а прохожие называют меня любыми именами киношных негодяев, но не моим собственным и спраши вают, хорошо ли мне спится после того, как я предал своих друзей. А мой лучший друг ненавидит меня до мозга костей. Я хотел быть Фаустом, но у меня не полу чается даже быть самим собой… Больше всего в жизни мне хотелось играть кукло вода – я так мечтал им мстить в старших классах. Стать человеком, чьего лица не видно, но кто стоит во главе всего. Он как дирижер, движет невесомой палочкой, бес смысленно, если не знаешь правил. Он не дает указаний, но указывает, когда, где и кому нужно вступить, он вкладывает нужные слова в уста, но сам никогда их не произносит. Его не видно, но он властитель смыслов, призрак, слабый, но идет на шаг впереди. И когда все придут к счастливой развязке и кто-то спросит, кто же был тот, кому они обязаны счастливым разрешением, а я оставлю их, оставшись невидимкой. Очередная детская глупость, зато наивно и не обо мне. Я все время стремил ся быть на периферии со знаменем в руках».

Алексей откинулся на спинку кресла. Он перего рел, все эмоциональные силы оставили его. Не было ни каких ощущений: ни легкости, ни тяжести, ни интереса.

День пролетел в раздумьях.

Новый день начался такой же серостью. Утро по казалось пустым. С вечера осталось ощущение, будто жизнь завершилась. Ничего не торопило Алексея поки нуть квартиру. Он даже и не думал, что будет дальше, мысль о работе показалась совсем пресной.


Последние дни зависли в безмолвии. Они плелись раненой птицей, тянулись один за другим похожие друг на друга как две капли воды. В солнечную погоду холод ные потоки воды с крыш обещали скорую весну. Каза лось, все было только вчера, но прошел уже месяц. Алек сей думал, что с таким темпом он не доживет до лета, но это его не сильно волновало. Он переживал, как говорил Дмитрию, творческий кризис.

За это время Алексея еще несколько раз пригла шали, но он отказывался, ссылаясь на усталость. Его за творничество вызвало определенную реакцию у газетчи ков, но Алексей совсем не заботился об этом. В очеред ном ежемесячном журнале, вскоре после последнего от каза, Алексей нашел статью про себя. Это была неболь шая заметка, в которой автор предположил, что послед ние события могут означать закат карьеры Алексея. Но он не предавал этому большого значения, что очень сильно злило Дмитрия.

– Ты читал? – Дмитрий говорил спокойно, но бы ло понятно, что он нервничает.

– Да, – далеким и несколько равнодушным тоном ответил Алексей.

Лицо Дмитрия искривила нервозная улыбка:

– Слушай, я не понимаю твоего спокойствия. Ты понимаешь, чем эта статья может обернуться для твоего имени?

– Да, конечно. Раньше интересовались, почему я так плохо поступаю в фильмах, теперь еще какую нибудь ерунду спрашивать станут. Все в порядке.

Опять та же самая ячейка того же кафе. То же ос вещение, все то же, что было в момент их последней встречи.

Дмитрий долго посмотрел в лицо Алексею. Те перь лицо его друга выглядело изможденным. Синяки под глазами выдавали все те бессонные ночи, которые он провел, сидя за тетрадью и делая записи.

– Слушай, Леш, надо отдохнуть. Что же ты, ста рина, над собой издеваешься-то? На тебе лица нет. Да вай, я съезжу в редакцию, поговорю с автором статьи. А ты езжай на вокзал, купи билеты. Тебе необходимо в от пуск. Куда-нибудь на море… – Нет. Не надо. – Сухо перебил Алексей.

– Что не надо?! – Дмитрий вскипел. – Я тебя не узнаю в последнее время. Что с тобой случилось? Ты ка кой-то кислый. Они из тебя потом веревки вить будут, а ты им все с рук спустишь?

– Им за это платят. – Тон Алексея был холодным.

– Некоторая работа достойна повестки в суд… – Да ну и что?! – Не выдержал Алексей. – Тебе-то есть ли разница? Про меня же пишут, и мне нет до этого никакого дела.

Дмитрий резко вскочил:

– Да и черт с тобой. Мне надоело тебе сопли вы тирать, бегать за тобой с туалетной бумагой. Леша то, Леша это! Я тебе не психоаналитик, выслушивать твои жалобы и переживания. Мне надоело играть с тобой в Моцарта и Сальери, слышишь?! Да ты просто бездель ник! Жди-жди, они еще и не такое напишут, мне плевать!

– Неплохо, – отозвался Алексей почти без эмоций.

– Еще чуть-чуть отшлифовать, и можно на сцену. Только где-то тут чуть-чуть наигранно, тебе не кажется?

Дмитрий зарычал от негодования, пытаясь что-то сказать, но Алексей его перебил:

– Не беспокойся, я тебя специально злил. Ты, гос подин Сальери не по адресу, не Моцарт я. И от таких как ты я ничего уже не жду.

Глаза Алексея не выдали всего того напряжения, которое вдруг в нем всколыхнулось. Дмитрий ушел, ос тавив своего друга одного. Тот, впрочем, не обиделся уходу, отнюдь, редкая компания в последние дни дос тавляла ему удовольствие. Он смотрел в точку, курил и думал.

Через полчаса занавеска распахнулась, и в кабин ку прошел управляющий с пожилым человеком.

– Простите, мне показалось, что вы ушли. – Опе шил управляющий.

– Ничего, – спокойно ответил Алексей. – Распола гайтесь, я вскоре собирался уходить.

– Спасибо, – отозвался управляющий. – Проходи, я сейчас вернусь.

Старик сел напротив Алексея. Это был мужчина приятной внешности, с серыми глазами, которые под стать подходили его сединам. На вид ему было далеко за пятьдесят, но выглядел он крепко и был человеком ши рокоплечим, хотя и заметно невысоким.

Алексей отвлекся от собственных мыслей, когда занавеска снова распахнулась и в кабинку прошел управ ляющий:

– Знакомьтесь, – обратился он к Алексею. – Это мой старинный друг, Вячеслав Игоревич.

Старик пожал Алексею руку. При этом Алексея удивило, что старик вел себя на удивление спокойно, будто бы он и не знал, кто перед ним. Старик долго по смотрел в глаза Алексею и закурил:

– Пресса достает?

– Что?.. – Алексей не сразу заметил забытый Дмитрием журнал. – Ничего страшного, каждый по своему зарабатывает на жизнь.

Старик усмехнулся:

– Вы не находите, что это большое искусство? – Вячеслав Игоревич говорил очень спокойно, мягко, чуть заметно улыбаясь.

– Убедительно лгать?

– Не совсем, – улыбнулся старик. – Распускать убедительные слухи. Всему ведь и не поверят, к тому же строго-настрого нельзя повторяться. Тут никакая логика не поможет. Тут нужно особый талант иметь к вранью.

– Я гляжу, вы уже познакомились, – просиял управляющий. Он поставил на стол бутылку вина, три бокала и снова скрылся за занавесками.

– Однако, что же здесь сложного, у всех ведь есть скелеты в шкафу, особенно у тех, за кем пристально сле дят.

– Все верно. – Старик наклонился к Алексею. Ка залось, он не делал никаких усилий в разговоре, непри нужденно задавал вопросы, был приветлив и располагал к себе. – Но некоторые их перлы воистину хороши. Со временный мир на девяносто девять процентов СМИ.

– А остальной процент? – Алексей поднял бровь.

– Они передаются в повелительном наклонении, а, значит, не информативны, так как логически не прове ряются на истинность или ложность. Не обращайте, впрочем, внимания, я временами увлекаюсь.

– Преподаете?

– Он егерем работает в заповеднике. – Перебил управляющий. Он принес закуски. – Ты ведь до сих пор там работаешь? Угощайтесь, пожалуйста.

– Спасибо, – отозвался Алексей.

Старик кивнул:

– Дела, правда, не всегда идут гладко. Глухо ста новится в лесах, денег нет, вот полевая наука и вымира ет. Лабораторные крысы не столь дорогие.

– А какое у вас образование? – спросил Алексей.

– Биологическое. После университета писал дис сертацию по биохимии, но дальше дело не пошло.

– А что случилось? Разочаровались в предмете?

– Нет, – вздохнул тяжело старик и посмотрел в сторону. – Попал в армию. После уже не было желания.

– Минуту, аспирантов же не призывали в армию.

Старик посмотрел Алексею прямо в глаза и груст но улыбнулся:

– Я отчислился на третьем году по семейным об стоятельствам, чтобы через два месяца восстановиться и дописать, но не успел.

Разговор несколько остановился. Алексей пони мал, что залез не в свое дело, однако Вячеслав Игоревич был спокоен и никак не показал, что его что-то стесняет.

– Слышали бы вы, Алексей, как Вячеслав Игоре вич на рояле играет. Он просто мастер. – Проговорил вдруг управляющий. – Покажи молодому человеку, Слав. – Он говорил с какой-то отеческой ноткой в голо се. Управляющий был, конечно, старше Алексея, но не настолько, чтобы чувствовать себя рядом с ним стари ком.

Вячеслав перевел взгляд на Алексея.

– О, я бы с удовольствием послушал. – Отозвался тот.

– Пианино есть в кабинете. – Поднимаясь, произ нес управляющий. Он пригласил всех следовать за ним и провел их в небольшой зал, который больше напоминал школьную библиотеку, чем кабинет. Пол был выстелен газетами, в углу стояла стремянка, а в комнате был лишь небольшой стул, пианино и диван, застеленные полиэти леновым листом. – Я решил здесь небольшой банкетный зал сделать. Камин вот сделали недавно, а с потолком все никак закончить не могут.

Вячеслав Игоревич сел за инструмент и принялся играть. Алексей дивился тому, как легко этот человек владеет инструментом, как легко его руки парят над кла виатурой. Управляющий наклонился к Алексею и на ухо сказал, что для старика вряд ли есть что-то дороже его музыки. Вячеслав Игоревич был полностью отвлечен от происходящего, он даже изменился в лице, что-то прон зительное появилось в его выражении. Он играл то быст рые сложные, то медленные и задумчивые композиции, часть из которых, как понимал Алексей, были его собст венного сочинения.

– О! Сто лет его уже не слышал, – снова накло нился к уху Алексея управляющий.

Когда старик доиграл очередное произведение и вдруг замолчал, Алексей встал и аплодировал стоя.

– Блестяще, Вячеслав Игоревич! Скажите, а что за произведение вы играли последним?

– Это Скрябин, – на выдохе ответил старик.

Он встал из-за инструмента, хотя и был доволен, выглядел задумчивым, молча поднял предложенный ему бокал вина и опустошил его. Воцарилась тишина. Алек сей был в восторге.

– Вы пишете музыку?

– Да. Спасибо, – взглянул на Алексея старик.

– У вас, несомненно, консерватория за плечами, почему же мне неизвестна ваша фамилия?

Старик посмотрел на Алексея с улыбкой:

– Нет, всего лишь музыкальное училище. А фами лия моя никому не известна, я не даю концертов для публики.

– Но ведь ваша музыка достойна, чтобы ее услы шали.

– Боюсь, сейчас такая музыка никому не нужна.

Музыка выродилась… – старик прервался.

– Простите, во что выродилась? – спросил Алек сей.

– В песни. – Старик усмехнулся. – Была у меня такая шутка когда-то. Люди разучились схватывать глу бину, причем, глубину самую-самую простую, самое простое понимание, не искаженное никакими трактовка ми и смыслами. Музыка теряется, если к ней примыкает текст, за исключением случаев, когда сам текст является музыкой. В общем-то, это опять долгая и мутная мысль.

– А песни, что же, не относятся к музыке, по вашему?

– Относятся, но не напрямую. Текст предметен, он живет своей отдельной жизнью, а музыка непредметна, она ни о чем и именно тем дорога человеческой душе, музыка – это самое глубокое молчание. А я уже устал от бессмысленных речей. Это утеряно, мне кажется, совре менностью. Синтетика привычнее, чем самое простое человеческое. Музыка – это не искусство, это сам смысл, сама душа, выраженная непосредственно. – Старик за молчал. – На самом деле, искусство – забавное слово, оно двояко. Та музыка, о которой я говорил, это само че ловеческое естество, в нем нет ничего искусственного, а вот в современной музыке, напротив, нет ничего естест венного.

Вечер прошел в тихих разговорах. Вячеслав Иго ревич был очень образованным человеком. Алексей ста рался больше слушать, тем более он понимал, что, в об щем-то, его присутствие здесь было совсем не обяза тельным, но домой ему идти не хотелось вовсе. А старик и управляющий не выказывали никакого возражения против его компании. Они казались теперь до боли зна комыми людьми, по крайней мере, Алексей не чувство вал никакого напряжения в разговоре с ними, будто они уже сто лет знались.

Однако же время шло, вечер постепенно подходил к ночи. Алексей оставил друзей в кафе, а сам отправился домой. И хотя он приехал уже к полуночи, сна не было ни в одном глазу. На какое-то время Алексею показа лось, что он вылечил свой кризис: настроение было при поднятое, не было никакой мучительной энтропии мыс лей, как в последнее время, но и положительно никакой правды не открылось. Было какое-то смутное ощущение, но оно всякий раз ускользало от мысли, как только та к нему подкрадывалась в рассуждениях Алексея. Это не уловимое ощущение обернулось некоторым равнодуши ем к тем потерям, которые Алексей понес в последнее время. Он хотел излечиться от депрессии, – он отвлекся, но бессонница так и не прошла.

Прогнозы Вячеслава Игоревича оказались не та кими уж безосновательными. СМИ быстро организовали компанию в поддержку зазнавшегося актера;

сеть кише ла различными статьями и догадками о судьбе Алексея.

Небылицы, конечно, не вызывали серьезного отклика, но систематичность появления чепухи заставила бы уди виться даже скептиков. Интернет создал себе еще одного антигероя, вокруг фигуры которого паразитировало те перь несколько сотен сетевых пиарщиков и гадалок всех мастей, пишущих статьи, вроде "страна лишилась люби мого актера", не считая прочих любителей поживиться за чужой счет. Впрочем, такова действительность массме диа, от любви до ненависти всего один клик.

Все эти приключения большого Интернета мало задевали Алексея. Его мучили сомнения, с которыми он не мог теперь совладать. Долгими вечерами эти сомне ния терзали его душу, затопляясь в безразличном молча нии к трем-четырем часам утра. Алексей перестал даже следить за тем, что происходит в мире. И совсем пере стал спать.

Он пришел в театр к своему учителю – заслужен ному артисту Александру Яковлевичу, человеку, кото рый следил за Алексеем еще с университетской скамьи, как за сыном. Александр Яковлевич схватил Алексея за плечи и долго всматривался в него. Это был уже полно стью седой кудрявый старик, лет около шестидесяти с лишним. Алексею даже показалось, что слезы наверну лись на глаза Александра Яковлевича.

– Как ты постарел, Алеша, Господи! Что ты с со бой делаешь, а? – Начал причитать старик.

– Я хотел поговорить с вами Александр Яковле вич. – Тихо сказал Алексей.

Старик взял себя в руки:

– Ну, говори, коли пришел. – Произнес он твердо.

– Я хочу оставить театр. – Сказал Алексей в сто рону.

– Я тоже. – Ответил тихо Александр Яковлевич.

– Что вы такое говорите?.. – Опешил Алексей.

– Ну, а ты чего говоришь, Алеш? – Он жестом по казал Алексею подойти ближе. – Ходят слухи, что ты на игле сидишь.

Алексей сдвинул брови.

– Тсс, – перебил старик. – Не говори ни слова.

Знаю-знаю, чушь это все, но смотри мне, слышишь?

Кризисы кризисами, а рано бросаться в крайности. От дохни, наведи порядок в голове. Рубить с плеча все го разды, потом себе дороже выйдет, слышишь?

Долго поговорить им не удалось, у Александра Яковлевича было много дел. Алексей говорил мало, больше слушал. И услышанное зарождало в нем какое-то дурацкое чувство – он хотел найти ответ у этого челове ка, вместо этого стал сомневаться в правомерности своих решений, в общем, положение стало патовым.

Ночь снова выдалась бессонной. Алексей тщетно пытался заснуть, ворочался, сколько было терпения, но сна не было и в помине. К давешнему равнодушию доба вилось сомнение. Какое-то время полученный раствор шипел, смешиваясь, но вскоре выпал осадок бессилия. И осадок этот стал для Алексея последней каплей. Он пе решел в кабинет.

Сызнова карандаш заскользил по бумаге. Алексей теперь записывал очень быстро, будто его преследовали.

Он много размышлял еще по пути домой, теперь все эти думы текли по тетрадному листу, сбиваясь в неуклюжие предложения. Ощущение было и новым, и знакомым до боли. Минутами вспыхивал пожар, переходящий време нами в банальную изжогу, а временами в пламень до менной печи.

«…Это слишком много для меня. Я устал, а что дальше?! И дело отнюдь не в пустяке. Может быть, Сальери прав, и я просто бездельник? Работа. Разве есть мне дело до зависти? Разве на зависть я растратил жизнь?»

Дыхание сбилось. В горле возник ком, грудь сда вило. Алексей глубоко вдохнул, но осталось ощущение удушья, ощущение, будто существующего объема легких недостаточно, чтобы обогатить кровь кислородом. Ка кая-то ужасающая слепящая пустота пронзила Алексея.

Он замер, стараясь не дышать. Приступ паники скоро прошел, но осталось ощущение какой-то неописуемой тревоги, какого-то безумного молчания. Даже подходя к самому краю возможного растворения, всякий раз обна руживаешь нечто устойчивое, по-прежнему неуловимое, настойчиво существующее вопреки любому желанию исчезнуть. «Затеряться в мире просто, человек здесь ап риори затерян, но вот потерять себя и забыть, где это произошло…», – подумал Алексей и судорожно схватил карандаш.

«Этот нерастворимый далее осадок, который на стойчиво утверждает, что я есмь – это мое одиночество, которое нельзя ни отдать, ни разделить, ни забыть, ни избыть. Почему?».

Алексей на минуту задумался.

«Потому что человек всякий раз оказывается в себе. Всякий раз человек это бытие-в-себе. Значит нужно быть не в себе, но где? Это одиночество оплавляет чело века;

от одиночества стареют люди, от его бесцельного трения о внешний мир. Оно десятикратно увеличивается обществом...

Отсюда должен быть выход, но в чем он состоит, не понимаю. Я так устал, что необходимо забыть и за быться, уйти, улететь, раствориться в мире, что угодно, но на этом оставаться больше нельзя. Я слишком устал от суеты». Карандаш лег на открытую тетрадь и успоко ился. Тишина снова подкралась к Алексею, но теперь он был совершенно спокоен. Он отклонился на спинку кресла и задремал.

Утро выдалось холодным. Алексей впервые за по следнее время спал ночью, однако сон его был прерыви стым и беспокойным. Только к утру он перешел в спаль ню и лег по-человечески, но это не выправило положе ния, пробуждение показалось жесточайшей пыткой. Сон принес только какую-то усталость и напряженность во всем теле, головную боль и нервозность. Серый город ской свет проникал в комнату так, что даже сомкнутые веки не давали никакой темноты. Алексей вздохнул и перевернулся, но, как ни старался, заснуть больше не удалось. Он удивился мысли, что в последнее время все чаще он не радуется бодрствованию. Удивился этой мысли и подумал, что, вероятно, те, кто употребляют наркотики, делают это из-за таких же безрадостных про буждений. Ко всему прочему накануне вечером Алексей забыл включить обогреватель, и ходил теперь, стуча зу бами, босиком по ледяному полу.

Заученный автоматизированный образ жизни те перь только раздражал. Раньше все эти кофе и сигареты вместо завтрака экономили время, но теперь-то и торо питься некуда. Особенное негодование вызвало обнару жившееся отсутствие кофе. Алексей выругался и нашел в холодильнике какую-то пачку сока. Он был чрезвычайно кислый, такой, что заставлял морщиться, и заменой крепкому кофе выступать никак не мог.

Алексей плюнул на это занятие, наспех умылся и вышел из дома. Он не особенно любил готовить, а есть уже хотелось. К тому же, его любимое кафе находилось всего лишь в пятнадцати минутах, но добирался Алексей туда битый час. В холодное весеннее утро не редкость застрять в пробке, пробиваясь на машине в центр.

«Узенькие улочки в сером утреннем свете выгля дят совсем отвратительно», – подумал Алексей. «Совсем обветшали каменные джунгли. Теперь они больше не внушают ужаса, облупившиеся, пропылившиеся, верно, как и их обитатели. И сколько они еще выстоят? Вот он, несвоевременный модерн, застрявший где-то в поза прошлом веке, смотрит выцветшими черными глазами окон. Глаза, говорят, зеркало души. А эти глаза выража ют только усталость. Нет в них больше никакого триум фа, никакой наглости, никакого утверждения всесильно сти человечьей воли. Отнюдь, теперь это лишь тавтоло гия временности человеческой суеты, временности, за стрявшей в позапрошлом веке. А главное, все это на сквозь искусственно. Даже деревца живого не сыскать.

Нет здесь никакой природной разупорядоченности, толь ко математическая вероятность, колеблющаяся между двумя невозможными целыми.

Вот она, великая странность – разум. Его в своем лоне вскормила природа, а он не способен даже воспри нять ее адекватно. Почему-то абстракции и числа совре менному человеку ближе природы. Почему-то эти про пыленные улицы ближе звездного неба», – подумал Алексей. Он взял ручку, которая лежала на заднем сиде нии такси, на газете с кроссвордами, и написал на запя стье, что необходимо не забыть подумать об этом.

Вячеслав Игоревич встретил эти рассуждения Алексея с усмешкой. Он сидел в кафе за чашкой кофе.

Табличка на двери гласила, что кафе не работает, однако управляющий никогда не закрывал двери для особенных посетителей, в число который, конечно же, входил и Алексей.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.