авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 6 ] --

– Вам что-нибудь еще принести? – почти шепотом произнесла официантка, ставя на столик чашку кофе для Алексея.

Алексей немного задремал, пытаясь вспомнить последние мысли, которые не давали ему покоя в дороге.

Теперь он отвлекся, посмотрел официантке прямо в гла за, пытаясь вспомнить, что она спросила.

– А… нет, спасибо, ничего пока не надо.

Девушка посмотрела на него, стараясь скрыть улыбку, слушая его, она склонилась вперед, так, что пря ди ее темных волос почти касались плеча Алексея:

– Позовите, если что-нибудь понадобится, – про шептала она и отошла.

Старик рассмеялся, глядя на Алексея:

– Все просто. Все эти абстракции и числа – по пытка выстроить мост между человеком и природой.

Правда, так нагородили, что не видно берега. Здесь, впрочем, в другом беда. Современный человек уже давно считает, что эти самые числа и абстракции и есть сама природа, он не видит разницы.

– А есть разница? – безучастно спросил Алексей.

– Конечно, есть, только она лежит до всякой ин терпретации, а человек застрял в интерпретациях. – Ста рик пригубил кофе. – Давайте так, Алексей, мы с вами не столь различаемся в возрасте, уме и социальном статусе, чтоб общаться исключительно на «вы». Может быть, стоит выбросить лишние формальности?

Алексей кивнул.

– Всякий мыслящий тонет в интерпретациях, смешно смотреть на тех, кто думает, что умеет мыслить.

А таких великое множество… – Каких?.. – отвлекся Алексей.

– Людей, – шепотом произнес старик.

Его слова прервал звонкий смех официанток. Они стояли за стойкой и что-то живо обсуждали. Вячеслав поднял руку, чтобы подозвать кого-нибудь из них. По дошла та же самая официантка, которая подала Алексею кофе.

– Подай кофейничек, доченька, будь ласкова.

Официантка смутилась и тотчас же ушла. Алексей с Вячеславом рассмеялись. Они проводили ее взглядом.

– Поклонница, – улыбнулся старик.

– Да ну, – с вызовом отозвался Алексей.

– Она от тебя без ума.

С лица Алексея сошла улыбка:

– А от чего она больше без ума, от меня, или от того, за кого меня все здесь принимают?

– Понимаю. – Старик вздохнул. – Ищешь чего-то поэтичного. Даже друга теперь сложно сыскать, перед которым не приходилось бы кривляться. А что уж там о любви говорить… Алексей посмотрел на него с некоторым недове рием. Чего ради ему заводить такие разговоры с мало знакомыми людьми? Однако Вячеслав располагал к до верию.

– Читаешь много?

– Что? – удивился Алексей.

– По тебе видно, что не спишь.

Алексей сдвинул брови:

– Скорее пишу, – потупился он.

– Дневники? Да ладно, не будь наивным, не ду май, что это только для школьниц. Хотя бы это и был самый дурацкий суррогат лучшего друга, но зато не пре даст и всегда выслушает. Натуральный заменитель лич ной жизни, о как!

– Да, – робко признался Алексей.

– О, друг мой, это не good. И как давно пишешь?

– Недавно начал, совсем недавно. – Алексей вдруг запнулся. – А ведь уже больше месяца прошло… – Хм, дурное в дневниках то, что их пишут оди ночки. А одиночество, поверь, затягивает.

– М-да, и ведет к кризису отношений… Воцарилась тишина. Алексей сидел молча, не в силах продолжить диалог, пока не вернулась официантка с небольшим кофейником и стаканом чистой воды. Она поставила все это на столик и удалилась, наградив Алек сея долгим взглядом.

– Из-за работы начал? – спросил старик, наливая себе кофе.

– Да нет, не то, чтобы из-за работы. Не знаю. – Алексей опустил голову. – Думал, отдых не помешает, но вместо отдыха на тебе.

– Это оборотная сторона славы.

– Я не искал такой популярности, когда поступал в театральное. Все это ничего не стоит.

– Не спеши с выводами.

– Я и не спешу. – Оборвал Алексей. – Я не хочу, чтобы ко мне относились как к последней мерзости, что бы промывали кости день ото дня.

– Не спеши так категорически относиться к своей карьере, в конце концов, в ней много положительного, многие бы позавидовали такому успеху в твои годы.

– Может быть, и позавидовали бы, вот только я не из их числа. Была бы возможность, я бы избавился от этого груза раз и навсегда, оставил бы его где-нибудь на дороге. Но не знаю, как это лучше сделать.

Старик пристально посмотрел в глаза Алексею и глубоко вздохнул:

– Знаком мне один метод, после которого тебя за будут, если ты не вернешься на сцену. Но ты серьезно думаешь, что не захочешь обратно?

– Интересно… Старик достал сигареты, закурил и откинулся на стуле:

– Тебе нужно исчезнуть. Все бросить и уехать да леко-далеко, подальше от всего этого медиа, с его беско нечными папарацци.

– И куда мне ехать? В Антарктиду что ли?

– Как вариант. Хотя, знаешь, если ты поедешь в Антарктиду, это будет слишком эксцентрично и привле чет еще больше внимания. Не так далеко, но подальше от любых возможных камер. Свято место не бывает в пус тоте, сам знаешь, найдут кого-нибудь вместо тебя.

Алексея уколола эта мысль. Он вдруг вспомнил, как поругался с постановщиком. Тот все настаивал, буд то нет незаменимых людей.

– Чтобы быть незаменимым требуется гораздо больше, чем ты можешь себе представить, друг мой, – произнес старик отеческим голосом. – Не кручинься до поры. Кстати, а насколько ты здесь известен?

Алексей задумался:

– Не знаю, не могу судить.

– Я тоже не могу – в столице бываю раз в сто лет.

Надо узнать. – Старик улыбнулся. Он подозвал офици антку. – Как тебя зовут, доченька?

Алексей улыбнулся.

Официантка покраснела:

– Яна.

– Прекрасное имя, Яна. – Проговорил старик мед ленно. – Такой вопрос, Яна, ты знаешь этого молодого человека?

– Конечно, знаю, кто ж его не знает?

– Вот и отлично, не придется объяснять, кто он. – Улыбнулся старик. – Сколько ты знаешь его ролей или фильмов с его участием, которые были на виду в послед нее время?

Официантка недоверчиво посмотрела на Алексея:

– Пять или шесть.

– Прекрасно, Яна, ты очень помогла. Извини за беспокойство.

– Обращайтесь. – Официантка ретировалась.

Старик продолжил:

– Вот тебе и пища для размышлений. Пять или шесть. И это она навскидку вспомнила, а того и больше наберется. В общем, долго, ох, долго придется тебе си деть в засаде.

– Я не хочу за границу? – горько усмехнулся Алексей.

– Хороших загрниц у нас не много, а где и есть – везде найдут. Тут уж надо наверняка, чтобы люди реши ли, что ты либо умер, либо в монастырь ушел. Хотя, если решат, что в монастырь ушел – про тебя еще пару лет будут документальные фильмы снимать. Экое дело, са мовольно отказаться от состояния, тут либо псих, либо святой.

Алексей посмотрел на старика исподлобья.

– Ладно-ладно, прости, прекращаю юродствовать.

А меж тем, дело такое, всякий паяцем станет.

Алексей погрустнел:

– Но я не хочу умирать… – Конечно. – Старик нахмурился. – Я могу тебе помочь. Знаю я одно местечко, в котором тебя точно не найдут. Там ты и пожить какое-то время сможешь, и ра ботой обеспечим, хотя я и не думаю, что в этом есть осо бенная нужда.

– И что же это за место?

– Я работаю в заповеднике в Сибири.

– Прекрасная шутка, только я серьезно, – на по нижении выговорил Алексей.

– Я тоже.

Всякий шаг, который человек намеревается со вершить, должен быть хоть как-то спрогнозирован и об думан. Человек должен понимать, на что он обрекает се бя и окружающих своими действиями. Но он всякий раз найдет оправдание своему нежеланию думать, своей глупости, хотя возможно ли вообще такое оправдание?

Наверное, должна быть разница между риском и глупо стью, которой человек связывает собственные глаза и пускается бежать что было мочи по непроходимой чаще.

Но разве может благородство заключаться в элементар ной глупости?

Но что сложнее: не знать последствий и действо вать, или же знать все тонкости и терпеливо искать вы ход? А люди все одно бросаются сломя голову, добегают не многие, но те, кому удается выжить, утверждают по сле, что это был единственно правильный выход. Ведь если они вдруг усомнятся в этом, – тут же сделаются на прасными все те потери, которые понес человек в этом безумном марафоне. И есть ли разница, если они все таки дотянули до берега, пусть и на последнем издыха нии? Разница в том, что нет в них понимания, свою ли землю нашли они, или это просто болотная кочка, а то нули они не в океане великих страстей, а в трясине ме лочной предметности. Но нет, всяк кулик свое болото хвалит.

И кто же тогда эти Герои, решительные но нера зумные? Разве это те, кому следует возносить почет и славу? Кто-то готов поклоняться их поступку, их реши тельности и мужеству. Но ведь не тот мужественен, кто может броситься на гранату, а тот, кто остается держать строй с открытыми глазами под артиллерийским огнем без надежды на победу. Кто остается тверд в суждениях под постоянным обстрелом бессмыслицы, понимая всю безысходность своего положения перед лицом неизбеж ной смерти. Кто отчаивается, но, даже отчаявшись, про должает любить. Печально, но в наше время порядоч ность, талант и спокойствие не почитаются за героизм.

Алексей размышлял над предложением Вячеслава три дня кряду. Все эти дни он провел в забытьи, изредка просыпаясь от тяжелых раздумий. Старик предлагал ему отдых, а не тюрьму, к тому же, Алексей мог бы покинуть заповедник в любой момент, как только захотел. Но серьезно ли говорил Вячеслав? Алексей был согласен на эту затею только потому, что успел проникнуться дове рием к старику, кроме того, управляющий, которого Алексей очень уважал и знал долгое время, поддержал эту затею. Хотя управляющий никуда и не ехал, он опре деленно дал понять, что Алексею ничего не стоит опа саться.

Жизнь, впрочем, никогда не балует однозначно стью выбора. Сложно понять, когда стоишь на распутье, сколь серьезный выбор уготавливаешь для собственной жизни. Каждый день, каждый шаг на этом распутье бу дет единственным, никакого решения нельзя будет воро тить. Ибо, вернувшись обратно, мы найдем уже совсем другой перекресток.

Будь проклято время! Будь оно проклято, ибо именно оно делает так, чтобы все менялось. Время за ставляет жалеть о прожитой жизни, хотя бы эта самая жизнь только из-за времени и возможна. Если бы чело век мог преодолеть эту неумолимость, вырваться хотя бы на мгновение из неумолимого потока, чтобы хотя быть чуточку передохнуть, он был бы счастливейшим из су ществ. Но время не знает сослагательных наклонений, делая всякий выбор, мы выбираем раз и навсегда.

Алексея мучила мысль, будто все то, что он зара батывал долгими годами, теперь безвозвратно от него ускользнет. Ее перекрикивала мысль о том, что все это уже давным-давно не подвластно воле Алексея, а значит и не принадлежит ему. Как можно потерять то, чего у тебя никогда не было?

Алексей пребывал в нервозной нерешительности долгое время. Вячеслав же одобрил его решение, уверяя Алексея, что отдых ему не помешает. Старик говорил, что до сих пор он работал в одиночестве и успел исто сковаться по общению. Но Алексей колебался, он не мог прийти к какому-то одному окончательному решению.

Они сидели в том же кафе за центральным столи ком, так чтобы Алексея было видно со всех концов зала.

Люди обращали на него внимание, смотрели, изучали, иногда говорили о нем так, что до слуха долетали корот кие фразы, однако никто не отрывал его от размышле ний. За все время обеда никто кроме Вячеслава и офици антки с Алексеем не заговорил.

После того, как подали чай, Алексей и вовсе ото рвался от происходившего. Он смотрел по сторонам, рассматривал лица, его захватило какое-то странное чув ство. Было впечатление, будто он все это видит впервые, но в то же время и в последний раз. Он думал, насколько было оправдано его решение. В какой-то момент его объяла злоба, так, что он ударил в сердцах кулаком по столу. Все эти люди вдруг стали ему противны, они были настолько чужды ему теперь, будто они расстрельная команда, целившая в него своими винтовками в ожида нии рокового приказа. В следующее мгновение Алексею показалось, что он стал совсем невесомым, будто любой ветерок способен с легкостью его унести, развеять, но тут же была отчаянная мысль, что если уж и уноситься с ветром, то только с ураганным.

Взгляд Алексея на минуту остановился на офици антке. Она казалось совсем юной, невысокого роста, в длинном платье кофейного цвета, с тихой улыбкой, за стенчивым взглядом, робким голосом. Казалось, ее вся кий раз будет смущать взгляд Алексея. Ее лицо было до боли знакомым, единственным родным лицом;

Алексей видел ее здесь уже почти год, каждый раз, она подавала ему кофе и стакан воды, но он почему-то не замечал ее.

Теперь она смотрела ему в глаза прямо. Он подумал, что уже долгое время он совершенно одинок, его карьера ис требила всякую надежду на личную жизнь.

Алексей грустно улыбнулся. Он вдруг осознал, что последние отношения, которые он считал серьезны ми, были у него только в юношестве. Но юность все стремится возвести в абсолют, ей не хватает сдержанно сти. А тогда он не был еще известным актером, даже мечтать об этом не мог. Он был никем, как теперь думал, но как он теперь скучает по этой свободе. Теперь внеш нее стало непроходимой границей для любых отноше ний, оно вытеснило всякое внутреннее содержание, под линное напряжение души. Теперь внутреннее – только придаток к его внешности. Он стал заложником своего таланта, а известность принесла ему тяжелые оковы. И это совсем не то, чего он ждал, на что он так отчаянно надеялся, все это прошло мимо, осталось в жизни за тем самым юношеским перекрестком. Получилось, что там он разминулся сам с собой.

Но как? Как можно заслужить любовь людей и остаться при этом собой? Как можно очаровать людей собой как человеком, как личностью, а не богатством, славой или положением в обществе?

Старик начал осторожно размешивать сахар. Он понимал, что происходит в душе Алексея и не вмеши вался в его размышления, полагая, что лучше ему побыть наедине с собой.

– Я согласен.

– Что? – удивился Вячеслав.

– Я все обдумал и решил, что сменить обстановку мне все-таки не помешает.

Старик долго посмотрел Алексею в глаза.

– Знаю, – отозвался Алексей. – Но мне все это больше ни к чему. Если еще есть возможность хоть как то выправить положение, я готов.

– Исправить то, что уже свершилось невозможно.

Не торопись. – Старик нахмурился.

– Жить… – едва слышно на выдохе проговорил Алексей. – Я хочу жить… Теперь они оба стали соблюдать тишину, и еще долго никто не слышал за их столиком никаких разгово ров. Когда они расходились, Алексей спросил, когда Вя чеслав собирается уезжать. Тот задумался и сказал, что уже скоро. Этого ответа Алексей не хотел слышать. На катилась какая-то совсем уж липкая тревога, которую Алексей тщетно пытался от себя отогнать.

Вскоре подобные размышления перестали его волновать. Он смирился с тем, что ему придется в корне изменить жизнь, что здесь придется оставить все то лишнее, что он доселе постоянно носил с собой. Всякий раз, когда вдруг тишина напоминала ему о безумности его планов, он вновь находил силы придумывать аргу менты в пользу своего решения. Они не были ориги нальными, но доставляли хотя бы чуточку решимости, вырывали его из ужасающей тишины. К тому же, он пре красно помнил, что ему уже давно за тридцать, что пол жизни уже прожито, и нужно, наконец, на что-то ре шаться.

Алексей решил, что все его проблемы начались, когда он только приехал в столицу. Он был молод и ре шителен. Его заботило лишь собственное будущее (о, насколько мало еще оно его тогда заботило!), ради кото рого он покинул отчий дом. Теперь он был свободен от нравоучений и сам был волен обустраивать свою жизнь.

Здесь не было ни друзей, ни родственников – никого. Но сколь важно в жизни хотя бы ощущение нужности!

Осознание того, что есть место, хоть какое-то место, ку да можно приползти даже на коленях, и где тебя не вы швырнут вон, не погонят, как бродячего пса. Молодость стремится вырваться из отчего дома, безоглядно броса ясь в безумства, забывая, что семья это, пожалуй, самое важное.

Глупо об этом рассуждать. Многие, вероятно, скажут, что все это прописные истины, банальности, ко торые в состоянии понять любой человек. И тем более странно, что этим истинам никто не следует. Более того, мудрость века сего гласит, что семья подождет, нужно карьеру строить, зарабатывать деньги, учиться. Вы учиться можно любым наукам, но любить научиться нельзя. А богатства истлеют, время все обратит в прах – еще одна забытая прописная истина. А все эти карьеры, богатства и слава – все это только костыли и заплаты, все это только от неспособности любить.

Следующая встреча с Вячеславом у Алексея про изошла ранним утром на вокзале. Старик тепло попри ветствовал Алексея и отдал ему билет. Их поезд отходил через полчаса, и они дожидались посадки на перроне.

Холодный ветер гулял по площади, волоча фантики и окурки, разбросанные на путях.

Рассвет только забрезжил кровавой раной на вос токе, слегка осветив темное холодное небо, в котором, ярко переливаясь, играли ледяные звезды. Алексей всматривался в небо, изучал привокзальную площадь – подстать его настроению занятие. Ветер вымораживал лицо и руки, Алексей съежился и вдруг подумал, что ес ли бы эти улицы были живые, они наверняка бы плюну ли в след отходящему поезду.

Дверь вагона со стальным визгом распахнулась, на перрон вышла сонная проводница. Она медленно ос мотрела тех немногих, кто уже подошел к ее вагону, зев нула и принялась проверять билеты и паспорта. Алексей с Вячеславом зашли в свое купе и начали раскладывать ся. Что-то защемило в душе Алексея, – поездка обещала быть долгой и очень тоскливой.

Дорога, по словам Вячеслава, займет около четы рех дней. Алексея угнетали поезда, он предпочитал пу тешествовать на самолетах, однако старик настоял на своем, мотивируя свой выбор тем, что будет лишнее время подумать. Алексея не радовала такая перспектива, но он не подавал виду, надеясь, что старик знает, что де лает.

– Меня всегда интересовал вопрос, – начал Вяче слав за обедом. – Насколько можно верить случайным попутчикам в поездах?

– Не думаю, что в этих вагонах хоть кто-то еще говорит правду.

Старик опустил голову:

– Я, конечно, не самый наивный человек, но не хочется думать, что люди настолько стыдятся своей жиз ни.

Алексей тихо улыбнулся:

– И все-таки ты наивный человек. Мне вот что-то подсказывает, что даже на приеме у психоаналитика лю ди скорее врут, хотя что толку?

– В том-то и дело, что проще открываться незна комому человеку, которого и не встретишь больше ни разу в жизни. Вот скольких своих попутчиков ты пом нишь?

– Парочку, и, знаешь, отнюдь не исповеди их мне запомнились. Мне вдруг показалось, что я во всю жизнь ни одного искреннего человека не видел. – Алексей на минуту умолк. – А анонимность, как ни крути, лучший повод приукрасить собственную жизнь. Зайди в Интер нет на досуге.

– Знаю, – протянул старик. – Но там другое дело.

Там человек никому в глаза не смотрит, никто за язык его и не поймает. Но по мне так имидж ничего не стоит, пустое это.

– Ты о чем? – Алексей отвлекся от своих дум.

– Горько мне, что имидж, статус и престиж людям ближе откровенности. Может быть, ты и прав, и людям совсем невыносима правда.

– Люди настолько заврались, что уже сами не по нимают, где правда, а где ложь.

Старик помолчал с минуту:

– Иной раз думается, что не так уж сильно люди и ошибаются, утопая в своем этом гедонизме. Правда, сколько я ни приезжаю в столицу, месяц живу и стано вится тошно. Не знаю, не понимаю. Ты вот говоришь, что искреннего человека не видел ни разу в жизни. А мне кажется иногда, что в этом отчаянном стремлении не быть собой люди и проявляют свою последнюю искрен ность;

что отсутствие правды становится для них прав дой. Сам я не считаю, будто правды нет – должно быть что-то вечное, что всякий раз ускользает от мысли, оста ется неназванным. Может быть, это и есть тот самый смысл, кто знает. – Старик нахмурился. – Раньше я был уверен, что «не знаю» означает, что ты где-то не домыс лил, а сейчас... Старею. Сейчас я скажу, что есть вещи, о которых я и вовсе не стану высказываться.

На второй день пути поезд остановился на полу часовую стоянку в небольшом городке. Было утро, солн це только взошло и еще не успело согреть улицы. Ветер метал рваные газеты по вокзальной площади.

Старик ткнул спящего Алексея под ребро, чтобы тот проснулся:

– Смотри. – Тихо сказал он.

– Что такое? Куда смотреть? – резко отозвался Алексей.

– Туда, – спокойно ответил старик, указывая в ок но.

На привокзальной площадке играли дети. Девочка лет десяти и ее младший брат. Они бросали в стену ма ленький выцветший мяч, а когда он возвращался к ним, отскакивая после падения, они через него перепрыгива ли.

Алексей долго всматривался в их игру, а потом недовольно спросил:

– Что ты хотел показать? Они слишком близко к путям играют? Стоило прерывать мои сновидения ради этого… – Ты не понял. – Усмехнулся старик, – вспомни, о чем давеча говорили, да смотри внимательнее.

Алексей уставился в окно, с минуту всматривался, разыскивая там что-нибудь значимое, но ничего кроме детей не шло на ум.

– Что я должен увидеть?

Старик поднял Алексея. Они пошли в тамбур по курить.

– Смотри, как играют дети. Видишь? Присмот рись, они счастливы в этой незатейливой игре. Помнишь, мы говорили об искренности – вот она!

Алексей недовольно покачал головой.

– Ты не понимаешь мысли, которая сейчас меня мучает. Я уже пятнадцать минут смотрю на них, но ни как не получается взять в толк, куда потом уходит эта непосредственность? Куда уходит эта простота, откуда появляется страх, что становится с этим святым умением радоваться мелочам? Посмотри на это чудо. Вот она, та самая человечность, которой неведомы еще муки совес ти. Общество их еще не сломало. Они счастливы без причины, у них нет забот, они не ссорятся, ни о чем не рассуждают, они играют. Им ведь больше ничего и не надо. Смотря на них, я вдруг подумал, ведь ничто, из то го, чему общество может их научить, не поможет им со хранить этой святой простоты и непосредственности.

Они потом никогда и не вспомнят, что такое игры на привокзальном дворике. Скорее нам стоит у них учиться.

Они ведь еще ничего не знают. Ведь все дети когда-то были наивными. Когда взрослые теряют эту наивность?

– Старик затушил сигарету и вышел. Алексей смущен ный этой речью даже не заметил, как его сигарета истле ла.

В какой-то момент Алексей натурально почувст вовал всю глупость ситуации. Он проснулся ночью в ва гоне, мчащемся по ледяной степи неизвестно куда. Ря дом тревожным сном спал какой-то старик, человек, с которым Алексей и знаком-то был всего ничего – не сколько недель. На какую-то секунду лицо Алексея скривила улыбка, но тут же стало жутко до тошноты. Он быстро покинул из купе, вышел в тамбур вагона и заку рил. Только здесь приступ ужаса отпустил, вновь стало возможно думать. В душе засела какая-то смутная трево га, словно заноза, Алексей достал вторую сигарету. Он долго посмотрел в глаза своему отражению, надел курт ку как следует и застегнулся до половины. В голове про мелькнул какой-то смутный больничный образ, будто его, сраженного каким-то недугом, ведут врачи, а он лишь безвольно озирается, всматриваясь в окружающих, может быть, хоть кто-нибудь болен так же как он. Хоть кто-нибудь. Сложно выздоравливать одному. Тяжело приспосабливаться к новой реальности в одиночестве.

Алексей зашел в купе и сел на кровать. Он всмот релся в лицо старика и подумал, что в его положении стоит отбросить от себя все эти глупости как можно ско рее. В любом случае, он всегда сможет вернуться. «Но куда? Что мне там, медом было намазано? От чего-то ведь я все-таки бежал. Одиночество. Оно и у старика то же одиночество, не похож он на самого счастливого че ловека, – пронеслось в голове Алексея. – Стоило только застрять здесь, одному между двумя одиночествами. Со всем-совсем одному. Хотя плохо ли одиночество? Оно ко всем подкрадывается, всюду проникает, оно неотчуж даемо от человека. И всякий гений одинок. Он, может быть, потому и гений, что одинок. Может быть, не стоит отталкивать одиночество, а напротив, стремиться к не му? Этот вот музыкант, а ведь талант не отдаришь, не вернешь. Какая разница, одиночество неизбежно», – Алексей укрылся одеялом и отвернулся к стене.

– Ты хочешь сказать, здесь можно жить? – спро сил Алексей недовольным голосом, когда старик отпус тил водителя, и машина уехала.

– Это ж не столица, – рассмеялся Вячеслав.

– Вижу, – прищурившись, сказал Алексей. – И что мы тут будем делать?

– Дальше придется пешком, транспорта никакого здесь нет.

– Я и не сомневался. – Алексей взялся за лямку рюкзака, но тут же отпустил ее и отшатнулся. – О, Гос поди, собака!

– Собака, – засмеялся старик. – Не переживай, здесь еще живут люди.

– Надо же, а я-то обрадовался.

– Здесь старик один живет постоянно, старожила.

А так, видел здесь иной раз людей, говорят, тут рыбалка хорошая.

– Угу, – отозвался Алексей. – Крокодилов, навер ное, ловят.

– Здесь много кого ловят, молодой человек. А де ревня эта сколь себя помню заброшенная была, здесь не далеко при советской власти лагерь был, его по кирпи чам растащили так, что и не найдешь теперь. А дома та кие здесь и до землетрясения были, в них уже лет два дцать никто не живет.

– И когда оно здесь было?

– Последнее-то, да лет шесть назад. А так здесь частенько трясет, но тогда сильно было. Девять баллов, как потом сказали. Впрочем, все это при советах было выстроено, разрушения были минимальными.

– Много жертв было?

– Нет, больше паники. Это в больших городах, а здесь-то какие города, сплошь деревеньки, где больница каменная найдется и то хорошо, население чуть ли не натуральным хозяйством живет. Мы почти сутки тряс лись по здешним дорогам, а все на юг от Транссиба уез жали. Ты поди вспомни теперь, где этот самый Новоси бирск или Бийск с Барнаулом. Здесь не то что мобильной связи, здесь радио не ловит, рация только на два кило метра, где провода есть – телефон.

– И что мы в этой глуши делаем?

– Как что, – старик лукаво улыбнулся. – Я здесь живу.

Алексей только теперь заметил, что за ними сле дил маленький мальчик. На вид ему было лет семь, не больше, он стоял замотанный в черное выцветшее паль то, закованный в ушанку и валенки, казалось, будто он уже врос в сугроб, до того неподвижно стоял. У Алексея по спине пробежали мурашки.

– Кто это? – спросил Алексей.

– Не знаю, – тихо ответил старик. – Наверное, кто то из местных. Эй, мальчик. – Он повысил голос. – Дед на месте?

Но мальчик не ответил. Он с несколько секунд неподвижно смотрел на Алексея, потом вдруг ушел, не сказав ни слова.

– Жутко… – выдохнул Алексей.

– Стой здесь, я деда проведаю, может, случилось чего.

– Давай недолго только, ладно?

Старик рассмеялся:

– Да не бойся ты, никого здесь нет.

– Именно это меня и пугает. Иди скорее.

Алексей нервно огляделся. Он стоял на окраине разрушенной деревни, сторожил сумки на самом краю цивилизации. «Если уж есть где-то места, в которые Бог давно не заглядывал, это, наверное, одно из них», – про неслось в голове Алексея. И пугало здесь не столько рас стояние до ближайшего человека – его Алексей и пред ставить-то себе не мог, а та неестественная тишина, ко торая стояла здесь теперь. Облака висели очень низко, словно застряли на горных вершинах и были ровно бело го цвета, как и все остальное. Лишь эта деревушка своей чернотой выдавалась из общей картины. Только сейчас Алексей понял, что этот странный бугор посреди белой поляны – остов какой-то небольшой посудины, севшей здесь на мель и ржавевшей под снегом, а поле, видимо, и не поле вовсе, а вымерзшая до дна речушка.

Старик вернулся, подал Алексею ружье и молча стал развязывать рюкзак.

– Что-то не так?

– Все в порядке, – тихо ответил Вячеслав. – У де да лекарства кончились, а кто знает, когда здесь бли жайшие путники будут теперь. Может быть, до самой весны никто здесь и не пройдет.

– Мы ведь сюда по реке ехали?

Старик бросил на Алексея быстрый взгляд:

– Да, сюда уже давным-давно нет дороги. Зимой только на снегоходе можно, но мы, увы, без транспорта.

– Он достал аптечку, закрыл рюкзак и ушел.

Вернулся старик через три минуты. Он забрал у Алексея ружье, навесил на себя рюкзак:

– Пойдем, идти еще долго.

– Далеко?

– Несколько километров. Но идти тяжело, так что, торопиться не будем.

– Здесь пожарище был? – спросил Алексей.

– Позапрошлой осенью. Молния в дом ударила.

Дед видел, правда, говорит, горело плохо – дождь про ливной был.

– Страшное место.

Старик кивнул.

– Никогда не был в городах-призраках.

– Что-то мне подсказывает, что лучше туда и не соваться, – задумчиво произнес старик. – Здесь вот толь ко одна достопримечательность, на другой стороне де ревни на холмике часовенка есть, или церквушка не большая заброшенная. Уж не знаю, как давно она пусту ет, внутри нее сосенка маленькая растет, сама она на лы сом месте, только одна сосна рядом, вот и дала плод, в самой церкви деревце взошло. А стены-то все исписали, аж жуть, и кто только здесь словами такими разговари вать мог. Решетки заржавели, стены облупились, а купол с крестом и тот провалился.

– Ничего себе достопримечательность… – А по мне так, символично. И тихо здесь как-то совсем, жутко становится.

– А сам-то ты как думаешь, Вячеслав Игоревич, есть Бог или нет? – вдруг спросил Алексей.

– Не знаю, – вздохнул старик. – Знаю только, что это один из тех вопросов, о которых я не хочу высказы ваться. А на счет речки – дорога сюда совсем разбитая, по ней и летом-то плохо ездить. Кому надо – по реке до бираются. Мы здесь срежем, по основной дороге дольше пришлось бы ехать – не раз проверял.

– Почему же эту дорогу никто не ремонтирует?

– А зачем ее ремонтировать? Эта деревня и не на всякой карте есть.

– Как-то на военный объект она мало похожа.

– Я же говорил, здесь был лагерь где-то.

– А сейчас с ним что?

– Не знаю, мы его так и не нашли. Искали около месяца – вдоль и поперек исходили здесь все. Нашли только покосившуюся хижину, которую туристы на маршруте приспособили под сарайчик, да радиовышку сгнившую. А лагеря будто и не было здесь. Один дед в деревне знает, где он был, да молчит. Говорит, нечего там смотреть.

– А что за лагерь-то был?

Старик оглянулся:

– Спортивный, наверное, сам-то как думаешь?

– Тюрьма что ли?

– Да, а в деревне военные жили, врач, инженеры и еще кто-то. Как лагерь демонтировали, так деревню и сняли отсюда, дед один остался. Но что в этом лагере та кого было, что его так надежно срыли, ума не дам, хотя было интересно. Целый месяц на поиски потратили, ни чего не нашли.

– Так и говорил бы, тюрьма, я-то и не сразу понял.

– Да не просто это тюрьма была, думается, не ста ли бы прятать просто так.

Дальше они шли молча, изредка нарушал тишину Вячеслав, показывая что-нибудь Алексею. Алексей не представлял, чего можно ждать дальше, однако сомнения оставили его, доверия к старику стало больше. Через ка кое-то время заброшенная деревушка затерялась в сне гах, лишь иногда выныривая из-под снежных заносов, ветер завывал каким-то низким, зловещим тоном, иногда до костей пронизывая путников.

– Вон там раньше эта радиовышка была, – указал старик на склон горы.

Как ни пытался, Алексей не увидел, на что указы вал старик. Он кивнул старику, чтобы тот не останавли вался:

– А летом здесь так же снежно?

– Нет, здесь снег сходит полностью, дальше, на зубьях, снег всегда лежит, а здесь цветет все буйным цветом. Меня всегда терзала мысль, как здесь туземцы выживали – тут же энцефалит. Насколько я читал, совет ские экспедиции на раз гибли в этих краях по началу. А местные, как заговоренные, их клещ будто стороной об ходит.

– А вы как спасаетесь?

– Прививками, репеллентами и осмотрами. Не беспокойся, на станции есть врач и все, что нужно для жизни.

– Звучит многообещающе, – отозвался Алексей. – Надеюсь, мы одинаково понимаем, что нужно для жизни.

Из-за лесной гряды показался поселок;

точнее, не сколько сугробов, из которых торчали трубы. Если бы не радиовышка, Алексей ни за что не разглядел бы в этой картине что-нибудь заслуживающее внимания. Они спустились в долину.

– Почти пришли… – выдохнул Алексей.

– Не спеши, молодой человек, – бодро заговорил старик. – Идти еще долго. Добраться бы до того, как темнеть начнет.

– Так ведь расцвело пару часов назад.

– То-то и оно. Темнеет еще быстро, а идем мы очень медленно. Ладно, думаю, через пару-тройку часов на месте будем.

– Жаль, рации нет.

– Зачем тебе здесь рация? Она и не возьмет, здесь больше пяти километров. К тому же, кто нас здесь ус лышит, здесь хоть из пушки пали, в поселке сейчас ни души.

– Как скажешь, – ответил Алексей. – Я с этими тонкостями не сталкивался никогда. Но уверен, что было бы хорошо, если бы нас кто-нибудь встретил. Здесь во обще транспорт есть?

– Есть, конечно. Снегоходы, грузовики, есть даже вертолетная площадка, правда своего вертолета нет. Но временами прилетают.

– И часто летают?

– Когда как. В августе лес горел, – прилетали, ту шили. А так, редко, оно и хорошо, тише без них, только жути нагоняют.

Они дошли до поселка через два с половиной ча са. Как и предсказывал старик, поселок был совершенно пуст. Это было небольшое поселение, состоявшее в ос новном из кирпичных двухэтажных коттеджей. Здесь была своя небольшая котельная, а радиовышка находи лась довольно далеко от поселка на возвышении, издале ка Алексей этого не заметил.

– Вот мы и дома, – улыбнулся старик.

Домик показался Алексею небольшим, тут было всего три комнаты, не считая кухни, большая гостиная, маленькая спаленка и комната, которую старик переобо рудовал в библиотеку.

– Вот там определись, занимай комнату, – сказал Вячеслав, указывая на гостиную.

– Спасибо, – отозвался Алексей. – Скажи, Вяче слав Игоревич, та дорога, которой мы сюда пришли – единственная?

Старик рассмеялся:

– Уже ретироваться надумал? Не переживай, здесь можно через станцию уехать, сначала до Артыбаша доб раться, потом уж оттуда до цивилизации недалеко. Мы сейчас на окраине заповедника, Артыбаш с другой сто роны, через Телецкое озеро. Здесь есть карта, посмотри, если хочешь. А на станцию заедем, если захочешь по смотреть. Транспорт в цивилизацию оттуда регулярно ходит.

– Хорошо, – тихо сказал Алексей и присел на ди ван.

– Чего закручинился? – Спросил старик бодрым голосом. – Ты в гостях, а не в плену, будь как дома.

Алексей кивнул и поставил рюкзак на пол.

Старик собрался было выйти из гостиной, но за держался:

– Если тебе надо написать кому, что жив и здоров, в столе есть компьютер;

в поселке есть связь и Интернет.

– Хорошо.

Алексей не стал распаковывать сумку, только по весил куртку и присел на край дивана. Комната теперь показалась не такой просторной, как на первый взгляд.

Здесь стоял диван, небольшой старый сервант с посудой, столик, полки с книгами и древний письменный стол, с небольшим шкафчиком на замке. Мебель была старая, хотя выглядело все прилично и убрано, правда, успело изрядно покрыться пылью за время отсутствия хозяина.

– Я редко бываю в этой комнате, так что распола гайся, как тебе будет угодно, здесь бы чуть-чуть порядку навести нужно, но это позже, – зашел в комнату старик.

Голос его казался озабоченным. Он долго посмотрел на Алексея, потом продолжил, – горячая вода здесь без пе ребоев, захочешь в душ, он здесь рядом. Обед я возьму на себя, правда, только через пару часов будет, смотри, если что.

– Спасибо, – ответил Алексей. – Все хорошо, Вя чеслав Игоревич, не беспокойся.

– Ничего, – отозвался старик, уходя. – Привыкну, у меня не так часто бывают гости.

– А местные заходят?

– Заходят, – ответил Вячеслав из кухни. – Загля дывают временами, но жить-то у себя живут.

Вячеслав зажег огонь в камине, вскоре по дому разлилось тепло;

Алексей согрелся и успокоился. Дома он частенько разжигал камин, когда принимал гостей, или просто хотелось тепла. Алексей отнес рюкзак в угол, поставил его возле письменного стола и подошел к книжной полке. Как таковых здесь и книг-то не было, одни карты, справочники и словари.

– И что же ты, Вячеслав Игоревич, все эти языки знаешь? – спросил Алексей у старика, когда тот показал ся в гостиной.

Старик принялся вытирать пыль:

– Нет, не знаю. Ты если хочешь книгу найти, зай ди в библиотеку.

– Здесь библиотека есть? – удивился Алексей.

– Да, – улыбнулся старик. – Под лестницей дверь.

– Я было решил, что где-то в поселке.

Действительно, под лестницей была библиотека.

Комната эта была чуть больше чем гостиная, без окон, со специально сделанной вентиляцией и отоплением, ме бель была кофейного цвета, в центре комнаты стоял ди ванчик, рядом журнальный столик с настольной лампой, в углу – пианино, по периметру – стеллажи с книгами, а во весь потолок красовалась огромная карта звездного неба. Здесь все книги были строго упорядочены, каза лось в комнате ни пылинки.

– Удивительно… и ты все это прочитал?

– Нет, конечно. И, боюсь, уже не успею, – сказал старик с грустью. Впрочем, я в процессе.

– А где ты все это взял?

– Кое-что от родни досталось, а в основном, сам нашел. Словари и книги на иностранных языках – это от сестер, я языков никаких и не помню уже, а они вот хо рошо знали, сейчас за границей живут. Когда уезжали – оставили мне все это. Кстати, надеюсь, ты любишь чи тать, телевизора здесь все равно нет, а книга – поверь мне, – самый хороший отдых.

– А как же активный отдых?

– Ну, так активней принимайся за чтение, – улыб нулся старик. – Дело мы тебе найдем здесь какое-нибудь, без работы не останешься. Здесь просиживаться не при дется, пока снег не сошел, дела всегда будут. Здесь надо быть крепче, чтобы никакая хворь не брала, сам знаешь, – не так-то просто отсюда до больницы добраться.

– Ясно, – отозвался Алексей.

– А к книгам привыкнешь. Здесь слишком хоро шее место для науки, особенно если учесть, что в основ ном-то сюда одни ученые и приезжают в командировку, местных жителей раз-два и обчелся.

– А что здесь за заповедник?

– От академии наук. Лаборатория их неподалеку, да и живут здесь все. Половина из здешних домиков пус тует почти всегда, они для командированных выстроены.

После землетрясения геологи постоянно тут живут, у них теперь все свое тут. Метеостанция недалеко, связь. Как я уже говорил, врач в поселке есть. А если понадобится что, говори сразу – здесь раз в несколько дней экспеди ции на большую землю сооружают.

– Угу, – кивнул Алексей. – Принцип ясен.

Старик похлопотал еще над порядком в гостиной и вскоре ушел на кухню. Алексея вдруг встревожила на ступившая тишина. Снова пришла мысль о глупости его авантюры, но он пытался гнать от себя эти мысли, хотя безуспешно. Ему показалось, что пребывание здесь в изоляции станет совсем невыносимым, особенно для не го, публичного человека. Возникали мысли, что это хо роший шанс выучиться терпению, которого никогда не хватало в жизни, но они казались такими глупыми и не убедительными, что вызывали только грустную улыбку.

Вскоре Алексей заснул. Ему снилась снежная до лина, залитая солнцем, как у поэта, безжизненная пусты ня, в которой только белесый снежный песок и выбелен ное солнцем небо. Алексей лежит на снежной дюне, сраженный безмолвием ледяной пустыни. В какой-то момент ему даже показалось, что он оглох, настолько тихо было кругом. Голос его был очень слаб, а горло пе ресохло. Он попытался подняться, но ноги его не слуша лись. Ужасная жажда снедала Алексея, но сил шевелить ся не было.

На какое-то мгновение Алексей успел отчаяться;

но к нему подбежал выбеленный старый волк. Он осто рожно подкрался и долго всматривался в лицо Алексею, и, решившись, тихо подошел и лизнул его в лицо. Тот попытался отогнать зверя, но волк только ощетинился и глухо зарычал. Тогда Алексей пересилил себя, что было сил, ударил волка по морде, и с колоссальным усилием поднялся на ноги. Волк отскочил шагов на десять и сел в снег.

Поднявшись, Алексей увидел, что недалеко от не го в долине река выходит из–под снега, она блестит на перекате, чернея на белом фоне, вода зовет, как черная дыра тянет. Алексей пускается к воде, но идти тяжело – ноги вязнут в снежном песке. Обессилев, в долине он присел отдышаться, но жажда становилась совсем не стерпимой, и выцветший волк тоскливо высматривал, когда его жертва замерзнет окончательно. Но холод ка зался Алексею терпимым, он был защищен от ветра и только чувствовал, что усы и борода замерзли и покры лись инеем. Жажда была столь невыносима, что кружи лась голова, сил не было совсем переставлять ноги;

он пытался есть снег, но тем только усиливал жажду, пить хотелось сильнее, и язык и горло начинали гореть, а то и вовсе распалялись невыносимой болью.

Не дойдя до воды несколько метров, Алексей обессилил и безвольно упал на снег. Вблизи стало ясно, что та черная проталина – ледяное поле, ветрами осво божденное от снега. Но здесь полынья, в которой вода еще плещется. Алексей подполз к ней, но вода слишком глубоко, до нее не дотянуться рукой. С минуту Алексей пытался хотя бы кончиками пальцев коснуться ее, но не удержавшись на льду, провалился в воду. Вынырнув, хватаясь за лед, пытаясь научиться дышать, Алексей на щупал ногами дно и начал пить, зажмурившись от адско го огня, сжигающего все тело;

и через смех плакал от от чаяния, понимая, что ему уже не выбраться, а если и вы браться – далеко он не уйдет. Невозможно напиться из реки наук, не вымокнув в ее безжалостно холодных во дах.

Сон пропал так же внезапно, как и начался. Далее Алексей не помнил ничего, только какие-то световые пятна возникали перед глазами, какие-то отзвуки, голоса.

Он проснулся около одиннадцати утра, когда старик по ложил ему на голову холодное полотенце. Алексей от крыл глаза, но яркий свет раздражал сетчатку, голова бо лела.

– Тихо-тихо, лежи, не подымайся. – Засуетился старик. – У тебя жар. Еще со вчера, ночью сбили, а сей час вот, держи градусник, будем мерить.

Алексей глухо простонал.

– Ну вот, – сказал старик. – Не успел приехать, а уже слег. И что вот с тобой делать теперь? В больницу что ли везти?

– Не надо больницу, – сдавленным голосом про говорил Алексей.

– Да не волнуйся, доктор придет скоро, я с ним говорил уже утром. Он и вчера заходил, ты его не пом нишь?

– Нет, – выдохнул Алексей. – Я ничего не помню, только какие-то световые пятна.

– Сразило тебя не на шутку вчера, я уж думал, что надо на большую землю. Как подскочила к вечеру тем пература, чуть за 39, ну так я и запаниковал. Доктор, правда, говорит, что ничего страшного.

На градуснике было 37,5. Алексей, впрочем, чув ствовал себя сносно, только голова болела, и не было ап петита совсем. Старик принес банку малины и сказал вы здоравливать к обеду – он куриного бульона сварил.

Температура держалась еще несколько дней, по вышалась к вечеру, но хорошо слушалась жаропони жающего. Алексей был отрешен. Ему впервые будто не было обидно за его болезнь, он покорно сносил постель ный режим, хотя в прошлом это было настоящей пыткой.

Еще со школьной скамьи казалось лучше учиться, чем целый день провести в постели.

Доктор же, навещавший больного каждый вечер, показался Алексею совершенно хрестоматийным. Это был крепкий седеющий мужчина с ухоженной серебря ной бородой. Он носил серый свитер и постоянно мол чал, только изредка задавая вопросы. И по всякому его движению или взгляду было ясно, что он чрезмерно опытен в медицинских вопросах. Алексей долго раз мышлял над этим впечатлением, пока, наконец, не понял, что какая-то тревожная нотка во взгляде врача выдавала весь его тернистый медицинский путь. Тревога, которая появляется во взгляде у бывалых людей, видавших виды, каких, кажется, и удивить-то нечем. Впрочем, доктор был на станции один, а стало быть, на его плечи ложи лась ответственность за жизни всех людей, что здесь проживали. Он как никто другой знал, что промедление иной раз подобно смерти. Особенно здесь, где в самый тяжелый момент никто не придет на помощь.

Потом, изучая библиотеку старика, Алексей на ткнется на небольшую книжку, посвященную освоению Сибири. А ведь еще в начале века здесь гибли целые экс педиции, уходившие в разведку навсегда. Они уходили в открытый космос, пионеры геологических наук, сколько неупокоенных разведгрупп сами остались неразведан ными в этом бескрайнем пространстве? Наверное, это о них так вдумчиво молчит тяжелое сибирское небо. На верное, это о них молчат эти горы. Те горы, которые еще не научились разговаривать на человеческом языке. Они будто верят еще языческим барабанам, замерли в ожида нии чего-то несказуемого, лишенного человечьего языка и понятия. Настолько чужда была эта тишина столично му уху, что Алексей воображал, будто он оказался на другой планете. Планете, хранящей мириады тайн и за гадок, вопрошающей всякого космонавта, приблизивше гося к ней о смысле пустым взглядом маленького маль чика в разрушенной деревне, которой нет ни на одной карте в целой вселенной.

Как позже выяснилось, этот населенный пункт тоже не на всякой карте был. Формально здесь числилось совсем немного жителей, а старик был не егерем, а ско рее мэром, хотя сам он называл себя управляющим или смотрителем и не более, мотивируя это тем, что его должность никакого отношения не имеет к политике, и что он скорее завхоз, чем мэр. Он смеялся, что его работа – докучать ученым, быть для них лишним бюрократиче ским кровопийцей и следить, чтобы они лес не подожг ли. Впрочем, местные жители относились к Вячеславу Игоревичу с уважением и всегда посвящали его в свои изыскания. Он хоть и не имел научной степени, отличал ся хорошей образованностью и недюженными знаниями в самых разных науках. Он, впрочем, при всяком удоб ном случае напоминал Алексею, что хорошее образова ние невозможно нигде приобрести, к нему ведет тяже лый путь сомнения.

Алексею же все эти размышления казались слиш ком философичными. Они пытались высказаться обо всем, но ничего конкретного не выговаривали, как каза лось. Старик хмурился всякий раз, утверждая, что только невнимательность молодого человека не позволяет уз реть конкретного за подлинно философским рассужде нием. Но для Алексея всякое философия казалась бес смысленной. Старик, однако, не навязывал Алексею ни каких рассуждений, только усмехался, что философия всякий раз начинается со своего отрицания. И если чело век отрицает философию, значит это определенный сим птом.

– А ты, стало быть, мыслишь себя врачом? – спросил Алексей, закуривая.

– Почему бы и нет? – отозвался старик. – С той лишь разницей, что я не прописываю лекарств и отнюдь не телесные недуги лечу.

– Но и не психические ведь.

– И не психические… – задумчиво произнес ста рик. – Мне нравится думать, что я разбираюсь в болезнях духа, самой жизни, если хочешь. Видишь ли, философия, по своей важности оказывается вполне сопоставимой с медициной. И дело тут вовсе не в ее методологии, но в человечности.

– А что же тут человечного-то в этом многосло вии? Красивые речи да и только. И много ты вылечил больных?

– Пока ни одного.

– То-то же, – улыбнулся Алексей.

– Это та суровая медицина, – продолжил старик, – которой учишься только на полях сражений, собствен ные раны зализывая. Ей во всю жизнь не выучиться, ис тине мало одного желания, она требует всего человека.

– А ты нашел истину?

– Нет, – старик замолчал. – Но я знаю, с чего сле дует начинать.

Алексея забавляли рассуждения старика, однако он не принимал их всерьез. Для него вся эта библиотеч ная философия казалась только формой бегства от жиз ни, хотя старик неустанно твердил обратное, дескать, это Алексей от жизни бегает, а старик постоянно пытается ее нагнать, прийти к ней. По словам старика, Алексей за стрял где-то посредине, в противоречии без диалектиче ского синтеза, он до сих пор не покинул своей столицы, хотя и безумно хотел расстаться с ее суетой.

– А это – чистая площадка для эксперимента, сте рильная среда, самая конкретнейшая абстракция, лишен ная излишней суеты городского сегодня, идеальная си туация для интроспекции, Касталия… – Какая еще такая Касталия? – оборвал Алексей.

– Игра в бисер в библиотеке тоже есть, – рассме ялся старик. – Нобелевскую премию снискала эта книга.

В том-то и дело, дорогой мой, совсем-то вы не знаете классики, и речь здесь даже не о Гессе. А хотя бы и о Платоне, хотя что это я. – Старик погрустнел и опустил голову. – Тут уж никаких красивых речей не нужно, все одно образования от них не прибавить. Коли нет никако го интереса к классике человеческого духа, кровью на писанных мыслей, прожитых и пережитых, вымученных и выстраданных, проклятых, но вместе с тем и святых, то о чем вести речь тогда?


Впрочем, даже этот грустный пируэт старика не возбудил в Алексее стремления тут же оставить все су етное и окунуться в мир классической литературы и фи лософии. И старик это знал и понимал. Невозможно воз будить в человеке никакого желания и способности к философии или творчеству, если нет в нем жажды, ка кой-то неуловимой открытости навстречу бытию. Всякая речь превращается в бессмысленную игру в бисер, и лишь на то возможно надеяться, что если где-нибудь возгорится вдруг жажда к истине, кто-то вовремя вспом нит о Платоне, Сенеке, Паскале и иже с ними.

Старик говорил, что слишком сильно огрубело сердце человека, слишком глухо стало оно к страданию других, и даже своей собственной боли распознать иной раз не в силах.

– Ну, вот кричат они, что все им не то, и все не так, а что, собственно, не так? Кроме собственной бес тактности и безразличия они ничего не видят. Стремятся к какому-то счастью, а понятия эти для них слишком уж туманны и непонятны. Все причины в них самих, сам че ловек – беда. И непонимание лишь одно из лиц этой бе ды.

– И это заставило тебя жить так? Мне так кажется, что ты бы смог жить как все.

Старик усмехнулся:

– А что это значит? Ты сам-то знаешь, что предла гаешь?

Алексей пожал плечами:

– Я предлагаю жить. Не сидеть на печи и зани маться пустым рассуждением о жизни, а жить. Именно жить. Жизнь одна, другой не будет. И ты ведь знаешь, что я прав.

– А я, что же, не живу, по-твоему?

– По-моему нет. Ты решил, что жизнь потеряна, и скучаешь по ней. Мне вот интересно, что же может за ставить человека отказаться от жизни. На монаха ты не похож.

– Монахи, по крайней мере, не одиноки.

Старик замолчал.

– Что же побудило тебя уйти в затворничество?

– Все было хорошо, – через несколько секунд ото звался старик. – У меня была страсть. Я верил в музыку.

Она была почти смыслом жизни. Звуки кружили мне го лову, я проводил за инструментом все время. И жил лишь в тот момент, когда пальцы касались клавиш, тогда я чувствовал себя человеком. Весь мир замирал. Но это было еще глубокое детство. Потом продали инструмент, сменили квартиру. Но я играл, находил и время, и силы, и даже инструмент. Задерживался у друзей. А потом вдруг понял, что не только в боли человек одинок, но и в своей великой страсти. И подлинности человеческой не разделить, так я остался без музыки и друзей. В чем прок от самого великого богатства, если его не с кем разде лить? Отчуждение, тогда таких не знал я слов. Вся моя музыка стала одиночеством, о котором я ничего не знал.

А потом я и вовсе переломал руки. До сих пор не знаю, специально так случилось или нет. Но смысл в том, что отныне и музыки моей не стало. Ну, ничего, по госпита лям таскали, да и выбросили, комиссовали на землю, ко торой я и не знал вовсе. Ни дома, ни семьи, ни друзей.

Они все женились к тому времени. И так я чувствовал себя лишним, теперь же даже и не навяжешься. Инжене ры, архитекторы, а я был музыкантом без рук. Так я и жил как все, как ты говоришь, но кому такой работник нужен? Так пару лет прошло, потом родственники за границу подались, оставили мне библиотеку. И чтоб на луну не выть, я читал. И читал долго. А потом и нажил кое-чего, и деньги есть, здоровье, не дурак, но до сих пор не знаю, для чего топчу землю. Ни жены не нажил, нико го. И поживи вот так, десяток другой лет, поймешь на старости всю суетность столиц. Лишь умереть спокойно хочется, никаких более желаний нет.

– Ты ведь и не стар еще. К тому же, никогда на чать не поздно. Хотя бы по свету побродить, узнать, как люди живут.

Старик усмехнулся:

– А я что же не знаю, как они живут? К тому же, куда мне ехать? Я здесь-то никому не нужен, а там уж и подавно. А люди везде одинаковы, и проблемы все одни и те же, что там, что здесь, какая разница? Все одним и тем же живут, где-то хуже, где-то лучше, но это не так важно.

– Ну, а как же культура, атмосфера городов… – Во всех городах одинаково одиноко. Одна и та же тоска повсюду в города людей сгоняла, беды одина ковые у всех народов. А теперь, впрочем, и не только бе ды. Современность выровняла все города по одному без различному образу, утопив все культурные различия в политкорректности. Теперь все равно. И все на все раз менивается;

в мире победило торгашество.

– И что же, отказаться от городов и стать кочев никами?

– Люди и так давным-давно кочевники, голь пере катная, остановятся, где ветер отпустит, все равно ничего другого не осталось. Какая разница, где жить, если везде одно и то же?

– Но ведь большинству людей удобно в городах. – Твердо произнес Алексей.

– А почему ты в этом так уверен? Да и что такое большинство? Мнимая общность, которая никакими субъектными качествами-то не обладает. Увы, я не та ков. Мне тяжело мириться с тем, что кто-то хочет за ме ня решать, что для меня благо, а что – нет. Я привык до всех своих истин докапываться сам. А большинству, как раз это и труднее всего. И я не о мудрости, а о простом понимании, оно невыносимо большинству, как ты гово ришь. – Старик затих, а потом продолжил. – Ну, напри мер, к счастью стремится всякий человек. Но что оно та кое, и чего требует? Ведь не требует же оно всех тех ни зостей, на которые не скупятся люди каждый день. А да же, напротив, все эти низости и счастье несовместимы.

Но люди мнят, что все, что они делают, обосновано ка кой-то априорной логикой жизни, они бросаются в пасть страстям, перегорают как лампочки, разрываясь над про изведениями искусства, в которых только боль и ничего кроме. И все это для счастья! Но разве ж мудрость в том, чтобы отречься? Разве мудрость в том, чтобы не знать ни счастья, ни страдания, и жить в каких-то помутненных безучастных созерцаниях? Таков человек, он не выносит штиль, он любит ураганы. И если б не было на свете ни одной духовной бури, никаких Шопенов, Рахманиновых и Достоевских, разве был бы этот свет достоин сущест вования? И где в таком случае искать мудрость?

Алексей молчал. Старик бросил на него короткий взгляд, а потом продолжил:

– Да и есть ли хоть какая-нибудь правда в этом их удобстве? Раньше было удобно – мудрость была умерен ностью, отрицанием всякой страсти. Добродетельным казался тот, кто без усилий достигает величайших ре зультатов, ибо на лишнее не тратится, а истина обитала в знании, и каждый, кто занимался наукой, выигрывал в любом случае, он уже был приобщен. Но истина коварна, и мудрость, которая ее пытается найти, теперь все боль ше сходств находит с неразумием, а то и вовсе с сума сшествием. Во все времена жизнь мудреца казалась раз меренной, степенной, а теперь, когда понятно, что сама жизнь стремится выплеснуться за свои пределы, в чем мудрость? Я вот часть ее прекрасно понимаю, – как пре жде, мудрый и поныне избегает суеты. Но что толку бе гать от страданий, если нет никакой надежды? И в лицо этой самой безнадежности должен смотреть мудрец, смотреть и стоять до последнего, не отводить взгляда.

– Но в чем же мудрость? – Нервно перебил Алек сей.

Старик перевел на него взгляд и также спокойно продолжил:

– Мудрость в том, молодой человек, что естество человека мудрецы находили в добродетели, а значит, приобщаясь к ней, они становились подлинными людь ми. Я же говорю, мудрость в том, что добродетель по зу бам не каждому, и естество не в ней отнюдь. Мораль – вот первый враг природы, но мудрость в том, что надо следовать морали. Лишь потому, что только так возмож но сохранить лицо, достоинство, которое, возможно, единственное оправдание для человека. Взгляни на жизнь людей, они застряли в суете, в пороке. Их жизнь – кипение низменных страстей, которые, удовлетворив шись, превращают жизнь в нестерпимую скуку. И лишь очнувшись от них, в похмелье наступает осознание всей мелочности бытия, и лучшее лекарство – похмелиться, забыться в спорте, массмедиа, работе, спрятаться под юбкой ли, в бутылке ли, в секте, в партии, – так изо дня в день, и это правда жизни. Все суета сует. – Старик за молчал для внушительности. – А вот жизнь мудреца со всем другое дело. Он выбрался на свет, и в этом свете должен выстоять. Но не спеши, возможность слишком уж мала, велик соблазн, и слишком много тех, кто со блазнился. И мудрость – суть не равнодушие, а отчаян ная борьба. Мудрость – это несгибаемая воля, способная подавить любую жалость, выкованная в горниле вечного сопротивления. Мудрость – это не познание истины, а служение ей. Истину не познают, в ней можно только жить.

– Так в чем же истина, по-твоему, Вячеслав Иго ревич? – Вздохнул Алексей.

Старик усмехнулся:

– Эту незамысловатую истину открыл людям Кант. И, в общем-то, не то, чтобы до нее никто не дога дывался – просто честности не хватало высказать, что исполнение нравственного долга не делает человека сча стливым. О, Кант был гением. Представь, каково ему, человеку, жившему по часам, педанту до мозга костей, человеку, возвеличившему рационализм до небес, каково ему было признать, что путь к счастью не лежит через нравственность? Впрочем, Кант добавил, что нравствен ный закон делает человека достойным счастья. И это правильно в высшей степени, но, знаешь, последующие обоснования неубедительны. И эта истина невыносима для обывателя. Но она естественна для мудреца. Но для мудреца она естественна в большей степени из-за ясного и отчетливого понимания, что счастье вовсе недостижи мо, посему, следовать стоит только нравственному зако ну. И это знание, по существу, краеугольный камень ис тины, что знание имеет хоть какую-то ценность перед жизнью, ведь только знанием возможно усмирить ту си лу, которая заставляет бегать этих белок в колесе, смеш ных, но глупых винтиков системы.

– И для кого же такая истина имеет значение? У всякого своя истина.

Старик строго посмотрел на Алексея:


– Истина одна на всех. Я бы сказал, истина неиз бежна и с ней приходится считаться каждому, кто хочет в трезвости смотреть на мир. Она объективна, если хо чешь, и может быть выражена в форме закона, безраз личного к любому человеческому стремлению, вопроша нию или страданию. Это тот закон, согласно и благодаря которому только и возможна жизнь. И этот закон испол нен будет в любом случае, независимо от нашей воли.

Равно как независимо от воли человека он рождается в мире и из него уходит, живет среди людей в труде и за ботах.

– И что же это за закон?

– У этого закона много лиц, но чаще всего его мы называем время.

– Серьезно? – Алексей поднял брови.

– Задумайся, что было, коль времени бы не было?

И всякая жизнь, по сути, только время, время, которое всякий момент себе не равно, которое есть чистое отри цание наличного, движение, развитие, уничтожение все го, и безнадежные попытки сохранения. Сама жизнь суть время, ибо всякий раз она превосходит сама себя. А вре мя и есть неравенство. И две беды, одна, что все ему подвластно, другая, сильна как никакая мудрость на зем ле, – необратимо время. Все остальное – частности.

Алексей молчал.

– И с этим, в общем-то, ничего не поделаешь. Все эти условия для каждой жизни априорны. Все прочее – только иллюзия чего-то устойчивого в неумолимом жер нове времени. Все остальное – только мнение, как гово рили греки. И мнений может быть бесконечно много, но истина всегда одна. И только потому и следует действо вать согласно нравственному закону, вопреки любым ло кальным бурям в стакане, что все эти бури столь же вре менны, и вскоре гаснут, если не давать им пищи. И для этого лучше всего подходят науки, в них люди видят всю силу и неумолимость неизбежного, и душа постепенно смиряется, перестает бросаться в сторону при любом удобном случае. Человек ведь так слаб. – Старик вдруг грустно усмехнулся. – Мне нравится сравнение Паскаля, он человека называл мыслящим тростником. Поистине, человеческий гений хоть в чем-то смог оправдать свое существование. Во всем же остальном человеческая жизнь всецело подчинена случайности.

– Я ничего еще более оптимистичного не слышал, – перебил Алексей.

– Ты зря смеешься.

– Отчего же? Ты думаешь, что хотя бы кто-то со гласится из-за того, что счастье недостижимо, соблюдать нравственный закон? Скорее наоборот, они всякий закон будут нарушать и будут жить в беспробудном пьянстве.

Старик вздохнул:

– А я о чем говорил с самого начала, разве не об этом? Знаешь, я считаю себя циником.

– Скорее ты похож на пессимистичного идеали ста, Вячеслав Игоревич. Откуда же у тебя цинизм?

– Я под цинизмом разумею неверие в нравствен ное совершенство людей. Всякий раз, выходя на боль шую землю, я вижу тех, для кого не писано ни одного закона, кто еще родителей не продал лишь потому, что не представилось выгодной возможности, а человечество все пошлости испробовало на собственном примере и безумно этому радо. И я, честный циник, говорю, да, именно таков человек, его прельщают низости, а его страсти мимолетны, но даже минутная страсть уже при водит к катастрофам, кряду может столько жизней унич тожить, что диву даешься. И если мудрость в том, чтобы посвятить всю жизнь борьбе с человеческими пороками, то получается, что от самой жизни, как она непосредст венно дана на любом человеческом примере, придется отказаться и навсегда поселиться вдали от людей, среди отшельников от науки. Жизнь человека суть трагедия, и с этим ничего не сделать. Хотя, если приглядеться, вре менами она больше напоминает фарс, но это для тех, кто слишком любит поглумиться, а я вот больше ничего смешного в людях не нахожу. И мудрость позволит со хранить хотя бы достоинство, а это, поверь мне, не так уж мало. И очень немногие могли бы похвастаться, что они сохранили лицо, не уронив его и не склонившись даже перед смертью. Мудрость позволит избежать стра даний, а те, которые окажутся неизбежными, достойно вынести, и, если нужно, умереть, но стоя на своем.

– В латах не очень-то удобно спать.

– А кто об удобстве говорил? Удобство – бич че ловечества. Всякая истина разбивается о твердолобость удобной гостиной с телевизором или интернетом. Но жизнь проходит вдали от любых экранов, где не остается никаких надежд на спокойный сон.

– И как ты только к этому пришел? – Не выдержал Алексей.

– Я некогда был идеалистом. Знаешь, это такие люди, которые верят во всякую ерунду типа мира во всем мире. Я надеялся хоть что-то изменить, старался, размышлял о судьбах мира. Бился, дабы хоть чуточку мудрости добыть и поделиться с окружающими. Впро чем, все это только жалкие потуги. Проблема глубже. Не помню дословно, но Макиавелли как-то писал, что госу дарю не следует отбирать у поданных имущество, по скольку человек скорее простит убийство отца, чем по терю собственных пожитков. А я мечтал о всяких глупо стях, навроде спокойных улиц, чистых городов, ночных прогулок без страха за собственную жизнь, здоровых и нравственно полноценных детей, о том, чтобы исчезли раз навсегда угнетатели и угнетенные, войны, голод, преступность и российская поп-эстрада. Только пред ставь себе счастливых людей, живущих в мире друг с другом, где нет повода вступать в партии, секты или пить не просыхая. Иногда мне кажется, что это хотя бы отчасти еще возможно, если бы люди были мудрее. Но больше я не принадлежу к числу людей, кто, вслед за Лейбницем, полагал, будто этот мир лучший из возмож ных. Скорее я согласен с Шопенгауэром, высмеявшим этот оптимизм, и считавшим этот мир худшим из любых возможных миров.

– И что же в таком мире делать? – помолчав, спросил Алексей.

– Быть мудрее и надеяться, что я не прав. Но пока, куда ни кинь, везде клин, и справедливость некоторых рассуждений бросается в глаза и поражает очевидно стью. Хотя бы то, что в современности науки не в поче те, а философию так и вовсе считают пустословием, при этом первого же попавшегося хироманта готовы назы вать философом и мудрецом.

– И они сильно ошибаются?

– Конечно. Философия, молодой человек, была и всегда будет строгой наукой. И ничего общего ни с какой эзотерикой, к примеру, не имеет. Просто философия безжалостна, а глупостей эзотерических понаписать можно сколь угодно. Только в философии есть чистая мысль, и только здесь для мысли открывается истина, здесь строгость и ясность мысли имеет абсолютное зна чение. Но здесь же сохранилась тяга к человеку, стрем ление понять и объяснить жизнь. Но людям лень учить ся, особенно сейчас, когда всюду предлагают не пред принимая усилий стать мгновенно умнейшими, мудрей шими и красивейшими всего за четырнадцать дней, да еще и гарантию выдадут, и возможность вернуть ум, мудрость и красоту, если те придутся не по вкусу. Так, впрочем, было всегда, не только сейчас. Разве что рань ше не было такой удобной мебели, такого сервиса и ме диа. Но про все глупости людские ты и сам знаешь. А мудрость требует отречения и служения, она не прием лет удобства и половинчатости. В мудрости необходимо жить, а не валять дурака, не притворяться.

– И с чего начать?

Старик стал серьезным и нахмурился:

– Начни с Бетховена. Гениальность хотя бы бес корыстна, в отличие от всего остального, что когда-либо делал человек.

Весна в горах в тот год выдалась ранняя. И, хотя, вечерами снова холодало, снег продолжал таять, остав ляя черные проталины, окаймленные ледяными зубцами, скрипящими, как битое стекло под ногами.

Алексей прожил год в горах, помогая старику с его делами. Теперь же, совсем измученный одиночест вом он смотрел, как солнце зависло в небе в своей весен ней нерешительности. Тишина казалась Алексею самым главным нравственным принципом природы, равноду шием ко всему, на что падает свет. В этом мире нет ни какого преимущества у нравственного перед безнравст венным, солнце светит одинаково на всех. Вдруг Алек сею даже показалось, что его глаза отяжелели от подсту пивших слез. Он подумал, что самая большая обида и состоит в том, что солнце не может его испепелить.

– Будь ты проклято, – прошептал он без эмоций.

И хотя Алексей уже успел прижиться здесь, по знакомиться со многими учеными и их изысканиями, он скучал по большой земле, по людям:

– Хочу к людям, – сказал он старику за ужином. – Больше не могу. Я помню все, о чем ты мне говорил, но мудрость почему-то не утешает меня.

– Я знаю, – ответил старик. – Более того, я знал, что ты это скажешь. Впрочем, вольному соколу не с руки сидеть в темнице. Сегодня собирается экспедиция на большую землю, если успеешь, доберешься с ними до Барнаула, а там на поезд.

Алексей удивленно посмотрел на Вячеслава, но тот лишь улыбнулся:

– Знаю-знаю. Беги.

Алексей наскоро побросал свои вещи в сумку, на дел плащ и вдруг остановился. Старик протянул ему ста рую книгу, но сам не сказал ни слова, только тихо улыб нулся. Алексей тоже не нашел никаких подходящих слов, он обнял старика на прощание и вышел вон.

Несмотря на всю решимость, Алексея постоянно преследовало сомнение в оправданности его побега.

Сначала он даже злился на старика, но вскоре эта злоба сменилась щемящей тревогой. Алексей понимал, что он хочет того, чего у него никогда не было, он хочет жить.

Но будет ли он уместен в той жизни, к которой он так стремится? Он всматривался в темное окно купе, не за мечая расстояний, городов, станций, людей. Он уже нау чился быть одиноким в мире, но именно теперь это оди ночество стало невыносимым.

Он думал о будущих ролях и репетициях, о театре и даже кино, о старой улице, на которой он встречал все свои победы и поражения. Его мечты неожиданно нару шила проводница, которая принесла ему чай. Он распла тился и вдруг вспомнил о прощальном подарке Вячесла ва. Это были «Нравственные письма к Луцилию» Сене ки. Алексей открыл книгу и обнаружил в ней записку.

«Беги, мой друг. Но знай, что ты бежишь за солн цем. И сколь ни бежать за ним – ближе не станешь, пока стоишь на земле. Это горькая правда человеческой жиз ни, впрочем, поделиться я хочу с тобой не ей. Ту муд рость, которую хочу тебе открыть на прощание, я нашел во втором издании «Критики чистого разума» Канта.

Уже и не упомню, кого цитирует немецкий гений, но он пишет: Tecum habita et noris, quam sit tibi curta supelex.

Наедине с собой понимаешь, сколь беден духом. Сейчас тебе это незачем, но по приезду в Москву вспомни об этом, когда придется делать выбор. Будь здоров».

Листок был подписан. Алексей горько засмеялся, когда прочел. Он понял, что старик написал это письмо очень давно, и уже давно ждал, что Алексей вернется домой.

– Спасибо, – выдохнул он в пустоту.

Стук колес с каждым часом лишь прибавлял тре воги. Алексей понимал, что выбор уже сделан и пути на зад нет. Но сомнения преследовали его до последнего.

Он мечтал попасть сюда с тех самых пор, как уехал, но теперь почему-то ему было все равно. Москва встретила его мелким дождем и безмолвием.

В столицу Алексей приехал поздно вечером. Он стоял у дверей своего дома, ожидая чего-то. Казалось, прошло уже сто лет с тех пор, как он был здесь в послед ний раз. Но вот ключ повернулся в замочной скважине, и в лицо ударил сквозняк, который свободно гулял по по мещению. Форточки пропускали уличную прохладу, ко торая в этот вечер снова дала отпор весне. Ледяной ветер вновь ворвался в жизнь Алексея.

Квартиру устилала пыль. Она ковром лежала на лакированном паркете, затмевала его блеск в электриче ском свете. Вся мебель была покрыта полиэтиленовыми листами, матовыми, полностью пропыленными. Алексей робко шагнул внутрь, не снимая обуви, он прошел по ковру в зал, где был его столик с исписанными тетрадя ми. Он, едва мог вспомнить, что написано в этих тетра дях, однако тут же забросил их в камин, чтоб не забыть сжечь.

На столе лежала записка, написанная карандашом на салфетке: «Дайте знать, когда надумаете вернуться».

Подпись показалось незнакомой, однако Алексей понял, что эти слова принадлежат домработнице. Видимо, за последний год только она переступала порог этого дома.

Судя по всему, это было несколько месяцев назад.

Алексей снял полиэтилен с дивана и присел. Дом, вопреки воспоминаниям, не встретил своего хозяина те плотой. Мысли то терялись, то вновь приобретали яс ность. Они гнали из дома куда-то вдаль;

стремился-то он домой, а оказалось, что и здесь нет дома. Так или иначе, но оставаться в квартире Алексей не желал ни минуты.

Он думал, что если навести здесь порядок, дом снова бу дет радовать теплотой и уютом.

Через считанные минуты ледяной ветер уже тре пал волосы Алексея. Он нашел в шкафу некогда люби мый плащ, который менее тронуло время, и вышел на прогулку в город. Ветер жег лицо, глаза начинали сле зиться, несмотря на то, что зима, которую Алексей пере жил вдали от столицы, была гораздо страшнее, там не было этого странного ощущения усталого равнодушия.

Этот город слишком большой для одного человека, но слишком тесный и маленький для всех тех, кто в нем жи вет.

Мысли сбивались к правильности и обдуманности этого выхода в свет. Они твердили, что не стоило выхо дить, но и домой они не звали. У этой прогулки не было цели. Вскоре Алексей понял, куда он идет. И это пони мание наградило надеждой найти в этот вечер каплю спокойствия и тепла. Он держал путь к старому кафе, в котором раньше любил проводить время. На него нахлы нули старые воспоминания о родных лицах, о чашке черного кофе в его собственном углу, где, временами, ему было теплее, чем дома.

На улице, где было кафе, появилась новая неоно вая вывеска, которая приглашала зайти внутрь. Название Алексей не успел разглядеть. Да и не пытался, он быст рыми шагами преодолел последние метры перед входом, рядом с которым стояла небольшая кучка молодых лю дей.

– Постойте… – холодный голос заставил Алексея поднять голову.

Перед ним стоял молодой человек, одетый в чер ный костюм. Он был чисто выбрит и выглядел не больше чем на двадцать пять. Алексей огляделся. Зал кафе те перь закрывала перегородка из темного стекла. Посреди этой новой комнаты стоял турникет, а рядом с ним – ох ранники. Алексей недоуменно посмотрел на молодого человека, тот указал на стойку в конце комнаты. За стой кой стояла невысокая девушка, она улыбнулась Алексею и подала ему небольшую карточку, когда он дал ей день ги.

Алексей вздохнул, он не ожидал, что за год все так изменится. Он знал владельца кафе, которое здесь было раньше, при нем ничего подобного даже и не наме чалось. Пройдя через турникет, Алексей сдал плащ в гардероб и подошел к охраннику у входа в зал. Тот от крыл дверь, и в уши ударила музыка. Она, казалось, за ставляла дрожать стекла и сотрясала грудь басами. Тем ная атмосфера помещения простреливалась красными, зелеными и голубыми лазерами, лучами из световых пу шек и небольших прожекторов.

Алексей выбрал свободный столик в углу зала и присел за него. Вскоре показалась официантка, она пода ла меню:

– Здравствуйте, что вам принести? – не смотря на Алексея, быстро произнесла она.

Алексей долго посмотрел ей в глаза:

– Скажите, а давно здесь ночной клуб?

Официантка призадумалась:

– Полгода или около того.

– А что случилось со старым кафе?

– Его перепродали, я слышала, потому что старый владелец умер.

Алексей опустил глаза. Он ведь даже и не знал о смерти этого человека. Хоть они и не общались особо тесно, Алексей успел пропитаться к старому управляю щему уважением:

– А кто-нибудь из старого персонала остался? – С надеждой спросил он.

– Не знаю, не могу сказать. Вы что-нибудь зака жете? – уже с ноткой нервозности в голосе переспросила официантка.

– Да, принесите мне коньяку и какую-нибудь фруктовую нарезку. – Официантка тут же покинула Алексея и через две минуты возвратилась с его заказом.

Алексей не мог поймать себя на какой-то кон кретной мысли. Он безучастно смотрел на полупьяную толпу молодых, которая разгорячилась коктейлями из абсента, коньяка и водки и теперь неистово дергалась под ритм, который задавал DJ, крутя пластинки в своей каморке, выкуривая одну за другой сигареты и иногда выглядывая в небольшое окно, чтобы понять насколько весело посетителям.

На сцене крутились стриптизеры, которые иногда останавливали свое шоу, чтобы обратить на себя внима ние и сорвать внеочередные аплодисменты. И люди смеялись, свистели и хлопали им. На танцполе толпа слилась в один живой организм, пытаясь вторить ритму очередного бесконечного микса. Без интереса Алексей искал в толпе человека, который выбивался бы из не трезвого коллективного бессознательного. Всякий поиск останавливался либо на любовании собой, либо на поис ке партнера, но никто из них не думал о том, насколько он на самом деле здесь одинок. Никто не искал в этой толпе чего-то разумного, никто не искал здесь своего места, они вместе бились в агонии современности. Алек сей подумал, что это, наверное, и есть истинное лицо че ловека. Ему уже ничего не нужно. А, может быть, нико гда и не было нужно. Какая пьяному разница?

Алексей недолго сидел за столиком – здесь ему не на что было смотреть. Он вернулся домой на такси и лег спать. Будто и не было тех четырех дней пути и долгого ожидания. Он вернулся. Алексей стоял на той самой улице рядом с театром, смотрел на весеннее солнце, ко торое слепило глаза, но нисколько не грело. Он сильно изменился за последний год, лицо обветрилось, он от пустил бороду, и, кроме того, не стригся, так что теперь был похож скорее на пирата, нежели на преуспевающего некогда актера. Густые черные волосы закрывали ему глаза, а щетина настолько покрыла лицо, что его невоз можно было узнать. Лицо потеряло былую молодость и прежнее, привычное выражение, глаза выцвели. Он смотрел, щурясь, дабы не испортить зрение. Его раз мышления прервала студентка, которая натолкнулась на молодого человека:

– Смотри куда летишь, дура! – Донеслось до Алексея.

Он оглянулся. Девушка уронила тетрадь, но не заметила и убежала дальше.

– Эй, ты тетрадь уронила… – Крикнул ей Алек сей, но она не остановилась.

Он поднял тетрадь и начал ее листать. Это была тетрадь по истории Отечества. Алексей недолго разгля дывал исписанные страницы:

– Эй, мужик… – Окликнул Алексея незнакомый голос.

Алексей поднял голову. Перед ним стоял парень с сигаретой в зубах:

– Слушай, а ты часом не… – Нет. – Перебил Алексей. – Я на него даже не по хож. Сигареткой не угостишь?

– Да, конечно, держи. – Незнакомец сконфузился и протянул открытую пачку.

– Спасибо, выручил. Удачи тебе! – Махнул ему Алексей, закурил, выпустил дым вверх и зашагал по тро туару прочь от театра… Бывают истории, которые срываются с пера, вы летают и живут с тех пор своей собственной жизнью. А бывают недоношенные повести, они рвутся к перу рань ше срока, поскольку выносить их уже невозможно, но и народиться на свет полноценными у них не выходит. И их рождение превращается в настоящую муку, они оста ются в душе писателя кровоточащей раной, навсегда ос тавляют чувство незавершенности, недосказанности. И у самой души начинается отторжение, аллергия на саму себя. Разрешить конфликт способно только завершение начатой работы, но как ее завершить, если душа не вы носит собственного творения? Не абсолютна власть гор шечника над глиной, и не всегда перо рождает то, что душа хотела породить. И доселе не всякий отдает себе отчета в том, что ошибки перевода способны отравлять всю жизнь, что время, необратимое людское время, на самом деле не прощает никаких ошибок. И важно нау читься понимать хотя бы голос собственной души.

Но еще страшнее, когда человек воспринимает жизнь, как чью-нибудь повесть, пусть даже собственную.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.