авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 7 ] --

Эти мысли пришли Павлу в голову, когда он по привыч ке сидел за своим дневником. Он вдруг подумал, что его дневники и есть его самая настоящая повесть. В том смысле, что лишь они отвечают самой обычной писа тельской просьбе, не отрываться от жизни. Но мысль эта ужасала Павла, он боялся мысли, что можно жить только для того, чтобы о тебе кто-нибудь прочитал. Он презирал эстетов и эстетство. Но вместе с тем, что он еще мог дать миру, кроме своих дневников? Ведь только там было то, что он действительно прожил. К своему третьему курсу он уже перестал всерьез смотреть на свои писательские эксперименты, так как не находил у себя ровным счетом никакого таланта к письму. В глубине души, правда, теп лилась надежда, что, может быть, он еще может что нибудь понять и быть хоть как-нибудь полезен миру. Но самая его повседневность убеждала в обратном, поэтому он все реже и реже сидел над своими повестями, все ча ще просто смотрел в открытые текстовые документы, больше времени уделял дневнику, который, к тому вре мени, он уже писал от третьего лица.

– А с другой стороны, – произнес Павел вслух, – что есть в твоей жизни такого, чтобы следовало о ней рассказывать?

Он закурил и сел перед зеркалом в форме гроба:

– Ну, что ты сделал такого, чтобы быть героем? – Помолчал несколько секунд. – То-то же, ничего не сде лал. И сделаешь ли?

– А как же быть со всеми теми, кто не дожил до победы? Миллионами жизней окупается геройство оди ночек.

– Ерунда.

– Нет! Все те люди, насмерть стоявшие в первом ряду, смятые первым же ударом, их смерть подчас спаса ет тех, кто призван быть героем.

– И что, я же ведь не стоял в первом ряду. Я даже и в последнем-то не стоял.

– Глупец. – Я затушил сигарету и взял вторую. – Ты, может быть, и по сей день стоишь на самой кромке войны. Ты думал, на войне надо только шашкой махать?

Тоже мне психологические бездны. Отнюдь, война про низывает все уровни бытия, все порождается в войне. Но она своя у каждого. К преторианцам ты, конечно, не по пал, у тебя орудие другого толка. И вот пока ты здесь стоишь, еще можно думать, стоит ли твоя жизнь того, чтоб о тебе писать. Ты еще, может, не склонился под на тиском бессмысленности своих потуг, а значит, что нибудь еще напишешь. Может быть… Павел сдвинул брови и недовольно посмотрел в зеркало:

– Вот и напишу! – кинул он своему отражению, бросил недокуренную сигарету в пепельницу и вернулся за стол.

Но строки никак не спешили выливаться в цель ный текст. Так, перед открытым документом, он мог просиживать целыми вечерами. Иной раз в уме возника ли какие-нибудь интересные сюжеты, или очень красоч ные сны, но требовались колоссальные усилия, чтобы их записать. И как только они были написаны, они уже не казались ни интересными, ни красочными. Так Павел пе реживал свою вторую неудачную повесть. Писать ему больше не хотелось, но, с другой стороны, это, наверное, было единственное занятие, которое хоть как-то его со гревало.

Учеба не требовала от него большого напряжения, хотя и нельзя сказать, будто он вовсе не учился. Впро чем, это его и отличало от группы: природные задатки спасали его всякий раз, когда не хватало знаний, однако преподаватели укоряли его за это. Они твердили, что эрудиция рано или поздно закончится, и однажды она его не защитит. Он же кивал, дескать, понимает, но ниче го не исправлял. Он не чувствовал превосходства над ос тальными студентами его курса, но не видел в них ис креннего философского огня, который некогда разглядел у Владимира. Между ними была, в общем, только одна разница, Владимир, по крайней мере, переживал за свои слова, а студенты бессмысленно чесали языками о вновь прочитанных книгах. Никто из них не жил той жизнью, которую предписывает философия. От этого Павлу вре менами становилось мерзко в их присутствии. Хотя ради справедливости, стоило бы заметить, что не всякий сту дент на каждом углу кричал, что он философ. Правда, и крикунов было достаточно для тошноты.

То, что Павел вынес из общения с Владимиром, из его лекций, увещеваний и обращений, – философия не должна отрываться от жизни. Она тогда и только тогда имеет смысл, если облегчает человеческую жизнь, если помогает освоиться в мире. Но это сразу же переводит философию в горизонт жизненных переживаний челове ческого существа, в область его интимности, его одино чества и его ночных кошмаров. Если же философия не реформирует жизни человека, она не нужна. И важна лишь та философия, которую философ станет доказывать собственной жизнью, а не пустыми словами. Владимир, по мнению Павла, в общем-то, и занимался в основном тем, что вылавливал человеческое в трудах великих фи лософов. Но необходимый список литературы привел Павла в ужас. Он не мог, да и не хотел искать человече ское у Канта или Гегеля, хотя, на философский факуль тет его привлекла именно человеческая сторона вопроса.

Поэтому, к слову, он и не учился – не было интереса во зиться с теорией познания. Он читал Шопенгауэра по вечерам.

Конечно, в силу специфики факультета Павел поймет к четвертому курсу, что выучить основные дис циплины ему придется. Более того, появится даже инте рес к классике. Но пока это все только перспективы, сей час же он получил в руки книгу, которая, как ему каза лось, содержала ответы на все его вопросы. И хотя вско ре (правда, не без помощи) обнаружится, что это не так, ожог в душе от книг Шопенгауэра у Павла останется на всю жизнь.

С другой стороны, без определенного пафоса Па вел никак не мог обойтись. К примеру, в одно похмель ное утро, он, не поднимаясь с дивана, открыл «О ничто жестве и горестях жизни» и читал вслух. Всем его това рищам, которые тоже чувствовали себя из рук вон плохо, это чтиво причиняло натуральные мучения, но Павлу даже нравилось их пытать. Они не были друзьями, ско рее это были друзья друзей, которые временами «вписы вались» у Павла. Он же, не желая оставаться один, или просто из какой-то «шопенгаурианской» вредности, пре доставлял им ночлег и квартиру для хмельных вечерних умствований. Это, конечно, не были пьянки с медведем и цыганами;

из аудитории – вполне себе интеллигентные студенты, грезившие рок сценой, но достаточно бездар ные, чтобы пуститься музицировать. Эти товарищи были настолько интеллигентными, что за все время таких сим позиумов никто не повысил голоса, не рассказывал по шлых анекдотов, и не смеялся в голос, тут, напротив, ти хо декларировали стихи собственного сочинения, тихо пели песни и спорили о судьбах России. Поэтому Павел и читал им Шопенгауэра по утрам, может быть из одного только желания показать им, насколько они жалкие.

Впрочем, как казалось Павлу, они не могли во всей полноте оценить его иронии. И отнюдь не потому, что им не хватало интеллектуального ресурса, напротив, у всех лампочка работала исправно. Но все их мысли были до крайности удалены от действительности, они были сродни декабристам, школьным мечтателям, иг равшим в революционную действительность. Эти мечта ния выглядели вполне привлекательно на прокуренной кухне, но на деле им слишком сильно не хватало здоро вого макиавеллизма, какой-то живой эмпиричности, жизненности. Это были прекрасные игровые построения, покуда они находились в отрыве от реального положения дел. Павел же был уверен, что ныне уже нет места для утопичных школьных мечтаний, напротив, нужно было готовиться к тому, что мир вот-вот воплотит очередную антиутопию.

Хотя, если и нам вернуться на ту самую кухню, Павел с интересом слушал все эти разговоры и даже временами участвовал. Многие рассуждения его откро венно веселили, он, однако, не подавал вида, критически подходил к спорным ситуациям, в остальном же проявил себя как вполне благодарный слушатель. Все эти симпо зиумы были действительной альтернативой одиноким ночным размышлениям. Более того, все они проходили на пьяную лавочку, а Павел для себя уже давно решил, что трезвости ему хватило предостаточно. И дело не в том, что трезвость его смущала, напротив, это бытие-к пьяным-разговорам рождалось именно в самом сердце его «метафизической честности», понимания, что он, во преки своей воле, оказался в худшем из миров.

Из этого, в общем-то, шопенгаурианского поло жения, вытекали все обыденные следствия его жизни.

Даже то, что он не утруждал себя наведением порядка в квартире. И хотя я постоянно третировал его тем, что он насилует себя беспорядком, все это было вполне в его характере. Это был уже не творческий беспорядок, а ско рее, воплощенное логическое следствие необоснованной важности порядка. Иными словами, никакой важности в порядке Павел не видел, покуда его устраивало наличное положение дел. Он стремился свести все бытовые усилия к возможному минимуму, пренебрегая, в то же время, всеми самыми простыми правилами ведения домашнего хозяйства. В общем, книгами были завалены все пригод ные для этого площади в квартире, для мытья посуды и полов требовалось дополнительное вдохновение, прихо дящее примерно раз в месяц, а пыль стирать было неза чем, – в виду захламленности горизонтальных поверхно стей.

Вообще, то кочевье книг, которое постоянно про исходило в квартире Павла, всякий раз поражало его гос тей. Книг в квартире было больше всех совокупных мест их обычного размещения. Поэтому они крутились везде, где только можно, даже в том случае, если вдруг осво бождалось какое-нибудь местечко на полке. Но больше всего в этих загадочных перемещениях веселило людей то, что почти ни одной из этих книг Павел так и не про чел. Не то, чтобы он совсем ничего не читал, напротив, в каждой книге были его закладки. Но книг прочитанных от начала и до конца было немного. Но при этом Павел был настоящим библиофилом, он любил книги, часто посещал книжные салоны, обычно, по понедельникам, где и выбирал себе все новые и новые тома. На его до машней полке теснились Кант и Гегель, Маркс и Фрейд, Бодрийяр и Ницше, впрочем, художественной литерату ры почти не было. Только к концу третьего курса здесь появилось подаренное Владимиром издание прозы Сар тра, после Павел приобрел себе произведения Камю и Гессе, однако особым вниманием удостоился, конечно же, Достоевский.

Но не только чтение давалось ему с трудом;

бес конечные редакции последней повести серьезно пошат нули его желание связать свою жизнь с литературой. Он никогда не был графоманом, никогда не писал для себя.

Друзья смеялись, дескать, даже его дневник предполага ет какого-то стороннего читателя. Но памятуя о первой своей неудаче, Павел не станет никому предлагать своей второй незаконченной повести. После первой он хотя бы знал, куда следует развиваться, в этот раз повесть прова лилась уже на стадии своего непосредственного появле ния на свет. Долгие вечера Павел проводил перед откры тыми документами, пытаясь вымучивать из себя слова, но выглядело это так, будто его тошнит и он поставил перед собой тазик. Не было у него никаких спусковых крючков, дабы отпустить все то, что мешало спокойно жить. Он даже хотел раз навсегда покончить с идеей сво ей писанины, однако поставить точку не представлялось возможности. Душа почему-то возвращалась к этим лис там, дневникам, блокнотам, в которые Павел записывал идеи новых, еще более серьезных произведений. Но эти идеи казались интересными ровно до того момента, пока он не приходил домой и не включал компьютер.

Из всех возможных писательских состояний это, наверное, самое тяжелое, душа рвется, но при этом ниче го не рождает. Невозможно понять, есть ли что-то за этим гнетущим надрывным чувством или нет. Это со стояние можно сравнить, наверное, с каким-то тупым и неясным ощущением тревоги, давления, будто в груди стало меньше места. На этой же почве у Павла однажды случился совершеннейший эмоциональный провал, сам он, впрочем, так и не понял, связано ли это с его общим писательским строем. Но было, наверное, одно самое важное и существенное отличие, этот эмоциональный провал был резким и внезапным, а давление оставалось в груди постоянно, в течение почти двух лет, пока Павел обращал на него внимание. Провал этот произошел вто рого января, после нового года. Второго числа, когда все друзья разошлись, квартира наполнилась какой-то неес тественной тишиной. Павел лежал в темноте и боялся пошевелиться. Ему даже казалось, что от страха он при рос к дивану. Но это ощущение не было обычным стра хом, оно было совершенно безосновательным и безот четным. Это было состояние крайней тревоги, леденя щей, сдавливающей, острой.

Вплоть до пятого курса Павел не мог выйти из творческого кризиса, как он его называл. Все это время в принципе было для него застойным, все выровнялось, обыденность вышла на первый план. Он кое-как разби рался с делами в университете, хотя, как всякий студент, тянул до последнего, а на сессии носился как угорелый.

С самого начала года жизнь вошла в устойчивое русло, появилась какая-то иллюзия постоянства. В его жизни появились еще несколько человек из числа сокурсников, правда, не с философского отделения. Эти люди будут близки Павлу, правда, не столь долгое время, как бы ему хотелось. Но не станем забегать вперед.

Внешне это было, наверное, самое ровное время в его жизни, все казалось предельно ясным и логичным, на горизонте время от времени появлялись вполне прозаич ные бытовые вопросы, учеба. Но у этого конфликта, как и у всякого другого, имеется и другая, скрытая от посто ронних глаз сторона. Изнутри Павла жгла неутолимая тоска, тревога и отчаяние. Причем, это был какой-то со вершенно особый вид отчаяния, о котором Павел даже собирался написать отдельный философский трактат или эссе. Где-то, может быть, эта проблема и пересекалась с вопросом Паскаля, но имела четко выраженный психо логический, или, что будет точнее, экзистенциальный подтекст. У Павла начала проявляться доселе невиданная реакция на одиночество, по ночам его преследовал страх, будто он растворяется, что его не существует, если ря дом никого нет. Это безотчетное ощущение преследова ло его всякую ночь, когда он оказывался наедине с со бой, причем, оно было настолько четко выраженным, что не давало заснуть. Павел не мог долго выдерживать этой пытки, – вставал и включал компьютер. Он засиживался в играх, смотрел новости, сколько хватало сил, но боль ше всего времени он проводил перед чистым листом, пытаясь, наконец, выплеснуть эту гнетущую тревогу на бумагу. Павел боялся, что эта отчаянная необходимость другого присутствия появилась именно в тот момент, ко гда он исписался. Теперь он отчетливо прочувствовал всю свою онтологическую несамостоятельность (несо стоятельность?). На себе переживал подлинную парадок сальность берклианского идеализма и с уверенностью мог говорить теперь о своем существовании лишь под взглядом другого человека.

И, наверное, это была самая главная действующая причина всего застойного периода его жизни. Через ка кое-то время, конечно, жизнь выйдет из этого спокойно го устойчивого состояния, но сейчас это спокойствие было необходимо как воздух, чтобы восстанавливались силы от одной ночевки до другой. Он временами ирони зировал, что одна бессонная ночь опровергает все апо диктические истины Декарта, никакое cogito не способно унять его тяжелой тревоги, нужно видеть, слышать, чув ствовать присутствие кого-нибудь. Поэтому, когда никто из его друзей не оставался у него ночевать, Павел разго варивал со своим отражением в зеркале. Не то, чтобы это особенно утешало, – тишина была совсем невыносима.

И, должно отметить, что в этом, весьма театральном дей ствии, не было теперь ничего, кроме отчаяния.

В такой атмосфере и проходила жизнь Павла, от ночных мытарств ко хмельным разговорам с друзьями и теми, кто их по тем или иным причинам замещал. Вто рым он читал Шопенгауэра, а с первыми пытался де литься своими самыми сокровенными философскими переживаниями. А таковые переживания посещали его с завидной частотой, хотя бы он и не мог их записывать в виду общего творческого кризиса. В это время Павел больше размышлял, идеи посещали его чаще вдохнове ния. И хотя эти идеи были грубы, как и у любого средне статистического студента, их чарующие логические тан цы временами завораживали Павла. Настал, наконец-то, момент, когда логические связи стали практически ося заемыми, когда Павел стал видеть логику движения мысли, когда он вдруг, как ему казалось, понял смысл интеллектуального созерцания. Такие прозрения дарили надежду в это нелегкое время.

Хотя, наверное, о надежде говорить еще рано. Те прозрения, которые посещали Павла, все еще были структурированы его тяжелейшей болезненной связью с философией Шопенгауэра. В этот момент становления его философского мировоззрения он был уже убежден ным иррационалистом, отчаянно цеплявшимся за разум.

Вообще, шопенгаурианская философия в одном чрезвы чайно сходна с курением, – оседают смолы в легких. И редкая медицина может успешно лечить душу от этих неправдоподобных, но таких убедительных(!) умозаклю чений. У этой философии бывают, наверное, только ре миссии, но излечиться полностью от нее нельзя. Шопен гауэр только там и был убедителен, где он касался непо средственно человеческой жизни, где уже не действуют никакие аргументы, где остается только чистое пережи вание, музыка. А как ни крути, музыка ближе всего к че ловеческому сердцу, в этом рассуждении Шопенгауэра было что-то от Шопена.

Но при всем сказанном, Павел часто скучал по этой поре. Все возможное время тогда он проводил в ми ре идей, в самом настоящем студенческом раю, в месте, где, казалось бы, рукой подать до истины. Это время ве ликих научных искушений, споров, рассуждений, время, когда трудные в былые времена теории наконец-то начи нают поддаваться юному уму, и он впадает в эйфорию ясности. Конечно, тут любого может бросить в крайно сти, и всякий обычно думает, что отныне может легко претендовать на оригинальность суждений. Увы и ах, но подлинная оригинальность, а особенно оригинальность в науке, достигается тяжелейшим трудом, а истина, как писал Шопенгауэр, отнюдь не распутная девка и не отда ется первому встречному. Можно бросить к ее ногам всю свою жизнь, а она не удостоит даже взглядом.

Впрочем, неокрепший юный разум еще не верит в действительную сложность всего вокруг происходящего.

Он ретив, рвется в бой, не зная своих действительных сил, он в равной мере ничего еще не знает и о собствен ном бессилии. В будущем, если, конечно, хватит терпе ния, вся юношеская ярость разума станет проницатель ностью, остротой, лишенной былой горячности. «Разум всегда был мучеником. Он тяготился плотью, любовью, свободой воли, всемогуществом Господним, что же те перь удивляться такому большому числу его жертв? Вся кий мученик, облаченный властью, становится палачом», – говорил Павлу в одном разговоре Владимир. Эти слова почему-то запали Павлу в душу, позднее, при основа тельно знакомстве с экзистенциализмом Павел, подражая Ницше, нарисует для одной своей неудачной повести та кой образ: «Он восседает на высоком судейском кресле.

Всякий день вглядывается он грозно в земли свои;

и приходят к нему прокураторы его. И говорит он им: «Я видел еще человека. Где были вы, когда звал вас?». Но они молчат, потупившись. «Найти и опредметить!» – звучит приказ. И они уходят. Воистину, до сих пор разум был не только судьей бытия, но и его гробовщиком. А человек? – непредметное в нетематизированном мире.

Всего лишь искра от их случайных столкновений, вспыхнувшая между двумя неопределенностями. Воис тину человек еще только соотношение неопределенно стей, воистину он еще только одиночество в океане ни что».

Указанная повесть (Океан ничто) будет для Павла очередным разочарованием. Вообще, в этот бесплодный период его жизни, он будет биться за каждую строчку, неделями сидеть над одними и теми же абзацами, раз бавляя свой надрывный писательский труд месяцами забвения. Он отвернется от своих больших проектов и будет работать над малыми повестями, пытаясь придать им нечто общее, связывающее их в один сборник. Этот сборник он решил назвать «Дорожные повести», бесхит ростно, если смотреть на все его прошлые задумки.

Впрочем, увидеть свет этому сборнику так и не удастся.

Некоторые повести разлетятся по знакомым, но на том и дело станет. Океан будет последней каплей, после Павел надолго оставит все свои литературные проекты.

Задумка «океана ничто» пришла Павлу в голову, когда он листал трагедии Лермонтова. Павел читал мно го пьес, но никогда ничего подобного не писал. Его вол новала возможность описывать события, отталкиваясь только от реплик героев, не тратя огромного времени чи тателя на разъяснения обстоятельств. Такая манера письма представляла единственно возможную субъект ную позицию, включенную в водоворот событий, здесь, как и в жизни, невозможны реверансы от третьего лица:

события, лица, решения, – все сплавлено с личным чув ством, преломляется в человеческом взгляде. Павел не мог писать в таком стиле (хотя отчаянно старался), и это нагоняло неимоверную тоску и мысли о собственном косноязычии. Впрочем, вдохновение, почерпнутое у Лермонтова, не помогло написать ни строчки, – как и прежде Павел всю ночь просидел перед открытым доку ментом.

Идея повести появилась одним ноябрьским вече ром, когда Павел припозднился в университете (он за глянул на репетицию «первокурсника») и возвращался домой в первую осеннюю метель. Он сначала долго сто ял на остановке, – проходящий транспорт был забит до отказа, а потом, когда удалось, наконец, втиснуться в ав тобус, его внимание привлек печальный студент, прове рявший, счастливый билет ему попался или нет. Тогда, вымерзнув, Павел решил, что эту глупость с билетиками нужно непременно высмеять. Но вторая дорожная по весть (а первая, к слову, в то время уже была написана) внесла в этот план свои коррективы*.

Повесть №2. Океан ничто. (Дописать про сча стливые билетики. Редактировать).

Воскресная ночь, половина двенадцатого, конец ноября, опустевшая дорога. Машин в пути почти нет, а те, что есть, торопятся в свои дворы, к своим причалам и гаваням – домой, в общем. Фонари светят, отражаясь на * Обе указанные повести остались неотредактированными. Названия приводится с авторскими рабочими указаниями. – В.Ч.

мокром асфальте, снег. Подсвеченные дома на проспек тах. Все спят, только немногочисленные незатейливые путники мерзнут, стоя на остановках, мнут сигареты озябшими пальцами, ожидая спасения. На остановке гу ляет ветер, жалобно завывает, а временами так засвищет, что глаза слезиться начинают, или даже спирает дыха ние.

– И куда ты намылился в такой час? – старик от лепил от губ сигарету.

– Ладно тебе, Егорыч, как будто там людей нико го нет. – Ответил водитель, заводя двигатель.

– Делать тебе как будто нечего, – сурово ответил Егорыч. – Домой езжай, чего бензин-то зазря жечь.

– А дома мне что делать? Это тебя дома жена ждет, а я вот людям, может быть, помочь хочу.

– Блажной ты, хлопец. А, впрочем, как знаешь.

Только нет там никого.

– Посмотрим. – Водитель закрыл дверь, автобус тронулся.

«Половина двенадцатого», – думал водитель. «Ес ли весь маршрут на полтора часа, то только к двум буду дома».

– А и ничего страшного, – сказал он сам себе.

Каждый день в пути, и всего-то две забавы: за людьми посмотреть, да радио, хотя и там день ото дня одно и то же. Да и люди теперь не очень радостные, не веселые, да не сговорчивые какие-то. А песни, да ну их.

Они уже чуть ли не смысл жизни. Причем нет, не смысл, точнее, не песни, а главное – чтобы хоть чей-то голос слышать. В тишине и вовсе быть невозможно.

Иной раз едешь вот так, смотришь на людей, и тошно становится. Зайдет какая-нибудь старушка в авто бус на остановке, а все, заметив, тут же к окну отворачи ваются, дескать и не видели вовсе. А она посмотрит да и начнет скандалить, что место ей никто не уступит. Или просто посмотрит на всех презрительно и станет посреди прохода, а если будет выходить кто, так она его обругает, но с места так и не сдвинется, не пропустит. Или какие нибудь зайдут молодые люди с пивом. Да сидят, орут.

Тошно становится и как-то неловко что ли. Ко мне ведь в автобус зашли, а я им и не закон. Да и людей не стесня ются. А что им скажешь?

Давеча был какой-то молодой человек. В автобусе тьма-тьмущая народа, а он какой-то старушенции место решил уступить. Подскакивает, говорит: «Садитесь, по жалуйста». Она одну остановку проехала, а он битый час потом простоял в толкучке. Все ноги ему оттоптали.

Только когда он выходил, видно стало, что у него кровь из уха идет. И куда он с таким вот ухом ехал? Вышел, а за версту ни одной больницы не сыщешь. Хотя с виду вроде приличный человек.

Без двадцати минут полночь. И сигарет не оста лось, последняя вот. Хотя нельзя курить за рулем – хо рошо, что одна. Но зайти за ними все же придется. А больше и не надо ничего, хотя есть-то дома тоже нечего.

Но и не хочется. Ладно, жены не нажил к пятидесяти-то годам, но ведь и собаки даже нет. Гулять с ней все равно некому. Да дома и без нее бардак. А какая все-таки раз ница, никто ведь не увидит. А без собаки совсем одино ко. В детстве вот был пес хороший. Белый. Хороший пес был, статный. Придешь домой, а он хотя бы видеть рад.

Иногда даже казалось, что только он и был рад, когда домой приходишь. Зря все-таки начальник курить на маршруте запрещает. Помню, всегда к Белому приходил, когда плохо было в детстве. А он смотрел еще так прон зительно и уши печально опускал. Чудесный пес был, будто и вправду все понимал.

Ну, вот стоит один, руку тянет. Чего так поздно то не дома? Хотя кто знает, что тебя в такой час на улицу вытянуло. Ладно, садись.

Открылась передняя дверь. Вошел молодой чело век в черной потертой куртке, волосы русые, длиннова тые, длинный черный шарф небрежно повязан. Он отдал деньги и прошел в салон на последние места.

«Студент», – подумал водитель. «Ясно дело от друзей едет».

Студент нацепил наушники и без интереса осмот рел пустой автобус. «Ничего здесь примечательного и нет, – подумал он. – Разве что карта Нюрнберга зачем-то висит. И кто только заказывает эти автобусы из Герма нии?».

Скоро вот и университет кончится. А как потом быть? Да нет же, теперь как быть? Надеюсь, еще не спит, ночевать мне теперь совсем негде. Ладно, как-нибудь пе ребьюсь первое время, а потом и придумаю что-нибудь.

Деньги вроде еще есть. Ну и дела на ночь глядя. Как же не вовремя, хотя есть еще, наверное, добрые люди. Этот вот водитель, чего еще не дома. Хотя, ему-то ладно, ему за это платят. Хотя тоже мне работа. Сидишь за баранкой целый день и вся радость, никакого творчества. Хорошо хоть он радио слушает, а не шансон какой-нибудь, – ба тарейка в плеере не вовремя села, зря наушники достал.

Левая рука-то отмерзла до ужаса. Погода свиреп ствует. Хотя и должно оно так быть, ноябрь все же, не май. И снег этот. Вчера еще был в радость, а сегодня достал уже. Если бы лег в скором времени – можно было бы и потерпеть;

жаль лето не вечно.

И стоило, спрашивается, им скандал устраивать?

Всегда успевал все сдавать, да, может быть, не вовремя, но сдавал же. А теперь? Да как будто я сам не знаю, что я на пятом курсе, и что скоро уже диплом писать нужно.

Я-то еще даже с темой не определился, а кто-то уже с лета за работой сидит.

А это место я помню. Мы там когда-то гуляли, от сюда вид хороший. Интересно, а много народу сейчас не спит? Вот так просто не спит, и смотрит на свой этот мир из окна. Много ли таких островков жизни в этом беско нечном океане ничто? Как отмели на речке. Помню, дед мне показывал речку – Монашка называлась. Так вода там прозрачная, но с виду совсем-совсем черная. Так и здесь вот, крохотный мирок, который видно из окна, по степенно переходящий в ночную темень. И в этой темно те тонут города, весь мир в ней тонет, растворяется, как сахар в чае. Да и что этот мир, мир – это просто идея. А настоящее бытие – оно на таком вот островке, на какой нибудь печальной косе, на которую темная волна набега ет. Сидит там сейчас кто-нибудь, смотрит в окно, да и думает все это. Интересно, а все-таки много сейчас таких островов? Главное, впрочем, за буйки не заплывать… «Как же холодно здесь, – выругался про себя во дитель. – Прав был Егорыч, надо было домой ехать. Ни кого на дорогах уже нет. Хотя кто его знает, может быть, этого вот студента какая нужда заставила, а тут я ему и помог. И что за нелегкая его в этот час из дома выгна ла?».

Да мотор еще барахлит. Встанем сейчас где нибудь посреди дороги, да свищи потом, никто ведь да же на помощь не приедет. Больше пятидесяти никак те перь эта развалюха не потянет. Хотя и пятьдесят-то как найти теперь, спидометр уже неделю нуль показывает.

Ну и работенка у меня. Где же вы мои, мама с папой, что ж я вас не послушался-то? Хотя бы на заводе работал – все лучше было б. А сейчас, кто ж меня туда возьмет-то?

Туда молодыми идут. И сигарета еще как назло послед няя.

Водитель немного замешкал, потом достал сига рету, вставил в зубы, быстро поджог, затянулся и тут же выбросил в окно. «Ну, вот и все, сигарет теперь вообще нет». На светофоре водитель переложил в пачку сигарет вырученные им деньги за день. «Главное, теперь их в ав тобусе не забыть». Он, впрочем, каждый раз так делал и доселе не забывал ни разу.

– А теперь пришло время для доверительного раз говора. И у нас уже есть звоночек, говорите Елена, вы в эфире, – раздался голос из радиоприемника.

«Забавно», – подумал студент. «Радиостанция ни что».

– Понимаете, я временами слушаю вашу переда чу, – начала Елена. – А вот теперь и сама решила позво нить, хотя никогда ничего подобного не делала.

– Я понимаю, вам трудно, Елена. Но вы позвони ли куда нужно, здесь вас выслушают. Что у вас про изошло?

– У меня… – голос оборвался. – У меня проблемы с мужем. Мы уже три года в браке. Он на семь лет стар ше меня. Он очень талантливый музыкант. И из-за меня он отказался от контракта в Москве, остался здесь.

– Так, – спокойно отозвался ведущий. – Продол жайте, Елена.

– И он очень хочет сына. Очень хочет. Когда мы познакомились, я была еще студенткой. И мы долго меч тали, что у нас будет ребенок, мы даже уже придумали ему имя, Святославом хотели назвать. После выпуска мы поженились. Но я узнала, что бесплодна. – Женщина за плакала.

– Елена, – с чувством сказал ведущий. – Вы обра щались к врачу?

– Да, – всхлипывая, ответила женщина. – Врачи говорят, что все безнадежно.

– А как отреагировал ваш муж?

– Он… Поддерживал меня, как мог, но со време нем начал выпивать. И сегодня у него был концерт. Но сейчас уже полночь, а его до сих пор нет. Но он никогда не возвращался так поздно… Водитель переключил станцию. Студент удивлен но отклонился, чтобы посмотреть на водителя. А води тель поймал себя на мысли, что ни о чем уже несколько минут не думал.

Десять минут первого. На остановке в автобус за шла девушка в красном пальто. Она села в середине ав тобуса.

«Ну а ты-то, доченька, куда едешь? Тебе-то поче му дома не сидится?», – негодовал про себя водитель.

«Интересно, он меня ждет?», – думала девушка.

Она нервно теребила в руках черные кожаные перчатки.

Неудобно-то как на автобусе, надо было такси вы звать. Быстрее было бы. Хотя, нет, пусть посидит, по волнуется лишний раз. Полезно ему будет. И надо же мне было только поехать к нему! Вот дуреха, сам бы приехал, если бы захотел. А если не ждет? Нет, не может такого быть!..

Как-то все глупо. Ведь говорили же мне, ни к че му это все. Да и не любила ведь я его. Да и сейчас тоже ведь не люблю. А почему ж тогда я к нему поехала? А с другой стороны, он ведь тоже не Джонни Депп. Да и сам то при любом случае заглядывается на любую юбку, ни одной не пропускает. Все они такие. А если… да нет, все они, мужики, такие. Так что совесть-то у меня чиста… должна быть. Или я все-таки люблю его?..

«Симпатичная», – подумал студент. «Прямо золо тая рыбка в нашем океане. Еще один островок жизни.

Интересно, а она-то здесь зачем? К парню или от парня?

А что же это за парень такой, который ни такси не зака зал, ни сам провожать не поехал. Или поссорились? Лад но, хрен с ними, сами разберутся».

«Надо ему позвонить, пусть встретит», – сказала про себя девушка, кусая нижнюю губу. «Ну вот…», – она на секунду оторвалась от сумочки, – «Этого только не хватало», – произнесла она вслух.

– Молодой человек, от вас можно позвонить?

Студент удивился вопросу:

– Конечно.

Он подошел к девушке и дал ей свой телефон.

На звонок никто не отвечал.

«Вот тебе на, как назло не помню его мобильный.

А стационарный телефон не работает», – подумала де вушка. Она попробовала еще раз, но ничего кроме длин ных гудков в трубке не было. «Только бы ты был дома».

Посреди дороги голосовал мужчина. Водитель ос тановил машину и открыл дверь.

– Выручай, командир. Только час назад из отде ления отпустили, денег нет совсем, голяк полный, подве зешь, а? Помоги, братан, век не забуду. Подвези оста новку.

– Проходи, – без инициативы отозвался водитель.

В салон прошел невысокий мужчина, весь обод ранный и грязный с синяками на лице.

– Меня Вася зовут, – он протянул водителю руку.

– Меня – Александр.

– А чего ты так поздно ездишь-то? Колымишь?

Ну-ну, знаем мы вашего брата. Ух-ты, какая киса. Твоя?

– спросил Вася у студента, увидев девушку.

Студент ничего не ответил.

– Понимаю, – Василий небрежно кивнул студен ту. – Ладно, вот здесь меня высади, братан. Да, дай сига рету на дорожку.

– Нету, – тихо ответил водитель.

– Ну и на том спасибо. Удачи тебе, – Вася накло нился и снова подал руку водителю.

Он пожал ему руку и тотчас же вытер ее о штани ну, как только пассажир покинул автобус. «Наконец-то ушел», – подумал водитель. Только через остановку он заметил, что Вася стащил у него пачку сигарет, где были деньги. Водитель остановил автобус и оглянулся в салон.

Студент теперь пересел вперед.

– Слушай, у тебя закурить не найдется? – спросил водитель на светофоре.

– Да, конечно, берите, – сказал студент и протя нул водителю сигарету.

– Спасибо. А этот мужик стянул у меня все день ги, зараза. Ты тоже кури, если хочешь.

– Да сволота, сразу видно, – отозвался студент. – А курить я не буду, вот здесь, на остановке остановите. И вот еще, держите. – Он протянул водителю пачку.

– Не нужно, – робко ответил водитель.

– Берите, вам сейчас нужнее.

– Спасибо, – отозвался водитель и тут же отвер нулся. Ему стало стыдно, что он взял у студента сигаре ты.

Студент вышел. Еще через пять минут вышла де вушка.

Без двадцати минут час заглох мотор. Водитель попытался его завести, но тот не поддавался. «Приеха ли», – тихо сказал он. Автобус остановился на неосве щенной улице, между двумя небольшими кварталами в пригороде, усеянном частными домиками. Только фары освещали небольшой кусочек дорожного полотна.

– Эх, Егорыч-Егорыч. Где ж ты сейчас, а? Почему же я, дурак старый, тебя не послушал-то? Ну, хоть сига реты еще есть… Эта идея приводила Павла в какое-то странное возбуждение. Было в ней что-то феноменологическое, захватывающее и высвечивающее именно тот сектор бы тия, который открывается смотрящему взору. Та самая шпенглеровская глубина, перспектива, жизненный мир отдельной монады, Павел уже тогда твердо решил, что ничего более и не имеет значения. Но эта самая даль, перспектива, разверзшаяся перед его лицом, тотчас же превращалась в пропасть, бездну, в которой суждено пропасть каждому, кто только отважился в нее заглянуть.

В наш бунташный век всякая козявка ведет себя, словно она центр вселенной, а Павел отчаянно тяготился тем, что ему приходилось быть центральной монадой, он по нимал, что там, в открытом космосе, ему долго не высто ять. Отчаяние вызывала перспектива бесконечного всматривания в эту леденящую даль, в этот сумрачный горизонт бытия.

Такова, наверное, судьба любой гениальной идеи – она не терпит праздных размышлений. И ее понимание – суть действительное воплощение в жизнь хотя бы в душе одного человека. Если идея не пережита, значит, она и не понята. Так потихоньку Павел приходил к осоз нанию философских малостей, привычных для дежурной университетской профессуры, но всегда удивительных и новых. В своих философских приключениях он пережил коперниканский переворот Канта и выстроенный на нем шопенгаурианский мир как волю и представление, ниц шеанскую боязнь любви и глубину шпенглеровской пер спективы, темпоральную и пространственную центриро ванность каждой конкретной гуссерлевской монады и принципиальную случайность человеческого бытия.

Инициатива, конечно, не всегда сопутствовала Павлу в обучении. И все эти прозрения давались ему с величайшим трудом. В школе он не мог понять Достоев ского, а теперь не мог понять всякого, кто не знал его произведений. Но увлекшись творчеством Федора Ми хайловича, Павел совсем позабыл все существовавшие на тот момент дисциплины в университете, он просижи вал ночами за книгой, благополучно просыпая универси тетские часы. Павел в принципе был болен антропоцен тризмом, не понимая, как можно не интересоваться про блемой человека, и сам он не интересовался ничем, что было далеко от жизни. Аудиторные часы проходили ми мо, на сессии приходилось импровизировать, но к тому времени Павел уже выучился всем тонкостям студенче ской жизни.

Однако и книжником Павел тоже никогда не был.

Он читал в основном из-за того, что не мог находиться в тишине. Ночи казались настолько тяжелыми, что сами по себе наводили тревогу. Павел мог спать всего по не скольку часов в день, он мог выматываться, но все одно сон проходил к десяти-одиннадцати часам. И Павлу дей ствительно было легче проводить вечера и ночи в компа нии университетских товарищей, нежели ночевать одно му, не смотря на все то презрение, которое они у него иной раз вызывали. Но даже в эти самые ночи Павел иной раз испытывал такое нестерпимое одиночество, что готов был выть на луну. Или когда все смеялись неиз вестно над чем, или когда все валились хмельные, он же оставался совсем один на прокуренной кухне. В такие моменты он ненавидел целый свет, стискивал зубы, ку рил и завидовал судьбе Лермонтова. Не писательской, а живой, человеческой судьбе, – тупой возможности уме реть молодым на дуэли. Ему было плевать на всевоз можные почести, только дневник был опорой, да лер монтовское: «…они не созданы для мира, и мир был соз дан не для них…». И не было в ту пору ничего такого, чего бы ему хотелось написать… Предвкушая очередную бессонную ночь, Павел заставил себя выйти на променад. Конечно, дело было не в банальной прогулке, – гулять Павел не умел (не пони мал, как можно гулять без определенной цели), дело бы ло в походе за продуктами. Но, остановившись у входа в кофейню на проспекте, Павел вдруг подумал, что раз уж он вышел за пивом, можно для разнообразия и в кафе посидеть. Пиво здесь подавали хорошее, да и дома Павлу сидеть совсем не хотелось.

В зале яблоку негде было упасть, все столики бы ли заняты, у стойки бара образовалась очередь. Павел хотел было уйти, но заметил свободное местечко в углу, за столиком, правда, сидела грустная девушка. Вообще, Павел не был из числа тех, кто легко заводит знакомства и разговоры с незнакомыми людьми, но ничего иного в тот момент ему на ум не пришло. Он заказал в баре мар тини и пива, подошел к девушке, которая разговаривала по телефону и присел на краешек стула. Он не слушал, что она говорила, только поднял на нее глаза, когда она закончила разговор:

– Простите за вторжение, – начал он, запинаясь, – я не потревожу вас разговорами, разрешите мне тихонь ко посидеть за вашим столиком, пока у стойки не осво бодится местечко.

Она не ответила, Павел подал ей мартини, еще раз попросил прощения и удалился в свои мысли. Он не час то пил один, однако в этот день оставаться трезвым со всем не хотелось. Павел не стал приставать с расспроса ми к девушке, к которой подсел, – он тоже не был весел, но почему-то ее присутствие облегчало его печаль, не смотря даже на то, что незнакомка так и не подняла не него глаз, хотя просидели они за одним столиком почти час.

Редкая мысль поднималась в голове Павла, что надо бы ее проводить, мало ли что, да и куда пойдет де вушка, которая сидит в кафе, одна, роняет тихие слезы и топит их в мартини? Не пошел провожать. Вместо этого остался и еще полтора часа провел над кружкой пива. Но сидеть в кафе в одиночестве вскоре стало совсем про тивно. Павел приговорил выпивку и направился к стойке.

Здесь еще сидели люди, и все опять пошло по новой, очередная кружка пива и пьяные мысли. Одно здесь бы ло иначе, – у стойки было суетно, тут постоянно мелька ли люди.

Павлу, однако, не дали раствориться в своих раз мышлениях. Через несколько минут на соседнем месте приземлилась девушка. Она выглядела очень женствен ной и ухоженной. Длинные прямые русые волосы скры вали от Павла ее лицо, и хотя Павел не приглядывался к ней особенно, она показалось ему знакомой:

– Плохо выглядишь, Паш.

– Лучше бы мне никак сейчас не выглядеть, устал.

– Не поворачиваясь к ней, ответил Павел. Боковым зре нием он видел, что и она тоже не повернулась к нему, и говорила будто в сторону.

– От чего же ты устал, солнце?

Солнце? Мысли в голове у Павла начали лихора дочно биться. «Что это за девушка? Где она могла мне встретиться? Почему она называет меня солнцем?», – эхом разносилось в голове. Все эти попытки вспомнить вдруг настолько утомили Павла, что он выдохнул, при губил пива и решил не вспоминать:

– От дурацкой способности все опредмечивать и всему искать объяснение, – Павел попытался улыбнуть ся.

– Какая жалость, – девушка сказала это в сторону.

– Я, впрочем, так и знала, что вся твоя философия ни к чему хорошему не привела бы.

– Ты не поймешь.

– Да, куда уж мне, простой смертной. – По ее ли цу пробежала усмешка. – Впрочем, все именно так, как мне рассказывали.

– Кому какое дело до моей печали?

– Веру с Андреем помнишь? У них, кстати, скоро свадьба.

– Подожди! – вскрикнул Павел и схватил ее за плечо так, что чуть не перевернул свое пиво. – Кто ты?!

– Не стоит, – наклонившись к Павлу, прошептала девушка и тотчас же удалилась.

И вот теперь-то Павел ее узнал. Он-то и предста вить себе не мог, что когда-нибудь снова увидит ее, или, тем более что она станет с ним разговаривать. Это была та самая девушка, которую математик в восьмом классе пересадил к нему за первую парту. Ему теперь даже бы ло плевать на то, что она когда-то над ним смеялась. Он быстро расплатился с барменом и выскочил на улицу.

Несмотря на поздний час, он позвонил Владимиру и попросил Андрея к телефону. Андрей, впрочем, звонку не был особенно удивлен, и совершенно спокойным то ном подтвердил, что действительно через две недели они с Верой собираются расписаться, и что у него не было желания доводить Павла до сведения, более того, он не считает себя виноватым, и все последовавшие обвинения Павла неуместны.

Когда Павел открыл глаза, комната была уже за лита светом. Он посмотрел в потолок, пытаясь вспом нить, какой сегодня день, и по первым же ощущениям понял, что день будет тяжелым.

Павел пытался подвинуться, но не смог. Он был стиснут со всех сторон. Он пытался поднять голову, но его сразил приступ острой пульсирующей боли. Она раз рывала голову. Что было сил, он стиснул зубы и зажму рился, до тех пор, пока приступ не отпустил, но боль тотчас сменилась тошнотой. Чей-то недовольный хрип прорезал тишину. Павел не стал гадать. Он быстро спрыгнул с дивана, пытаясь добежать до ванной, но упал за несколько шагов перед ней. На миг возникла какая-то пронзительная тревога и чувство, что цель близко, но ка кая-то необоримая сила делает ее недостижимой.

Квартира изменилась до неузнаваемости. Все здесь было не так, как привык видеть Павел. Пыль ков ром устилала полы, которые, как казалось Павлу, он ста рался мыть временами. Занавески были раскрыты, внут ренняя рама сломана. Солнце теперь беспрепятственно гуляло по квартире, чего раньше никогда не было.

Боль и тошнота постепенно нарастали, казалось, что от любого движения головой вот-вот лопнут бара банные перепонки. Голова кружилась так сильно, что сама идея подняться вызывала приступы ужаса, сердце быстро и глухо колотилось в груди, с каждым ударом отдаваясь невыносимой головной болью. Павел лег на пол там, где его вырвало, и сжался, что было сил, зажму рился, надеясь если не заснуть быстро, то хотя бы уме реть.

Когда Павел пришел в сознание, он по-прежнему лежал на полу. Тошнота ослабла, но до сих пор была на столько сильна, что стоять можно было только согнув шись. Он дошел до окна, открыл форточку, надеясь, что свежий воздух облегчит его состояние, но каждый шаг приносил дикую головную боль и головокружение. Од нако мысли теперь казались Павлу очень ясными.

В квартире было восемь человек, не считая самого Павла. Все они лежали ничком, сбившись в кучу. Павел сидел на полу, онемевший от гнева. Он судорожно пы тался придумать причину, по которой все оказалось именно так, ибо совсем ничего не помнил.

– Ну… – прохрипел молодой человек, когда Павел ткнул его пальцем под ребро. Этого человека он не знал.

– Вставайте! – с мучением в голосе сказал Павел.

Но никто не думал его слушать. Все спали мерт вым сном.

– Вставайте!.. – еще громче сказал Павел.

Наконец он закричал, и только тогда все вскочи ли:

– Идите вон отсюда! Убирайтесь! – Кричал Павел.

Сам он уже не контролировал себя и хотел остать ся один, чтобы попытаться успокоиться и понять. Когда все, наконец, ушли, Павел бессильно упал на пол и свер нулся калачиком. Боль сковывала все его тело, но вместе с телом разрывалась и душа. Павлу было невыносимо страшно, и очень хотелось дышать, но казалось, что на дышаться уже не получится, что легкие слишком малы, чтобы он перестал чувствовать это удушье, эту тошноту.

Проснулся Павел только к вечеру. С улицы доно сились голоса бесконечных прохожих, молодых, которые постоянно прогуливались по улице с шумом. Чей-то смех, чьи-то пьяные песни – как все это свойственно воскресному вечеру. Павел лежал и даже не мог предста вить, что сегодня за день, и что произошло в мире за все то время, пока он отсутствовал.

Квартира теперь представляла жалкое зрелище.

Она успела превратиться в настоящий притон за ту неде лю, которую Павел выпустил из жизни. Конечно, он не совершенно потерял память, нет, проступали какие-то смутные воспоминания, но главное, почему все теперь оказалось именно так, как оказалось, он не мог понять.

Вся квартира была завалена пустыми бутылками и пакетами из-под сока, полы усеяны окурками, пеплом, пылью. Там где раньше отходили обои, теперь они были и вовсе оборваны. В некоторых местах на стенах были черные полосы от ботинок. Потолок на кухне местами пожелтел и облупился, осыпалась побелка. Книги были разбросаны по всей квартире, белье источало ужасную смесь запаха табака, пота и перегара. Зеркала в прихо жей, ванне и большой комнате были полностью исписа ны черным маркером.

Почти до самой ночи Павел поднимался на ноги только для того, чтобы дойти до ванной или до туалета.

Тошнота настолько скрутила его, что ходить он мог только мелкими перебежками, согнувшись. Впрочем, иной раз приступы ее были таковы, что и лежать спокой но не получалось. В отдельные, самые тяжелые минуты, у Павла немели руки так, что он даже не мог сжать кула ки. Согнувшись, он ходил по залу из угла в угол, стара ясь изо всех сил держаться, чтобы не сорваться в подсту пающий приступ паники. Так продолжалось весь вечер, несколько часов кряду, пока наконец, к ночи Павел не почувствовал улучшение. И если тошнота постепенно отступала, на душе оставался какой-то липкий страх, ощущение полнейшей безнадежности, отчаяния.

Павла терзали мысли о том, что он так мало пом нил из событий последней недели, что он фактически превратил в свинарник чужую квартиру, что он не появ лялся на занятиях. О чем бы он ни думал в эту ночь, вся кая мысль становилась для него мучительно страшной.

Но среди всех прочих мыслей была одна самая страшная, – за те несколько лет, которые он уже прожил на съем ной квартире, у него не было абсолютно никакой регист рации. Конечно, это всего лишь административное пра вонарушение, оно всего-то карается штрафом в полторы тысячи рублей, но все то время, пока не было регистра ции, Павла не существовало так же и для других госу дарственных структур, ведущих учет всего мужского на селения от восемнадцати до двадцати семи лет. У всех знакомых Павла, кто, само собой, был негоден к военной службе, были военные билеты на руках. У Павла же бы ло лишь приписное свидетельство, где не было штампа о регистрации по месту жительства, что, в свою очередь, наталкивало на вполне определенные размышления. Всю ночь Павел провел в мрачных размышлениях с тяжелым чувством, что у него нет уже никакой возможности по править свое положение.

Наутро Павла разбудил Владимир, который при шел к половине двенадцатого и принес продуктов:

– Как себя чувствуешь? – сказал он, строго глядя в глаза Павлу.

– Уже лучше, спасибо, – тихо ответил тот.

– А вид у тебя тот еще. Бледный ты какой-то.

Впрочем, хорошо, что протрезвел. Умывайся, будем тебя на ноги поднимать. – Владимир даже присвистнул, пройдя в большую комнату. – Надо бы тут порядок на вести. В общем, переплыви ванну, я пока завтрак сооб ражу, а после помогу тебе прибрать здесь все. – Он вдруг стал серьезен. – Как ты вообще? Приходишь в себя?

– Понемногу, – выдохнул Павел. – Спасибо, что побеспокоился, но… – Никаких но, – перебил его Владимир. – Должно быть не от счастья ты в разнос пошел. Да и не моралями докучать я пришел. Так что иди в ванную, да за буйки не заплывай.

Павел не стал спорить. У него вообще уже не бы ло сил ничему сопротивляться. Ему вдруг показалось, что после всех этих алкогольных приключений у него свело мышцы, сдвигающие брови.


– Мне надо уехать, – сказал Павел, ковыряясь в тарелке с жареной картошкой.

– Не о том ты сейчас думаешь, – отозвался Вла димир. Он налил Павлу ряженки. – Куда ты в таком со стоянии собрался ехать? Сам знаешь, от себя не уйдешь.

– Я не об этом, – не поднимая глаз, ответил Павел.

– У меня нет регистрации и военного билета. Не хочу лезть закону под нож.

– Это правильно. К родителям поедешь?

Павел кивнул:

– Да и здесь мне оставаться совсем не хочется, – помолчав, сказал он.

– Это вполне понятно. Правда, надолго уезжать тебе тоже нельзя. В конце весны будет защита курсовых на кафедре, к ней ты уже должен представить полный текст работы, а главное, этот текст должен еще прове рить научный руководитель.

– Не хочу ничего писать.

– Оно понятно, – отозвался Владимир. – Но сде лать это все-таки придется, иначе только проблем будет больше. Езжай в Петербург на пару недель, развейся и возвращайся на грешную землю. Все равно, от универси тета тебе пока что никуда не деться, если уж ты решил здесь учиться, будь добр, иди до конца.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не знал, что это было для тебя так важно. Не припомню, чтобы вы последние несколько лет хоть раз виделись с Андреем. Он мне еще на первом курсе гово рил, что ты на него обиделся.

– Теперь это уже не важно, – выдохнул Павел. – Ладно, хватит об этом. У тебя есть анальгин?

– Голова болит?

– Угу.

– У меня нет, но могу сходить, если хочешь. – Владимир встал из-за стола. – Принести еще чего нибудь?

Павел потупился:

– Нет, не надо, – сказал он почти шепотом. – Спа сибо.

– Не за что. Я скоро.

Владимир собрался и быстро вышел. Не то, чтобы у Павла сильно болела голова, в ту минуту он отчаянно хотел побыть один. В этом настроении он и пребывал до окончания своего незапланированного отпуска. Но Пе тербург не показался ему доброжелательным, он пока зался слишком уж серым и холодным. Павел не стал хо дить по музеям и проспектам, он просидел над своими дорожными очерками несколько дней один в квартире, пока мать со своим супругом были на работе. Как бы то ни было, домой он привез свою первую дорожную по весть, так и не разрешив всех тех проблем, из-за которых он туда ездил.

Повесть №1. Пыль дорожная. Редактировать.

Персональная космоагония.

Ну, вот и все. Наш корабль включает зажигание и взлетает, мелко содрогаясь. На стартовой площадке, од нако, еще остаются люди. Они машут на прощание, вды хают выхлопы работающего двигателя, смеются, грустят.

Мне всегда казалось, что эти люди больше грустят из-за того, что остаются, а не потому, что провожают близких.

Но, тем не менее, корабль стартовал – прощай, родная планета.

Я осматриваю экипаж. Как ни странно, ни одного знакомого лица. Ну, еще бы, сколько людей покидает нашу планету ежедневно? А кто из них просто так прие хал, или по делам? Или уезжает по делам, но обязательно вернется? Лица незнакомые, далекие. Кто-то мостит себе постель, что, на мой взгляд, сделать здесь весьма сложно.

В этих кораблях и умещается-то всего человек пятьде сят-шестьдесят, битком, как в консервной банке;

какие еще могут быть удобства. Хотя справедливости ради следует сказать, что ночью уезжать приятно. Пока идет взлет и разгон, еще сотни огней мелькают в поле зрения.

Однако, что после? Только маленькие звезды-снежинки проносятся в лобовом стекле нашего звездолета.

Я вообще всегда любил корабли внушительнее этого. Там забьешься в свою каюту и сиди, сколько вле зет. Можно почитать, поспать, не нужно ждать остано вок, чтобы выкурить сигарету, или сходить в туалет. А здесь – никакого сервиса. Благо я уже привык жить «по спартански». Для нашей небольшой планеты это вполне в норме вещей. У нас ведь и зимы холодной-то не быва ет, а в домах все одно холодно. Я, правда, полагаю, что в нашей звездной системе мы еще не самые бедолаги. На дальних-то рубежах вовсе ничего еще даже не разведано – люди-то чего там делают? Защищают края нашей сис темы? – Вздор! Их самих надо защищать – они отчаян ные ребята.

Первая станция. Трудно поверить, что «Елец» – это тоже планета. Мне, конечно, говорили, что здесь не так много живых, но кроме нас я никого здесь так и не увидел. Даже торговые точки, рассчитанные на путников вроде нас, стоят пустые. Смотрю на все на это, пока тле ет сигарета;

все же Елец – это чья-то луна, невозможно иначе. Это форпост, заправочная станция, ночлег для тех, кто не хочет спать в невесомости, но не отдельная планета.

Елецкая порода липнет к ногам. Такое впечатле ние, что грязь везде одинакова, хотя тут это месиво – скорее снег. Наш корабль растопил его при прилунении, вот теперь и хлюпаем.

Забавно, на меня смотрят как на полного идиота.

Конечно, и зачем я только вылез из корабля с сумкой?

Но ведь это все мои пожитки, другие набрали больше, посему и не могут делать подобных финтов. А вообще, я в корабле даже скафандр не снял – мало ли что, так, при открыл экран, чтобы дышалось лучше. Но в случае чего, я могу коротким движением руки привести себя в пол ную боевую готовность. А вот остальные. Мало ли какая разгерметизация, я воздуха много не потеряю;

сколько в наше время спасатели летят до места аварии – никто да же и не знает.

В полете даже какой-то фильм показывали. Со ветский. Про шпионов. Забавные тогда люди были. Сей час, блин, все слишком серьезные, а на деле – ни грамма смысла. Ничего своего, кроме безумия и пустоты. Вот вам и «диалектика», как некогда говаривали философы – у каждого своя персональная пустота.

Заправочная станция, остановка на тридцать ми нут. В это время меняются пилоты. Они ужинают, и до самого окончания пути летим без остановок.

А вот здесь я даже начал волноваться – из нашего звездолета погулять по станции вышли совсем другие люди. Неужели я такой невнимательный, что не замечал их раньше? Как бы там ни было, мой сосед стал вежли вее и уже на «вы» со мной. Что же, радует, – хоть кто-то прекратил преступать границы приватности. Ох, если за это положили бы казнить, я полагаю, пришлось бы уст роить геноцид.

Несколько минут наблюдали, как к станции пы тался пристыковаться грузовой корабль такого же класса как наш. Я удивился и долго разглядывал его. Хотел да же сфотографировать, однако не стал рисковать фотоап паратом. А интересу-то было, аж жуть. Грузовой модуль у этого корабля был очень странной формы. Сначала он напомнил мне репродукцию из старой Библии для детей, там ковчег был – так ведь тут то же самое! Потом я начал вспоминать, как выглядят подводные лодки (ну, знаете, раньше они еще в войнах участвовали), однако, я решил, что на ковчег все-таки больше похоже. Теперь вот сижу и думаю, откуда же я про ковчег вспомнил-то? И было ли это со мной, или не было, не видать-то Библии отро дясь в доме моем (ее давно уже запретили, признав, что она не согласуется с общими представлениями научного сообщества). Такое впечатление, что видел, а не помню.

Знаю только, что где-то рядом с этой репродукцией в памяти лежит воспоминание о белом голубе и пламени, проливающемся с неба. Мистика какая-то.

Пытаюсь заснуть. Какая-то путаница. Откуда-то радио заиграло. Только потом понял, что быть такого не может – в космосе режим радиомолчания, радиостанции только в пределах планетарных систем вещают. В об щем, если бы не традиционные музыкальные пристра стия нашего второго пилота, я бы, может быть, и поспал бы хоть чуть-чуть.

Планета «Москва». Самая развитая планета в на шей звездной системе. Меня всего больше радовали здесь железные дороги (это самый быстрый вид транс порта на планете!). Но после того как я побывал на Пе тербурге – нет, Москва славна отнюдь не железными до рогами, в них даже спускаться не страшно.

Служба безопасности как-то странно на меня смотрит. Чувствую себя инопланетянином. Впрочем, я и есть инопланетянин, хотя здесь меня приняли за своего, спрашивают, как добраться до города Комсомольска. Де лаю вид, что мне противно отвечать на подобные рас спросы, хотя все же подробно разъясняю путь – как бы то ни было, в роль вжился, – все-таки очень оно приятно, когда на чужой планете тебя принимают за своего. Тем более Москва – это уже не планета – это бренд.

Комсомольск в истории прославился только од ним – здесь целых три огромных космопорта. Забавно, с одного что ли взлетать не могут? Ну да ладно.

Сижу, ем. Думаю только о том, насколько я похож на тех людей, что сидят за соседними столиками. Чест ное слово, на счет людей – это я погорячился. Они ско рее похожи на монстров каких-нибудь, троллей, орков, или как их там называли в древности? Такое впечатле ние, что они живут в берлогах и никогда-никогда не мо ются. Может быть, они, кстати, тут и живут. Все же для Москвы космодром – это берлога, даже хуже. Подобные места, впрочем, всегда тянут к себе всякий сброд.

Еще не расцвело даже, а отважные женщины уже кормят усталых и пьяных путников. Здесь все от мала до велика на одно лицо. И я в том числе. Беру два бутер брода и воду. В диковинку есть в шесть утра, тем более что до этого еще и не спал сколь-нибудь длительное время. И даже тихая речь старушек уже воспринимается как мурлыкание. То ли это они уже не могут говорить от старости, то ли это у меня со слухом беда на фоне уста лости от этих проклятых перелетов. А до следующего корабля еще очень долго. Правда это уже не задрипан ный кораблик, а целый крейсер, там хоть поспать полу чится.

А пока сижу и смотрю на это все, в голове рожда ется только одна мысль. Со всем этим разложением на шей жизни, при внешнем благополучии, все больше лю дей, которые становятся незначительными. Мы слышим из всех ретрансляторов, что живем хорошо, а на деле по стоянно наблюдаем чью-нибудь персональную космоа гонию, которая при всем при этом, никому не интересна и не нужна. А все потерявшиеся сами из нее выбраться уже не в силах. Воистину, чем больше планета, тем ме нее значим каждый отдельный «планетянин» ее на селяющий.


Тоже вот как-то врезалось в мысли. Все у нас не как у людей. Сам вроде только что написал и задумался.

Сижу теперь в космолете в отдельной каюте – никого ко мне не подсадили, радуюсь, но как-то грустно. Спать не хочется, хотя и ночь бессонная прошла. Что-то все-таки здесь не так. Не так просто, как кажется.

Возьми хоть тот же образ дороги. Вроде бы боль шая романтика, но тут же приходит на ум вокзал. И при первом же взгляде уже не романтика, усталость – вот что на лицах написано. А ведь вокзал – это перевалочный пункт, вокзалы, космодромы – это же все так близко на шей жизни. Мы же постоянно куда-то летим, спешим, едем за чем-то, и на таких вот станциях проходит вся наша жизнь;

здесь так много усталых людей. Эти устав шие, немытые лица, обезображенные дорожной пылью.

Сам тут же удивился, за окном начали проносить ся до боли знакомые чужие пейзажи новых перелетов. Те места, которые никогда не увидишь дважды. А если и увидишь, это будут уже другие места, да и глаза, кото рые посмотрят на них второй раз, будут уже глазами другого человека. И какой толк во всех этих перелетах и перемещениях? Разве есть у этой дороги смысл, если нет конечного пункта?

Благороднейший образ странника. Раньше вот часто к таким присматривались. Кого боялись, кому предлагали ужин и ночлег. И было это все всего лишь пару тысячелетий назад. Людям не надо было никуда ехать. Им и дома было хорошо. Земля их кормила, а они работали на ней, и столько работали, сколько требовала жизнь, а она ведь не вся в еде состояла, а еще в какой-то там духовности. А как этой самой духовности стало меньше – так и началась дорога. Но и то хорошо было, что сначала дорога эта еще имела конечный пункт.

Странники появились, как некий такой совершенно не однозначный, почти трансцендирующий, как когда-то говорили, образ. А сейчас почему их нет? То-то и оно, что нет людей привязанных, все мы стали странниками, с одним лишь отличием, мы давным-давно уже странству ем без цели.

Забавные люди. Вышел нынче в зону для курения.

Мне в каюте не нужно прятаться – никого рядом, а здесь, как ни удивительно, тоже никого. И непонятно, мы в пу ти всего несколько часов провели, а все пепельницы уже забиты, как будто здесь дивизион солдат курить останав ливался. И дым глаза ест уже, хоть и странно, что никого не было при мне здесь, и я никого не встретил, когда по жилому отсеку пробирался. Не люблю такие публичные места в наших крейсерах, никто ведь и не обеспокоился о звукоизоляции, даже музыку послушать нельзя – рокот мотора глушит все. И очень холодно.

Так на чем мы там остановились? Ах да, на доро гах. Так вот. Не хочу, конечно, тут транспортную фило софию разводить, но кажется мне, что неспроста все так, как есть. И дороги, которые мы постоянно вытаптываем, все же не оставляют нас нигде. Вот такой сюжет, напри мер. Вы видели, как у нас переходят улицы? Я, может быть, слишком увлекался историей древнего мира, но так и вижу, как там, в архаичные века собрались люди на пе реходе, ждут нужного сигнала, а сами как древние вои ны, стоят строем и ждут приказа напасть на строй проти воположной стороны (только вооружены не мечами, а мобильными телефонами и папками). Вот, красный сиг нал – тут же все срываются с мест, почти бегом бегут, чтобы столкнуться посреди улицы, расплавить строй, увязнуть, потоптаться, постепенно разойтись, – и так до следующего перехода в хаосе – там новый строй надо формировать. И так постоянно в движении, от одного строя к другому. Только вот люди в них друг с другом никак не связаны, разве только тем уличным полотном, которое они вместе вытаптывают. И дальше по тротуа рам идут, там тоже две волны, одна в одну сторону, дру гая – в другую. Попробуй вылезти из своей – другая не отступит, не остановятся, не пропустят. Идешь вот так, и видишь, лежит кто-нибудь на асфальте, а никому и дела нет. Выбился он из порядка – никто теперь не поможет, а если кто и захотел бы – так нет ведь, только взгляд пе чально отведет и дальше строя держаться.

Или вот другой вариант. Люди – суть листья на деревах. Рождаются по весне, цветут, зеленью наливают ся. Дышат всей этой дорожной пылью, а потом опадают, а время – дворник, выметает их из памяти. Хотя тут же и момент, сказать можно было бы так, если бы память эта хоть у кого-то существовала. Так доказали же ученые, что ни у кого такой памяти нет, чтобы все листья вме стить была способна. Посему, и сценарий этот непра вильный. Тут скорее, пыль эта дорожная само время есть. Повисишь на дереве, отвалишься от семьи, упадешь на дорогу, пропылишься. Наутро умоешься – и щетина уже недетская растет. Ну, это ладно, думаешь, побрился, умылся, да снова в путь. Походил так по дорогам, про пылился, проснулся утром, умылся – а в зеркале уже и седина проясняться начала, да взгляд какой-то уже не такой яркий, да без очков-то и не видно. А после и со всем уже старик. А главное, зачем?

Полнятся города наши пылью этой. Поездишь так с головой по городу – а пыль эта уже и вымыла здоровый цвет лица. И вроде умылся – омолодился, да только мо ложавость эта отчаяньем отдает. Посмотришь на таких, даже зубы скрипеть начинают невольно. Смысла ведь нет. А если нет – зачем бежать? Тут-то снова эта самая «диалектика» получается. Сколько ни беги, ближе не станешь ни к чему, да и потому только, что нет ничего.

Нет ничего, к чему стоило бы бежать. Ученые ведь дока зали… А вся жизнь так и проходит. От вокзала до вокза ла, от станции до станции. И потому усталость на лицах, что едут все за чем-то, а сколько бы ни ехали – не туда все. А те, кто на станции остались жить, они и людской облик теряют. Как с теми, на Москве, которые в космо дроме были. Их эта пыль вообще не пощадила. Кто успел – прыгнул в транспорт, кто проворнее, кто поумнее – нашел за что зацепиться, кто побогаче – билет купил, а всех остальных ветром разметало, да в пыли лишний раз изваляло. И смотришь иной раз, людям некоторым и тридцати-то нет, а медицина уже бессильна. Врачи рука ми разводят – сердца говорят изношенные, как у стари ков совсем. А на лица посмотришь – так и двадцатилет ние уже седые иной раз ходят. А самое странное, что вот все они бегают, бегают, бегают, а конечная станция – все одно – морг. А если за ней ничего не стоит, только зем лица сырая, вот и зачем тогда всей этой пылью дышать?

Должно же что-то быть за этой последней станцией, за этим последним городом. И где же этот самый чистый пригород, где и пыли-то этой страшной нет. Где же этот пригород мира? Куда идти? Одни вот говорят, что знают, но ведь ученые доказали… Прочтение третье, оттепель Бойся любви своей, одинокий… (Ф. Ницше) Когда школьников вызвали в военкомат, никто еще толком не представлял, что их ждет. Школьники во обще не серьезно относятся к службе, они почти и не представляют себе армию. И дело не столько в армии, сколько в том наивном способе восприятия мира, кото рый доселе в жизни не допускал никакой прерывности, – все как в механицизме Ньютона – последовательно, без случайностей.

Павел приехал в военкомат с опозданием. Он за шел в небольшое двухэтажное здание, полуразрушенное снаружи и еще более скудное внутри. Стены были уве шаны стендами с фотографиями солдат и военной техни ки, висели статьи, в которых говорилось, что требуется для поступления на службу в тот или иной род войск.

Плакаты пестрили громкими заголовками о мужестве и доблести. А все вместе это находилось в таком интерь ерном ансамбле, что наводило неимоверную тоску. Полы ободраны, некоторые половицы довольно сильно высту пали по высоте, всюду торчали щепки. Со стен в некото рых местах обвалилась штукатурка, на потолке видне лись ржавые кровоподтеки умирающей кровли.

Но с другой стороны, когда Павел огляделся, он понял, что лучшего интерьера для этого места и предста вить нельзя. Он, может быть, становился слишком брезг ливым, но тотчас же ему захотелось быстрее покинуть это место. Вместе с ним и еще несколькими ребятами, опоздавшими, в комиссии оказались в основном студен ты профессиональных технических училищ. Здесь Павел впервые столкнулся с ними на столь близком расстоя нии. Казалось, что их были несметные полчища. Павел знал, что они состоят большей частью из тех, кого ис ключили из школы после девятого класса. А кого исклю чали? Хулиганов и сорвиголов. И вот целая толпа таких людей собрана в одном тесном здании.

В первый момент Павел почувствовал некоторое разочарование. Он всегда считал, что слово студент оз начает нечто высокое, какого-то особого склада людей, которые стремятся к знаниям, однако живя в относи тельной моральной свободе, когда их никто не угнетает общественными стереотипами. А этих людей он бы не стал называть студентами ни в коем случае. Казалось, что здесь воплощены все крайности (а подчас все низо сти и пороки), которые только возможны. С одной сто роны люди в спортивных костюмах с обритыми голова ми. Они были хрестоматийным примером ПТУшников – вряд ли они когда-либо хорошо учились, да и спортсме нами, в общем-то, не были. Но всегда и везде такого че ловека можно было отличить без труда. Они носили шапки специфическим образом: либо слишком сильно натягивая на глаза, так что скрывали брови, либо наобо рот, подворачивали ее так, что полностью открывались уши, а шапка просто лежала на коротко постриженной голове. Какой прок? – да никакого, это кастовый знак.

Впрочем, внешний вид этих ребят еще можно ос тавить без особого внимания. Такое встречается очень часто. В большей степени Павла раздражала их речь.

Они очень громко разговаривали, чаще всего через со кращенные нецензурные словечки, к употреблению ко торых их, видимо, обязывало социальное положение. И ладно бы просто ругались матом, но нет, и у Павла это вызывало приступы тошноты и презрения, они пытались «выносить суждения». Ох, как Павел ненавидел неком петентность, а они демонстрировали самый ее верх. Все, что попадало в радиус их обзора, тут же подвергалось словесному перемалыванию, особливо косточки промы вались врачам и работницам военкомата, которые иногда показывались в коридоре. А иногда они даже заводили глубокомысленные речи о красивой жизни и о том, как они давеча «оттянулись» на внеочередной пьянке.

Среди собравшихся так же выделялись еще два класса молодежи – одни совсем странные, в пестрых мешковатых одеждах с выкрашенными волосами, другие – особенно молчаливые, походили на малобюджетную мафию из старых фильмов о девяностых годах. Они бы ли одеты в черные брюки, остроносые туфли, кожаные куртки и черные вязаные шапки, опущенные на глаза.

Эти люди сидели поодиночке, смотря в пол и помалки вая. Даже на фоне бритоголовой молодежи они выгляде ли агрессивно. То и дело они медленно осматривали при зывников презрительными стеклянными глазами, как будто желали смерти всей этой компании. Глядя на них, Павел подумал, что если бы вдруг наступила абсолютная тишина, можно было бы услышать, как они скрепят зу бами.

Удивительным для Павла показалось одно об стоятельство. Он для себя заметил, что из всех призыв ников в этот день об отсрочке думал только он. Как буд то никому из многочисленных молодых людей не хочет ся в университет. Основные темы были о том, в каких частях хотели бы служить молодые люди, сколько раз они проходили комиссию. И только один человек обо значил причину своего желания служить. Он как-то вскользь сказал, что на «гражданке» ему надоело. Что здесь немытая посуда, ободранная комната, нет работы и матушка, которая постоянно его третирует. «Как же нужно третировать человека, чтобы ему захотелось в ар мию», – подумал Павел. Глядя на них, он как-то сразу отмел все мысли о патриотизме. Как их можно назвать патриотами и защитниками родины, если они даже исто рию своей родины не знают, если они не знают ценно стей и символов, героев, которые за эти ценности проли вали кровь?

Комиссия затянулась на несколько дней, пока Па вел выяснял и уточнял все свои болячки и жалобы. И хо тя у самого Павла никаких особенных жалоб не было, его почему-то отправили на обследование в психиатри ческую лечебницу, не объяснив, правда, основания. От обследования Павел отказался, и дело перенаправили об ратно в военкомат, предоставив временную отсрочку (впрочем, иного и не нужно было, Павлу не было тогда восемнадцати). Сам же он, будучи школьником, конечно, помотался по больницам, однако серьезности всего про исходящего оценить адекватно не мог.

Зато теперь, когда он ехал в холодном поезде до мой несолоно хлебавши, он понимал, что его детская беспечность еще не раз аукнется. Регистрации в Петер бурге он не добился, и не остановился там надолго, – по среди учебного года это было не с руки.

В университете ничего особенного за это время не произошло. Никто и не заметил его отсутствия, разве что какой-то нелепый слух прошел, дескать, он гонял чертей, и в принципе пьет, как полковая лошадь. Но о причинах никто ничего не знал. Впрочем, никого эти слухи не тро гали, Павел никогда не был в центре внимания, особенно в таком принципиально децентрированном месте, как философский факультет.

Только у Павла изредка появлялось странное чув ство, будто он кого-то предал. И хотя он не видел ника ких особых причин для чувства вины, все же несколько недовольных взглядов он на себе поймал за первые не сколько дней после прибытия. Понятно, что эти недо вольные были, скорее всего, из числа свидетелей его не давних алкогольных приключений, но даже по отноше нию к ним у Павла иной раз вспыхивали приступы рас каяния, но они хладнокровно подавлялись. Тем, кто с ним здоровался, он, конечно, отвечал тем же, но некото рых (из студентов младших курсов) он попросту не узна вал. Он не стал более поддерживать связь с теми, кого недавно еще выгнал из собственной квартиры. Это были чужие люди, и Павел не хотел иметь с ними ничего об щего.

Как бы там ни было, институт принял Павла как обычно холодно. Никто не удивился его отсутствию. Бо лее того, сокурсники никогда не находили в Павле ниче го выдающегося. Он всегда был неопрятен, небрит, не брежен. В лучшем случае, он походил на чрезвычайно рассеянного человека, но не более. В этом коллективе он так и остался чужим.

Впрочем, даже у изгоев есть свои плюсы. Их обычно никто не трогает. Единственное, что от них хотят – чтобы они не путались под ногами;

иной раз к дворо вым собакам относятся лучше. Павла, впрочем, это не смущало, он втайне восхищался некоторыми историями Диогена Синопского, презиравшего все общественные устои и стереотипы. Он держался особняком и чувство вал в себе достаточно интеллектуального ресурса, чтобы ни от кого не зависеть в своих размышлениях. В это вре мя, правда, он еще иногда делился своими мыслями с одногруппниками, если они о том спрашивали. Послед ний такой разговор, произойдет, наверное, весной, когда Павел будет доказывать, что добродетель ничего не сто ит, а одиночество – единственная перспектива человече ской жизни.

Если бы Павел мог организовать свою платонов скую академию, он выбил бы на входе цитату Диогена:

«Для жизни нужна либо веревка, либо философия». Гео метры не находили в его душе никакого отклика, напро тив, он считал, что для философии необходимо великое одиночество и великое презрение. Философия, как он для себя раз навсегда уяснил, не рождается из праздности, нет, философствовать можно только на краю бытия, ко гда душа уже готова вырваться из порочного круга по вседневности и устремиться к последним пределам… – Единственное, что ее останавливает, – цитиро вал он как-то своим сокурсникам Плотина. – Так это страх, что там, за этими границами, ничего нет. Но это, увы, горькая истина, там есть только глупое человече ское, которое не решается взглянуть правде в глаза.

– Как-то это слишком резко… – А как вы хотели? Вспомните, как Ницше фило софствовал молотом. Так и надо философствовать, никто и не говорил, что будет легко.

– Ницше-то у нас, конечно, главный авторитет, – одернула Павла одногруппница.

– А чем он тебе не по нраву? Он-то как раз ника кой философской ерундистикой не занимался, все было просто, складно и ладно. Подвергни свою религиозную метафизику последовательной критике и увидишь.

– Философской ерундистикой занимаешься ты. Я вот совсем не понимаю, как ты можешь жить, если дей ствительно веришь во все то, что говоришь?

– Да нормально могу жить, представь. Даже вре мени свободного больше остается, я его на суеверия не растрачиваю.

– А зачем оно тебе? В чем смысл?

– В жизни вообще нет априорного смысла, равно как никаких априорных ценностей. Все они кем-то вы думаны, кому-то выгодны, кому-то удобны.

– Очень удобная позиция, не правда ли? Ловко уклоняешься от прямых ответов.

– И где же это я уклонился? – Удивился Павел. – Я прямо сказал, что всякая, скажем так, личность лелеет свое жалкое существование и собственную низость оп равдывает всеми доступными ей средствами, даже не вполне легальными. И мнимая всеобщность всех обще человеческих ценностей всегда проходит проверку на принадлежность. Права человека, ценность жизни – все гда имеет значение, чьей жизни. И чем ты докажешь, что совесть чего-то стоит? Спокойнее, когда она не болит, вопрос лишь в том, сколько ты способна заплатить за свое спокойствие. Видишь ли, в чем парадокс, – Павел довольно улыбнулся. – В настоящем мире подавляющее большинство из тех, кто ведет непрестанную борьбу за нравственность, как правило, не чисты на совесть. Они подневольны, действуют по указке партийных вождей, религиозных лидеров, мам, пап, бабушек или Васи Пе течкина из соседнего подъезда.

Одногруппница ничего не ответила. Павел про должил:

– Поди докажи всем этим бедолагам, что они жи вут неправильно, что есть в этом мире хоть что-нибудь достойнее их бездарности, что в мире есть хоть что-то достойное потраченной минуты. Отними у них послед нюю возможность хоть что-то получить от этой жизни, хотя вряд ли кто-то будет отрицать, что в жизни должен быть смысл. Но если отобрать у них последнюю мыши ную возню, станет совсем невыносимо. И не нужно осу ждать их за их неверность, подлость, эгоизм, неграмот ность, бесчестность, малодушие. Как будто честь хоть кому-то облегчила жизнь. Вот ты можешь привести хоть одну причину, по которой один человек должен быть ве рен дружбе, семье, родине или кому бы то ни было еще?

– О чем спор ведете? – к ним подошел Владимир.

– Угостите сигаретой?

– Угу, – отозвался Павел, – что же, теперь вас, за щитников нравственного долга как минимум двое, умы ваю руки.

– Не торопись, – остановил его Владимир. – О чем спорите?

– Спорим мы о том, – начал Павел, – что нет ни чего такого, что давало бы право кому бы то ни было осуждать простоту жизни обычных среднестатистиче ских людей. Тех, которые торчат по клубам, пьют по по воду и без, ходят на концерты бездарных артистов и спят с секретаршами.

– Ой-ой, – нахмурился Владимир, – ну, это ты уже лишку хватил.

– А почему бы и нет? Что их должно останавли вать? Или ты хочешь сказать, что на этом свете есть хоть какие-то очевидные причины, которые могли бы их ос тановить? – Павел остановился. – Вы, конечно же, пони маете, что ни о каких религиозных спекуляциях здесь не может быть и речи.

– Конечно, – ответил Владимир, – ничего, кроме их собственной воли, ничего останавливать и не должно.

Но ты лучше спроси, что заставляет их спать с секретар шами и пьянствовать по клубам?

– Вообще-то, – вмешалась в разговор одногрупп ница Павла, – мы говорили о смысле жизни и религиоз ной метафизике.

– Так, а чего спорили?

– Он утверждает, что всякая религиозная метафи зика нужна лишь для оправдания людского эгоизма, и что кроме этого самого эгоизма никакого иного смысла ровным счетом существовать не может.

– И что, ты, правда, так считаешь? – удивился Владимир.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.