авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«Егор Киселев Пригород мира Роман-интроспекция 1 От автора Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? ...»

-- [ Страница 9 ] --

Самый тяжелый момент в жизни Павла затянулся на три долгих вечера. Один он, конечно же, не был, но в то же время сложно сказать, что рядом с ним был хоть кто-то кроме меня. Два вечера подряд друзья пили пиво и рассуждали о скором окончании университета, Павел поначалу тоже пытался вклиниться в их беседу. Он даже спросил у своего ближайшего друга, можно ли ему пойти с ними на выпускной, на что тот ему ответил: «А с кем ты там будешь общаться?». Больше Павел к этому во просу не возвращался, ему вдруг стало все предельно яс но, да и куда яснее можно было выразиться? Но меньше всего Павлу хотелось выяснять отношения, он уже давно знал, что надеяться ему не на кого. Лишь когда все по шли спать, Павел долго сидел на кухне, курил и думал о сильнодействующем препарате, который он купил еще осенью по рецепту кардиолога, но никогда не пил. Павел думал, что если растолочь стандарт таблеток в стопке и выпить, сердце, наверное, остановится достаточно скоро.

Лишь на третий день, когда Павел остался ночевать один, он выбросил этот стандарт, чтобы не натворить глупостей, но остался в душе какой-то совершенно непе редаваемый ужас. Такой ужас возникал у Павла време нами, когда он смотрел вниз с большой высоты, или сто ял посреди мостовой на переходе. Это был не страх пе ред смертью, но ужас от одной мысли, что что-то внутри него может вопреки его разумению заставить его бро ситься вниз или под колеса проезжающей машины. Этот ужас впервые он ощутил несколько лет назад, когда вто рого января несколько часов подряд лежал в темноте и боялся пошевелиться, боясь потерять какое-то неустой чивое душевное равновесие, казалось, если он вдруг поднимется с дивана, то непременно покончит с собой.

Эти два вечера, пожалуй, были самым сильным ударом из всех, которые он доселе от друзей получал.

Все можно списать на пьяную лавочку, и то, что его ино гда называли убогим или тупым, но тут-то оказалось, что все это время он был одинок. И действительно, друзей у Павла не стало сразу, как только он перестал им звонить.

Стоило перестать навязываться и «падать на хвост», как на долгое время в доме воцарилась гробовая тишина.

Впоследствии (осенью) Павел даже уничтожит все свои дневники, в которых слишком много места было уделено его друзьям.

Здесь, в своих дневниках, Павел видел кос венное подтверждение своего собственного существова ния, но, как и в жизни, оно лучше всего проявлялось во взгляде близкого человека. Теперь же, когда оказалось, что близких людей у него нет, дневники были уже ни к чему. Было в этом театральном акте что-то от самосо жжения… В ночь на двадцать второе июня Павел проспал всего три часа. Еще с вечера его охватила какая-то хо лодная нервозность, неимоверно хотелось спать, но за снуть не получалось. А в голове крутилась лишь одна мысль: «Никогда еще Штирлиц не был так близок к про валу…». Все время до комиссии он потратил, собирая справки, даже нашел в подвале детской больницы свою старую медицинскую карту. Однако и это не было доста точным основанием для врачей, – в этот раз на его жало бы никто не обратил внимания. Терапевт, флегматично пролистала заключение кардиолога с прошлой комиссии, и на все попытки Павла привлечь к себе внимание, нер возно ответила, что если он не состоял с гипертонией на учете у врача – проблемы нет. Дескать, наплести можно что угодно, а она должна отталкиваться только от тех жалоб, которые были документально подтверждены.

Таким образом, список серьезных жалоб на здо ровье снизился до рекордно низкого уровня, – только психиатр уделил Павлу несколько минут. Невропатолог назначил какие-то самые простые анализы, но как позже объяснили Павлу, при всем желании они ничего бы не показали. «Они уже морально устарели, – объясняла Павлу врач в диагностическом центре, – оборудование осталось, а толку с него никакого. Таким методом можно разглядеть аневризму или опухоль уже несовместимые с жизнью, размером с куриное яйцо, но чаще всего такие вещи обнаруживают лишь патологоанатомы. Если бы хотели что-нибудь найти, – назначили бы МРТ. А на этих анализах все чисто». Невропатолог в военкомате подтвердила, что анализы ничего не показали, но все же настоятельно рекомендовала постоянно наблюдаться у врача. Отдельная история случилась с хирургом, которая, осмотрев ноги Павла, признала, что плоскостопие у него, конечно, есть, но для подтверждения нужны снимки, на которые она почему-то направления не выписала.

Психиатрия, пожалуй, самая туманная область медицины. Казалось бы, везде можно провести четкую грань между болезнью и нормальным состоянием, но не здесь. И на территории областной психиатрической больницы Павел наткнется на огромный щит с цитатой какого-то французского психиатра, о том, что если бы в мире вдруг перевелись безумцы, люди погибли бы от по средственности. Но никакого оптимизма в этой цитате Павел не находил, наоборот, это место казалось ему кон центрированным отчаянием, кристаллизованной ангедо нией, черной дырой бытия. Только для того, чтобы «уст роиться» сюда Павел приезжал дважды, но не станем за бегать вперед.

Психиатр перечитал несколько листков заключе ний о Павле со всех предыдущих комиссий и удивился, почему так много написано, но нет никакого заключения.

Павел нервничал, кусал губы и пытался высмотреть, что же такого написано в его деле.

– Жалобы какие-нибудь есть? – вдруг спросил психиатр.

– Не знаю, – ответил Павел. – Я не знаю, почему меня забраковал психиатр, с детства я у невропатолога наблюдался, не знаю, чего они там нашли.

– Ясно, – в сторону произнес врач. – Здесь напи сано, что ты во сне в детстве ходил. До сих пор ходишь?

– Нет, ходить – не хожу, говорю во сне постоянно.

Даже когда днем засыпаю. А это что, настолько серьез но? Мне из-за этого надо было в больнице месяц обсле дование проходить?

– Да. – Психиатр вздохнул. – Никому в армии не нужен человек, который может ночью встать, не осозна вая того, взять винтовку и покинуть часть. Так что об следование тебе пройти придется, а как долго нужно бу дет лежать, это лечащий врач решает на месте. Мини мальный срок – три недели. Но… – А избежать этого никак нельзя? – робко перебил его Павел.

– Послушай, – начал врач, – ты служить-то хо чешь?

– Нет, – выдохнул Павел. – Мне бы в аспиранту ру.

– Тем более. Ни один врач в твоем деле пока что не признал тебя негодным. Если ты не хочешь идти в ар мию, полежи эти три недели спокойно в больнице и дело с концом. Ясно, что силой тебя туда никто не затащит, но проблем будет гораздо меньше.

– Хорошо, – просипел Павел, у него пересохло в горле. – Что от меня требуется?

– Давай так, посиди в коридоре, я напишу список всех документов, которые нужно собрать, оформлю дело, для отправки в больницу, потом тебя вызову.

– Спасибо, – ответил Павел и вышел.

В коридоре он просидел в ожидании больше часа.

Казалось, что призывники даже стали тише разговари вать, настолько он углубился в свои размышления. Он вспоминал все те ужасы, которые ему довелось видеть в третьей палате, после самой первой комиссии. В горле стоял ком, руки дрожали, вид у него, наверное, был со всем жалкий. А из документов потребовалось лишь справки из милиции, от нарколога, характеристики со школы и университета, два конверта и все, на сборы дали две недели.

Павел добыл все требуемое, кроме выписки из милиции. Этому, к слову, он был очень рад;

он никогда не имел конфликтов с законом, кроме, разве что, одного – регистрации до сих пор не было. Это административ ное правонарушение, которое наказывается штрафом, но Павла пугало все, что связано с законом и властью. Более того, ему казалось, что в нашей стране этот страх более чем оправдан, в каком-то смысле власть в нашей стране уже давно стала синонимом своеволия и безнаказанно сти, какой бы незначительной эта власть ни была. Те перь, когда он отдал все нужные документы психиатру, внутри что-то оборвалось, сбилось дыхание, Павел вы шел и закурил на крыльце военкомата. До выхода в этот новый открытый космос ему оставалось не больше неде ли. И жизнь совсем не облегчал тот факт, что до него уже многие все эти процедуры проходили. Нет, здесь каждый раз все повторяется впервые.

С первого раза в больницу Павел не попал, – он просидел несколько часов в приемной, разглядывая ма лолетних уголовников, которых отправляли на принуди тельное обследование по решению суда. У входа в реги стратуру стояла милицейская машина – нынче привезли очередного буйного, ему сделали укол, переодели в цве тастую больничную робу и вывели из здания. В регист ратуре люди только и пытались не смотреть друг другу в глаза, пока этот буйный сопротивлялся и кричал матом на медбратьев, звал на помощь. За эти несколько часов Павел выкурил почти пачку сигарет, да и как можно бы ло иначе? Когда дошло до его очереди, ему сказали, что мест в больнице больше нет, и его могут записать на ав густ, или что лучше ему явиться через несколько дней, может быть, кого и выпишут из отделения военкомата.

Эти несколько дней, подаренные ему перед каз нью, были настоящим мучением. Частенько его посеща ла мысль, бросить весь этот фарс и отказаться от обсле дования, точнее, просто не поехать в больницу. Он злил ся, что ему отсрочили казнь, с другой стороны, его мучи ла мысль, что в больнице есть специальное отделение, в котором проходят обследование призывники. Павел и не знал, радоваться этой мысли, или, напротив, волновать ся. Из разговоров в регистратуре он узнал, что в отделе нии семьдесят коек, а стало быть, ему придется коротать минимум три недели с такими же бедолагами, с одной лишь разницей, что это – областная больница, а не го родская. Чтобы попасть в городскую больницу (насколь ко Павел знал, она была приличней), нужна была про писка, а здесь собирали призывников с области. И дис циплина здесь, надо полагать, должна быть соответст вующей, – отделение покидать нельзя. Но все эти мысли будут особенно его тревожить в долгих автобусных пе реездах, от дома до больницы в общей сложности полто ра часа езды, – больница находилась далеко за городом, неподалеку от захолустной деревушки.

Вторая попытка увенчалась успехом. Документы и справки, которые он привез с собой даже не стали рас сматривать, – женщина в регистратуре достала отдель ную папку и начала подшивать привезенные бумаги.

Вдруг она остановилась:

– И что же, вы и университет закончили?

– Да, – нетвердо произнес Павел. – В этом году закончил, философский факультет.

– Очень интересно, – она улыбнулась Павлу. – Давайте тогда с вами следующим образом поступим, сходите сейчас в отделение неврозов, спросите, есть ли у них места, если получится, направим вас туда. Зайдите к главврачу и узнайте, а я пока подожду. Вы же педагог, человек с высшим философским образованием, нечего вам с сопляками лежать.

– Хорошо, – отозвался Павел и вышел.

Искать первое отделение долго не пришлось, оно было ближайшим к выходу с территории больницы. Бо лее того, у самого отделения на бордюрах клумб сидели больные и курили, двери были настежь открыты, если бы не пост медсестры, ничего не выдавало в этом здании больницы. К вящей радости Павла главврач разрешил ему обследоваться в первом отделении, и вскоре ему уже была выделена койка в большой пустующей палате.

Медсестры объяснили распорядок, принесли постельное белье, разъяснили правила пользования холодильником, мужики, к которым его подселили, посоветовали ему по ложить щит под матрас, чтобы спина меньше болела. В общем, удивлению Павла не было предела, он-то пред ставлял себе это место совсем иначе.

С другой стороны, больница имела и свои особен ности, например, здесь совсем нечего было делать. Па циенты первого отделения в полном смысле и больными то не были. Отделение неврозов больше было похоже на санаторий, где люди отдыхали от суеты сует большой земли. Конечно, здесь прописывали лекарства, проводи ли терапии, но здесь отнюдь не было овощей, маньяков или Наполеонов, не было и тех, кто рвался спасать де вушку, которую якобы украли. В этом отделении не бы ло решительно ничего репрессивного (первой ассоциа ции, выжженной в общественном сознании буржуазной пропагандой, литературой и Голливудом). Никто не ог раничивал свободы пациентов, им, конечно, не рекомен довали уходить далеко со двора, но двери всегда были открыты до десяти вечера, до самого отбоя. Подъем в семь утра, но пациенты, если было нужно, обычно досы пали днем, хотя к этому режиму Павел очень быстро привык. Поблизости был магазинчик, где можно было купить себе все, начиная от кипятильника, заканчивая различной снедью, и Павел за все время ни разу даже не попробовал больничной еды, все продукты он покупал себе сам, это не возбранялось. Единственным недостат ком здесь следовало бы признать лишь отсутствие каких либо занятий. Павел на этот случай припас себе книги Шпенглера и Ницше, но думать и читать здесь не осо бенно хотелось, хотя «Закат Европы» Павел все же оси лил.

От безделья поначалу хотелось лезть на стену, так, что Павел пытался ухватиться за любую работу, лишь бы быть при деле. Он сметал листья с больничных дорожек, собирал обломанные сучья и мусор, ходил на пищеблок за обедом и ужином, помогал медсестрам и соцработникам относить тару в фармацевтическое отде ление и оттуда же забирал корзинки с физраствором. Та ким образом он пытался проводить разведку территории, однако, к его разочарованию социальные работники, с которыми ему приходилось разговаривать чаще всего сами очень плохо знали больницу, поэтому ничего осо бенного и не могли рассказать. Здесь Павел однажды ви дел студентов-психологов, которые проходили летнюю практику.

Но при всем при этом его посещала дурацкая мысль, что, по крайней мере, во всем первом отделении, он – единственный сумасшедший, что он один, наверное, не разделял всеобщего оптимизма относительно этой больницы. Вопреки всем положительным отзывам, кото рые ему удалось вычитать в стенгазете, нарисованной пациентами, он находил здесь лишь отчаяние и чувство безысходности, непреодолимое одиночество. Еще в пер вый день он завел себе общую тетрадь, в которой нари совал импровизированный календарь, зачеркивал прожи тые здесь дни и пытался записывать все, что только при ходило на ум. Для кого все это писалось? Ему казалось, что хотя бы для Марины, которой он перед отъездом обещал писать из больницы, но связь с большой землей здесь, как назло, была неустойчивой.

Главная особенность любого психоневрологиче ского диспансера заключается в том, что сюда очень лег ко попасть, но очень сложно выйти. Сами пациенты пер вого отделения рассказывали Павлу, что все, кто здесь лежал, возвращаются сюда, и чем дальше – тем чаще.

Все те, с кем Павел познакомился в больнице лежали там каждые полгода, причем, они не были неуравновешен ными людьми, у них не было никаких отклонений, де прессии, они были абсолютно здоровыми. В чем смысл этих предостережений Павел понял, когда оказался дома.

Его не было больше трех недель, но почему-то казалось, что он отсутствовал несколько лет, это место успело стать для него чужим, хотя все было также, как и перед отъездом: та же мебель, те же книги, тот же пропылен ный компьютер, пустой холодильник, кружка из-под чая на столе. В больнице все было ясно и устойчиво, а дома почему-то нет. Трудно сказать, что Павел относился к этой квартире, как к дому, ничего лучше все одно пока не было.

Владимир был очень удивлен нежданному гостю.

Он был загадочен, как вещь-в-себе, молчалив и задум чив.

– Кофе будешь? – спросил он Павла, приглашая войти.

– Да, не откажусь, – ответил Павел. – Как у тебя дела? Как Андрей поживает?

– Дела, не спрашивай, не мой сегодня день. Анд рей – нормально – работает. Он обещался сегодня забе жать, так-то мы редко видимся.

– А чего так?

– Ну, у него ж семья, забыл что ли?

– Ну, да, – выдохнул Павел.

Владимир взялся молоть кофе:

– Ты к экзаменам-то готовишься?

– К каким?

– Ты не подавал заявление в аспирантуру? – Вла димир поднял брови.

– Нет, а до какого числа можно подать?

– До десятого можно было, но теперь-то уже про воронил. Чего не пошел-то?

– Я только сегодня из больницы. Почти месяц безвылазно там просидел.

– От военкомата? А где лежал, если не секрет?

– В Орловке.

– И как там? – Владимир опустил глаза.

Павел пожал плечами:

– Одиноко.

– Привыкай, здесь так же.

– Да знаю. Ты-то чего грустишь?

– Да, – отмахнулся Владимир, – долгая история.

– Поделишься?

– Да, нечем делиться, – медленно начал Влади мир, – так, ерунда сплошная. Знаешь, – начал он задум чиво, – я в связи со всем этим понял, что по-настоящему плохих людей на свете очень мало. В основном люди просто друг друга не любят, они вообще бегают от люб ви, позабыв, что созданы Любовью и к Любви призваны.

Мне действительно не понять, как можно не замечать той простой очевидности, что человеку искренне любя щему своих ближних, семью и свой труд, проще быть счастливым, нежели тому, кто ничего вокруг себя не лю бит. И совесть-то взывает человека к любви, и спрашива ет, почему человек свою любовь предал. И оттого она так мучительна. Мне порой кажется, что вся человече ская история – история борьбы с совестью… – Кофе пьете? – Перебил их внезапно Андрей.

– Да, – ответил Павел.

– Здравствуй, – Андрей протянул Павлу руку.

– Привет.

– Ну, что тебе наш семинарист уже насплетничать успел?

– Семинарист? – Удивился Павел.

– Сам ты семинарист, – парировал Владимир. – Я за сигаретами.

– Иди-иди, – Андрей подождал, пока тот не вый дет из кухни, – это мы с отцом теперь над ним так сме емся.

– Звучит как-то жестко.

– Мы уже все перепробовали. Не помогает, хоть достать вот его пытаемся. Все без толку.

– А что случилось-то?

– Да он и раньше был со странностями, а как за щитился два года назад, так совсем потерял связь с дей ствительностью. С друзьями разругался, в общем, замк нутый стал, молчаливый совсем, хандрит постоянно.

– Почему разругались?

– Истину они, эпикурейцы и стоики, видите ли, не поделили… – Не вешай человеку лапшу на уши, – резко пере бил его Владимир. – Тебя так послушать, сплошной дет ский сад получается.

– А в чем я не прав? Ну, объясни человеку!

Владимир поставил пепельницу на окно и заку рил:

– Если говорить очень грубо и коротко, дело там вот в чем было, прочитали мои друзья Камю и начали доказывать мне, что экзистенциализм – это, как бы так лучше выразиться, ахинея, в общем. Спор, впрочем, был вполне себе схоластическим, в лучших традициях жанра, они игнорировали все следствия, причины, предтеч экзи стенциализма и так далее. Только спустя два часа мне пришло в голову спросить у своих друзей, что же они разумеют под словом «экзистенциализм». Ответить они затруднились, зато не затруднились пояснить, что до действительности им нет дела, а вот спорить на умные темы они любят.

– Ну-у, – довольно пропел Андрей, – это же со всем меняет дело! Как же с людьми можно разговаривать после того, как выясняется, что они определения экзи стенциализма не знают?!

– Хватит паясничать, – твердо произнес Влади мир, – ты, если не совсем глупый человек, должен пони мать, что дружба отнюдь не абстрактное понятие. Она, как философия, по-хайдеггеровски, несказанное в ска занном, она должна переживаться и проживаться, а не декларироваться. И если нет смыслового единства, нет и не может быть никакой дружбы. Если нет общих ценно стей, людям тупо не по пути. А философия это не свалка цитат, вырванных из контекста, а самая что ни на есть живая жизнь, со всеми ее поворотами, тупиками, взлета ми и падениями. Философствовать не значит быть само довольным, истина философии состоит в сомнении, в бесконечном поиске и жажде истины, в текучей жизни;

философия живет, пока открыта, разомкнута, а не скова на чьими-то заученными формулами и тропами, она про кладывает свой путь всякий раз заново.

– Видишь, о чем я говорю, – улыбнулся Андрей, – он только такими вот умными словами и разговаривает, совсем человеческий язык позабыл.

– Ты безнадежен, – отозвался Владимир. – Ну, ни чего, даст Бог, поймешь когда-нибудь.

– В общем, жениться ему пора.

– Все-то у тебя просто, – выдохнул Владимир и погрустнел. – Паш, ты уже на счет нагрузки разговаривал на кафедре?

– После диплома узнавал, но мне сказали в конце августа уточнить.

– Хорошо, – Владимир затушил сигарету, – если ты хочешь продолжать заниматься философией, препо давать необходимо. Да и сам лучше все поймешь, когда студентам объяснять станешь.

Владимир вышел из комнаты, и с его уходом в комнате воцарилась тишина. Павлу стало неловко за та кой неожиданный визит, тем более, он никак не ожидал увидеть Андрея. И хотя сейчас, сидя в кресле, он и не собирался вспоминать их распрей и даже то, что Андрей женился.

– А ты круто изменился, – улыбнулся Павел.

– А ты вот нисколько не поменялся, как был зану дой, так и остался. Не обижайся, я в хорошем смысле.

Как устроился-то после университета?

– Никак еще не устроился, в дурке лежал месяц, вот, только сегодня вернулся.

– А чего лежал, случилось чего?

– Да ну, так, военкоматчики направили.

– И что в итоге?

– Не знаю, мне ничего не сказали. Да я и так с войной оттуда свалил, отпускать не хотели. – Павел кри во улыбнулся. – Итоги будут ясны теперь только в конце сентября, мне уже повестку выдали. Ты-то как?

– Все хорошо, работы только много. Ты часом еще не женился?

Павел грустно улыбнулся:

– Да куда уж мне? Думаю, коли так дальше пой дет, так и вовсе не женюсь, – он опустил голову.

– Не зарекайся, всему свое время. – Андрей на се кунду замолчал. – А с книгой что? Уже издаешься?

На этих его словах Павел нахмурился еще боль ше:

– Да нет, Андрей, если честно, мне порой кажется, что я и вовсе исписался. Кажется, что писать не о чем, да и незачем. Это все так, бумагомарательство.

– Вот поэтому я и говорил, что ты нисколько не изменился, – серьезно начал Андрей, – нужно менять приоритеты.

– Смена приоритетов – полезное дело только в том случае, если в них выигрывает жизнь.

– Да брось ты эти свои заумные фразы, Паш. По слушай себя, ты как наш семинарист говоришь!

– Нет, послушай, – перебил его Павел. – Человеку в мире не так уж много дано, и его счастье – единствен ная компенсация за бедность жизни, но и счастье-то не подвластно человеческой воле.

– А что же тогда подвластно?

– Не знаю, – Павел опустил глаза.

– Бросай эту свою философию, Паш, она предаст тебя, вот увидишь! Хватит, пора уже взрослеть, хватит уже себя хоронить.

«Бросить?! Но как?!», – думал Павел. Философия ведь возникает, когда мир для человека чужим становит ся. Философия и есть отчуждение, она пытается выстаи вать в свете этого отчуждения, но… – И как можно бросить то, что во всем мире еще ассоциируется хоть с какой-то надеждой? – Вопрошал Павел по дороге домой. – Мне ведь, по большому счету, не на что больше надеяться, все остальное стало мне чу жим, друзей нет, жены нет, дома тоже нет.

– Раз уж Андрей повзрослел, нужно и тебе заду маться. Может быть, настало время перемен? – Спросил я.

– Ну, каких еще перемен? Глупости все это, ты же знаешь. Быть мещанином, наверное, тоже призвание.

Мне не повезло лишь с тем, что я свою бездарность очень явственно осознаю.

– Нет, бездарность, это слишком просто, слишком по-юношески. Рано ты, брат, капитулируешь.

– А что же мне еще делать?

– Бейся. Не сдавайся, может быть, еще получится проломить эту стену. В худшем случае заработаешь со трясение.

– А в лучшем – убьюсь...

От разговора с собой Павла отвлекла женщина, которая подозрительно всматривалась ему в лицо. Он густо покраснел, когда заметил, что разговаривает в го лос, поэтому остановился, чтобы закурить и пропустить любопытную барышню вперед. В душе Павла осталось какое-то гадкое чувство зависти, он вдруг подумал, что это должно было быть его счастье, его жизнь. Но эта са мая жизнь распорядилась по-другому, и Андрей смог то, что Павлу не удалось.

С другой стороны, за долгие годы своего душев ного отшельничества Павел успел привыкнуть к недося гаемости человеческой жизни, он любил и ненавидел эти простые человеческие ценности, тосковал по ним ноча ми, но ничего не делал для того, чтобы их приобрести.

Себя же он утешал лишь тем, что не все в этом мире в его власти, что действительность не подчиняется его во ле, и что он не может заставить кого-то полюбить его, равно как и себя заставить у него не получалось. В этом Павел видел свою личную жизненную драму. И все бы хорошо, кроме одного небольшого пункта. Раньше, на первом курсе, когда он мнил себя Раскольниковым, ему казалось, что у его жизненной нищеты есть оправдание.

Что это цена, которую он платит за свою инаковость, за свой талант и возможность открыть глаза людям на про исходящее. Но писателей много, а он, видимо, родился не в том месте не в то время, и вряд ли был способен пробить лбом стратосферу, выйти к новой высоте, а главное, показать другим путь в занебесные выси. И чем старше он становился, тем отчетливее в его голове зву чала мысль, что он просто неудачник, а жизнь не любит неудачников. Небесное царство не открывается лентяям, его нужно завоевать, а воином Павел не был. Свое жал кое существование он оправдывал тем, что решился из менить мир, но в душе он всегда понимал, что на самом деле он просто не решался жить, сама жизнь была для него непосильной задачей.

Мало быть изгоем, чтобы хоть что-то из себя представлять. Да, гениев не понимает и не принимает эпоха, но если человека не понимают и не принимают, это еще не значит, что он гений. И Павел надеялся, что гениями не рождаются, что у него еще есть шанс выйти к свету. Но истина не продажная девка, к тому же она по стоянно меняет лица, и просто так ее не узнать. Тем бо лее, бывают такие истины, которых лучше и вовсе не знать, ибо выпустив их на волю, уже не скрыться от их теоретической беспощадности. Павел отчаянно хотел порвать с философией, чтобы суметь сделать хоть что-то ощутимое, чтобы почувствовать, наконец, в полной мере свое присутствие, не призрачное, неуловимое, а настой чивое и почти эмпирически грубое, чтобы убедиться, на конец, что он существует. Потому что, если он действи тельно чего-то стоит, его существование уже оправдано, он нужен, не кто-нибудь, а именно он. Но действитель ности не были нужны все эти мытарства, и это убивало в Павле всякое желание что-либо делать. Он прекрасно знал, что от ненужных побед остается усталость, как бы ло в старой песне Макаревича.

Иногда Павел просыпался ночью с ужасным чув ством, будто время ускоряется. Еще вчера он выписался из больницы, сегодня уже конец августа, а будущее пре дельно неясно, нет ни устойчивого плана действий, ни видимых перспектив. Единственное, что было абсолютно ясно – необходимость явиться на призывной пункт для проведения мероприятий, связанных с призывом на во енную службу. Оставался месяц, в который Павел решил не ждать у моря погоды.

Утром он зашел в университет, узнать, дадут ли ему хоть какую-нибудь нагрузку в этом семестре. На грузка, как оказалась, составила немногим больше сотни часов, – две группы вечернего отделения, математики и физики.

– Москва не сразу строилась, – прокомментировал это Владимир, которого Павел встретил на кафедре.

– А сколько это пар в неделю?

– Две, – ответил Владимир. – По договору за се местр ты сможешь получить какую-то копеечку, но не жди многого, считай исходя из семидесяти рублей за академический час.

– Великолепно, – буркнул Павел и вышел в кори дор, но вдруг остановился и обернулся к Владимиру. – Слушай, – полушепотом начал он, – я все хотел спро сить, как так получилось, что Андрей тебя обскакал и женился раньше?

Как показалось Павлу, Владимир даже изменился в лице от этого вопроса. Он несколько секунд молча смотрел Павлу в глаза, потом тяжело вздохнул и ответил, что для этого случая у него не нашлось денег.

– Но ведь деньги не главное, – возразил Павел.

– Не главное, – горько усмехнулся Владимир. – Но куда без них? Кажется, Маркс говорил, будто жалел, что женился, ибо жене ничего не дал, и прожил, в об щем-то, всю жизнь в бедности. На зарплату кандидата даже квартиру снимать не получится, не то, что семью содержать.

– Так может быть, проще уйти на другую работу?

Семья-то важнее… Владимир рассмеялся:

– Знаешь, я по этому поводу приводил всегда та кой пример, для пущей ясности проблемы. Представь себе юношу и девушку, которые безумно друг друга лю бят, но по каким-то внешним не зависящим от них при чинам не могут быть вместе. А теперь скажи мне, сможет ли другая девушка утолить печаль и горе молодого чело века, если ему суждено навеки проститься с его люби мой? Уж я-то знаю, проще перенести нищету, чем жить несобственную жизнь, но в нашем обществе это никому не нужно. Поэтому, кстати, меня семинаристом родители и называют. Я, конечно, ищу выход, но, знаешь, мне как то не особенно верится, что что-либо путное удастся найти. Знаешь, как печально видеть кандидатов наук, ко торые подрабатывают охранниками в ночных клубах? – Владимир вздохнул. – В общем, если ты хочешь посвя тить свою жизнь науке, с этой проблемой тебе придется столкнуться воочию. Либо нищета, но наука, либо рабо та, третьего, как видно, в нашей стране не дано. А глав ное – не ищи понимая в обществе, если решишь посвя тить жизнь поискам истины – общество никогда не раз делит с тобой твоей страсти… Хотя ты прав, дело, ко нечно, не в деньгах. – Он на секунду замолчал. – Чтобы жениться, нужна, прежде всего, невеста, а деньги – так, отговорка, да и только... – на том Владимир и ушел.

Павел, конечно, знал, что без научной степени ему никто не даст ставку на кафедре, к тому же в универси тете сложилась уже своя научная школа, и кандидатов в городе хоть отбавляй, меж тем количество студентов уменьшается, а значит, сокращаются часы, которые вы деляют кафедре. Насколько Павел слышал, философию вообще хотели сделать факультативом, и хотя пока это не реализовано, на непрофильных факультетах ее препо дают всего лишь семестр. А что можно рассказать сту дентам за семестр? И вообще, как выстроить программу лекций? Павел теперь воочию столкнулся с этими про блемами. Он с удивлением обнаружит, что на составле ние лекции у него уходит два дня как минимум, но все это будет позже, осенью. На первую лекцию к Павлу придет всего лишь три человека.

Не нужно говорить, что это очень сильно ударит по самолюбию Павла. Он отчаянно будет пытаться за ставить студентов посещать его занятия. Но на вечернем отделении в основном учатся уже взрослые люди, со всеми вытекающими отсюда заботами, со своими сло жившимися стереотипами мышления, ценностями. Ни кто не любит, когда ему лезут в душу, и при необходи мости люди будут защищать любые ценности, даже са мые простенькие и незатейливые. В общем, Павел не увидел в глазах своих студентов никакого отклика на те истины, о которых он им пытался рассказывать. А с дру гой стороны, Павел увидел жизнь университета изнутри.

И если снаружи все выглядит очень даже привлекатель но, ведутся разговоры о большой науке, внутри эту науку почему-то очень сложно отыскать, изнутри большая нау ка очень сильно похожа на большую бюрократию. У Павла возникло горькое чувство, что за ту науку, которая осталась в современных университетах уже и не стоит идти на костер.

Все это нагоняло на Павла тоску. Он чувствовал смертельную усталость и головные боли, приходя домой после работы, или просиживая ночами над текстами лек ций. С другой стороны, его пугала надвигающаяся воз можность стать полным банкротом, уйти в армию. За не сколько дней до медицинской комиссии он сделал сним ки ступней, которые от него, правда, никто не требовал.

Но Павел помнил, что весной первого курса его забрако вали именно за плоскостопие. Справедливости ради сле дует отметить, что старания Павла оценили в военкома те. Хирург очень долго ворчала на Павла за то, что он сделал снимки в частной клинике, а не в государствен ном учреждении по месту прописки. И хотя оной у Павла не было, это никого не беспокоило. Хирург выписала ему направление на двадцатое ноября в диагностический центр, что означало лишь отсрочку собственно заключе ния комиссии. Психиатр, напротив, заверил Павла, что в армию тот не пойдет ни при каких обстоятельствах, од нако диагноза ему не сообщил, сославшись на закон, принятый в 1937 году, согласно которому врач не имеет права разглашать результаты военной комиссии, даже самому призывнику.

Но, забегая вперед, скажу, что за последнее время Павел работал над двумя произведениями. Он, конечно, окончательно уже разуверился в этом бумагомарательст ве, но что-то все одно держало его перед монитором не сколько ночей подряд. Первая повесть была закончена еще весной пятого курса, над второй повестью он начал работать после того, как сжег свои дневники. Последняя повесть, в общем-то, и есть выжимка из больничных за писей Павла – «Смутное время». Первая – противоречи вая, она вспыхнула в голове, как молния, и быстро угас ла, на минуту ослепив Павла. Он вынашивал ее еще с осенней поездки в Петербург, когда в поезде читал Фау ста. Но вылилась в законченный текст она совсем не ожиданно. Хотя повестью ее сложно назвать, разве что с массой оговорок, скорее это получился очерк, импрови зация на известную тему.

Фауст’ Фауст лежал на разложенном диване. Уже по при вычке он уснул в одежде, даже не сняв белую рубашку, которая теперь стала мятой и грязной, ибо и диван Фауст никогда не застилал. Он не был беспорядочным челове ком в полном смысле слова, скорее просто увлекался.

Комнатка его была живой иллюстрацией старой присказ ки «черт ногу сломит». Но всякий раз, когда Фауст думал об этом, его одолевала зевота.

Вел Фауст в основном ночной образ жизни, по долгу засиживался за книгами, а просыпался к вечеру.

Ночью интереснее читать, чем днем. Днем же он выхо дил из дома только по крайней необходимости, чтобы зайти на кафедру или сходить за продуктами. Он писал диссертацию по журналистике (да-да). И это было его самым надежным оправданием, дескать, он, Фауст, за нимается наукой, пронзает мыслью мироздание, так что ему простительно чудачество. И даже его беспорядок никого не должен приводить в уныние.

Но сказать по правде, никого в уныние его беспо рядок и не приводил. Так было исключительно потому, что Фауст никого к себе не приглашал. У него не было ни друзей, ни подруг. И хотя он был, в общем-то, очень одиноким человеком, никто бы не мог сказать, что Фау ста этот факт слишком уж печалил. Напротив, он радо вался собственной свободе от всяких возможных услов ностей. И хотя все его разговоры происходили только на кафедре, Фаусту их всегда хватало. Здесь были люди, которые всю жизнь потратили на науку. Написали уже свои диссертации и монографии, безвозвратно испортили себе зрение в библиотеках, выдумывая очередные пытки для студентов.

«Скукота», – думал Фауст, наблюдая за ними. Ему действительно было непонятно, зачем жертвовать жиз нью ради того, что никому, в принципе, и не нужно.

Только бестолковых студентов мучить этой писаниной.

И если бы это приносило деньги, или удовольствие, была бы хоть возможность понять. А так – чего с них взять, чудаки.

Сам Фауст, впрочем, был еще более странен. Лю ди, которые окружали его на кафедре, хотя бы имели цель в жизни. Они приходили на кафедру с радостью, занимались любимым делом, с жаром читали лекции студентам, радовались их блестящим глазам, подходили на максимально близкое расстояние, душу свою раскры вали. А если попадались хорошие студенты, тех носили на руках и нарадоваться не могли, что их дело, их наука, их познание будет жить. Фауст занимался познанием скорее от нечего делать. Он с пренебрежением, даже с брезгливостью, смотрел на студентов. В школе его не любили, в институте – тоже не особо жаловали, он был сереньким студентом, ходил по коридорам как «призрак коммунизма», сидел в читальном зале, а по ночам прово дил все время в интернете. С людьми отношения лади лись плохо, а в интернете лица его никто не видел. Да и обязательств у них никаких не было. Они друг друга не знали, в общем-то, им было плевать на него, и ему на них было плевать. Но иногда Фаусту все же казалось, что ему было бы совсем скучно и невыносимо без этих случай ных собеседников в сети.

Он был обычным среднестатистическим «книж ным червем». Книжки – единственные друзья, хотя вряд ли их дружба была взаимной. Фауст не был разборчив в литературе и, не смотря на то, что не сильно жаловал бульварное чтиво, без пиетета относился и к классике, изучение наук чередовал с эзотерикой и вообще презирал кабинетных ученых. Академическая ученость восприни малось им как инфантильность. Глупо, с его точки зре ния, отдавать жизнь математике, как, впрочем, и любому делу, связанному с напряжением ума (только ли ума?).

Помимо же беспорядка в его комнате приметным было то, что здесь были хаотично распределены символы совершенно различных культур. Начиная от каких-то ас трологических таблиц и знаков «инь ян», заканчивая пентаграммой, которая висела на шкафу на гвоздике.

Иконы разве что невозможно было здесь найти – христи анство вгоняло Фауста в тоску напоминанием о спасении души.

Фауст крепко спал, сраженный хмелем. Частенько бывало он пил вино в интернете. И теперь вот, после очередных рыцарств, лежал хмельной, не видя снов.

На пустой тарелке, рядом с монитором, возгоре лось алое пламя. Из огня появилась недовольная физио номия Мефистофеля. Он оглядел комнату и удивился.

«Наверное, мне сюда», – подумал он про себя и улыб нулся. Несмотря на то, что он был, конечно же, чертом, беспорядок его все-таки вогнал в уныние на минуту. Бу дить Фауста он не хотел, поэтому молча стоял над ним, почесывая козлиную бороду.

– А, это ты. – Фауст на миг испугался, открыв гла за, но быстро взял себя в руки. – Что тебе надо?

– Хорошо же ты меня принимаешь, – усмехнулся Мефистофель. – А где же «здравствуйте»? Или к тебе часто такие гости заходят?

– Я тебя не приглашал, – ответил Фауст. – Хотя не скажу, что ты совсем некстати. А такие как ты, я пола гаю, приходят только один раз, нет?

Мефистофель задумался:

– А кто их знает? Некоторых приходится уговари вать.

– И как ты их уговариваешь?

– Всех по-разному: кому просто договор, кого пу гать нужно, кого-то пытать. Каждому, в сущности, свое, сам знаешь. Так что там за дела? Говоришь, я кстати?

– Не то, чтобы совсем уж кстати, но я тебе не сильно удивлен.

Мефистофель подвинул стул, и сел:

– Ладно, рассказывай, что тебя интересует, будем думать над вариантами.

Фауст нервно рассмеялся и протер лицо руками:

– Меня ничего не интересует.

Мефистофель долго посмотрел на Фауста:

– Быть того не может. – Медленно произнес он. – Держи-ка для начала водички газированной, чтобы голо ва свежее стала.

– А что здесь? – Фауст осушил стакан.

– Здесь? Хм, ничего особенного. Лимонная кисло та и аспирин. Все просто как дважды два, лучшее средст во от похмелья – язва.

– Не смешно. – Отрезал Фауст. – Надеюсь, за столь чудное средство ты не возьмешь с меня платы.

– Не возьму, не беспокойся.

Фауст приподнялся на локтях. Он выглядел до вольно жалко. Вчера он засыпал в костюме, проснулся без пиджака, от которого, видимо, освободился во сне.

– Глупо одевать смокинг, если идешь на свидание в интернет. – Злобно улыбнулся Мефистофель, заметив, что Фауст потерял свой пиджак.

– А ты в чужой смокинг не суй нос, тебя он мало касается.

Мефистофель усмехнулся:

– Меня он-то и особливо касается. Честное слово, уж насколько я сам развратен, но ты, голубчик, и меня переплюнул.

Фауст недовольно фыркнул.

Мефистофель взял за поля шляпу, которая только что появилась у него на голове, положил ее на диван к ногам Фауста и бросил в нее несколько монет:

– Браво, сударь. Такой наивной пошлости я не ви дел еще ни разу. Если бы ты голым в интернет выходил, это было бы, право, не так смешно. Вот я грешным делом и подумал, что надо к тебе наведаться, если ты на свида ния в интернет ходишь. В костюме.

– А ты не думай грешным делом. Миру и без тебя умников хватает. – Нахмурился Фауст.

– Я пришел предложить как раз то, чего тебе не хватает.

– И чего же?

– Натурализма. – Сказал Мефистофель, и тут же материализовал себе сигарету с длинным мундштуком.

– Натурализма мне и без тебя достаточно.

– Ну да. Свидание в интернете – это же так нату рально. Я уже не говорю о большем. Только люди могли до этого додуматься. Высылаешь свое резюме в сеть, а люди читают и начинают с тобой общаться. Брачные контракты не так пошлы в сравнении с этим. Вот напишу я как-нибудь резюме в сеть, представлюсь господином всезнайкой, глядишь, и свадьбу в сети отпраздную с ка кой-нибудь восьмиклассницей. И она не узнает, что я – черт, и я не узнаю, что она не мисс-вселенная среди уча щихся средней сельской школы, в которую каким-то не постижимым образом провели интернет. Идеальный брак.

– Не тебе об этом судить. Тоже мне, натуралист нашелся.

– Забавно мне тебя слушать, Фауст. Ласкает слух твоя желчь. Так и видно, наш клиент. Вечно недоволь ный. А давай-ка мы тебе подберем какую-нибудь осо бенную совершенно услугу.

– С чего это ты решил, что я недовольный? Мне всего лишь скучно. А в остальном – все у меня в достат ке.

– И чем же тебя развлечь?

– Ты же черт, ты и думай.

– Я черт, а не клоун, ты не забывайся.

– Ой-ой, напугал. – Фауст посмотрел прямо в гла за Мефистофелю. – Знаем мы вашего брата. Все пугать изволите, а на деле – ничего-то вы не можете.

Мефистофель зашипел, но Фауст прервал его:

– Ты ведь не сможешь сделать так, чтобы те по донки, что меня в школе все время задирали, этого не делали.

– А зачем? Думаешь, мне это нужно? Я могу по мочь тебе им отомстить. Причем, отомстить так, как тебе и не снилось. Подвергнуть их самым нечеловеческим мучениям.

– Ну, вот я и говорю, ты бессилен. Думаешь, мне нужны их мучения? – Твердо произнес Фауст. – Нис колько. Мне нужно было, чтобы они оставили меня в по кое. Но этого ты исправить не можешь.

– Я не живу прошлым, в отличие от некоторых. – Огрызнулся Мефистофель.

– Ну-ну, оправдывайся.

– Послушай, кто из нас здесь черт? – Зарычал Мефистофель, так, что затряслись оконные стекла, а у Фауста закружилась голова.

Фауст упал на диван и с ужасом посмотрел на черта.

– Извини, – сказал Мефистофель. – Двадцатый век мне окончательно расшатал нервы. Слишком много бла годетелей. Ладно, продолжим. Ты же вроде ученый, да?

– Как будто да. – Отозвался Фауст.

– А давай мы тебе нобелевскую премию сообра зим.

– Ее и без тебя сообразить можно.

– Ну что ты мелочишься, – оборвал его Мефисто фель. – Ты только представь себе, через год ты закон чишь писать свою диссертацию. Еще через полгода на значат ученый совет. На кафедре твою работу утвердят нехотя, особливо вглядываться в нее никто даже не ста нет. И вот, за две недели до назначенного дня защиты в адрес ученого совета придет письмо из столицы. И будет в том письме написано, что защита будет отменена. И что они, лопухи, даже прочитать диссертацию толком не смогли, а уже затеяли защиту. Еще через два дня за то бой приедет зрелый мужчина в черном костюме с козли ной бородкой и найдет тебя на кафедре, как раз в тот момент, когда заведующий будет отчитывать тебя. Этот человек при тебе отчитает заведующего кафедрой, ска жет, чтобы он внимательнее перечитал твою диссерта цию. А тебе скажет, что твоя работа достойна, несо мненно, большего, и что в Академии Наук тебя хотят ви деть лично. И уже выделены деньги для того, чтобы ты продолжал исследования, а при защите, которая теперь будет проходить в столице через полторы недели, тебе жалуют сразу докторскую степень вместо кандидатской, дадут место в академии и работу в НИИ, причем, тебе выделят даже личный кабинет и несколько человек в ас систенты.

Фауст закрыл глаза.

– Еще через три года ты выпустишь свои первые разработки. Они сразу же начнут обсуждаться во всех научных обществах по всему миру. Через год тебе все общим решением присуждается нобелевская премия. И ты становишься самым молодым ее лауреатом. Фамилия Эйнштейна меркнет рядом с твоей, ты гений, тебя хотят видеть на всех званых ужинах, на всех интеллигентских раутах. Твоя фамилия популярнее Гарри Поттера, твое имя уже упоминается в научно-фантастических романах, в Голливуде готовятся снимать фильм про тебя. Издате ли и писатели дерутся за право напечатать и издать твою биографию. Крупные журналы постоянно высылают к тебе своих агентов, чтобы пригласить тебя на интервью, поделиться секретом успеха. Никто не верит, что тебе нет еще даже тридцати. В мире создается культ науки, чьим лицом ты теперь являешься. Количество твоих по клонниц перерастает все самые безумные пределы. Все самые крупные университеты предлагают тебе занять на них кафедры, или просто прочитать доклады. Все пони мают, что еще чуть-чуть и нобелевскую премию станет необходимо расширить, ибо ее явно недостаточно, чтобы обозначить всю важность того открытия, которое ты со вершил и еще совершишь в будущем. Ты станешь вла стелином науки, той науки, которой только пожелаешь.

– Да-да, – Фауст запнулся. – Меня университет ская бюрократия замучает. Или после очередного докла да, ко мне подойдет человек в штатском и выстрелит в затылок.

– Вопрос личной безопасности мы с тобой живо разрешим, не беспокойся.

– Ты воплощенная гегелевская мировая идея, вот что я понял.

Мефистофель хищно улыбнулся:

– А чем тебе Гегель не угодил, а тем более его идея?

– Тем, что ты, как и она, ради своего удовольствия людьми манипулируете, а как они выполняют все ваши желания, вы их выбрасываете.

– Ну, тогда давай тебя знаниями наделим такими, которые бы объясняли все. Чтобы ты сам всю смелость гегелевской идеи понял. Давай? Ты будешь знать абсо лютно все! Хочешь?! – Мефистофель вошел в раж.

– А я и так много знаю, – остановил его Фауст. – Кому эти знания вообще интересны?

– А что, по-твоему, интересно?

– Мне, знаешь, вообще ни до чьих интересов дела нет. Как и остальным людям, они ничем кроме себя не интересуются.

– Ну, так давай откроем им какую-нибудь душе щипательную истину про них самих, про человека им что-нибудь расскажем. Как тебе такая мысль? – Мефи стофель, казалось, был очень воодушевлен.

– А зачем мне открывать что-то? Мне за какую нибудь такую истину народ оторвет голову, так всегда бывает. Да и зачем мне на голову обывателей грязь лиш ний раз лить?

– А если ты докажешь, что природа человека ко ренится в добре?

– Нет, я не стану этого доказывать, за это они ме ня тем более в порошок сотрут. Я же так им всю малину обломаю. Да и вряд ли ты сумеешь это доказать.

– Угу. Как это я, черт, да и не сумею? – Мефисто фель нервно усмехнулся.

– Читали мы, однако. Достоевский писал. Суще ствование черта еще ничего не доказывает. К тому же, чем докажешь, что ты черт?

Мефистофель удивился и почесал козлиную бо родку.

– А ничего, что я из огня у тебя в комнате вышел, это тебе ни о чем не говорит?

Фауст посмотрел на него без интереса:

– Вряд ли чертом сегодня удивишь кого-нибудь.

Они здесь на каждом углу. А люди? Люди жаждут обма на. Так что, знаешь, они будут только рады, что ты из огня появляешься. Они еще будут просить тебя на «бис»

из огня выйти, – Фауст улыбнулся.

– Тогда я напущу голод на вашу землю, заражу воздух, отравлю воду. – С расстановкой проговорил Ме фистофель.

– Вяло. – Отозвался Фауст. – К тому же, все это и так уже отравлено и заражено. Ты вот что пойми, ника кой метафизики нет теперь, а посему и ты тоже не черт, и объяснить они тебя смогут. Даже так смогут, что в учеб ник по биологии записать додумаются. Вот умора, гене тики расшифровали геном черта! Хорошая статья для первой полосы. Так и вижу заголовки газет и удивленные лица читателей.

– Класс. – Ответил Мефистофель. – Узнаю руку мастера. Творчества в тебе хоть отбавляй, а вот жизни как-то маловато будет. Сидишь за книгами и ненавидишь книжников. Каково это, презирать людей, к которым сам принадлежишь? Или это еще с детства?

– А давно ты в психоанализ записался?

– Лет эдак семьдесят или немногим больше. С тех пор, как Фрейд объяснил монотеистическую религию.

– Ты находишь его убедительным?

– Нисколько. Но с ним весело соперничать. Он усложнил мне работу. Раньше было интересно смотреть на лица, а теперь искушать стало трудно. Все и так уже искушены. Только властью, наверное, да познанием ос талось искушать – их недостает человечеству.

– О, да. Все дело в знании как будто бы. Нет, зна ния слишком много. Ты радуйся, явно ведь твоя заслуга.

Ты ведь отец лжи, как-никак, а в нашем знании не оста лось никакой правды.

– Да, но вас это, кажется, нисколько не тяготит.

Вы даже в самом проигрышном варианте придумали се бе новую игрушку.

– Какую же?

– Постмодернизм, какую же еще. Вот ты вроде как ученый, а науки своей и не знаешь совсем.

– Это не игра. Это отчаяние. – Фауст приподнялся на локтях.

– А разве вы не любите своего отчаяния? Там, где ставка не превышает жизни, вам неинтересно. Правда раньше было интереснее, раньше вечная жизнь была. Вот чем люди рисковали. А вы? Смотреть противно, – Мефи стофель довольно улыбнулся.


– Сейчас зато смысл появился.

– Смысл чего?

– Смысл жизни.

– Ну, по тебе-то особенно заметно. Очнись, доро гой, какой у тебя смысл, о чем ты?

– Смысл в конечности человеческого бытия.

– Знаешь, в чем беда любой конечности? – Мефи стофель помолчал с секунду для внушительности. – В том, что она конечна. Пока жив – упивайся, а как смерть придет – извольте, сударь-с, не напиться перед смертью.

Можно, конечно, сколько угодно трубить, дескать, иначе ничего почувствовать нельзя. Но ваше счастье так вооб ще ничего не стоит, ибо отравлено-с. Причем, боитесь-то вы упустить в мелочах, крупного теперь и вовсе никто не замечает. Близоруки-с.

– Да что ты знаешь о человеческом счастье?

– Исключительно то, что оно очень скоро портит ся и легко ломается. Как, впрочем, и вы сами.

– А ты, наверное, и все методы знаешь, как чело века-то сломать?

– Конечно, это же моя работа. – Мефистофель расправил плечи. – Только ты забываешься. Я не разжи гаю огонь, я только его следка раздуваю. Ломаю не я людей, они сами в печь бросаются.

– Ага. Не своими руками ломаешь? А чьими? Об щества?!

– А мне общество не интересно совращать. Обще ство – это абстракт, в большей или меньшей степени ка сающийся индивида. А вот сам человек – вот что дейст вительно интересно. Так что с обществом – это ты оставь людям, им интересны абстракции, не мне. Тут можно, конечно, развернуть наукообразный спор, будто человек и общество относятся друг к другу как квантово механический объект к макрообъекту в классической ме ханике. С позиции классической механики никогда не описать поведение атома, он получается как в идеальном газе, абсолютно усредненным. А от квантовой механики к классической еще не придумали лестницу. Точка раз рыва, если ты понимаешь, о чем я. Мне с трупами рабо тать не интересно. Интересно смотреть на конкретную редукцию пси-функции, после редукции, правда, уже и наблюдать-то мне незачем. Искушаешь вот так электрон всякими щелями, а тут он раз и сам определился, а до того он где был и чем, волной или частицей?

– Чтобы стать чертом, надо сначала в институте выучиться?

– Я всегда был троечником. – Мефистофель под мигнул Фаусту.

– И что ты мне предложишь?

– Общество тебе не мило?

– И что с того?

– Может быть, несколько хороших реформ спасут положение? – Мефистофель лукаво улыбнулся.

– Дальше уже некуда реформировать. Двадцатый век, говоришь, тебе нервы расшатал?

– Скучно с тобой, Фауст. Как будто фантазии в тебе живой нет. Пока пациент жив, можно реформиро вать его здоровье сколько угодно.

– В таком случае, ты не по адресу. Мне общество до лампочки Ильича, знаешь ли. К тому же после всех твоих мытарств в двадцатом веке менять что-то совсем бессмысленно. Лучше уже не станет, а хуже сделать лю ди и без меня сумеют.

– Власть. Разве она тебя не искушает? Разве все народное поклонение не будоражит тебе кровь?

– Я не выношу вида крови. И тем более, не хочу, чтобы мою кровь что-то будоражило. Как будто только поклонение и есть настоящий соблазн. Оно все равно на скучит.

– А тебе нужно так, чтобы ни в коем случае не на скучило? И даже попробовать не интересно?

– Наскучит-наскучит – точно знаю. Мне власть, что мертвому припарки. Никогда не было особенных ам биций. Даже на выборы лень идти.

– Если бы ваши выборы чего-нибудь еще стои ли… – Мефистофель вдруг прервался.

– Вот тебе и оговорочка по Фрейду. – Усмехнулся Фауст.

– Хотя согласись, изобретение того стоило.

– Оговорка тоже ничего.

– Чего же ты тогда желаешь? – Мефистофель, ка залось, уже подустал спорить.

– Я? Ничего не желаю… Мефистофель напрягся:

– То есть, как это так ничего?

– Да вот так. Для низостей и прочей муеты-суеты контракт с чертом не нужен, и так навалом – бери, не хо чу. Лишь бы голова потом не болела. – Фауст вдруг ос тановился.

– Так, – нервно отозвался Мефистофель, ожидая его желания.

– И вот еще, контракты – это прошлое. Если мы договариваемся, то только на время. После можешь ли ты сделать так, как время мое выйдет, чтобы я совсем умер?

– Как так совсем? – Мефистофель поднял бровь.

– Ну, вот так, чтобы вообще умереть, чтобы ника кой загробной жизни и так далее.

– Как так? А как же вечная жизнь? – Мефисто фель, казалось, расстроился.

– А что мне с ней делать? – отозвался Фауст.

– Скучно с вами, редуцированные вы все какие то… – Сказал Мефистофель и тут же исчез.

Но оттепель в жизни Павла, конечно же, не была связана лишь с военкоматом и теми нелепыми литера турными экзерсисами, к которым его побуждала бессон ница. Ведущую роль в таянии вечных льдов сыграла, как нам доподлинно известно, женщина. Волею судеб ей оказалась Марина, и хотя у Павла были вполне здравые соображения на сей счет, те чувства, которые вызывало в нем ее присутствие, перевешивали всякое желание рас суждать. Но история, связанная с ее появлением в жизни Павла более чем запутанна.

Нет, я не хочу расписывать здесь всю ту мыльную оперу, участником которой Павел ежедневно становился, хотя с ночи, отправляя ей последнее сообщение, обещал себе выйти из игры. Тем более что все эти сообщения были тщательно потерты, дневниковые записи сожжены, равно как и все те глупости, которые обычно сопровож дают влюбленность. Но если можно уничтожить пере писку в Интернете и дневники, невозможно обнулить состояние души, Павел так и не смог найти для себя того катарсического средства, которое избавляло бы его от переживаний. Но кроме новых переживаний были еще и старые, те раны, которые Павел не долечил еще с про шлой своей весны.

Можно ли назвать эти отношения любовью? Вряд ли. Скорее эта была какая-то судорога, обоюдный нев роз, невротическая привязанность, как называл ее Павел.

Он тосковал по этим отношениям, хотя понимал, что, в общем-то, все, что только существует, реально лишь в его голове. Что происходило в ее голове, Павел не знал.

Он мог судить о ее чувствах лишь по косвенным призна кам, но вместе с ними он мог найти еще сотню других, которые решительно свидетельствовали об обратном.

Больше всего, конечно, Павла смущал тот факт, что у Марины был избранник, мальчик, с которым она уже не сколько лет состояла в отношениях. И от этого Павел чувствовал себя настоящим идиотом, а Марину в шутку называл своей Настасьей Филипповной. Ей он об этом, конечно же, не говорил.

Но самое ужасное, что он находил в ней, и что, по его мнению, было действительной причиной, по которой он не мог ее забыть, это ощущение ее полной беззащит ности, предельно допустимой слабости, переходящей все возможные границы. Нет, она не казалась беспомощной, она казалась настолько хрупкой, что требовала какого-то особенно бережного отношения к себе. Она сама по себе, как казалось Павлу, вызывала какой-то совершенно не объяснимый прилив нежности. При всей ее солнечной яркости она умела оставаться невидимкой, скрывалась за спинами сверстниц и всегда говорила тихо, вкрадчиво, так, что вряд ли кто-то мог бы сразу вспомнить ее голос или, скажем, цвет глаз. Но при этом она совершенно не постижимым образом выделялась из строя своих сверст ниц. В общем, она с легкостью располагала к себе людей, а Павел долго ломал голову, почему же он заметил ее в университете только весной, почему не встречал ее раньше?

Впрочем, совсем скоро перед Павлом возникнут совершенно другие вопросы, не такие теоретичные, но от этого не менее беспощадные. А что, в сущности, он мог бы ей предложить? Павел прекрасно знал ответ на этот вопрос, но никакие ответы не удовлетворяли его изму ченную душу. Как я говорил, эта была мучительная связь, и все эти переживания и разговоры по душам с са мим собой на трезвую голову ни к чему путному не при водили. Он всякий раз приходил к выводу, что ничего не может, но почему-то и оставить ее не мог, не мог ей не писать. Причем, в моду это вошло после того, как он, бу дучи в серьезном подпитии, не удержавшись, отправил ей смс глубокой ночью. Худо-бедно ответив на этот во прос, может быть, не в уме, а где-то глубоко в душе, Па вел тут же приходил к следующему, более сложному:

даже если ему и найдется, что предложить Марине, как это сделать?

И эта его фундаментальная рукопись, наверное, только в свете присутствия Марины и обретала смысл.

Тут, конечно, стоит оговориться, дабы не вводить в за блуждение читателя, что Марине обязана структура этой рукописи, все прочее существовало до нее и непосредст венного отношения к ней не имело. Это только изна чально Павлу казалось, что ему, как писателю, есть что сказать, но с каждым днем он все сильнее разочаровы вался в людях, теперь он не видел смысла что-либо гово рить им, в его глазах читатель оглох окончательно и бес поворотно. Или, может быть, у него там просто плейер был в ушах, Павлу не было дел до мелочей, результат оказывался одним и тем же при любом раскладе. Но Ма рине он все же говорил, что он писатель, при этом, делал очень важный вид (правда, она все одно не видела), под нимал вверх палец и добавлял, что считает свое творче ство достойным внимания. Справедливости ради, нужно отметить, что творчество его приносило ему действи тельные страдания, хотя и проливало по несколько ка пель ясности на его голову в это нелегкое время.

Однако, размышляя над своими школьными года ми, Павел заметил, что во все время своих пьяных разго воров с Мариной ему приходят на ум совершенно стран ные вещи, такие, о которых он и сам, казалось, не был осведомлен. Например, в пиковый момент своего твор ческого кризиса он обнаружил, что на самом деле, в школе он не был мучеником, как ему, наверное, иногда хотелось бы. Конечно, скажет читатель, когда душевная мука захватывает человека, она и все его воспоминания и мысли окрашивает в собственные тона. Но эта мука, от чаянное переживание собственной вселенской слабости, была для Павла, в общем-то, родным домом (или вернее, концлагерем). Было две буквы «С» в месте его заключе ния, которые в то же время могли бы в равной степени выступать его вторым именем: слабость и сомнение. И лучшее, что приходило ему в голову, не скрывать этих откровений хотя бы от себя. Поэтому идея мученичества вызывала некоторый отклик в душе Павла, с него не мо жет быть спроса, его страдания незаслуженны. И вот с этих позиций ему вдруг стала ясна та таинственная при чина разлада с Кириллом. В каком-то похмельном бреду, как показалось Павлу, он вдруг вспомнил, почему его лучший школьный друг от него отвернулся. Или, точнее, я ему напомнил:


– И не надейся даже на то, что твоя способность врать превосходит способность окружающих эту ложь распознавать.

– Да и подумаешь, – недовольно отозвался Павел.

– Все люди лгут, поэтому никто никому ни на какую ложь и не указывает – сами не без греха.

– Ты, видимо, не о том думаешь.

– А о чем я, по-твоему, думаю?

– Если ты свой образ приукрасить хочешь до се рого кардинала, знай же, краски для этого у тебя малова то. Я бы даже сказал, что краски твоей не хватит даже ботинки кардиналу отполировать. Политиков заметно за версту, в твоем случае это дохлый номер.

– А… – А вот это, конечно. Расскажи ей, как тебя мучи ли в школе, может быть, она посочувствует.

– Хватит юродствовать! – прервал меня Павел.

– Может быть, это тебе уже пора перестать юрод ствовать? – парировал я.

Павел закурил сквозь тяжелую похмельную го ловную боль.

– Когда же ты уже, наконец, признаешься, хотя бы для себя, что мучеником ты никогда не был? – Я помол чал, подбирая слова. – Изгоем был, маньяком-одиночкой, недотепой, а, вот, нашел, наконец-то, нужное слово, рох лей! Ты был рохлей, а не мучеником. Мучеником был тот парнишка, которого вы в туалете на третьем этаже заперли на всю официальную часть выпускного вечера.

Вся школа терроризировала его, одноклассники достава ли на каждой контрольной, а он знал, что если он никому не поможет, его ждет неминуемая расправа. Или вот вспомни другого паренька, которого из-за пустяка изби ли девчонки в старшей школе. Что он, юноша, со всеми стереотипами, присущими нашему обществу, мог им сделать? А они, между прочим, сломали ему нос. Вот они действительно были мучениками, а тебя миновали все возможные треволнения.

Павел посмотрел на меня с нескрываемой злобой.

– Поэтому, друг ты мой заброшенный, от тебя и отвернулся Кирилл. Поэтому, кстати, он и общался со всеми этими проходимцами, им хотя бы и недоставало благородства, но они держались друг за друга.

– Откуда ты это взял?

– Да знамо откуда, прошлое у нас с тобой одно на двоих. Но не уходи от темы, – зарычал я и наклонился вперед. – Это случилось весной, в садике, когда вы после уроков вышли покурить с товарищами из класса. Ты то гда уже успел пригреться в лучах его славы. Так вот, к вашей компании подошли четыре человека, и начали на рываться на Кирилла.

– И что?

– И то! Вас было восемь человек, но ему никто не помог! Даже ты, друг, отошел в сторону! И вот этого он тебе не простил. А ты почему-то ничего, живешь и не паришься… – Но они ведь ничего ему не сделали?

– Хорошее оправдание, что ж… продолжай в том же духе, у тебя отлично получается.

– А что я один мог сделать?

– Об этом я и говорю. Что ты, рохля, мог сделать?

Но ты-то ведь никому в этом не признаешься. Ни за что – тебя ведь все сразу разлюбят. Ты только и прячешься за какой-то своей исключительностью, а на деле просто размазня. А главное, ты хорошо устроился, писатель он, видите ли. Да если бы Марина только могла представить, какая ты на самом деле рохля, она бы и не посмотрела бы в твою сторону. Но вместо правды, ты говоришь, что ты писатель. Супер! Ты ведь даже и не представляешь, ка кой удар ты ему нанес тогда. Из всей этой его компании ведь только ты его слушал, ты ему, конечно, завидовал, и соревновался с ним, но кроме тебя его никто не мог по нять. Ты мог не предавать его тогда, но сохранность соб ственной морды тебе важнее друга! И нечего кривиться, смотри правде в глаза!

– Если перед кем я и виноват за свою собствен ную слабость, так это перед собой. Я сполна за нее рас плачиваюсь.

– Не, ну это натурально меняет ситуацию! Конеч но, он, видите ли, уже расплатился за всех тех, кому не помог, когда требовалось! Как это удобно, а главное, от тебя ведь ничего даже и не требуется! Ты главное, не принимай никаких решений, оставайся собой и будешь оправдан.

– А на что я, по-твоему, должен решиться?

– Да хоть на что-нибудь! Тебе же не так мало лет, найди себе хорошую работу, жену, дом, перспективы.

– Перспективы нужны тому, у кого смысл в на стоящем есть, – промямлил Павел. – Я вот так и не на шел ни одной причины что-либо менять. Не потому что мне так хорошо, а потому что я не знаю, возможно ли что-нибудь изменить?

Павел долго посмотрел в зеркало, потом продол жил:

– Все вот говорят, мол, горе одаренному ребенку.

Дескать, с одаренного ребенка и спрашивают втрое больше, чем с обычного, но он-то, по крайней мере, зна ет, где может приложить себя, свои силы. У него есть способность хоть к чему-то! Ему есть смысл пускаться в долгое плавание, рисковать, ибо есть действительная, реальная возможность найти землю обетованную. А вот жизнь бездарности ничто не озаряет, у него нет ни талан та, ни оправдания. И даже в том случае, если душа его рвется в иные миры, никто его туда не отпустит, дескать, вряд ли он выдержит все тяготы пути, и рука у него не столь крепка, и зрение не то, и мысль не такая острая, ее сил не хватит преодолеть земное притяжение. Ты зна ешь, каково это, когда грудь разрывается от бесконечной метафизической боли, невыносимого одиночества и жа жды, которую невозможно ни утолить, ни выразить?

Одаренному человеку жизнь дала возможность выразить свою бесконечную глубину, а бездарности не достанет таланта даже выразить тоску по ней. Представь себе че ловека, который призван к вечности, но ему никогда с ней не встретиться. Что ему остается? У меня вот был одноклассник, у которого перессорились и развелись ро дители, да так перессорились, что отец, когда ушел из дома, даже не оставил ребенку ключи от его жилья, сжег, так сказать, все мосты. Но поначалу это было не страш но, пока они жили в одном городе, и мальчик мог спо койно к нему приходить по вечерам. А потом, отец стал думать о переезде в другой город, но сыну ничего не ска зал. И этот мальчишка приходил к нему и сидел на лест нице долгими вечерами, ожидая, пока его родитель вер нется домой. А потом… потом он и вовсе перестал воз вращаться. А ребенку-то что оставалось делать? Ни-че го! Он дотемна сидел на холодных ступенях и плевал се бе под ноги, чтобы хоть как-то справиться с накатываю щим отчаянием. Так и я… Я устал сидеть на холодных ступенях и прекрасно уже понимаю, что мне никогда не достучаться. Никто не откроет… Ты вот, совестливый мой товарищ, знаешь ли, что значит понимать, что тебе никогда не добраться до обетованной земли, до своей собственной глубины? Что ты в лучшем случае расход ный материал, разменная монета, пехота, призванная лишь для того, чтобы бесславно сгинуть?

– Оставь эту пустую патетику. Пехота, – усмех нулся я, – скорее уж ты конюх в обозе.

– Это не патетика, – ответил Павел, не обращая внимания на мои колкости. – Мне всего лишь посчастли вилось это заметить. Заметить, что, как я уже говорил, если я ничего не могу изменить, само мое существование ставится под вопрос. И если говорить предельно откро венно, я не понимаю, чем такое существование может быть лучше несуществования. Скажи мне, милейший, почему несуществование хуже жизни, когда человек сам себе не принадлежит? Ведь если человек не может вы биться из этой предметной заданности к новому содер жанию, к той обетованной земле, на которую еще не сту пала нога человека, что в таком случае стоит его субъек тивность? Субъективность ведь ценна способностью из менять действительность, но если ей не разорвать своих оков, она превращается лишь в жалкий призрак, несчаст ный случай. Ты думаешь, кого-то может утешить этот уже на десять раз пережеванный мир секонд-хенд? И са мое смешное, что я ведь даже не могу никого упрекнуть, мол, я не просил меня рожать! Да просто потому, что меня-то ведь никто и не рожал! Родили какого-то ребен ка, дали ему имя, а когда на свет появился я, я даже не знаю! И почему именно я? Да, ни почему! Просто так, несчастный случай! И знаешь, мне отнюдь не доставляет удовольствия быть несчастным случаем… Павел умолк. Он пребывал в какой-то горькой за думчивости, был совершенно спокоен, но вместе с тем, казалось, будто что-то внутри него оборвалось. Он вздохнул и достал сигарету. Курить в этот момент было ужасно тяжело и неприятно, но рука сама тянулась к си гаретам, не испрашивая разрешения.

– И я ведь бездействую не просто так, моя воля парализована, я совсем не вижу света. Если бы я только знал, где нужно искать, я без колебания оставил бы все лишнее, а так, все одно что клад без карты искать. Есть, конечно, вероятность что-нибудь найти, но скорее всего это будет далеко не клад. Я ведь даже и исповедаться-то могу только перед собственным отражением в зеркале, а ты… – Вот именно поэтому ты только передо мной и можешь исповедоваться! – Оборвал его я. – Хватит пря таться за чужими спинами! Ты не можешь даже друзей удержать рядом с собой.

– Дружба требует доброй воли, а ей, как ни крути, приказывать никто не может. Как мало современный че ловек знает о дружбе… – Не тебе, знаешь ли о дружбе-то рассуждать, ох, да не тебе. Как-то ты застрял посредине, и к нормальным людям тебя не устроишь – они через неделю завоют от твоего вечного занудства, но и к совершеннейшим зану дам тебе тоже нельзя, не о чем им с тобой разговаривать.

Сверстники твои давным-давно уже все эти тупые во просы разрешили, нашли работу и живут обычной жиз нью, к выходным от выходных, временами впадая в ана биоз между отпусками и так до самой старости. Но они, по крайней мере, точно знают, что завтра они смогут на кормить детей, и даже престарелых родителей, а что есть у тебя? Чем их жизнь, лишенная этой совершенно бес смысленной достоевщины, хуже твоей?

Павел промолчал.

– Жениться тебе нужно, вот только кому тебя пристроить-то можно безработного!

Павел тяжело выдохнул:

– Ты не понимаешь, – начал он, – есть будто во мне что-то, что отчаянно всему этому сопротивляется, что готово кричать и лезть на стену от всей этой бес смысленности. Не могу я себя постоянно насиловать, кто-то, может быть, и может, а я не могу! Или вот тебе вопрос, прям по-шестовски, что лучше: любить свою жизнь или быть уважаемым человеком? И ведь за что уважать-то? Разве человек становится достойным только от того, что офисным подметалой работает? Не могу я так, не работается мне...

– Все при деле, только ему, видите ли, не работа ется. И не нужно мне ничего рассказывать, ни про уни верситет, ни про твои эти записульки не хочу слушать.

Ты об этом первокурсницам рассказывай, им нравится, а мне – нет, я бездельников за версту чую. Творчество твое достойно внимания, главным образом, общественности с психологическим или, лучше сказать, с медицинским об разованием, если ты, конечно, понимаешь, о чем я.

– Опять ты юродствовать взялся… – сказал Павел с укором.

– С чего бы мне юродствовать?

– Потому что ты вечно чем-то недоволен. Я-то на свою голову приютил змею. Что толку, если от тебя все одно никакой пользы?

– Это всенепременно, но ты забыл, что иначе тебе и поговорить не с кем будет? Друзей нет, так хотя бы де вушку себе заведи.

– Заводят собак, а с женщинами мне не везет, все им невпопад, хотя, как оказывается, все они при кавале рах. У Марины вон молодой человек есть, а Вера вообще замужем.

– Какая Вера, очнись уже! Ты всегда был атеи стом.

Павел посмотрел на меня с презрением.

– А что, тебе такое заявление не по нутру?

– Я говорю о той Вере, которая ныне замужем за Андреем.

– Да ну. А что тебе, собственно, до нее какое-то дело есть?

– Вернее сказать было, – Павел опустил голову. – Впрочем, это уже неважно.

– Это и тогда было неважно, влюбчивый ты мой друг. Я тебе еще раз повторю, не было никакой веры, ты всегда был атеистом.

На минуту Павел засомневался, что-то его вдруг кольнуло в груди, он встал и пошел к столу. Здесь, на самом дне в одном из ящиков Павел складировал вещи, которые выкинуть было жалко, но представляли собой они лишь "историческую" ценность. Павел достал не большую коробочку из нижнего ящика, высыпал все ее содержимое на комод у зеркала и нашел здесь среди про чего небольшой бумажный конверт.

– Ага! – Воскликнул он. – Вот он, тот самый кре стик, который она мне подарила!

– Увольте, – ответил я. – Что-то не похож он на крест, который кому-то можно подарить.

Серебряные крест и цепочка сильно почернели и действительно подарочного вида не имели, казалось, что им уже много лет, более того, их никогда не чистили, хо тя долгое время носили.

– Но… – И ты удивляешься? Хех, я-то думал, ты его уз наешь.

Павел посмотрел на меня в недоумении.

– Ну, так что ж, присаживайся поудобнее, заку рим. – Начал я. – Крест этот принадлежал твоему отцу. И именно отец передал тебе его, но ты ни дня его не носил, а только положил на полочку, а потом и вовсе завернул вот в этот вот самодельный конвертик и подальше заны кал, чтобы никогда о нем не вспоминать. Что ты вообще помнишь о своем отце?

Павел закурил и нахмурился. Он ясно и отчетливо помнил день, когда Вера подарила ему крестик, но не помнил ничего, что могло связывать этот крест с отцом.

Он вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не пом нит, как отец выглядел.

– Ты хоть помнишь, как звали твоего отца?

– Ну да, – нахмурился Павел. – Юрий.

– А кем он работал?

– Не помню, – коротко ответил Павел и зажму рился. – Я помню, что он был военным и только, что он хромал и пил.

– Нет, Паш, он не был военным, военным был Ва лерий. И да, Валерий хромал, но не пил. С пьянством у тебя проблемы, а отец твой в принципе был трезвенни ком. Он был верующим и ходил каждое воскресение в церковь. Но кем он все-таки работал?

Павел долго посмотрел в зеркало:

– Я не помню… – Он был математиком, преподавал математику в университете и подрабатывал репетиторством, когда хватало времени. Никакие параллели не бросаются в гла за?

– Подожди, – отозвался Павел, закрыв лицо рука ми. – То есть ты хочешь сказать...

– Именно! Вот где бессознательное прорвалось наружу!

– Ладно, положим, тогда скажи мне, а почему мой отец умер?

– Умер он, Паш, в больнице после продолжитель ной болезни. История, в общем, очень и очень долгая.

– После какой болезни? – Резко перебил Павел.

– Тише-тише…спокойно, всему свое время. Умер он от рассеянного склероза, я уж в этом не разбираюсь, но померк он достаточно быстро. Особенно, если учесть, что лечить его стали уже тогда, когда облегчить течение болезни было практически невозможно. О своей болезни на протяжении нескольких месяцев он никому не гово рил.

– Да как же, матушка бы заметила!

– Думаешь? Как бы она заметила, если они в то время уже жили в разных комнатах?

– Не может быть!

– Как же не может? Ты-то думал, что отец пьян, а на самом деле в тот роковой день, когда его госпитали зировали, а его именно госпитализировали, мать его не выгоняла из дома, он тебя просто не узнал, он к тому времени был уже безнадежно болен. Более того, он и ее не узнал, только тогда она поняла, что дело пахнет керо сином. Но у него и раньше бывали моменты, когда он мог тебя не узнать, и поэтому ты его боялся и даже нена видел. Он же в последнее время тяжело хандрил, да и чего бы не хандрить, когда он знал, что умирает, знал, что жена ему не верна, что, в конечном счете, и стало причиной его заболевания. Ты иногда даже слышал, как отец твой ходил по ночам, ворочался или во сне говорил, даже выл. Ему не давала покоя мысль, что ты мог быть не его сыном. Видишь ли, Валера, скажем так, учился с твоей матерью в одной школе… – Замолчи! – Резко перебил Павел. – Я не хочу это знать! Я не верю тебе, слышишь?!

– Ну и не верь, это твое дело. Понимаю, что легче поверить, что этот крест тебе оставила девушка, а впо следствии и жена твоего одноклассника, нежели отец, которого ты почти и не помнишь уже. Твой отец был ве рующим человеком, но умер рано, так и не успев объяс нить своему маленькому сыну, что Бог в его смерти не виноват. Он оставил тебе крест, свою последнюю надеж ду, за неделю до того, как бесследно сгинул в больнице.

Ты помнишь, как он просил сохранить этот крест?

– Помню. – Ответил Павел с раздражением. – Помню… И знаешь, что? Есть еще в моей душе уголки, куда твоя змеючесть не пролезла. – Начал он остервене ло. – Я не всегда был атеистом, наоборот, я верил. Верил до тех пор, пока в один момент, предсмертный, как мне казалось, я не подумал, что Его на самом деле нет. И мне вдруг стало легче, когда я перестал умолять Его о поща де. – Он опустил глаза. – С тех пор я и говорю, что ни во что не верю, но… – Но на самом-то деле Он, по-твоему, есть?!

– Не знаю! – С надрывом произнес Павел. – Но если Его никогда не было, почему мне тогда так одино ко? Откуда вообще взялось одиночество, если Его нет? – Выдохнул Павел и погрузился в какое-то сумеречное размышление без слов и мыслей, в котором не бывает никаких чувств, ни времени, никаких предметностей, ос тается лишь ощущение пробуждения, когда вдруг под нимаешь голову, и понимаешь, что какое-то время ни о чем не думал.

Все мои откровения как обычно прошли мимо, эти его вытесненные воспоминания никакого облегчения души не принесли. Единственное, что, наверное, хоть как-то его зацепило, – мысль, что он действительно пе реоценивал свои отношения с Верой, и его эта глупая школьная влюбленность была лишь очередным проявле нием стадного чувства, солидарностью с Андреем. А то, что он идиотничал при ней, другие его сверстники в то время паясничали перед девочками еще сильнее и, как вдруг показалось Павлу, никаких угрызений за свои эти невинные ухаживания не испытывали. Единственное, что не укладывалось в это новое объяснение, та боль, кото рую испытывал Павел, когда узнал о свадьбе Веры.

– Да брось, – отозвался я. – Ты ведь не уверен, что ты тогда чувствовал. Да и кто теперь может сказать, столько времени прошло?

– А я вообще хоть в чем-нибудь могу быть уве рен? Есть хоть что-нибудь нерастворимое в моей жизни?

Хоть что-нибудь, что нельзя вот так безнаказанно пере иначивать, что-нибудь устойчивое и однозначное?

Но вопрос этот, очевидно, был риторическим. Па вел уже даже не смотрел на меня. Он только убрал со лба просаленные волосы и закурил. Он знал, что в мире нет ничего абсолютно надежного, знал, что ничему, даже се бе нельзя полностью доверять. Но знать одно, чувство вать – совершенно другое. А особенно тяжело чувство вать ненадежность прошлого, ведь казалось, оно-то и должно быть той самой панацеей от безнадежности, его то никому не суждено изменить… но прошлое, сущест вуя, в равной мере и не существует, оно присутствует в настоящем как эхо, отголосок чего-то настоящего. Иной раз кажется, что из плавильного тигля времени выплав ляется чистый металл, но прошлое – не сталь, нет, про шлое – дым и копоть, которая оседает на лицах сталева ров.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.