авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 13 |

«Предисловие ко второму изданию Е. В. Рахилина КОГНИТИВНЫЙ АНАЛИЗ ПРЕДМЕТНЫХ ИМЕН: СЕМАНТИКА И СОЧЕТАЕМОСТЬ Москва ...»

-- [ Страница 4 ] --

Так же, как среди народов есть восточные и юж 5. Провинция и столица ные, среди них обнаруживаются провинциалы и столичные жители. Набор «столичных» свойств отражает совершенство формы при внутренней пустоте (равной выхолощенности, бессодержатель ности или даже испорченности: это вполне толстовский взгляд на столич ную жизнь). Первая часть этого инварианта сближает столицу с Европой, Францией и Востоком, вторая — отчасти с той же Францией;

ср. такие лин гвистически отмеченные столичные качества, как пышность, тонкость, утон ченность, изысканность, пикантность, галантность, а также ветреность, капризность, пресыщенность, испорченность. Таким образом, возникает силь ная эквивалентность между столицей и Францией Европой: и преимуще ства, и слабости французов есть преимущества и слабости (культурной) сто лицы, противопоставляющие ее более косной, но и более нравственной про винции.

Есть еще одна бесспорно столичная нация — англичане: два эталонных английских качества — холодность и чопорность — оказываются одновре менно и столичными;

это другая ипостась столицы, но вполне вписываю щаяся в логику столичных изъянов.

В свою очередь, немцы удивительным образом оказываются волею языка безнадежно провинциальной нацией: почти все эталонные немецкие каче ства являются одновременно провинциальными, и наоборот: солидность, серьезность, основательность, добротность, честность, чинность, флегматич ность, тяжеловесность, даже сентиментальность и ограниченность. Прав да, здесь имеются две важных группы исключений. С одной стороны, такие немецкие качества, как аккуратность, организованность, рассудочность, Заметим, впрочем, что русская лень и восточная лень – явным образом разные виды лени;

если первая сродни беспечности и бесхозяйственности, то вторая – сиба ритству и неге, т. е. является не простым нежеланием делать что либо, а скорее, сознательным желанием ничего не делать, специальным времяпровождением, «за нятием».

§ 6. Таксономическая классификация имен… деловитость, хозяйственность и под. не имеют «провинциальных» аналогов (дело здесь, по видимому, в том, что провинция всё таки имеется в виду по преимуществу русская);

с другой стороны, и провинциальные любопытство, непосредственность, неопытность, наивность, застенчивость, узость не имеют национальных коррелятов.

Справедливости ради следует признать, что отдельные «провинциаль ные» черты всё же проявляются и в других национально географических зонах: это азиатские дикость (также русская) и косность, французские (!) жеманность и галантность, английская чопорность, восточная учтивость, южно испанская романтичность. Совпадения эти любопытны, но не носят столь массового характера. К тому же, как и в ряде предыдущих случаев, за формальной идентичностью здесь могут скрываться внутренние различия:

например, изысканная французская галантность и благородная английская чопорность — совсем не то же самое, что неуклюжие провинциальная галант ность и провинциальная чопорность...

Существование «мужской» или «женской»

6. Мужчины, женщины и дети доминанты в национальном характере — проблема, давно занимавшая философов;

впрочем, лингвистические дан ные (вкупе с сочетаемостными свойствами прилагательного детский) и в этом случае оказываются достаточно парадоксальными.

В наименьшей степени национально окрашен набор «детских» черт, ко торые в целом замечательным образом очень близки к «провинциальному комплексу»: это детские любопытство, непосредственность, неопытность, наивность, а также не пересекающиеся ни с кем любознательность и вос приимчивость. Есть только одна нация, которая обнаруживает детские свой ства: это французы с их игривостью (впрочем, не вполне детской) и живо стью. Отметим также, что серьезность, напротив, бывает не только немец кой и провинциальной, но и недетской.

Лингвистически отмеченные «мужские» качества (и сами по себе немно гочисленные) также не имеют четко выраженной национальной ориента ции: с русскими мужчин сближает прямота, с немцами — основательность, рассудочность и ограниченность, с англичанами и европейцами в целом — та же рассудочность. Специально мужскими свойствами остаются твердость и грубость, а также эгоизм, непрактичность и ум;

но последние три равным образом могут быть и женскими. Вряд ли имеет смысл специально доказы вать, что женский ум — это отнюдь не то же, что мужской ум, а женская непрактичность не имеет ничего общего с мужской непрактичностью.

Пересечение «женских» и «национальных» качеств более обширно. Бес спорный лидер по числу женских черт, конечно, французы: это, во первых, кокетливость, ветреность, а также общие с Востоком тонкость, грациоз ность и изящество (напомним, что тонкость — это также качество европей ское и столичное). Восточные параллели продолжают лукавство, хитрость и коварство женщин. Отметим также русскую и женскую беспечность, юж Глава I. В зеркале грамматики: мереология и таксономия ную и женскую эмоциональность, и, наконец, русско славянско восточно испанско женскую загадочность.

Конечно, у женщин есть немало и «вненациональных» свойств: это, во первых, любопытство (которое бывает также детское и провинциальное), легкомыслие, непостоянство, непоследовательность, слабость и несущие бо лее выраженную отрицательную оценку (что, как мы видели, в целом для национальных свойств не характерно) капризность, болтливость, упрямство, дурость, вздорность, но, с другой стороны, обаяние и проницательность.

Таким образом, женщина предстает в языке как существо одновремен но по французски тонкое (воплощая разные грани этого понятия), по вос точному притягательно опасное и по русски неконтролируемое (с некото рым сдвигом от стихийной русской бесшабашности в сторону упрямства / вздорности)...

Здесь любопытно сравнить сочетаемостные свойства прилагательных женский и бабий: баба оказывается ухудшенным и опрощенным вариантом женщины, обладая лишь болтливостью, вздорностью, дуростью и сверх того еще плаксивостью (правда, дополняемой жалостливостью). Ср. также противопоставление настоящая женщи на ~ настоящая баба (последнее однозначно пейоративно и может, кроме того, с оди наковым успехом относиться как к женщине, так и к мужчине). Характерный при мер использования всех этих коннотаций дает следующий текст:

В жизни Стриндберга было время, когда всё женское вокруг него оказалось «бабьим»;

тогда во имя ненависти к бабьему он проклял и женское;

но он никогда не произнес ко щунственного слова и не посягнул на женственное;

он отвернулся от женского только, показав тем самым, что он не заурядный мужчина, так же легко «ненавидящий жен щин», как подпадающий расслабляющему бабьему влиянию, а мужественный, предпочи тающий остаться наедине со своей жестокой судьбой, когда в мире не встречается настоящей женщины, которую только и способна принять честная и строгая душа (А. Блок, «Памяти Августа Стриндберга»).

3. Таксономия имени. Некоторые итоги Подведем итоги.

Традиционное понятие таксономической характеристики являет ся конституирующим для семантического представления имени — толкования. Мы показали, однако, что таксономическая характе ристика имени является еще и «работающей» частью толкования:

она определяет приемлемость и тип семантической интерпретации по крайней мере некоторых грамматических форм (в частности, множественного числа и творительного падежа), а также формы отыменного прилагательного. Правда, для того, чтобы эта характе ристика действительно работала в лингвистическом описании, сте пень дробности таксономической классификации должна быть доста точно высока.

§ 6. Таксономическая классификация имен… Интересно, что механизм функционирования таксономической характеристики оказывается единым и для чисто грамматических зна чений (как число и падеж), и для традиционно считающихся слово образовательными (как отыменные формы). Он сводится к тому, что таксономическая характеристика взаимодействует со значением дан ной формы, и в случае их семантической несовместимости данная форма оказывается неприемлемой, а в случае их семантической со гласованности она интерпретируется по одной из типовых моделей.

Обратим внимание, что в этом механизме, предполагающем моти вированность языковых форм, в принципе нет места семантическому противопоставлению между словоизменением и словоообразованием:

все рассмотренные формы не являются идиоматичными и строятся по регулярным моделям (ср. прототипическое словоизменение), но в то же время их интерпретация апеллирует к семантике исходной лексемы (ср. прототипическое словообразование).

Другой интересный результат, который дает рассмотренный ма териал, — это доказательство недревовидности таксономической клас сификации. Мы показали, что одно и то же имя в сознании носителя языка может легко относиться к двум и более классам таксономи ческой классификации, причем в одном и том же значении. Как бу дет видно из дальнейшего изложения (см., например, раздел «Аспек туальные характеристики предметных имен»), то же верно и для дру гих, нетаксономических именных классификаций. Данное свойство есть одно из проявлений лабильности именной семантики (см. Вве дение, раздел 2.2).

Глава I. В зеркале грамматики: мереология и таксономия Глава II В ЗЕРКАЛЕ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ Введение 1. О классификации прилагательных Эта глава — самая большая по объему рассмотренного материала.

Здесь описываются принципы семантической организации атрибу тивных сочетаний предметных имен с качественными прилагатель ными различных типов.

Заметим сразу, что термин «качественные прилагательные» обыч но понимается морфологически — как прилагательные, способные образовывать формы степеней сравнения. Однако семантика этих форм различна для разных семантических групп прилагательных. Так, семантика сочетаний с качественным прилагательным типа жирный кусок ( ‘кусок, содержащий жир’), в сущности, всего лишь конверс на по отношению к семантике сочетаний с относительными прила гательными типа кровяные шарики ( ‘шарики, содержащиеся в кро ви’). Возможность в первом случае степени сравнения (равно как и невозможность во втором) легко объяснима: жирнее означает, что увеличилось количество содержащегося жира. Совершенно очевид но, что природа степени сравнения других семантически качествен ных прилагательных типа глубокий, узкий или острый иная — она свя зана непосредственно с градуированием признака. Тем самым, более существенным для семантического описания является противопо ставление между отыменными и неотыменными прилагательными.

Особенности семантики отыменных прилагательных были рассмо трены нами в § 6 Главы I;

в настоящей главе нашим материалом бу дут неотыменные прилагательные.

В свое время Р. Диксон выделил 7 основных семантических ти пов прилагательных (Dixon 1982) — и затем (в Dixon 1991) увеличил этот список до 10. Прототипическими для прилагательных он счи тал значения размера, физических свойств (‘крепкий’, ‘тяжелый’, ‘чистый’,...), скорости (‘быстрый’, ‘медленный’,...), возраста (‘ста рый’, ‘молодой’,...), цвета, оценки (‘хороший’, ‘плохой’, ‘стран Введение ный’,...), трудности (‘простой’, ‘сложный’,...), «квалификации» (‘воз можный’, ‘правильный’, ‘нормальный’,...), человеческих свойств и склонностей (‘счастливый’, ‘сердитый’, ‘умный’,...), сходств (‘похо жий’, ‘непохожий’,...). По мнению Р. Диксона, из этих 10 можно выделить еще более компактную группу значений — размер, цвет, возраст и оценка;

эти значения настолько естественны для прилага тельных, что выражаются адъективно даже в таких языках, в кото рых прилагательные как морфосинтаксический класс практически отсутствуют. Поведение представителей этой центральной группы прилагательных с именами будет интересовать нас, конечно, в пер вую очередь: в § 2 будут подробно рассмотрены сочетания с прилага тельными размера, в § 4 — сочетания с прилагательными цвета и в § 5 — сочетания с прилагательным старый, представляющим «воз растную» группу. Сочетаемость прилагательных оценки, к сожалению, не дает такого интересного материала для классификации имен — их «заменят» прилагательные физических свойств, из расширенного списка Диксона (об этих прилагательных см. § 1). Однако, помимо этого, мы проанализируем семантику именных сочетаний с (редки ми) прилагательными формы (§ 3) — в связи с топологией имен, а также с прилагательными температуры (§ 6).

Мы покажем, что каждая из рассматриваемых групп прилагатель ных связана со своей особой языковой классификацией объектов — по их топологическим типам, цветам, аспектуальным или темпера турным характеристикам. Представление о месте предметного име ни в данной классификации является его постоянным семантическим свойством, которое носитель языка «знает» — впрочем, это знание не требует от него никаких дополнительных усилий: дело в том, что все эти классификации в конечном счете опираются на способ функ ционирования денотата предметного имени, а он, конечно, говоря щему хорошо известен.

2. Атрибутивные и предикативные конструкции Прежде чем перейти собственно к анализу материала, мы хотели бы обсудить, какие именно конструкции с прилагательными назван ных типов нас будут интересовать и почему.

Дело в том, что для прилагательных, в том числе в русском язы ке, характерны две конструкции — атрибутивные и предикативные.

Они отличаются синтаксически, а в русском языке даже отчасти мор Глава II. В зеркале прилагательных фологически: краткие формы прилагательных, как известно, могут выступать только в предикативной, но не в атрибутивной позиции.

Однако между этими двумя конструкциями есть не только морфо синтаксические, но и семантические различия;

по видимому, впер вые на них было обращено внимание в Bolinger 1967. На материале английских прилагательных в препозиции и постпозиции Болинд жер показал, что в атрибутивной конструкции (препозиция) высту пают обычно постоянные признаки, тогда как в предикативной (пост позиция) — временные;

кроме того, в атрибутивной конструкции прилагательное семантически модифицирует (заранее заданное) зна чение существительного, а в предикативной — приписывает ему не который новый признак. Не раз отмечалось, что и семантические группы прилагательных распределяются по тому, тяготеют ли пред ставители этой группы к атрибутивной или предикативной кон струкции. Например, по английски можно сказать: the main reason ‘основная причина’, но не: *the reason is main и наоборот, невозможно *the ready man, но абсолютно приемлемо the man is ready ‘человек го тов’. В Quirk et al. 1972: 263 замечено, что английские прилагатель ные, тяготеющие к предикативной позиции, семантически оказы ваются ближе к глаголам и наречиям — и в частности, в отношении к времени: для них естественнее обозначать временный признак, чем постоянный, ср. ill ‘болен’, well ‘здоров’, faint ‘в обмороке’ и др. (ср.

шкалу Гивона — см. об этом также Введение, § 2;

заметим попутно, что в русском языке краткие прилагательные, для которых возмож ны только предикативные употребления, тоже принято сближать с глаголами, см. Бэбби 1973). Наоборот, типичные перфектные прича стия в английском, которые употребляются атрибутивно, — это те, которые обозначают оставленный на чем л. след, т. е. постоянный признак, ср.: a bruised cheek ‘щека в синяках’ — *a scratched head, букв.

‘почесанная голова’;

labeled goods ‘товары с маркировкой’ — *sent goods, букв. ‘посланные товары’ (Bolinger 1967;

ср. также Bhat 1994). В рус ском языке также, как известно, существуют прилагательные, упо требляющиеся только предикативно (например, рад) и только атри бутивно (например, шоссейный или какой нибудь;

о синтаксических особенностях последнего см. Джусти 1982: 509).

Итак, атрибутивные и предикативные конструкции оказывают ся семантически противопоставлены. Если суммировать все отмечен ные частные различия между ними, то можно сказать, что атрибу тивные сочетания семантически предполагают согласование прила Введение гательного с именем, а предикативные — навязывают ему некоторый внешний (возможно, случайный) признак 1. Если это так, то необхо димо не только различать эти конструкции при описании прилага тельных, но и определить, какая из двух является, так сказать, прио ритетной. И Болинджер, и многие другие известные лингвисты (ср., например, Dik 1989) считали главной атрибутивную конструкцию.

Приоритет атрибутивности для прилагательных на большом типоло гическом материале последовательно защищается в Bhat 1994 (с. и след.). Д. Бхат показывает, что в предикативных употреблениях прилагательные теряют свои индивидуальные характеристики, отли чающие их, в частности, от глагола. В связи с этим Бхат критикует тех типологов, которые, строя гипотезы относительно семантики прилагательных в языках мира исключительно на материале преди кативных употреблений, приходят к выводу, что «своей» семантики у прилагательных нет (см. Bhat 1994: 258–259 по поводу работы Wetzer 1992, а также Bhat 1999 по поводу работ Stassen 1997 и Wetzer 1996).

Довольно серьезным оппонентом по отношению к этой точке зрения выглядит С. Томпсон (Thompson 1988). Занимаясь дискурсивным анализом, она исследовала прилагательные в устной речи, и по ее данным частотность предикативных употреблений в два раза превышает атрибутивные. Кроме того, она считает, что по своей семантике именно к предикативным, а не к атрибутивным (т. е. к вводящим новый референт, а не модифицирующим старый) должны причисляться довольно многочисленные случаи типа I saw something remarkable ‘я увидел нечто замечательное’, где определяемое имя фактически ничего не обозначает.

Тем не менее, возражает Бхат (Bhat 1994: 256–257), в этих контекстах при лагательное вводит референт только опосредовано, т. е. все таки с помощью имени — ср. чисто номинативные употребления типа На этой картине слиш ком много белого. Что же касается статистики, то ее результаты, как всегда, нуждаются в тщательной проверке и перепроверке — например, по данным в Croft 1991:122, соотношение атрибутивных и предикативных контекстов ровно обратное (в два раза больше оказывается, наоборот, атрибутивных), и эти данные подтверждаются исследованиями У. Чейфа (Bhat 1994: 257).

Первичность атрибутивной конструкции по сравнению с преди кативной может служить примером иконичности языка: в атрибутив ной конструкции обычно происходит морфологическое согласова Интересно, что в работах, написанных в рамках грамматики Монтегю, пред лагается трактовка предикатных употреблений как «экстенсиональных», а атрибу тивных – как «интенсиональных» (см., в частности, Lewis 1976: 10–11, Siegel 1979;

ср. также Taylor 1992: 7).

Глава II. В зеркале прилагательных ние прилагательного с существительным — и ей же свойственно се мантическое их согласование. На это обстоятельство в свое время об ратил внимание Э. Кинен (Keenan 1979). Он полагал, что, согласу ясь с существительным, прилагательное тем самым проявляет свое скрытое семантическое подчинение ему — и это объясняет, почему в языках не бывает обратного: согласования существительного с при лагательным.

Семантические принципы согласования прилагательного с существи тельным в атрибутивной конструкции обсуждались в работе Е. М. Вольф. Ср.:

«Семантические соотношения имени признака и имени объекта харак теризуются рядом специфических особенностей. Рассмотрим их на примере прилагательного аккуратный.... Имена, которые могут сочетаться со сло вом аккуратный: человек, работник, почтальон, запись.... Трудно предпо ложить, что слова почтальон или запись содержат сему ‘аккуратный / неакку ратный’.... Но в то же время у всех слов, входящих в серию, есть нечто общее в денотации и значении, что позволяет им иметь общую характеристи ку. Это общее следует искать не в самом признаке, который для каждого из определяемых возможен, но лишь в редких случаях обязателен, а в более об щих свойствах денотатов. Для объяснения таких сочетаний должно быть рас крыто «основание» для признака, т. е. глубинные пропозициональные связи определяемого.... Основание ограничивает сочетаемость прилагательно го, позволяя ему присоединяться лишь к тем именам, которым могут быть приписаны соответствующие признаки» (Вольф 1985: 65).

Всё сказанное заставляет нас исключить предикативные употреб ления прилагательных и рассматривать только атрибутивные. Нам интересны не прилагательные как таковые, а свойства предметных имен, которые прилагательные так или иначе проявляют. Последнее же возможно только в случае, когда прилагательное семантически подчинено этому имени и по своим свойствам согласовано с ним.

Благодаря этому именно в атрибутивных, а не в предикативных кон струкциях возникают семантические запреты на сочетаемость при лагательных с предметными именами, которые дают ключ для семан тического описания и тех, и других. В большинстве случаев соответ ствующие предикативные сочетания оказываются в гораздо большей степени свободными и с точки зрения семантического анализа имен малоинтересными.

§ 1. Прилагательные сквозь призму существительных и vice versa § 1. Прилагательные сквозь призму существительных и vice versa* 1. Функциональная составляющая Этот параграф предваряет подробный разбор атрибутивных со четаний имен с прилагательными различных типов. В нем пойдет речь о качественных прилагательных вообще и об особенностях интерпре тации их сочетаний с предметными именами в целом.

Данная проблема имеет некоторую лингвистическую историю. Я подразумеваю в первую очередь статью З. Вендлера «The Grammar of Goodness» (Vendler 1967), посвященную интерпретации сочетаний имен с чисто оценочными прилагательными типа good, beautiful, com fortable и под.2 Идея З. Вендлера состояла в том, что в сферу действия таких прилагательных, которые можно было бы рассматривать в ка честве специальных операторов, попадает не само зависимое су ществительное, а некоторый внешний по отношению к нему пре дикат, ср.: «Свойство быть удобным соотносится с вещью лишь че рез некоторое действие, в котором вещь принимает участие» (Vendler 1967: 534).

В то же время исследования предметных имен как таковых пока зывают, что предикат, который З. Вендлер считал «внешним» по от ношению к предметному имени, на самом деле как раз составляет основу его семантического представления. Удобный дом не потому ин терпретируется как ‘дом, в котором удобно жить’, что говорящий в данный момент имеет в виду ситуацию, связанную с предикатом жить, а потому, что лексема дом описывает некоторое сооружение, приспособленное для того, чтобы жить в нем, и предикат жить все гда имеется в виду, если речь идет о лексеме дом. «Имеется в виду» на более жестком языке семантических описаний — в терминах преди катов и их аргументов — означает, что в толкование подавляющего большинства предметных имен 3 входит некоторый предикат, обычно * Первоначальный вариант опубликован в: НТИ, сер. 2, 1991, № 9, 26–28.

Здесь можно было бы назвать и другие имена, – сам З. Вендлер ссылается, в частности, на Аристотеля.

Несколько сложнее, как правило, ведут себя названия животных (ср. павиан) и слова типа человек (Вендлер даже считает их исключениями из этого слишком об щего правила). В данном разделе, однако, мы позволим себе отвлечься от обсужде ния проблем, связанных с этими именами.

Глава II. В зеркале прилагательных описывающий стандартный способ использования соответствующе го объекта 4. Тем самым, в случае, когда речь идет о разного рода син таксических конструкциях с именем дом, их интерпретация доста точно часто опирается на семантику «встроенного» в семантическую структуру имени предиката, ср. посессивные конструкции типа наш дом (‘дом, в котором мы живем’), а также примеры З. Вендлера с оце ночными прилагательными — удобный, хороший и под.

Между тем, круг прилагательных, которые семантически взаимо действуют с встроенным в имя предикатом, значительно более ши рок, чем может показаться читателю статьи о слове good. Так, для мно гих качественных прилагательных интерпретация сочетания А ый Х может меняться в зависимости от того, каков стандартный способ использования объекта, названного лексемой Х. Ср., например, скри пучий пол = ‘пол, который скрипит, когда по нему ходят’, скрипучая дверь = ‘дверь, которая скрипит, когда ее открывают или закрывают’.

Ср. также теплый суп = ‘суп, теплый на вкус’, теплая грелка = ‘грел ка, теплая на ощупь’, теплый песок = ‘песок, теплый на ощупь’ (не на вкус!), теплая вода = ‘вода, теплая на вкус или на ощупь’ (Лось жадно пил теплую воду;

Из крана текла чуть теплая вода).

Заметим, что степень «функциональной» антропоцентричности (по А. Вежбицкой — см. Wierzbicka 1985) во всех примерах такого рода (и, в частности, в случае с прилагательным теплый) очень высока.

Например, неверно, что все, что едят, оказывается теплым на вкус — таким образом не интерпретируются ни теплое яблоко, ни теплый банан, ни даже теплый хлеб. Важнейшим обстоятельством здесь яв ляется то, что все эти съедобные вещи человек, прежде чем пробо вать на вкус, берет в руки — именно поэтому «осязательная» интер претация одерживает верх (семантике сочетаний с температурными прилагательными посвящен особый раздел настоящей главы, см.

подробнее ниже).

Ср. здесь систему семантической производности имен от глаголов в модели «Смысл Текст»: имя действия или состояния (S0), имя первого актанта (S1), вто рого актанта (S2) и т. п., см. Мельчук 1974, Апресян 1974, а также близкий подход в модели «порождающего словаря» Дж. Пустеёвского (Pustejovsky 1991). Существен ным преимуществом такого описания является, между прочим, то, что валентности исходного предиката наследуются семантически производным предметным именем — это позволяет адекватным образом интерпретировать синтаксические связи предмет ных имен;

см. в связи с этим Главу V.

§ 1. Прилагательные сквозь призму существительных и vice versa 2. Прочный и крепкий Рассмотрим некоторые примеры другого рода. Что такое крепкий или прочный? В самых общих чертах смысл этих прилагательных мож но описать как ‘устойчивый к деформации’, причем крепкий — это устойчивый к такой деформации, при которой объект распадается на части 5, а прочный — к деформации под воздействием веса (силы тя жести). Ср. крепкая мебель (= ‘не распадающаяся на части при дли тельном использовании’) vs. прочная мебель (= ‘выдерживающая боль шой вес’), крепкий (*прочный) орех, (?крепкая) крыша, прочный (?креп кий) мост, крепкие или прочные (в особенности, если они служат ве шалкой) рога, крепкая (прочная) веревка и под. Между тем, возникает вопрос, почему не говорят ?крепкие часы, ?крепкая посуда, *прочная грелка, *прочные очки и мн. др. Оказывается, устойчивость к дефор мации в случае с крепкий и прочный должна быть некоторым постоян ным свойством данного объекта, связанным с особенностями его функционирования. Например, орех в некотором смысле предназ начен, чтобы его раскалывали (и ели). Крепкий орех — это такой, который трудно расколоть. Мост предназначен, чтобы по нему хо дили и ездили — тем самым, в процессе своего функционирования он постоянно подвергается воздействию силы тяжести, так сказать, испытывается на прочность. Прочный мост — это такой, например, по которому может ездить очень тяжелый транспорт. В принципе, можно сказать крепкий мост, имея в виду, что мост состоит из каких то частей, и конструкция его так хороша и надежна, что в процессе функционирования он никогда не распадется на части (ср. крепкая мебель), но не *прочный орех, потому что орех не предназначен для выдерживания физических нагрузок, веса, силы тяжести. То же с ча сами, очками, посудой или грелкой: все эти предметы, в принципе, могут сломаться, развалиться на части, лопнуть, разбиться — но не в процессе своего функционирования, а вне его, как бы случайно, — и такое повреждение, безусловно, нарушило бы нормальный «жизнен ный путь» этих объектов. Поэтому, если мы все же хотим осмыслить сочетания типа прочные очки / крепкие тарелки, нам придется изобре Исключение здесь составляют некоторые овощи и человеческое тело, а также некоторые его части, ср. крепкая свекла, крепкий кочан, крепкие щеки и др. Ближай шим синонимом для крепкий в сочетаниях с именами этой семантической группы будет упругий, а не прочный, так как способ деформации, характерный для соответ ствующих объектов, совершенно иной, чем в основной группе.

Глава II. В зеркале прилагательных сти специальный сильный прагматический контекст, позволяющий сделать это, — например, представить себе ситуацию, в которой кто то ронял очки или бросал об пол тарелки — словом, делал что то со вершенно неподходящее для данного предмета. Естественно, что сами сочетания с прочный и крепкий будут в этом случае восприниматься как окказиональные, стоящие на грани правильности.

Крепкий и прочный не представляют исключения — это примеры, иллюстрирующие правило взаимодействия значения качественных прилагательных определенного семантического типа со значением предметной лексемы. Правила семантической интерпретации таких сочетаний связаны с индивидуальными лексическими свойствами соответствующих существительных и прежде всего — с типом пре диката, содержащегося в их семантическом представлении (см. выше).

В самом общем виде здесь можно было бы говорить об интерпрета ции адъективного сочетания А ый Х (P) ‘В процессе функциониро вания Р объект Х подвергается некоторого рода воздействию и обна руживает свойство А’. Ср. жесткий, твердый, гибкий и мн. др. Так, твердый предмет — это такой предмет, который в процессе исполь зования трогают, и он оказывает сопротивление;

таким образом, твер дый — это всегда твердый на ощупь: ср. твердый камень, твердое дно [= по которому «твердо» ходить], а также твердое мясо (например, если оно было заморожено) vs. жесткое мясо (по отношению к тому, что съедобно: жесткий, в отличие от твердый, понимается как ‘твер дый на вкус, а не на ощупь’). При этом нельзя в обычной ситуации сказать ?твердая стена, ?твердая лампа, ?твердая книга, так как нор мальный способ функционирования этих объектов не включает «про верки на мягкость». В этом отношении интересна пара мягкая мебель vs. *жесткая мебель. Если считать мягкий квазиантонимом к твердый и антонимом к жесткий, становится понятно, как интерпретировать сочетание мягкая мебель — ‘та, на которой мягко сидеть или лежать’.

Что касается «жесткой» мебели — шкафов, буфетов, столов и проч. — то у этого класса объектов совершенно другие функции, так что про цесс их использования не связан с осязанием, поэтому такая мебель и не называется жесткой.

То же нарушение симметрии наблюдается в паре глубокий – высо кий. С некоторой точки зрения, эти прилагательные семантически очень близки — одно из них обозначает большие (больше нормы) раз меры внешней вертикальной поверхности объекта, другое — боль шие (также больше нормы) размеры его внутренней поверхности, но § 1. Прилагательные сквозь призму существительных и vice versa в том случае, если этот объект — емкость. Тем самым, если емкость имеет еще и некоторую сравнимую с внутренней наружную поверх ность, высокий и глубокий измеряют почти одно и то же, но с разных сторон: извне и изнутри, так что глубокий контейнер будет, в нор мальной ситуации, также и высоким. Между тем, измерение глуби ны и высоты в языке (по крайней мере, в русском) точно так же под чинено функциональной идее, как и проверка на прочность или мяг кость;

подробнее этот материал будет разобран в разделе 4 («Антро поцентричность и размер») § 2 настоящей главы.

3. Прилагательные и ролевая классификация имен Наконец, рассмотрим еще один аспект интерпретации адъектив ных сочетаний, также связанный со скрытой предикативностью пред метного имени. Вернемся к слову крепкий. Есть целый класс объек тов, которые, вообще говоря, могут в процессе функционирования сломаться, развалиться на части или разрушиться. Речь идет об ин струментах и механизмах. Тем не менее, ни один представитель это го класса не может быть определен как крепкий: *крепкий молоток, *крепкие грабли, *крепкий трактор, *крепкая машина и т. д., и т. п. — во всех таких случаях говорят надежный или просто хороший. Поче му? Потому что крепкий определяет только те объекты, на которые направлено некоторое воздействие, а не те, которые сами это воз действие осуществляют. Таковы же прочный, твердый, мягкий, гибкий, упругий, шаткий, горький, сладкий, шершавый, липкий, вязкий, плот ный, хрупкий и очень многие другие качественные прилагательные.

Они, так сказать, пациентны, так как общая схема их толкования (см.

выше) в конечном счете сводится к условию: ‘Если в процессе функ ционирования на объект воздействовать определенным способом, то он проявит свойство А’. Понятно, что ни один инструмент не впи сывается в эту схему толкования (именно за счет ее, так сказать, «ро левой» специфики), и это отчетливо видно в приведенных выше при мерах со словом крепкий. Сказанное имеет одно очень важное лек сикографическое следствие. Если дело обстоит так, как было описа но выше, то это означает, что мы должны располагать не только ролевой классификацией глаголов, но и ролевой классификацией имен — с тем, чтобы иметь возможность строить грамматически пра вильные сочетания с разными семантическими группами качествен ных прилагательных.

Глава II. В зеркале прилагательных Легко видеть, что первый класс имен, агентивный, или, скорее, активный, составляют прежде всего инструменты и механизмы — они являются первыми актантами встроенного в их семантику глагола (ср.

Апресян 1974): игла — ‘то, что колет’, молоток — ‘то, что забивает гвоз ди’, нож — ‘то, что режет’ и под. Круг прилагательных, которые опи сывают эти предметные имена, тоже составляют имена, так сказать, агентивных признаков: они характеризуют потенциальную успеш ность того рода действия, которое выполняется с помощью этого инструмента: острый ‘такой, что если режет или колет, то хорошо [т. е. быстро, легко, ровно...]’, звонкий (колокольчик) ‘если звенит, то хорошо слышно’ 6, и т. п.

Понятно, что агентивность в данном случае понимается очень условно, так как существует реальный деятель — человек, и именно он в действительности совершает действия, имея все эти предметы лишь в качестве инструментов 7. Между тем, если говорить не о си туации резания, пиления и т. д. вообще, а о толковании данных кон кретных предметных лексем (нож, пила и т. п.), — здесь агентивная функция этих предметов становится как бы главнее функции чело века (ср. естественные в языке метонимические переносы типа нож режет, игла шьет, и т. п., в особенности: нож хорошо режет, игла хо рошо шьет). Человеку же в такой интерпретации ситуации (сделан ной как бы с точки зрения инструмента) отводится совершенно дру гая роль, а именно, роль некоторого заинтересованного в осуществ лении данного действия лица: острый ‘режущий легко для чело века, с минимальными усилиями со стороны человека’.

Объекты, которые описывают «пациентные» имена, имеют не агентивные роли в стандартной для себя ситуации использования.

Дверь — то, что открывают и закрывают, пол — то, по чему ходят, дом то, где живут и т. д. Как мы видели, имеется особый класс при лагательных, которые учитывают специфику семантики таких имен.

Сочетание ?острая дверь может быть проинтерпретировано с большим Здесь и ниже мы намеренно отвлекаемся от интересных семантических по дробностей толкования как имен, так и прилагательных — речь идет, конечно, об очень грубых с семантической точки зрения схемах.

Проницательные замечания о связях инструмента и агенса можно найти в ран ней работе К. Чвани (Chvany 1975);

ср. также более развернутые рассуждения в Chvany 1996 о «континууме агентивности» (в который входят и инструменты). В контексте такого континуума интересны также условия, в которых инструменты не объедине ны с механизмами, а противопоставлены им по степени агентивности — для обсу ждаемой здесь задачи это противопоставление, однако, нерелевантно.

§ 2. Семантика размера трудом (в очень сильном прагматическом контексте): в нормальной ситуации дверь ничего не режет, она сама подвергается физическому воздействию, и при этом принципиально иного рода.

В языке, однако, могут возникают своеобразные «семантические коллизии», не предусмотренные сформулированным выше правилом.

Это становится возможным потому, что далеко не все существитель ные имеют жесткую семантическую структуру, и при этом однознач но полярную — агентивную или пациентную. Например, камень — такая вещь, которая не имеет строго определенной функции. Камень может быть острый — это значит, что этот камень может что то раз резать или проткнуть. Стол не бывает острым — по тем же причинам, что и дверь, ср. ??острый стол, но при этом сочетание острый край стола возможно — край также не имеет строго определенной функ ции, хотя роль его, в частности, из за жестко фиксированного про странственного расположения, скорее, пациентна: острый край — это такой, например, о который можно обрезаться. Еще труднее приме нять простые семантические правила к именным группам типа ост рый локоть или острый нос. В таких случаях доминирующей оказы вается идея формы (в сущности, вторичная для функционального острый).

То же происходит и с прилагательным крепкий: оно может иметь в качестве зависимого имени названия некоторых веществ — креп кий чай (духи, водка, бульон и некоторые другие, ср. также крепкий мороз). Семантически эта группа необычна для крепкий: соответствую щие объекты — имена веществ — не подвергаются деформации в про цессе использования и не состоят из частей. Тем самым, стандартная функциональная интерпретация становится здесь невозможной. С лексикографической точки зрения, мы имеем дело с двумя разными (хотя и связанными) значениями слова крепкий;

это второе значение ( ‘имеющий высокую степень плотности / интенсивности’) порожда ется именно сменой области сочетаемости прилагательного. Ср. ана логичное противопоставление для наречия крепко: крепко прибил, при клеил vs. крепко задумался;

различие здесь тоже определяется семан тическим типом предиката, попадающего в сферу действия наречия.

В этом отношении чисто оценочные прилагательные группы хоро ший, выбранные в свое время для анализа З. Вендлером, очевидным образом, представляют исключение — они в принципе не обладают избирательностью по отношению к именам, их собственная семан тика настолько широка и нейтральна, что они способны сочетаться Глава II. В зеркале прилагательных с очень широким кругом существительных, вбирая в себя полно стью не только их функциональную семантику, но и прагматику кон текста.

§ 2. Семантика размера* 1. Некоторые стереотипы В сознании неискушенного носителя языка идея предметности ассоциируется прежде всего с такими свойствами объекта, как раз мер, форма и цвет. Но и в лексической семантике, т. е. в научной тра диции, общеприняты представления о том, что предметное имя мо жет и должно характеризоваться в первую очередь с точки зрения размера, формы и цвета. Практическим следствием таких представ лений оказывается, в частности, предположение (не формулируемое обычно в явном виде) о свободной сочетаемости прилагательных со ответствующей семантики с предметными именами. Именно с этой точки зрения мы предполагаем рассмотреть проблему описания раз меров в русском языке в настоящем разделе.

С некоторой долей условности можно принять, что измеряя ве личину объекта (т. е., в конечном счете, определяя, большой он или маленький), мы характеризуем объект в отношении его длины, ши рины, высоты, толщины и глубины. В принципе, каждый из пере численных параметров имеет два значения: ‘большой’ (по высоте, глу бине, толщине и т. п.) и ‘маленький’. Этим значениям соответствуют пары типа высокий ~ низкий, глубокий ~ мелкий и др. (ср., например, толкования в МАС: узкий = ‘имеющий м а л у ю протяженность в поперечнике’;

широкий = ‘имеющий б о л ь ш у ю протяженность в поперечнике’). Таким образом, мы будем рассматривать пять пар рус ских прилагательных, описывающих отдельные размеры предметов в русском языке, а также пару большой ~ маленький, исследуя их се мантику в атрибутивных конструкциях с предметной лексикой.

Первое, что бросается в глаза при такой постановке задачи, — это избирательность прилагательных размера в конструкции А ый Х.

Х здесь не только не любой, но выбирается по достаточно сложным и не всегда ясным правилам. Например, согласно МАС, основное зна * Первоначальный вариант опубликован в: Семиотика и информатика, вып. 34, 1995, 58–81.

§ 2. Семантика размера чение длинный — это ‘имеющий большую длину’, т. е. ‘протяжение линии, плоскости, тела в том направлении, в котором две крайние его точки наиболее удалены друг от друга’. В принципе, такое опре деление вполне согласуется с языковой интуицией. Тем не менее, в нормальных, прагматически не отмеченных ситуациях не говорят ??

длинный утюг, *длинная книга (в качестве характеристики ее внешних размеров), *длинная туча, *длинный материк (степь, пустыня, море) и даже *длинная река, *длинная лошадь, *длинные губы (десны) и мн. др.

То же верно для прилагательного широкий (напомним, что по, опять таки, вполне интуитивно адекватному толкованию МАС широкий значит ‘имеющий большую протяженность в поперечнике’), ср.: ??ши рокое зеркало, *широкий живот (при допустимом широкий таз), *ши рокий автобус, *широкая пещера, *широкая стена комнаты, а также *широкий пол (потолок);

ср. также запрет на сочетания *длинная стена комнаты (пол, потолок) 8.

Легко видеть, что во всех приведенных примерах сам по себе объект может удовлетворять (или даже всегда удовлетворяет) тем ми нимальным требованиям, которые предъявляет к нему толкование:

он имеет большую протяженность в длину или в поперечнике — и тем не менее соответствующее сочетание оказывается неприемлемым.

Примеры нетривиальных запретов на сочетания прилагательных размера с предметными именами можно легко продолжить, ср.: *тол стая шляпа (при допустимом толстое пальто), ??толстая грудь (ср. толстые губы, ноги), *толстый тигр и др.;

вполне соответствуют норме глубокая посудина (миска, тарелка), но недопустимы сочета ния *глубокая рюмка (ковш, ложка);

допустимы глубокие корни (недра, дно), но не *глубокий якорь;

высокие ветки, но не *высокие плоды. За мечательно, что даже прилагательное большой, хотя и имеет гораздо более широкую сочетаемость, употребимо тоже далеко не во всех кон текстах, ср.: *большой берег, *большая суша, ??большой экземпляр (то вар), *большие обои, ?большой телефон, *большой штрих, *большая бак терия и др.

Такого рода запреты, конечно, свойственны не только русскому языку;

так, подробный анализ польского материала можно найти в Linde Usiekniewicz 2000. Примечательно, что в разных (даже генети В работе Журинский 1971 (одно из ранних исследований такого рода и одно из немногих, специально посвященных прилагательным размера) приведены резуль таты психолингвистического эксперимента с пространственными прилагательными, которые также подтверждают избирательность их сочетаемости.

Глава II. В зеркале прилагательных чески близких) языках эти запреты оказываются разными. Укажем, в частности, на результаты, полученные в рамках международного проекта по изучению семантики обозначений размера и цвета в польском, украинском, чешском, шведском и нек. др. языках 9. С нашей точки зрения, различия в сочетаемости в описываемых язы ках не являются случайными — за ними стоят различия в нацио нальных картинах мира.

2. Форма и размер. Топологические типы Итак, на вопрос, в действительности ли всякий материальный объект в русском языке можно охарактеризовать с точки зрения его размеров или хотя бы величины, можно с уверенностью ответить «нет». Повторим, что при этом с денотативной точки зрения соот ветствующие объекты могут быть глубокими, высокими, большими, но это совершенно не меняет дела: в язык «встроена» своя система измерения величины объектов, отличная от той, которую человек тщательно отработал в занятиях физикой и геометрией и... зафикси ровал в лучших толковых словарях.

Что же касается языковой картины мира, на которую опирается сочетаемость, то здесь прежде всего обращает на себя внимание связь формы и размера. В самом деле: охарактеризовать, например, как глу бокий, мы можем только объект определенной формы;

тем самым, определяя размер, мы, кроме того, одновременно описываем и фор му предмета. То же относится и к другим размерам — в частности, к высоте. Более того, по замечанию Ю. Д. Апресяна (1974: 58), «в наив ной геометрии осмысление одного из измерений предмета как вы соты зависит от его внутреннего устройства, его формы, места креп ления к другому предмету, соседства других тел и т. п.» Таким обра зом, Ю. Д. Апресян обращает внимание на еще более сложную связь размера с формой. Показательным примером такой связи всегда счи талась водосточная труба: если она тянется от желоба на крыше до Проект под рук. проф. Ренаты Гжегорчиковой был поддержан Польской ака демией наук (1996–1999);

о проекте в целом см. Grzegorczykowa 1997, Grzegorczykowa, Waszakowa 1998;

ср. также § 2, раздел 3. В результате работы над проектом, помимо коллективных сборников (Grzegorczykowa, Zaron 1997;

Nilsson, Teodorowicz Hellman 1997;

Grzegorzcykowa, Waszakowa 1999), Ядвигой Линде Усекневич подготовлена монография о семантике польских прилагательных со значениями ‘высокий’ / ‘низ кий’ и ‘глубокий’ / ‘мелкий’ (Linde Usiekniewicz 2000);

ср. также другие ее работы:

Linde Usiekniewicz 1997, 1998.

§ 2. Семантика размера земли, про нее почему то — и в отличие от, например, заводской тру бы — говорят не высокая, а длинная (Leisi 1953: 85;

ср. также Bierwisch 1967, Апресян 1974;

Dirven, Taylor 1988).

В рамках структурного описания подобная зависимость описы валась довольно сложной системой признаков — ср. в особенности работы М. Бирвиша и его учеников (например, Bierwisch, Lang 1989;

Lang 1995 и др.;

ср. также Spang Hansen 1990). Так, в Lang, Carsten 1990 предлагается учитывать не только собственно форму объекта, но и его ориентацию в пространстве. В этой работе способы ориен тирования объекта даже подвергаются классификации. Выделяются имена объектов фиксированной ориентации — т. е. такие, которые ее никогда не меняют — для контейнеров это имена типа яма или пруд;

имена канонической ориентации — такие, которые обычно ориенти рованы каким то одним образом, но в принципе могут быть повер нуты или перевернуты, ср. предметы мебели, например, буфет;

име на, имеющие унаследованную ориентацию — к ним авторы относят бутылки и банки, а также, видимо, посуду вообще: измеряя величи ну таких объектов (в данном случае, их глубину), мы измеряем вели чину, характеризующую их содержимое. Отдельный класс, по Э. Лан гу, составляют имена, приобретающие ориентацию благодаря контек сту, ср., например, сочетание глубокая шляпа — правильное, только когда прагматический контекст позволяет представить шляпу пере вернутой.

Следующим шагом в исследовании языковой системы размеров стало понятие топологического типа, которое предложил Л. Талми (Talmy 1983, 1988 и 2000). В Приложении мы подробно рассматрива ем топологическую теорию пространства, поэтому здесь скажем о ней лишь самое необходимое для представления нашего материала.

Л. Талми предложил считать, что в языковой картине мира все объекты видятся как представители нескольких эталонных форм, та ких, как поверхности, емкости и под. Эти эталонные формы он и на звал топологическими типами. Топологические типы как бы «вби рают в себя» сложные наборы признаков, которые пытались отразить структурные описания, и являются для антропоцентричного подхо да к языку ясной альтернативой евклидовой геометрии: они объяс няют, в частности, почему в языке, в отличие от геометрии, не у вся кого объекта есть все измерения. Дело в том, что каждый топологи ческий тип характеризуется только некоторым определенным, свой ственным лишь данному типу, набором измерений.

Глава II. В зеркале прилагательных Так, в русском языке, прилагательное высокий «применимо» не просто к вертикальным объектам, но к объектам с изначально задан ным, фиксированным положением в пространстве: ни гвоздь, ни пал ка, ни лыжи, ни стрелка не могут выступать в соответствующих со четаниях именно по этой причине, ср. невозможность *высокие лыжи даже в том случае, если лыжи стоят вертикально, и *высокая стрелка, даже если это стрелка, указывающая вверх. То же верно для «гибких»

объектов (не имеющих фиксированной конфигурации): *высокая ве ревка, канат, провод и т. д.

В другой группе употреблений высокий (ср. также глубокий) не обо значает размера предмета, а указывает на его удаленность от поверх ности земли: высокая ветка — ‘находящаяся высоко над поверхно стью земли’. При этом опять таки — так характеризуются только объекты, постоянно находящиеся высоко, ср. высокое место, высо кий карниз, самая высокая ступенька лестницы, но не *высокие цветы (при возможном цветы на высоких стеблях), плоды, лампочки, люст ры, *высокие гуси, *высокий самолет. Отметим, что такого рода упо требления прилагательного высокий распространяются и на объекты, у которых выше обычного располагается только их опорная поверх ность, ср. высокий стол (= ‘стол с высоко расположенной столешни цей’), высокая табуретка и т. п.

Описывая сочетаемость высокий более детально, мы должны были бы оговорить для этого же употребления высокий его совместимость с «квазиопорами» — поверхностями, ограничивающими пространство сверху: высокие потолки, своды, купол, небо. Возможны (в особенно сти в поэтических текстах) высокие звезды и высокие облака, однако не *высокие планеты, *высокая луна, *высокое Северное сияние, *высо кий Млечный путь, *высокий Сириус.


Прилагательное длинный, напротив, характеризует как раз объек ты, не обязательно фиксированные в пространстве — достаточно, что бы они имели вытянутую форму (со значительным превышением нормальной длины над нормальной шириной), ср. длинная веревка, гвоздь, палка, забор, ветка и т. п. Однако объекты с другими исход ными параметрами опять таки не могут характеризоваться этим при лагательным: *длинное море, длинный журнал и проч.

Толстый измеряет толщину либо плоских объектов (т. е. таких, у которых длина и ширина несравнимо больше высоты — последняя превращается в таких случаях в толщину — ср. Апресян 1974: 59): тол стая фанера, броня, обложка, тетрадь, материя, одеяло, стекло, либо § 2. Семантика размера диаметр «палок» и «веревок» (т. е. также таких объектов, у которых толщина, соответствующая в этом случае поперечному диаметру, несопоставима с его линейными размерами): толстая свеча, мачта, сигара, спичка, а также кабель, шнур, девичья коса и т. д. Вертикально повернутая плоскость также сохраняет параметр толщины, ср. воз можность сочетания толстая доска (независимо от положения в про странстве), а также толстая стена (см., однако, ниже, раздел «Антро поцентричность и размер»). Такая избирательность объясняет запреты на сочетаемость с толстый имен объектов другой формы: *толстый шкаф, *толстая подушка, *толстый мяч.

Сочетаемость толстый с обозначениями «мягких» емкостей и живых существ (толстый бумажник, конверт — но не *толстый сундук!, — а также толстый кот, щенок, повар) нужно рассматривать отдельно;

в частности, ан тонимом к такого рода употреблениям толстый будет не тонкий, как в рас смотренных выше случаях, а тощий: тощий карман, бумажник, живот 10, по росенок;

сочетание тонкий конверт скорее понимается как ‘конверт из тон кой бумаги’, а не как антоним к толстый в значении ‘туго набитый кон верт’. Заметим, что несмотря на то, что в этой зоне действуют, вообще говоря, другие правила семантической сочетаемости, они также избирательны, ср.

толстая жаба, хомяк, крыса, гусь, но ??толстая лиса, волк, слон, дельфин и под.

Что касается животных, то здесь, по видимому, важнейшей является идея прожорливого или специально откормленного зверя (плюс обычно отрицательная коннотация: названия животных, всегда имеющие положи тельную коннотацию, с толстый сочетаются плохо: ??толстый орел, ??толстый лев и проч.). Тем самым, в сочетаниях с названиями животных и «мягких»

емкостей толстый также в конечном счете ориентируется на объекты опре деленной формы, только имеет более сложную семантику.

Широкий применимо прежде всего к вытянутым поверхностям или предметам, имеющим такую поверхность в качестве функцио нально значимой (см. ниже): широкая лестница, пояс, скамейка, доро га, лыжи, ладонь, парус, спина, лопата, но не: *широкий круг, шар, ве ревка, столб, книга.

Кроме того, широкий характеризует «безграничные» пространства:

широкое пространство, простор(ы), степь, поле. Для отверстий и по лых вытянутых предметов широкий описывает диаметр / величину от Характерно здесь семантическое противопоставление в паре толстый живот – большой живот: в случае, если размеры живота не связаны с результатами обильных трапез, толстый оказывается неуместно, ср. женщина с большим животом. Ср. также наблюдение А. В. Кравченко (1996: 36) о невозможности сочетаний типа *тонкие щеки (следует сказать ввалившиеся или впалые) в отличие от сочетаний типа тонкие руки / пальцы.

Глава II. В зеркале прилагательных верстия: широкая дыра, нора, петля, зрачок, горлышко бутылки, люк.

Именно в этом смысле, по видимому, следует интерпретировать со четание широкая одежда.

Связь прилагательного глубокий с формой объекта очевидна: глу бокий сочетается почти исключительно с именами емкостей постоян ной формы (глубокая река, глубокая коробка, но не *глубокий мешок).

Заметим, что эта емкость может быть «развернута» горизонтально, ср. глубокая пещера, нора. (В изысканных прагматических контекстах емкость может быть «развернута» и иным образом, ср. глубокое небо / глубокий купол неба.) Представляется, что именно по этой модели дол жны интерпретироваться немногочисленные примеры типа глубокая чаща, глубокий тыл. Тем самым, некоторые имена пространств (но не все! — ср. *глубокий лес, *глубокая пустыня, а также *глубокие горы, при возможном глубоко в горах) должны получить соответствующую сло варную помету.

«Емкостную» интерпретацию в контексте глубокий получают так же некоторые предметы мебели — а именно те, которые предназна чены для сидения и имеют внешнее и функциональное сходство с формой емкости — например, кресло и диван, но не стул и табурет ка, ср. он опустился / погрузился в мягкое глубокое кресло.

Другой класс употреблений глубокий связан с именами веществ, ср.: глубокая вода / глубокий снег / глубокий песок / глубокий ил / машина за стряла в глубокой грязи. Класс таких веществ очень ограничен, так как сочетания типа глубокий Х с веществами описывают только слой ве щества на поверхности земли. Поэтому нельзя сказать ни *глубокий дождь (дождь не образует слоя), ни *глубокий пот (пот тоже не слой), *глубокая каша / кисель (они если и образуют слой, то в посуде), и под.

Наконец, в третий тип контекстов с глубокий попадают сочетания типа глубокие пласты угля или глубокие корни 11, в которых имена и не обозначают вещество, и не являются контейнерами. Они интерпре тируются, так сказать, «дистантно»: обозначаемый именем объект вос принимается как находящийся на большой глубине под землей или В работе Linde Usiekniewicz 2000 у польского g boki ‘глубокий’ в сочетании ‘глубокие корни’ выделяется особое значение, отличное от того, которое усматривает ся в сочетании ‘глубокие пласты’;

в результате у g boki выделяется четыре (а не три, как в нашем описании) класса употреблений: характеризующие размеры объемлющего элемента [польск. gospodarz] (‘глубокий ров’), удаленность активного элемента [польск.

intruz] от поверхности (‘глубокие пласты’), размеры активного элемента (‘глубокие корни’) и относительную емкость объемлющего элемента (‘глубокий снег’).

§ 2. Семантика размера водой (ср. высокий). Так, пласты угля, если они глубокие, залегают на большой глубине;

те корни растений, которые называют глубокими, тоже воспринимаются как находящиеся глубоко под землей. Ср. со четание глубокое место = ‘такое, которое далеко под водой / землей’.

Интересно, что в редких случаях возможна конкуренция между дистан тной интерпретацией и интерпретацией по классу контейнеров, ср., напри мер, Как то крот вырыл себе глубокие ходы по всему саду, где неясно, то ли ходы были расположены на большой глубине от поверхности (дистантное понимание), то ли ходы были очень длинными (и тогда, по аналогии с соче таниями типа глубокая ниша или глубокие глазницы, описывающими углубле ния в горизонтальной плоскости, ходы — это такие контейнеры). Ср. анало гичную двойственность, возникающую для сочетаний глубокие пещеры, норы, тоннели и др. Этот эффект можно назвать «сдвоенной топологической ха рактеристикой» объекта (по аналогии со сдвоенной таксономической харак теристикой, рассмотренной в § 6 Главы I).

Важно, что как и в случае с контейнерами (ср. также дистантное высокий), дистантное глубокий описывает только постоянную харак теристику объекта — поэтому дистантно расположенный объект не может быть подвижным, ср. *глубокий якорь в значении ‘брошенный на большую глубину’, так что вместо невозможного *глубокие рыбы / *глубокие подводные лодки в значении ‘плавающие на большой глуби не’ следует сказать: глубоководные рыбы или: лодки / рыбы, плавающие на большой глубине.

В русском языке есть и еще одно прилагательное со значением дистан ции — глубинный. Глубинный «измеряет» дистанцию как в воде (глубинные течения), так и в толще земли (глубинные породы земной коры). В этом отно шении оно похоже на глубокий, а не на более узкое глубоководный, но, как и глубоководный, не требует фиксированности объекта в пространстве, ср. глу бинная (не: *глубокая) бомба — ‘действующая на глубине против подводных лодок’, и под. Но кроме того, глубинный (в отличие от глубокий) употребляет ся в сочетаниях типа глубинные села / районы / территории ‘находящиеся в глу бине страны, далеко от центра’;

для таких мест имеется и специальное на звание, производное от глубинный, — глубинка. Никакие другие пространства (точнее, объекты, в них находящиеся) с помощью глубинный не описывают ся: *глубинные постройки, *глубинные посадки и т. п.;

в таких случаях употреб ляется менее специфическое дальние, способное, кстати, заменять глубинный и в только что рассмотренных контекстах, ср. дальние села — со значением просто ‘далеко расположенные по отношению к некоторой точке отсчета’, но не обязательно ‘в глубине страны’.

В свете сказанного традиционный перевод известного английского тер мина deep structure как глубинная структура не кажется идеальным: предпоч тительнее все таки было бы глубокая структура (ср. польск. struktura g boka).

Глава II. В зеркале прилагательных Таким образом, постепенно вырисовывается определенная си стема описания размеров объектов в русском языке, и главное свой ство этой системы — то, что она не независима от других языковых систем. Это значит, что носитель языка, вообще говоря, не может оха рактеризовать произвольный объект произвольным образом в отно шении его размеров: эта процедура станет осуществимой только после того, как этот объект будет описан с других точек зрения — в частно сти, как мы видели, должна быть достаточно детально определена его форма и в некоторых случаях положение в пространстве — другими словами, топология.

Заметим, что система устроена экономно: каждое прилагательное «измеряет» свой собственный тип объектов. Действительно, если мы возьмем горизонтальную вытянутую поверхность, то для нее будут определены длина и ширина (ср. длинная/широкая доска);


однако если мы эту же поверхность повернем вертикально, то у нее появится вы сота — но обязательно вместо какого то из прежних измерений: дру гими словами, либо длина, либо ширина станет высотой (ср.: высо кие / широкие ворота, но не *длинные ворота;

высокий/ длинный забор, но не *широкий забор) 12. Ср. Апресян 1974: 58: «Измерение, которое у полого предмета (например, ящичка, шкатулки) осмысляется как вы сота, у предмета точно такой же внешней формы, но со сплошной внутренней структурой, скорее будет осмысляться как толщина (ср.

книгу, металлическую отливку)».

С этой точки зрения заслуживает более пристального внимания прилагательное большой.

3. Величина и размер Прилагательное большой традиционно рассматривается как харак теризующее величину объекта в целом, ср. толкование МАС для это го значения слова большой: ‘значительный по величине, размерам’.

Как видим, именно с прилагательным большой ожидаются случаи пересечения, или дублирования, способов выражения одного и того же измерения. Естественно возникает вопрос: как связаны в русском Любопытным примером с этой точки зрения выглядит пара высокий лоб ~ ши рокий лоб;

если сопоставить ее с парой низкий лоб ~ узкий лоб, становится очевидно, что как раз в этом случае разными способами измеряется в точности одно и то же (ср., впрочем, как всегда нетривиальный пример из Ф. М. Достоевского, процити рованный в Журинский 1971: Лоб ее был высок, но узок). Как мы покажем ниже, в других отношениях существительное лоб также ведет себя нестандартно.

§ 2. Семантика размера языке величина и размеры? Другими словами, какие именно пара метры предмета должны быть большими, чтобы сам этот предмет можно было назвать большим? Ведь очевидно, что про короткий об рывок толстой веревки нельзя сказать большая веревка, про глубокую яму маленького диаметра нельзя сказать большая яма, длинный тон кий гвоздь тоже не назовут большим;

ср., кроме того, несинонимич ные пары глубокие / большие корни, высокий / большой стул и под.

Понятно, что во всех этих контекстах замена прилагательного раз мера на большой была бы невозможна.

Основные употребления прилагательных размера представлены с этой точки зрения в Таблице 1.

Таблица Прила Возможность выра гательное Тип объекта зить тот же параметр размера с помощью большой ТОЛСТЫЙ (1) «стержни» и «веревки» (палка, канат) нет (2) «пластины» (доска, ковер) нет ВЫСОКИЙ (1) вертикально вытянутые предметы есть «жесткой» конфигурации (столб) (2) поднятые над поверхностью «опоры» нет (скамейка, ветка) ДЛИННЫЙ (1) вытянутые предметы «жесткой» кон скорее, есть фигурации (доска, гвоздь) (2) гибкие веревкообразные предметы скорее, нет (волос) ШИРОКИЙ (1) поверхности (стол, доска) скорее, есть (2) «бесконечные» пространства (степь, нет поле) (3) отверстия (щель, нора) есть ГЛУБОКИЙ (1) вещества (снег, вода) нет (2) емкости постоянной формы (таз, не полная (большое блюдо глубокое озеро) блюдо) (3) объекты на глубине (корни) нет Как видим, большой подразумевает, что хотя бы два разных изме рения объекта больше нормы, причем преимуществом пользуются ли нейные размеры — длина и ширина;

так, у плоских объектов большой Глава II. В зеркале прилагательных выделяет именно эти параметры, ср. большой ковер (в противополож ность толстому ковру), большое озеро (в противоположность глубоко му озеру). Ср. также замечание М. Бирвиша о том, что когда по не мецки предмет называют большим (gro), то не имеют в виду его тол щину (Bierwisch 1967: 15, 29). При этом большой оценивает конечные размеры объекта и поэтому «избегает» объектов неизвестной формы (*большая суша, берег, укрытие, бездна и под., а также *большой товар, вещь, экземпляр и др. 13 ) — в отличие, например, от широкий, употреб ляющегося и с именами безграничных пространств: широкая степь, но не *большая степь;

ср. также пару широкое поле ~ большое поле, в которой именно последнее сочетание описывает не пространство, а конкретный объект с фиксированными параметрами.

Интересно в связи с этим сопоставить пары большие ноги / длин ные ноги и большие руки / длинные руки, в которых прилагательные опи сывают не только разные размеры, но и разные объекты: большая нога соответствует размеру ступни, а длинная — длине бедра и голени, при чем замена одного на другое невозможна;

то же для большая рука (близко к ‘широкая ладонь’) и длинная рука (размер руки от плеча до кисти). Как видим, каждый раз большой «выбирает» такой ракурс вос приятия объекта, чтобы его можно было рассматривать как плоский, имеющий линейные размеры. Отметим здесь, что одним из наибо лее непротиворечивых способов лексикографического описания та кого рассогласования в сочетаемости является, по видимому, выде ление в русском языке двух пар лексем нога и рука, соответствующих значению английских foot / leg и hand / arm или французских pied / jambe и main / bras.

Однако даже тогда, когда в нашей таблице отмечена возможность замены прилагательного размера на большой, таким перифразам обыч но далеко до полной синонимии: большой дом — это не только высо кий дом, но и обычно занимающий большую площадь, длинный за бор назовут большим, только если он достаточно высокий (ср. также В некоторых случаях «помогает» перевод таких сочетаний в множественное число, ср. допустимое большие и маленькие вещи, большие экземпляры (но, конечно, невозможное *большие берега, суши). Действительно, если мы называем предмет та ким общим словом, как вещь, мы не знаем или не хотим знать о нем никаких дета лей – в частности, его форму и размер (тот же эффект возникает и с прилагательны ми цвета, см. § 4);

если же перед нами множество разных вещей, мы можем хорошо представлять себе каждую из них (в том числе, в отношении формы и размера), но не иметь никакой возможности описать их все сразу каким то менее общим спосо бом, чем с помощью семантически почти пустого «вещь».

§ 2. Семантика размера сомнительность ?большой заборчик);

про глубокую кастрюлю скажут большая, только если одновременно она еще и широкая, и т. д. Меж ду тем, случаи, когда увеличение одного параметра с необходимо стью требует увеличения всех остальных, также встречаются — и тогда говорящий вынужден выбирать прилагательное большой: большая туча, река, живот, ложка и др. под.

Практически полные синонимы представляют пары типа широ кие / большие манжеты, где варьируется только один параметр объек та (в данном случае — ширина), а все остальные строго фиксирова ны с точки зрения размера. Собственно, именно таким образом, по видимому, следует описывать взаимозамену прилагательных большой/ широкий применительно к размерам круглых отверстий. Здесь тоже «измеряется» только один параметр — диаметр отверстия, ср. широ кое / большое горлышко, широкие / большие зрачки, широкая / большая дыра;

однако большая щель уже не обязательно просто широкая — ско рее всего, она еще и длинная.

Понятно, что именно прилагательное большой пользуется преимуществом при характеристике бесформенных, круглых и шаро образных предметов: большой мяч, большое пятно, большие колеса, крышка, пуговица, циферблат, синяк, яблоко, лимон и т. д., и т. п. — во всех этих случаях выбрать какое то другое прилагательное оказы вается крайне затруднительным.

Таким образом, из всех прилагательных размера большой имеет наиболее свободную сочетаемость — и все таки, как мы видели, не абсолютно свободную. В целом в измерительной системе эта лек сема так же, как и остальные, заполняет свою «нишу» и, вообще го воря, по своему значению не пересекается с остальными ее элемен тами.

4. Антропоцентричность и размер До сих пор мы совершенно игнорировали в наших рассуждениях хорошо известную субъективность и антропоцентричность языка в целом и всех его подсистем.

Между тем уже сама оценка величины предмета, как известно, не абсолютна (большой дом и большая книга несопоставимы по своим размерам), она ориентируется на норму, индивидуальную для каж дого предмета, причем маркируются только отклонения от нормы в ту или другую сторону (эта тенденция вообще типична для естествен Глава II. В зеркале прилагательных ного языка: подробнее о ней см., например, Арутюнова 1988 и 1999:

81 и сл.). Отсюда становится очевидно, почему в русском языке не которые имена вообще не сочетаются с прилагательными размера и величины — такие имена описывают объекты, для которых значимы постоянные размеры и форма, ср. *большой /*широкий /*толстый рубль или ?большой орден Почетного Легиона, *высокие / *широкие / ?длинные / *большие рельсы, *большие / *длинные обои и др.;

ср. также ??большая крошка, *большая бактерия и др.

В свою очередь представление носителя языка о нормативных раз мерах возникает в связи с той функцией, которую имеет предмет в жизни человека, с процедурой использования его человеком. Так, по А. Вежбицкой (Wierzbicka 1985), большие животные сравнимы с че ловеком по своим размерам;

размер яблока определяется тем, что че ловек держит его в руке, так что большое яблоко держать в руке не удобно, и т. д. Естественно, что эта функциональная система отсчета тоже принимает участие в формировании измерительной системы русского языка, накладывает свои ограничения и усложняет прави ла, регулирующие сочетаемость предметных имен с прилагательны ми величины и размера. Мы говорим толстый карандаш, но не *тол стая ручка потому, что толщина карандаша коррелирует с толщиной его грифеля и, следовательно, существенна для процесса использо вания карандаша (толстый карандаш толсто пишет), тогда как раз мер и форма ручки не связаны со способом и качеством письма, т. е.

не ориентированы функционально и, следовательно, нерелевантны в языке, а значит, и не существуют — точно так же, как и величина Ордена Почетного Легиона. По той же причине неестественно вы глядят сочетания типа ?большой телефон, ?толстая тарелка или ?длин ная лопата (ср. допустимое длинная палка): для обычного, естествен ного способа функционирования этих объектов отклонение от нор мы данного размера этих объектов нерелевантно 14.

Понятно, что прагматически маркированная ситуация смещает каноны упо требления и может создавать условия, в которых эти сочетания окажутся легко интерпретируемы. Обратим внимание, однако, что сам механизм создания этих усло вий совершенно тот же: особый контекст в таких случаях – например, контекст про тивопоставления, делает релевантным для функционирования объекта в данной си туации его размер. Ключ к построению семантической модели, интерпретирующей такого рода смещения, на наш взгляд, – в том, что нестандартная, но прагматичес ки сильная, т. е. значимая для говорящего и слушающего ситуация как бы «достраи вает» исходное общеязыковое семантическое представление лексемы, расширяя и до полняя его необходимыми свойствами.

§ 2. Семантика размера К этой проблеме можно подойти и с другой стороны. Если топологическая модель пространства верна, то каждому объекту дол жен быть приписан его топологический тип. В частности, в отдель ный тип должны быть занесены все имена контейнеров: они легко сочетаются и с прилагательным глубокий, и с предлогами типа в, внут ри, изнутри, наружу и под. Между тем, попытка решить эту, казалось бы, вполне бесхитростную задачу, ставит массу вопросов. Действи тельно, если контейнером следует признавать любой объект, содержа щий полость — тогда почему не говорят *кошка в столе, имея в виду кошку, спрятавшуюся под письменным столом в пространстве, ограниченном с трех сторон — полом, тумбами и задней стенкой?

Или: если предлог под в самом деле означает ‘под нижней поверхно стью’ (ср.: под куполом), то почему не говорят: *электрическая лам почка под патроном? Ведь у контейнера, которым является патрон (ср.

лампочка в патроне), пусть в перевернутом положении, тоже имеется поверхность, ниже которой находится лампочка! К подобным при мерам, ставшим уже хрестоматийными после работ Р. Лангакера, А. Херсковиц, К. Ванделуаза и др. (см. обзор Филипенко 2000;

по дробнее о русском под см. также Плунгян, Рахилина 2000), можно было бы добавить еще множество. Так, не говорят *глубокое окно, подразумевая пространство между рамами;

с другой стороны, гово рят глубокое кресло — но только имея в виду пространство, предназ наченное для сидения, а не пространство под креслом между ножка ми;

если представить себе двухэтажную кровать, то про нее можно сказать лишь широкая, но не *глубокая, тогда как применительно к двухэтажной полке такой же конфигурации прилагательное глубокая вполне применимо — и т. п.

Следовательно, топологический тип не является абстрактной ка тегорией, объективно характеризующей чистую форму данного объек та действительности. Способ разбиения на топологические типы свя зан с природой объектов, а это значит (в той антропоцентричной картине мира, которую предлагает естественный язык) — со спосо бом использования их человеком. Поэтому попытки объяснять се мантику и употребление прилагательных размера (а также предлогов или других «индикаторов» пространственной картины в языке), ри суя пересечения плоскостей в разных ракурсах, обречены на неуда чу: одна и та же (с точки зрения стереометрии) картинка в челове ческом мире неизбежно будет соответствовать различным объектам с различающимися функциями (ср. кровать — полка, купол — патрон, Глава II. В зеркале прилагательных функционально значимое сиденье кресла — не используемое про странство под креслом, и др.), и поэтому описывающие их существи тельные имеют разную сочетаемость. В частности — если вернуться к контейнерам — «измеряется» (т. е. сочетается с глубокий) только функционально значимая полость, другими словами, место, куда что то кладут и откуда вынимают, ср., например, глубокий стол ‘стол с вместительными ящиками, в которые много помещается’, глубокая пропасть ‘куда глубоко падать’, глубокая миска ‘та, из которой приходится вычерпывать содержимое ложками’, и т. д. При этом про цесс использования всех глубоких объектов совпадает с процессом измерения их глубины: так, мы выясняем глубину колодца, доставая из него воду, глубину ямы — выкапывая землю, и т. д. Все прочие, нефункциональные полости при этом как бы игнорируются: напри мер, шляпа уже не называется глубокой, потому что ее «глубина» не релевантна для пользователя и не измеряется в процессе использо вания. Следовательно, несмотря на «подходящие» особенности фор мы, шляпа в настоящем смысле не является контейнером. Однако перевернутая шляпа, которая является уже не головным убором, а, например, емкостью для сбора милостыни, меняет вместе с функ цией и топологию (т. е. приобретает возможность восприниматься как контейнер), и сочетаемость: именно поэтому в таком случае и глубо кая шляпа окажется приемлемым сочетанием.

Аналогичный ход рассуждений объясняет нам, почему прилага тельное глубокий столь избирательно сочетается с именами веществ (см. выше): глубокий характеризует только те вещества, которые че ловек «измеряет» в очень естественной жизненной ситуации, и при этом, как мы покажем ниже, стандартным для самого прилагатель ного глубокий способом, — погружая и вынимая ноги при ходьбе. Ср.

глубокий снег, песок, но *глубокие камни — даже в мелкие камушки, которые могут образовывать слой (так что соответствующие ситуа ции должны были бы допускать глубокий), нога не проваливается на расстояние, достаточное, чтобы «измерить» толщину слоя до дна;

по той же причине сомнительно и сочетание ?глубокая пыль.

Другой пример на ту же тему представляет пара толстая стена — *толстый забор (ср. также *толстая калитка, *толстая изгородь, ??тол стые ворота и др.). Во всех этих случаях мы имеем дело с одинако вым образом вертикально повернутой плоскостью, сохраняющей па раметр «толщина». Однако для забора толщина не значима: забор служит только для того, чтобы огораживать участок земли (ср. Рахи § 2. Семантика размера лина 1990a);

таким же образом, толщина не релевантна и для изго роди, для калитки, и т. д. Стены же строятся как раз для защиты и укрепления (ср. прочные / крепкие стены, но не ??прочный забор или ка литка), и их основная функция непосредственно связана именно с параметром толщины.

Еще один аспект той же проблемы антропоцентричности разме ра представляет сама стратегия измерения объекта в языке. Так, в не которых употреблениях, прилагательные глубокий и высокий семан тически очень близки: например, если в качестве измеряемого объекта выступает емкость, то одно из них обозначает большие (больше нор мы) размеры внешней вертикальной ее поверхности, а другое — боль шие (также больше нормы) размеры его внутренней вертикальной по верхности. Тем самым, если емкость такова, что ее наружная поверх ность практически равна внутренней (ср. стакан с тонким дном или полый цилиндр), то высокий и глубокий «измеряют» одно и то же, но с разных сторон: извне и изнутри, так что глубокий контейнер будет в нормальной ситуации также и высоким. Между тем, сам способ из мерения объекта в этом случае в языке оказывается единственным, причем выбор из двух возможностей целиком подчинен функцио нальной идее. Поэтому у нас есть глубокие (но не высокие) тарелки — из них вычерпывают ложкой суп, доставая до дна;

высокий (но не глу бокий) стакан или бокал — его держат в руке когда пьют, так что внут ренняя его поверхность с функциональной точки зрения нерелевант на и тем самым как бы не существует. Глубокими будут, таким обра зом, только те емкости артефакты, куда что то кладут или откуда вы нимают / вычерпывают (ср. колодец, корыто, таз или тарелка) — именно для них глубина оказывается функциональной;

но те емко сти, в которые наливают или выливают, не характеризуются прила гательным глубокий: ср. *глубокая чашка (ведро, ковш, колба, пробир ка...), и т. п. Ср. также глубокие галоши (в них вдевают валенки), но высокие сапоги, для которых функционально важнее размеры наруж ной поверхности, защищающей от воды и грязи.

Аналогичным образом ведут себя с полыми емкостями толстый и широкий, с той лишь разницей, что они описывают их поперечное сечение — снаружи и изнутри: для горлышка бутылки функциональ на внутренняя поверхность, поэтому говорят широкое (не *толстое) горлышко;

для катушки ниток — внешняя поверхность, на которую намотаны нитки (а не размер отверстия, которым она надевается на штырек машинки), отсюда толстая (не *широкая) катушка;

ср. так Глава II. В зеркале прилагательных же широкие (*толстые) рукава (при допустимом толстые руки), и др.

под. 15 В паре толстая труба — широкая труба возможны оба вариан та сочетаний, но в тексте они не взаимозаменимы, и выбор между ними осуществляется по тем же «функциональным» правилам, т. е. в зависимости от способа использования объекта более значимой для наблюдателя оказывается либо внутренняя, либо внешняя поверх ность. Ср.:

Теперь газ поступал по широким (*толстым) трубам нового маги стрального газопровода, и:

Реконструкция была в самом разгаре: толстые (*широкие) трубы теплоцентрали перегородили улицу, нависая над необъятными канавами, напоминавшими противотанковые рвы.

В сущности, похожие проблемы возникают и в паре прилагатель ных длинный — широкий. Представим себе плоский прямоугольник:

мы всегда называем «длиной» его длинную часть, а «шириной» — ши рокую. Однако если этот прямоугольник оказывается крышкой на шего письменного стола, мы немедленно изменим свое мнение и объявим его длинную сторону — шириной, ср. широкий письменный стол. Если же этот прямоугольник будет сиденьем дивана, мы тоже, говоря о широком диване, будем иметь в виду его длинную сторону.

Но если мы приляжем на этот диван, все переменится: ширина опять станет длиной (ср. длинный / короткий диван). Здесь важна ориенти рованность объекта относительно человека, использующего этот объект, в процессе функционирования объекта: фасадная часть, т. е.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.