авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«2 VA, PENSIERO, SULL’ALI DORATE… (Взлети, мысль златокрылая...) 1 2 Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М. И. ...»

-- [ Страница 10 ] --

«Так что если вы не оказались верны в неправедном богатстве, то кто вам доверит истинное? И если вы не оказались верны в чужом, то кто вам даст ваше?» (Лк 16:11–12). Хотя они, как имеющие отношение к универсальным законам бытия, вполне приложимы и к обыденной жизни, в данном контексте у них, опять же, обоз начается эсхатологическая перспектива, связанная с деятельным ожиданием последователями Иисуса полного наступления Царс тва Божьего.

Список литературы 1. Иеремиас И. Богословие Нового Завета. Часть первая. Провозвес тие Иисуса / Пер. с нем. М., 1999.

2. Лах Я. Благословен Грядущий во имя Господне / Пер. с польск. М., 2001.

3. Лёзов С. В. Канонические Евангелия (Введение) // Канонические Евангелия / Пер с греч. В. Н. Кузнецовой. Под ред. С. В. Лёзова и С. В.

Тищенко. М., 1993. С. 5-78.

4. Стэнтон Дж. Н. Нагорная проповедь. // Иисус и Евангелия. Сло варь. Пер. с англ. М., 2003. С. 393-401.

5. Чарльзуорт Дж. Иисус и свитки Мёртвого моря: что нам удалось узнать за пятьдесят лет / Пер. с англ. // Мир Библии. Вып. 7. М. 2000.

С. 39–57.

6. Betz H. D. The Sermon on the Mount // Hermeneia: Critical and Historical Commentary on the Bible. Minneapolis, 1995.

7. Weisse Ch. H. Die evangelische Geschiche kritisch und philosophisch betrachtet. Bd.1–2. Leipzig, 1838.

8. Wrege H. Th. Die berlieferungsgeschichte der Bergpredigt // Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament, 9. Tbingen, 1968.

И. К. Языкова ИИСУС ХРИСТОС В ЕВРОПЕЙСКОМ ИСКУССТВЕ Теперь мы видим, как сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу.

1 Кор 13: «Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же» (Евр. 13:8), но каждый народ, каждая эпоха, каждая культура представляет Его по-своему. На византийских и русских иконах мы видим небес ного царя – по-русски Вседержителя, по-гречески Пантократора – вершащего Суд над грешниками и дарующего милость правед никам. На порталах романских и готических соборов предстает страдающий Мессия, распятый за грехи человечества, понесший на Себе скорби и болезни мира. На картинах итальянского Воз рождения Христос – титан духа, в котором человеческая природа явлена во всей полноте и красоте Божьего подобия. В искусстве ХХ века Христос предстает как один из нас, человек толпы, с об ликом еврея из провинции, Он похож на разнорабочего, на бродя чего проповедника, на хиппи, на кого угодно: Он просто человек.

Негры изображают Его чернокожим, китайцы – с узким разрезом глаз, в Латинской Америке Он похож на индейца, австралийские аборигены рисуют Иисуса аборигеном. Если собрать все картины, скульптуры, гравюры, книжные миниатюры с изображением Спа сителя, созданные за две тысячи лет христианской истории, мы получим мозаику самых разных представлений об Иисусе Христе – Сыне Божьем и Сыне Человеческом. Искусство называют зер калом, и если это так, то перед нами зеркало, разбитое на тысячи осколков, в каждом из которых своеобразно отразился лик Хрис та. Можно ли из этих осколков собрать нечто единое? Может ли искусство вообще дать представление о Христе или хоть как-то отобразить Его вечный и прекрасный образ?

Протестанты отрицают такую возможность, ссылаясь на вто рую заповедь Декалога, запрещающую изображать Бога. Право славные и католики (кстати, и некоторые протестанты тоже, в частности, англикане и лютеране) утверждают, что изображения Христа оправданы тайной Боговоплощения, явлением в мир Сына Божия в человеческом образе: «Бога не видел никто никогда, Еди © И. К. Языкова, нородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин 1:18), «Слово стало плотью и мы видели славу Его, славу как Единородного от Отца» (Ин 1:14). А то, что видел человеческий глаз, может изобра зить человеческая рука. В христианской истории столетия прохо дили в жестоких спорах о том, можно ли изображать Иисуса Хрис та, а если можно, то как. Споры эти не смолкают по сей день.

Главный источник наших знаний о Христе – четыре Евангелия.

Однако человеку мало слышать и читать, он хочет представить себе наглядно, как мог выглядеть главный герой Евангельских по вествований, в какой обстановке Он рос, как Он жил, где пропове довал, кто окружал Его, по каким дорогам Он ходил.

Для первых христиан события жизни Спасителя были очень близки, еще были живы люди, видевшие Иисуса или знавшие апостолов, слышавшие свидетельства очевидцев евангельских со бытий. Следующие поколения представляли образ Иисуса уже по писаниям евангелистов, а также через знаки, символы и аллего рии. Первые три века Церковь испытывала страшные гонения со стороны римской империи, христиане собирались на богослуже ния тайно, по домам или в катакомбах, подземных кладбищах. Му ченики являли миру лик Христа через свое исповедание, за это их отдавали на растерзание хищникам, бросали в огонь или ледяную воду, распинали на крестах, гноили в каменных темницах. Казалось бы, не до искусства. Однако на стенах катакомб, на саркофагах со хранились изображения этого времени. Такие простые знаки, как рыбка, якорь, виноградная лоза, пастух с овечкой на плечах – есть не что иное, как первые изображения Христа, зашифрованные в виде символов. Так, например, рыба обозначала Христа, потому что начальные буквы христианского исповедания – Иисус Христос Божий Сын Спаситель – складываются в греческое слово ИХТУС (греч. І – рыба). Якорь – символ надежды, а надежда христи анина и есть Иисус Христос. Виноградная лоза символизировала жертву Христа, Евхаристию и Церковь, ибо Спаситель назвал Себя «истинной виноградной лозой», а учеников – ветвями. Пастух с овечкой – «Добрый пастырь» – также отсылал к словам Христа: «Я пастырь добрый, полагаю душу Свою за овец». Конечно, все эти символы были понятны только посвященным, для внешних они были всего лишь декоративными украшениями гробниц.

В IV веке, когда Рим перестал преследовать христиан, вместе с открытой проповедью Евангелия был явлен миру и лик Христа.

Одно из первых изображений Спасителя мы встречаем на стенах катакомб Коммодилы в Риме. Это лицо человека средних лет, с небольшой бородой и длинными до плеч волосами, окруженное нимбом с вписанным в него крестом. Фреска датируется 1-й по ловиной IV века. Изображение представлено как бы на ткани.

Позже в Византии и на Руси эта иконография получит название «Нерукотворный образ». Сегодня большинство исследователей возводят «Нерукотворный образ» к Туринской Плащанице – тка ни, на которой таинственным образом отпечатался не только лик, но все тело – спереди и сзади – человека, принявшего бичевание, коронование тернием, несшего крест и распятого на нем. Изоб ражение на стенах римских катакомб очень похоже на свернутую вчетверо Плащаницу, как, вероятно, ее и видели большинство людей в древности.

После Миланского эдикта 313 года, даровавшего христианам свободу вероисповедания, по всей Империи начинается возведе ние храмов, их украшают мозаикой, фресками, образами.

В ранней Церкви росписи служили не столько украшением храма, сколько научением в вере, помощью в постижении еван гельских истин. Папа Григорий Великий прямо назвал искусство «Библией для неграмотных». Книги – Св. Писание, служебники, молитвенники – были главным образом в церквях и монастырях, да и грамотными в те времена были в основном священники и ученые монахи. Для прочих же Библейские сюжеты представали в росписях храма. И среди них образ Иисуса Христа был первым.

И чем сильней и выразительней был этот образ, тем лучше он до стигал сердца.

Движение Реформации своей целью поставило дать в руки каждому верующему Библию на народном языке. С изобретением печатного станка Гутенбергом Библия как книга стала доступна всем, к XVII в. уже были в ходу переводы Св. Писания на европей ские языки, грамотность в Европе заметно возросла. Желая очис тить веру от предрассудков и исторических наслоений, реформа ция провозгласила лозунг: «Sola Scriptura!»1, и поставила в центр проповеди слышание – слово и музыка остались единственным средством для создания образа Христа. И этот образ почти зримо возникает, когда слушаешь, например, кантаты или страсти Баха.

Европа раскололась на католический юг и протестантский север. В Италии, Испании, Фландрии, отчасти Франции Католи ческая Церковь не только не отказалась от картин и скульптур, но даже усилила роль изобразительного искусства в пропове ди. Барокко как стиль контрреформации придал изображениям Sola Scriptura! (лат.) – одним Писанием.

грандиозные формы, экспрессивный характер, экзальтированную чувственность. Это затронуло и образ Христа, который у Эль Гре ко изнеженно-утончен, у Караваджо – театрально-драматичен, у Тициана и Рубенса – мощен и властен. Но и в протестантских странах живопись не перестала существовать, она лишь переко чевала из храма в мастерскую художника, который творил не по заказу Церкви, а по велению сердца. Таким был Рембрандт, вели чайший из христианских художников. Его Христос не наделен ни красотой, ни внешним величием, Он скорей напоминает бедняка в лохмотьях, нищего, такого же, как те, кто Его окружал. На карти нах и офортах великого голландца перед нами предстает Мессия, о котором пророчествовал Исайя: не было в Нем ни вида, ни ве личия, Он был муж скорбей, изведавший болезни (Ис 53:2–3). И этот образ раскрывает тайну Христа, умаленного и уничиженного, неузнанного даже самыми близкими.

Наряду с протестантизмом появляется и крепнет светский гу манизм, несущий секуляризацию общества. И в последующие века вера становится частным делом. Ученые отказываются от «гипо тезы Бога» (Лаплас), общество строится на атеистических началах (Франция), философия объявляет о «смерти Бога» (Ницше), бо гословие увлечено демифологизацией христианства и поисками исторического Иисуса, отличного от Христа веры (Бультман). Ре лигиозные сюжеты в искусстве вытесняются светскими. Тем не ме нее, и в XIX в. некоторых художников продолжает волновать образ Христа. Один из них – Гюстав Доре, проиллюстрировавший Биб лию гравюрами. Христос у Доре величав, благороден и несколько патетичен. Это Христос европейской классической традиции. Но классическое направление в искусстве XIX в. сменяется роман тизмом, затем импрессионизмом и символизмом, а в ХХ в. им на смену приходят экспрессионизм, кубизм, сюрреализм. В каждом из этих направлений, носивших абсолютно светский характер, были художники, обращавшиеся к образу Христа. И у каждого из них Его образ не связан с предыдущей традицией, словно в Новое время каждый хотел иметь своего Христа. У Поля Гогена Христос – мужиковатый и грубый, как бретонский крестьянин. У Джорджа Руо – хрупкий и возвышенный;

эстетизация этого образа доведена почти до болезненности. У Сальвадора Дали Христос вполне гар моничен, но весь антураж его картин похож на кошмарный сон, в котором распадается в воздухе, словно от взрыва крест («Гипер кубическое тело») или растворяются как в кислотной среде стены дома («Тайная вечеря»). Христос у Марка Шагала – это еврей, гиб нущий в огне Холокоста, принимая на Себя все страдания челове чества. У Эмиля Нольде Христос выглядит как кукла с ужасающей маской вместо лица, и кажется, что у художника только одна цель – сильнее ударить по нервам зрителя. Христос у Пабло Пикассо и вовсе лишен лица, это белое пятно в хаосе кричащих цветов, эта фигура, обозначенная белым пятном, может быть одновременно и неразгаданной тайной, и белой вороной, изгоем.

ХХ век, как никакой другой, искушался богоборчеством и христопродавством, Христа отменяли, запрещали, замалчивали, объявляли мифом, проклинали, который раз распинали, но Он вновь воскресал, в том числе и в искусстве. К 2000-летию христи анства во многих странах проходили выставки, посвященные об разу Христа в искусстве, на них были представлены работы вплоть до последнего десятилетия прошедшего века, что свидетельствует о неиссякаемом и даже возрастающем интересе к личности Иисуса Христа. Новый век, новое тысячелетие также пристально вгляды вается в лик Спасителя, пытаясь увидеть, понять, отобразить Его – всегда Одного и Того же, – и всегда нового, неожиданного, пара доксального.

Когда я смотрю на все эти непохожие друг на друга образы, я понимаю, что искусство условно, и не нужно искать, чей образ на иболее точно выразил Христа. Главное – что, так или иначе, все они восходят к одной и той же Личности. Человек старается по нять своего Спасителя. Но Его – как Он есть – мы увидим только в горнем мире. И эта встреча преобразит верующего2.

«Возлюбленные! мы теперь дети Божии;

но еще не открылось, что будем.

Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин 3:2).

III. Из истории российской культуры М. Г. Шахназарова ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ СТАНОВЛЕНИЕ УЧЕНОГО-ИСТОРИКА МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX в.

Российская высшая школа сложилась в четко действующую сис тему образования на рубеже XIX–XX веков. К 1917 году в империи действовало свыше 120 [3] высших учебных заведений, как госу дарственных, так и частных, они готовили кадры высшей квалифи кации многочисленных отраслей деятельности государства: адми нистративного аппарата, научной, технической сферы и т. д. Изуче ние внутри- и внеуниверситетского статуса российской профессу ры, таким образом, можно рассматривать как один из важнейших элементов изучения общественной жизни страны. Тем более когда речь идет о преподавателях историко-филологического факультета, чья работа находилось под пристальным вниманием не только цен зуры, но всего административного аппарата учебных округов. Дан ная статья посвящена проблеме включения молодого специалиста в профессиональное сообщество, в преподавание и научную работу.

Важнейшим аспектом профессии любого преподавателя высшего учебного заведения является его взаимоотношения со студентами.

Нас будет интересовать проблема восприятия фигуры педагога сту дентами, роль межличностного общения преподавателя и ученика в процессе вовлечения молодого специалиста в научную среду, в фор мировании научных школ вокруг фигур знаменитых ученых. Также нас будут интересовать важнейшие вехи карьеры выпускника исто рико-филологического факультета, иерархия ученых степеней и на учных званий, выстроенная уставом 1884 года, соотношение чинов во внутри- и внеуниверситетском сообществе.

Первым в ряду историков, оказавших влияние на студентов, разумеется, является В. О. Ключевский;

почти все мемуаристы с восхищением описывают его талант лектора. Рассмотрим пробле му общения В. О. Ключевского с молодыми специалистами по рус ской истории.

«В Ключевском органически сочетались глубокий ученый, тон кий художник слова и вдохновенный лектор-артист. Вот почему © М. Г. Шахназарова, он был поистине гениальным профессором» [4: 47] – пишет А. А.

Кизеветтер. Однако во многих воспоминаниях студентов, слушав ших его курс, мы можем найти и критические замечания в адрес профессора, в которых однозначно говорится о неумении или не желании В. О. Ключевского передавать молодым людям секреты своего ремесла. «Он подавлял нас своим талантом и научной про ницательностью. Проницательность его была изумительна, но ис точник ее был нам недоступен. …Этого рода «интуиция» нам была недоступна, и идти по следам профессора мы не могли… Мы ви дели на его примере, что русская история может быть предметом научного изучения;

но дверь в это здание оставалась для нас за пертой» [7: 116]. В этом же духе высказывается и А. А. Кизеветтер:

«Ключевский слишком заполнял семинарии собственными имп ровизациями. Тут каждое слово было драгоценно, – только лови налету блестящие искры научной мысли, – но на долю участников семинария доставалась более пассивная роль» [4: 59]. «На практи ческих занятиях я ничему не научился. Ключевский не учил нас работать над памятником, и не вводил нас в лабораторию научной работы, а занимался толкованием Русской Правды, ее статей, отде льных слов и выражений. Это было интересно, ново, полезно для студентов IV курса. Многое тогда было отлично усвоено, но это были лекции, а не практические занятия» [9: 54]. Вообще можно утверждать, что, в принципе, профессора иногда тяготило излиш нее внимание студентов к его персоне, а зачастую и доставляло оп ределенные неприятности. М. М. Богословский вспоминает следу ющий разговор, произошедший у него и его товарищей с Василием Осиповичем: «Окинув нас взглядом и сказав, что нас достаточно много, что, вероятно, присутствует значительная доля курса, он продолжил: «Я давно уже хотел поговорить об этом предмете с вами. Вы, господа, своими аплодисментами после лекций стави те меня в неловкое положение перед инспекцией. Аплодисменты – дело сцены, а не кафедры». Когда кто-то пробормотал, что мы хо тели выразить ему сочувствие, он сказал: «Я отвечу вам словами из человека, с которым я далек от мысли себя сравнивать, Гизо», – и сослался на какие-то слова Гизо, также обращенные к слушателям, которых Гизо также просил не аплодировать, а сочувствие свое выражать ему лучшим усвоением предмета» [2: 37]. Подобный же эпизод можно найти в воспоминаниях В. И. Пичеты: «Вспомина ется мне лекция, которая вызвала овации со стороны студентов, и запомнилась мне фраза, обращенная к нам, студентам, сказанная с обычной, свойственной Ключевскому насмешкой: «Благодарю Вас за Ваше отношение к моим лекциям, но я могу ответить на Ваше приветствие словами великого Гете, перед которым я – ничто: «Я рад иметь нравственную связь с аудиторией, но я никогда не же лал, чтобы она выражалась подобным образом»» Эта милая реп лика была ушатом холодной воды на наши разгоряченные головы, и после этого мы молча покидали аудиторию» [9: 54]. Однако те из студентов, которые были способны терпеливо относиться к кри тике своего учителя, находили в его лице внимательного и тонкого руководителя. Часто профессиональные контакты между профес сором и студентами принимали характер двусторонней творчес кой работы, выходившей за пределы «университетских зданий»:

М. М. Богословский посещал своего учителя, еще будучи студен том, желая посоветоваться по поводу одного из своих сочинений.

«…Я был принят в столовой, где заметил накрытый на два прибо ра стол, графинчик с водкой и в салатнике соленые огурцы. Здоро ваясь, В[асилий] О[сипович] не протягивал руки;

беседу вел стоя, опираясь ногой на стул. Не собираясь беседовать о самом предме те сочинения, я постарался как можно короче изложить ему свои вопросы и получил на них вполне ясные и обстоятельные ответы… Он посоветовал переписывать сочинение в нескольких тетрадях… Оканчивая тетрадь, я относил ее В[асилию] О[сиповичу]». [2: 47] Другой случай, описанный М. М. Богословским, рисует нам карти ну семинарского занятия дома у В. О. Ключевского. «Мы пришли к В[асилию] О[сиповичу] группой в шесть-семь человек на его квар тиру… в доме Хвостовых. В[асилий] О[сипович] очень заботил ся, рассаживая нас в небольшом своем кабинете, чтобы у каждого была непременно точка опоры в виде стола или маленьких столи ков, которые он нам приносил. Всем розданы были тексты Русской Правды в разных изданиях, которые В[асилий] О[сипович] доста вал из стоящего в кабинете шкафа... Занятия наши продолжались долго, часа три-четыре. Среди них вошла прислуга, о чем-то со общила В[асилию] О[сиповичу], после чего В[асилий] О[сипович] окинул взглядом аудиторию, обратился с вопросом, чего кто жела ет, чаю или кофе. Мы стали отказываться. В[асилий] О[сипович] повторил предложение, заметив при этом, что чай есть такое уго щение, которое хозяину ничего не стоит предложить и от которого легко отказаться. Но мы опять решительно отказались и ему одно му принесли стакан черного кофе» [2: 41–42]. Мы можем понять, какое впечатление производил на студентов этот визит в святая святых по количеству мелких подробностей, которые мемуарист вспоминает спустя много лет.

Подобным же восхищением пропитаны отзывы будущих ис ториков о другом преподавателе – Павле Гавриловиче Виноградо ве. Главное качество, за которое его более всего ценили студенты, – искреннее желание поделиться своими профессиональными навыками со своими учениками. «Его курсы – особенно курс по средним векам – были для первокурсников трудноваты и требо вали усиленного внимания. Зато они заставляли нас подтягивать ся и работать головой. Великолепно ставил Виноградов занятия в своем историческом семинарии. Ни Ключевский, ни Герье не шли вровень с ним в этом отношении… Виноградов сделал из своего семинария истинную школу исследовательской работы. Тут имен но можно было учиться тому, как стать ученым. Он умел втянуть всех участников семинария в равномерную общую работу по ис следованию исторических памятников и собственное направляю щее руководство вел так, что оно лишь возбуждало самодеятель ность руководимых. Я участвовал в его семинарии по изучению Салической правды, и эти наши собрания принадлежат к числу лучших моих воспоминаний». [4: 59–60] М. М. Богословский, спе циализировавшийся по истории России, также посещал семина рии П. Г. Виноградова: «Ни одно темное и трудное место, отно сившееся к предмету спора, не оставалось необъясненным. Иног да спор принимал очень оживленный, горячий характер. П[авел] Г[аврилович] как-то умел поднять на такой спор юношу-студента.

Само собой разумеется, что он всегда выходил победителем, но дебатировать с ним было глубоко интересно. Сколько сведений он сообщал во время этого спора, какие совершенно неожидан ные сравнения привлекал, какие показывал критические приемы!

Этот образцовый неподражаемый семинарий был превосходной школой, научившей обращению с текстами памятников и умению пользоваться ими» [2: 76]. Несмотря на то, что в спорах со сту дентами П.Г. Виноградов всегда выходил победителем, он умел от носиться серьезно к работам своих подопечных: «Среди представ ленных в семинарии работ особенно выдался реферат студента второго курса С.П. Моравского, касавшийся общественных клас сов у германцев. П[авел] Г[аврилович] отозвался о работе с боль шими похвалами. «Ваш реферат так интересен, – сказал он автору, – что позвольте мне подержать его у себя»…П[авел] Г[аврилович] относился к семинарию с большой аккуратностью: не пропустил ни одного собрания, и весь намеченный в начале полугодия план был в точности выполнен» [2: 74]. О влиянии, оказываемом П. Г.

Виноградовым на студентов, говорят и следующие строки в мему арах В. А. Маклакова: «Всем, что мне дал исторический факультет, я обязан П. Г. Виноградову. Он меня чуть не сделал историком. В моей памяти он и сейчас сохранился как идеал университетского преподавания… В Виноградове сочетались оба главные свойства ученого: память и творчество. Обладание громадным, уже накоп ленным запасом знаний и фактов, и умением этим запасом вла деть, не попадая ему под власть, не становясь на готовые рельсы, с которых уже трудно сойти. Только этим сочетанием можно из бежать опасности стать ученой тупицей или шкапом с книгами… Курсы Виноградова ежегодно менялись, и он не стал бы ждать шесть месяцев, чтобы ему «наклюнулась» тема… Он был убежден, что в истории все совершается по непреложным законам обще ственной жизни» [6: 192–193]. Это стремление заставить студен тов думать и работать самостоятельно ценил в П. Г. Виноградове и П. Н. Милюков: «Помню свою работу, основанную на римской эпиграфике. Я тщательно проштудировал сборники надписей и пришел по тому богатейшему первоисточнику к определенным выводам на поставленные профессором вопросы. Выводы были для него также новы, как для меня: это его не смутило, а, напротив, заинтересовало. Это был кусок настоящей работы. Так он ставил нас сразу на собственные ноги в избранной им области. И мы сами чувствовали, что растем, и не могли не испытывать величайшего удовлетворения, а к виновнику его – глубочайшей благодарнос ти» [7: 200]. Таким образом, побуждая молодых людей к глубокой вдумчивой работе, П.Г. Виноградов воспитывал в них настоящих ученых, сложившихся в научную школу. «Чем дальше, тем семи нарий Виноградова становился все более серьезным, а участни ки семинария сближались на общей работе и составили, в конце концов, дружную семью» [7: 196]. Так талантливый преподаватель постепенно вовлекает студентов не только в научную работу, но и в профессиональное сообщество, открытое для новых талантов.

Таким образом, молодые люди, начавшие свою научную работу в семинариях известных профессоров и особенно отличившиеся, могли рассчитывать на помощь своих учителей в дальнейшем.

Устав 1884 года внес достаточно сильные коррективы в сущес твовавшие до этого внутриуниверситетские порядки и отношения между преподавателями университета, их непосредственным на чальством и чиновниками, осуществляющими надзор за этим ви дом учебных заведений. Московский университет не стал исклю чением из правила и вынужден был подчиниться распоряжению императора. «Университетский устав, устанавливая некоторые полезные нововведения, – как например, институт приват-доцен туры, совершенно ниспровергал университетскую автономию, сводил к нулю самостоятельность совета профессоров, уничто жал выборное начало в строе управления университетом, отменял выборы ректора и деканов и превращал ректора и деканов в чи новников, назначаемых: ректор – Министром народного просве щения, а декан – попечителем учебного округа. Вместе с тем попе чителю учебного округа присваивалось начальствовать над всем внутренним обиходом университетской жизни» [4: 83], – подобная характеристика нового устава дает нам представление о том, какое впечатление он произвел на преподавателей и студентов универ ситета. А.А. Кизеветтер поступил на историко-филологический факультет в 1884 году, и, таким образом, его курс стал последним из тех, кто продолжал подчиняться нормам устава 1863 года. Тем более четким стало для него видение того контраста, который представляла собой даже внешняя сторона университетской жиз ни. Инспектор студентов, назначавшийся Министром Народного Просвещения, получал серьезные и практически неограниченные полномочия надзирать как за университетской, так и за личной жизнью студентов. «Инспектор студентов имеет ближайшее на блюдение за исполнением в университетских зданиях, как студен тами, так и посторонними слушателями, установленных для них правил, надзирает за соблюдением сими лицами порядка и благо чиния, принимает меры к восстановлению оных, доводя о том до сведения ректора и испрашивая, в более важных случаях, согласия его на предполагаемые распоряжения. Независимо от сего инс пектор наблюдает, по мере возможности, за поведением студентов также вне университетских зданий, следуя в этом отношении ука заниям попечителя. Для надзора за порядком в зданиях универси тета и для исполнения поручений инспектора и его помощников по наблюдению за поведением студентов вне означаемых зданий, полагаются, в случае надобности, служители инспекции, опре деляемые по найму самим инспектором» [11:3]. Надзиравший за поведением студентов инспектор осуществлял контроль над уча щимися и преподавателями даже во время занятий. «Субинспек торы дошли до того, что решались иногда входить в аудиторию во время профессорской лекции для наблюдения за студентами. Это прекратилось после того, как М. М. Ковалевский потребовал от вошедшего в его аудиторию субинспектора, чтобы он немедленно удалился. Смешно вспомнить, из каких пустяков инспекция раз дувала целые истории. Строгому преследованию подвергались, например, аплодисменты после лекции. В них усматривалось по чему-то нечто, свидетельствующее о неблагонадежности. После первой лекции Ключевского аудитория, восхищенная мастерским чтением, непроизвольно разразилась рукоплесканиями. За это не которые студенты были посажены в карцер. Да, в карцер… Нас в 80-х годах сажали в карцер даже за такие невинные вещи, как ап лодисменты любимому профессору» [4:97].

Уставом также были предусмотрены все ступени иерархичес кой лестницы, которые может пройти выпускник университета, решивший посвятить свою жизнь науке.

После окончания курса студент получал выпускное свидетель ство, подтверждающее, что он прослушал необходимое число лек ций, участвовал в практических занятиях и подвергался установ ленным проверочным испытаниям на протяжении восьми полуго дий. Следующим этапом в его образовании становилось испыта ние в историко-филологической комиссии. Председатель и члены комиссии назначались Министром Народного Просвещения, им также утверждались правила испытания в комиссиях, общие для всех университетов [11: 23]. Рассмотрим общую программу требо ваний в историко-филологической комиссии, существовавшей в интересующее нас двадцатилетие.

Требования и программы испытаний в историко-филологи ческой комиссии разделялись по специализациям выпускников.

Большое место в выпускном экзамене студентов играли все те же древние языки, даже тогда, когда специализация не требова ла этого. В случае, если соискатель удовлетворял требованиям ко миссии, он получал диплом первой или второй степени, который подписывали не только председатель комиссии, но и попечитель учебного округа [11: 23]. Для получения диплома первой степени необходимо было заработать оценку «весьма удовлетворитель но» – аналог современного отлично, для диплома второй степени – «удовлетворительно». Программа выпускных испытаний была достаточно сложной, а самое главное – объемной и требовала от студентов определенных усилий. Даже П. Н. Милюков, выбывав ший из университета на год и подготовивший уже теоретическую основу для своих будущих сочинений [7: 140], наталкивался на некоторые трудности: «Приближалось время выпускных экзаме нов и я… заметил многочисленные пробелы, образовавшиеся у меня… Старый гимназический способ покрыть эти пробелы со стоял из нескольких бессонных ночей, проведенных над лекциями при помощи крепкого чая. В университете этот способ облегчался снисходительностью профессоров. [Мы] упрощенно сдавали экза мены у Нила Попова. На экзамене у профессора Дювернуа по кур су о древнеславянском языке… брали билеты три студента под ряд, и пока отвечал первый, два другие отходили от экзаменаци онного стола к скамьям, где уже был заготовлен конспект лекций.

Не помню, как сходило у меня с рук подобное незнание». [7: 150] Естественно, выпускников спасала репутация, которую они успе ли заработать себе за годы обучения в университете: «Незаметно приблизились выпускные экзамены, – читаем мы в мемуарах Мак лакова, – [Я] был на исключительном положении как кандидат к оставлению в университете. Председателем экзаменационной ко миссии был декан Петербургского филологического факультета Помяловский, добрейший человек, убежденный классик, который знал мою работу о жребии. Я был, кроме того, старостой курса.

Помяловский ко мне благоволил, и потому мы получили от него все льготы, которые могли желать для хорошего экзамена. Я не только получил диплом первой степени, но и Виноградов, как это он мне неоднократно говорил, представил меня к оставлению при Университете по официальному выражению “для подготовления к профессорскому званию”» [6: 209]. П. Н. Милюкову также при шлось опираться только на свою репутацию при посредственном ответе. «На экзамене у Виноградова у меня случился неприятный казус, тем более неожиданный и для меня и для профессора, что я сам и издавал его лекции. Положившись на свое знание их, я только накануне заметил, что несколько листов в моем экземп ляре недостает вовсе. Просидев ночь, чтобы освежить в памяти курс, я пошел на экзамен, положившись на случай. Можно себе представить мое крайнее смущение, когда я вынул билет, как раз соответствовавший недостававшим листам – о германской исто рической школе… Виноградов сперва пришел в недоумение…по том догадался, усмехнулся и, не прерывая меня, поставил удовлет ворительную отметку. Потом уже я объяснил ему, в чем было дело.

По счастью, наша дружба от этого нисколько не пострадала» [7:

151]. Однако не всегда преподаватели проявляли на экзаменах по добный либерализм. «Если мне не изменяет память, – вспоминает М. М. Богословский, – двое или трое, а всего нас держало экзамен человек 30, получили по русской истории неудовлетворительные отметки. Я выходил отвечать вместе со студентом Бересневым;

он был первым, я вторым по алфавиту. В[асилий] [Осипович] его спрашивал около часу, и для меня было пыткой сидеть, дожидаясь очереди, и слушать этот из ряда вон неудовлетворительный ответ.

Однако на его вопрос, сколько ему будет поставлено, В[асилий] [Осипович] не ответил решительно, сказав, что еще подумает, справится с его баллами по другим предметам, и велел ему зайти через день. Когда Береснев явился в назначенное время, [Василий] [Осипович] опять отложил ответ и пригласил его зайти еще че рез день в правление… Перед залой правления в ожидании своей участи Береснев прождал довольно долго – было длинное заседа ние – и все-таки не получил решительного ответа. В конце концов В[асилий] [Осипович] поставил ему все-таки два» [2: 45]. Обратим внимание, какую роль играют личные отношения преподавателей и студентов уже на первом этапе научной карьеры студента – на выпускных экзаменах. Молодым людям, проявившим себя актив ной работой за время учебы, не нужно доказывать свои знания и старание во время экзамена, и сами преподаватели довольно снис ходительно относятся к некоторым недочетам их ответов. В том случае, если студенту удавалось успешно пройти испытания в ко миссии, он мог быть оставлен при университете для подготовки магистерской диссертации.

Сам процесс оставления на кафедре для выпускников универ ситета был достаточно волнующим. С одной стороны, претендент должен был заработать доверие профессора, державшего кафедру.

Чаще всего выпускники, желающие остаться при университете, находились со своими руководителями в теплых отношениях, и тогда проблем не возникало. Оставление при кафедре А. А. Кизе веттера прошло гладко и даже незаметно для него самого. «Уже с третьего курса университета я взял себе у Ключевского тему для сочинения и на два с половиной года погрузился в памятники ис торической старины. Наконец, настал вожделенный день, когда я отнес Ключевскому увесистую тетрадь со своим сочинением… Он взял ее себе на лето. … Он сказал мне, что мое кандидатское сочинение дает ему основание предложить мне вопрос: не хочу ли я быть причислен к его кафедре для подготовки к профессорс тву? “Это – моя заветная мечта”, – ответил я Ключевскому, а он заметил: “И мечта эта имеет все шансы осуществиться как нельзя лучше”. Через короткое время мне удалось прочитать представле ние о моем оставлении при Университете, поданное Ключевским в факультет» [2: 135].

Не всегда подобное представление обходилось столь гладко для кандидата в звание магистранта. У П. Н. Милюкова возник ли трудности в профессиональном общении с В. О. Ключевским именно в момент окончания университета, вылившиеся затем в противоречия во время защиты магистерской диссертации. Опыт П. Н. Милюкова послужил уроком для других студентов, и сле дующий за ним претендент более четко обозначал свое желание заниматься по кафедре В. О. Ключевского. В мемуарах М. М. Бо гословского описан его визит к профессору. «Один из кончавших уже за год [до этого в 1890 г.] студентов – Ф. А. Смирнов… передал о своем разговоре обо мне с В[асилием] О[сиповичем], в котором В[асилий] О[сипович] изложил ему свой лестный отзыв о моем сочинении. Это окрылило мои надежды. Ф. А. Смирнов посовето вал мне не дожидаться шагов со стороны В[асилия] О[сиповича], что это ожидание было бы тщетным (что и П. Н. Милюков был оставлен по русской истории по инициативе профессоров Ви ноградова и Герье, указавших на него) В[асилию] О[сиповичу]. Я послушал доброго совета и в одно из ноябрьских или декабрьских воскресений утром, когда по обыкновению принимал В[асилий] О[сипович], отправился к нему… Я был принят очень любезно… Едва только я сказал, что желал бы заняться русской историей и что пришел просить совета и указаний, как В[асилий] О[сипович] ответил по обыкновению певуче, растягивая слова: “Что ж, отлич но… Я писал в отзыве, что [ваше] одно из самых лучших сочине ний, которые мне приходилось читать”» [2: 46].

У кандидатов для оставления при кафедре были и другие труд ности. Университетский устав предписывал, что для оставления при кафедре необходимо было не только согласие руководителя и диплом, но также согласие попечителя учебного округа. В. А. Мак лаков при оставлении его на кафедре столкнулся с сопротивлени ем чиновника. «[По окончании университета] меня ожидал один из сюрпризов. Когда Виноградов представил меня к оставлению при университете, для чего было нужно согласие попечителя ок руга Боголепова, который уже стал тогда попечителем вместо Кап ниста, он в этом факультету отказал, прибавил очень решительно:

“Пока я попечителем, Маклакову кафедры не видать”. Виноградов уговаривал меня не смущаться этим отказом и начать готовиться к магистерским экзаменам. “Такой дурак, как Боголепов – утешал он меня – долго попечителем не пробудет”. В этом он не ошибся.

Попечителем долго он не пробыл, только из попечителей попал в Министры Народного Просвещения» [6: 210–211].

Полученный в историко-филологической комиссии диплом давал право подвергнуться испытанию в факультете для получе ния ученой степени. На историко-филологическом факультете их полагались две – магистра и доктора, которые приобретались пос ледовательно. Испытания на ученые степени происходили в при сутствии полного состава факультетского собрания;

также Ми нистр Народного Просвещения мог назначить в комиссию любого ученого, имеющего степень по истории или филологии, если соч тет это нужным. От соискателя магистерской степени требовалось устное испытание в факультетской комиссии и публичная защита диссертации, одобренной факультетом;

для получения степени до ктора достаточно было только диссертации [11: 24]. «Во внимание к выдающимся достоинствам представленной магистерской дис сертации, факультету предоставляется ходатайствовать перед со ветом [университета] о возведении магистранта прямо в степень доктора», – гласил Устав. Подобные прецеденты на историко-фи лологическом факультете существовали. В 1889 г. М. С. Карелин, защищая диссертацию по истории эпохи Возрождения, получил докторскую степень, минуя магистерскую. В 1892 году П. Н. Ми люков, по общему мнению профессоров факультетской комиссии, был достоин подобной же чести, однако отрицательное мнение В.

О. Ключевского помешало этому, и Павел Николаевич не смог пе решагнуть степень магистра.

В 1884 году личный состав университета по учебной части был пополнен званием приват-доцента. Молодые люди, выдержавшие испытания на степень магистра, но еще не защитившие магистер скую диссертацию, могли стать приват-доцентами в том случае, если получали свидетельство на право преподавания от универси тета. Такое свидетельство выдавалось после прочтения двух про бных лекций: одной – на тему, выбранную самим;

второй – на тему, заданную факультетом. Также выпускник не мог занимать эту должность ранее, чем через три года после окончания университе та [11: 28]. Желающий должен был подать прошение на факультет, в котором указывал название предмета, который собирался пре подавать. В случае согласия факультета, претендент должен был получить одобрение попечителя учебного округа. Опираясь на воспоминания современников, мы можем утверждать, что приват доцентура была очень полезна как слушателям университета, так и будущим преподавателям. Она позволяла молодым специалистам отточить свое мастерство и закрывала многие пробелы в образо вании студентов, оставляемые курсами профессоров. «В сущнос ти, если бы мои занятия по русской истории ограничились только слушаньем лекций В. О. Ключеского, то мои знания были бы весь ма ограничены, независимо от моих самостоятельных занятий по русской истории. Но недостаток в знаниях был восполнен целым рядом приват-доцентских курсов, прослушанных мною, а также активным участием в приват-доцентских семинариях по русской истории. В сущности, приват-доценты знакомили нас с русской историей… Так на третьем курсе я слушал курс М. К. Любавского, …лекции А. А. Кизеветтера, …Н. А. Рожкова и его курсы, и прак тические занятия» [9: 55].

Также приват-доцентура была хорошей школой для молодых ученых и возможностью отточить свое лекторское мастерство.

Этот был один из важнейших моментов во включении преподава теля-историка в профессиональное сообщество. Сам недавно быв ший студентом П. Н. Милюков читал лекции своим младшим кол легам, вызывая при этом похвальные отклики: «Лекции Милюкова производили на тех студентов, которые уже готовились посвятить себя изучению русской истории, сильное впечатление именно тем, что перед нами был лектор, вводивший нас в текущую работу сво ей лаборатории, и кипучесть этой исследовательской работы зара жала и одушевляла внимательных слушателей. Лектор был молод и еще далеко не был искушен в публичных выступлениях всякого рода. Даже небольшая аудитория специального состава волновала его, и не раз во время лекции его лицо вспыхивало густым румян цем. А нам это было симпатично. Молодой лектор сумел сблизить ся с нами, и скоро мы стали посещать его на дому. Эти посещения были не только приятны по непринужденности завязывавшихся приятельских отношений, но и весьма поучительны. Тут воочию развертывалась перед нами картина кипучей работы ученого, с го ловой ушедшего в свою науку …В этой обстановке мы просижива ли вечера за приятными и интересующими нас беседами» [4: 166], – так описывал А. А. Кизеветтер первые лекции молодого ученого.

Вскоре сам автор этих строк стал объектом пристального внима ния со стороны студентов. «Большое впечатление производили на многочисленную аудиторию лекции А. А. Кизеветтера, читавшего приват-доцентский курс по истории крестьянской реформы. Осо бенное для меня имело значение то, что К[изеветтер] давал очень яркую картину состояния дореформенного крестьянства, приводя при этом обильное количество стат[истических] данных, тщатель но записанных на бумажечки и внимательно предоставляемых мне для переписки дома. Этот курс был очень интересен… Блестящее внешнее устное изложение, снабженное широкими обобщения ми, производило на меня очень сильное впечатление и послужило толчком для моих самостоят[ельных] занятий крест[ьянским воп росом]» [9: 56].

Защита диссертации как необходимый шаг вверх по карьерной лестнице была практически не сложным испытанием для молодых историков. Диспут по магистерской диссертации А. А. Кизеветте ра «Посадская община в России XVIII столетия» состоялся в году. «Громадная актовая зала университета была битком набита народом. К этому времени я был уже известен публике и моими лекциями, и моими журнальными статьями. …Густой толпой пришли на диспут и мои гимназические ученики, и студенты, и мои слушательницы с коллективных уроков. Но, конечно, главной приманкой было то, что официальным оппонентом должен был выступить Ключевский, а ведь слушать, как диспутирует Ключев ский, было величайшим наслаждением для тонких ценителей на учных споров. И мое появление на кафедре, и моя вступительная речь были встречены дружными аплодисментами всей залы. Воз ражали Ключевский и Любавский. Ключевский представил ряд частных замечаний, на которые мне нетрудно было дать свои разъ яснения. И в высшей степени отрадно было мне слышать указания Ключевского на крупную научность моего труда. …Ключевский вел диспут таким тоном, который ясно давал понять всем присутс твующим, что он признает в своем ученике собрата по науке, и вот этот-то тон его был для меня лучшей наградой за мои долголетние труды» [5:197]. Другим примером блестяще защищенной диссер тации, является докторский диспут П. Г. Виноградова. «В 1886 году докторская диссертация П[авла] Г[авриловича] “Исследования по социальной истории Англии” печаталась в “Журнале Министерс тва народного просвещения”» и затем вышла отдельной книгой.

В мае 1887 года был назначен его докторский диспут. Диспут про исходил в актовом зале университета. Официальными оппонента ми были профессор профессора В. И. Герье и М. М. Ковалевкий.

П[авел] Г[аврилович] защищал книгу с большим достоинством.

Беседа шла в очень дружелюбных тонах, а с М. М. Ковалевским – в тоне особенной дружеской близости. На какой-то из упреков Ковалевского П[авел] Г[аврилович] ответил: “Да, я это знаю, но мне хотелось поскорее выпустить книгу, потому я это и опустил”.

Ковалевский закончил возражения словами: «Ну, об этом мы с вами будем иметь случай поговорить в наших частных беседах».

Этот отрывок демонстрирует нам две важнейшие характеристики профессорского сообщества того времени: во-первых, репутация ученого чаще всего играла важную роль в его карьере, а во-вторых, оппонентов докладчика не интересовали формальные тонкости и недочеты диссертации. Ее научная ценность была признана, не смотря на некоторые минусы, и единственной причиной, по ко торой М. М. Ковалевский подмечает эти минусы – научный инте рес. Но не все диссертационные диспуты происходили в подобной дружелюбной атмосфере, хотя биография П. Н. Милюкова в этом смысле скорее исключение из правил. Читая его мемуары, мож но понять, что он сам был удивлен сложившийся ситуацией: «Со стоялась, наконец, защита диссертации. Бояться этой защиты мне было нечего, даже при таком сильном оппоненте, как Ключевский.

Возражать мне можно было только на основании моих же данных.

В своих выводах из этих данных я был безусловно уверен. Заме нить их другими – значило проделать сызнова всю работу. При всем моем почтении к Ключевскому я знал, что эта почва спора – для него не годится …Актовая зала была полна: публика собралась на диспут, как на борьбу чемпионов тяжелого веса. Мнения о том, кто победит, были различные… Ключевский выбрал систему вы смеивания. …Я не припомню, чтобы хоть одно из его возражений было основательно, хотя часть публики, уверенная в авторитете профессора и подчинившаяся его менторскому тону, наверное, ду мала иначе. … Профессор Троицкий, декан факультета, поднима ясь на кафедру с листком для прочтения решения и встретив меня, спускавшегося с кафедры, с соболезнованием сказал: «Что делать, вы рассчитывали на большее, ну вы напишете докторскую диссер тацию». А я тут же дал себе слово, которое сдержал: никогда не защищать диссертации на доктора» [7: 212]. Анализируя данную ситуацию, мы подчеркнем главное – отношения между препода вателем и учеником снова стали движущей силой карьеры, или в данном случае – отказа от научной карьеры.

Получение степени доктора по соответствующей науке давало ученому возможность стать профессором. Кроме того, для полу чения этого звания необходимо было доказать свою способность к преподаванию чтением лекций в «продолжение не менее трех лет в звании приват-доцента университета или преподавателя другого высшего учебного заведения» [11: 26]. Для того чтобы остаться в штате университете и получить кафедру, соискатель звания про фессора должен был пройти процедуру баллотирования в факуль тетском собрании, а затем его кандидатуру одобрял или отвергал Министр Народного Просвещения.

В университетах империи были приняты звания экстраорди нарного, ординарного и заслуженного профессора. Повышение из экстраординарного в ординарные профессора могло быть произ ведено только Министром Народного Просвещения по представ лению попечителя учебного округа и только на вакантные кафедры [11: 26]. Профессор, прослуживший в университете двадцать пять лет в должности преподавателя, для продолжения своей деятель ности должен был получить ходатайство попечителя учебного ок руга и разрешение Министра;

в случае, если оно было получено, он удостаивался звания заслуженного профессора. Если ученый проработал в университете более тридцати лет, он выводился за штат университета и, по желанию, мог сохранить за собой звание профессора, члена факультета и совета, право читать лекции, за нимать все должности по университету [11: 27].

Согласно временному штату императорского московского университета, на историко-филологическом факультете должно было состоять двенадцать ординарных и пять экстраординарных профессоров, их число могло увеличиваться по мере надобности, если это позволял бюджет университета [11: 29]. Согласно отче ту о состоянии и действиях Московского университета 1884- годов [11: 29], эти нормы не удавалось выдерживать. Ординарных профессоров было меньше, чем положено по уставу, а экстраорди нарных больше, так как они закрывали существующие вакансии.

Декан избирался попечителем учебного округа из профессоров факультета и утверждался в должности на четыре года Министром Народного Просвещения. В случае, если его деятельность призна валась Министром удовлетворительной, он мог быть оставлен в должности еще на один четырехлетний срок.

При поступлении на гражданскую службу преподаватели уни верситетов получали следующие чины: доктора – чин VIII класса, магистры – чин IX класса, получивший диплом первой степени выпускник – чин X класса, получивший диплом второй степени – чин XII класса [11: 5].

Таким образом, рассмотренная нами схема карьерного роста университетского преподавателя уже свидетельствует о той роли, какую Министерство Народного Просвещения и попечитель учеб ного округа начинают играть в жизни университета. В ученую и преподавательскую деятельность историка чиновники могли втор гаться на переломных моментах его карьеры, следовательно, шанс получить удовлетворение своих амбиций ученый мог, только буду чи лояльно настроен к существующей власти, по крайней мере, вне шне. Историко-филологический факультет Московского универси тета время от времени потрясали скандалы, связанные с отставками преподавателей. В 1902 году Московский университет потерял сразу двух своих преподавателей – П. Н. Милюкова и П. Г. Виноградова, и если первый был еще не так известен, то имя и деятельность второ го были очень важны для факультета. Несмотря на то, что отставка П. Г. Виноградова была добровольной, сейчас несомненно, что он совершил этот шаг по идеологическим соображениям [1: 234–272].


П. Н. Милюков был не только уволен из университета, но также со слан в Рязань сроком на пять лет. Однако, несмотря на эти инци денты, можно утверждать, что в целом историко-филологический факультет был настроен по отношению к официальной идеологии достаточно спокойно. В этом смысле даже студенты – факультета отличались от учащихся-медиков, физиков и тем более юристов.

Молодой П. Н. Милюков так описывает студенческую среду 80-х го дов: «Левые течения, представленные преимущественно студента ми-медиками, преобладали и по численности, и по настойчивости.

Юристы принимали мало участия в общем деле;

их у нас считали будущими карьеристами и дельцами. Мы, филологи, представляли среднее мнение. Проводить его в студенческой массе было очень трудно» [7: 120]. Достаточно четкое разделение студентов по поли тическим убеждениям описывает и А. А. Кизеветтер: «Так называе мые “студенческие истории” вспыхивали время от времени как сур рогат не существовавшего тогда политического движения. Не было характерным для массы студенчества и т. н. “белоподкладочничест во”, состоявшее в намеренном афишировании своей политической благонадежности. Это течение бросалось нам в глаза, потому что его представители сами старались его выдвинуть напоказ и щего ляли своей ретроградностью… [Для типичного студента-восьмиде сятника] было характерно отсутствие революционного пыла и веры в целесообразность и спасительную силу революционных методов и политической борьбы [4: 124].

Таким образом, источники свидетельствуют, что введение уни верситетского устава несколько изменило с формальной стороны путь вхождения молодого специалиста в профессиональное исто рическое сообщество. Появилась новая должность приват-доцен та, которая стала важной ступенькой на иерархической лестнице молодого ученого. Вместе с тем каждый новый пункт его карьер ного роста находился под пристальным вниманием попечителя учебного округа, инспектора над студентами и Министра Народ ного Просвещения. В своей деятельности ученому приходилось оглядываться на реакцию официальных властей. Само же научное сообщество довольно охотно принимало в свои ряды новых людей – при условии, что их серьезная профессиональная работа начина ется сразу со студенческой скамьи.

Список литературы 1. Антощенко А. В. История одной профессорской отставки // Казус:

Индивидуальное и уникальное в истории. Вып. 4. М., 2002.

2. Богословский М. М. Историография, мемуаристка, эпистолярии.

М., 1987.

3. Всеподданнейший отчет Министра Народного Просвещения за [1884–1905 годы]. СПб., 1884–1906 г.

4. Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий. Воспоминания. 1881– 1914. М., 1997.

5. Кизеветтер А. А. Традиции Московского Университета. Прага, 1927.

6. Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954.

7. Милюков П. Н. Воспоминания. М., 2001.

8. Отчет о состоянии и действиях императорского Московского Уни верситета за 1884-1905 годы. М., 1884–1907.

9. Пичета В. И. Воспоминания о Московском университете (1897– 1901) // Славяне в эпоху феодализма. М., 1978.

10. Правила и требования к программам испытаний в комиссии ис торико-филологической. Одесса, 1902.

11. Устав императорских российских университетов. СПб., 1884.

А. Ю. Сергеева-Клятис BEATUS QUI PROCUL (К ТЕМЕ ПАСТОРАЛЬНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ ПУШКИНА) Противопоставление города и деревни, контраст между сто личным и сельским укладами – «общее место» в культуре разных времен и народов. «Эта антиномия существовала уже в древней литературе, во времена войн и гражданских распрей, когда мир ная сельская жизнь особенно ярко противостояла неразберихе гражданской войны и политическому хаосу городов», – пишет английский исследователь об эпохе Октавиана Августа, породив шей множество социокультурных мифов, которые в течение веков подпитывали мировое искусство [36: 17]. Греческая и римская ан тичность стала актуальной и для России эпохи классицизма и ам пира [См.: 14: 31–65]. На рубеже XVIII–XIX веков Россия осознала себя прямой наследницей античного Рима. Его мифологическая история, богатая примерами гражданских и личных добродетелей, надолго стала образцом для подражания1. Одним их самых попу лярных был миф, связанный с римским поэтом Квинтом Горацием Флакком, который, по преданию, отказался от почетной должнос ти секретаря императора Августа и предпочел свободу уединения в своем Сабинском поместье [29: 238–239]:

Блажен лишь тот, кто, суеты не ведая, Как первобытный род людской, Наследье дедов пашет на волах своих, Чуждаясь всякой алчности, Не пробуждаясь от сигналов воинских, Не опасаясь бурь морских, Забыв и форум, и пороги гордые Сограждан, власть имеющих.

[12: 187] Притягательность горацианского идеала для представите лей рубежа XVIII–XIX веков была поистине магической. Судить Об античных интенциях российского менталитета XVIII—XIX вв. см.: [22;

9;

25].

© А. Ю. Сергеева-Клятис, об этом можно, к примеру, по тому воздействию, которое оказал поэтический идеал уединения на жизненные планы человека, по своему рождению вовсе не предназначенного для претворения подобной мечты в действительность, – будущего русского импе ратора Александра Павловича. С некоторой иронией о странных пристрастиях молодого цесаревича вспоминал его друг и едино мышленник кн. Адам Чарторыйский: «Сельские занятия, полевые работы, простая, спокойная, уединенная жизнь на какой-нибудь ферме, в приятном далеком уголке, – такова была мечта, которую он хотел бы осуществить и к которой он со вздохом беспрестанно возвращался»[33: 79].

Примерно к тому же времени относится выразительный пас саж из «Деревни» Н. М. Карамзина (1792): «Благословляю вас, мирные сельские тени, густые, кудрявые рощи, душистые луга, и поля, златыми классами покрытыя! Благословляю тебя, тихая реч ка, и вас, журчащие ручейки, в нее текущие! Я пришел к вам искать отдохновения» [17: 104]. Во «Взгляде на мою жизнь» И. И. Дмит риева находим созвучное воспоминание: «После долговременных трудов, противоборствий и неприятностей, наконец я увидел себя опять в том самом доме, который был моим ровесником… Из страны эгоизма, из высоких чертогов я очутился под низменною кровлею, у подошвы горного хребта, покрытого дубовым лесом, в уединенном семействе, где не было ни одного сердца, ни мне чуж дого, ни ко мне хладного» [13: 132].

И Дмитриев, присягающий в пожизненной привязанности волжским краям2, и Карамзин, на многие годы затворившийся в подмосковном Остафьеве, воспевая деревню и деревенские радос ти, следовали своим действительным пристрастиям.

Горацианский идеал, со временем превратившийся в устойчи вое поэтическое клише, обладал универсальными качествами. А вот биографические обстоятельства поэта могли радикально рас ходиться с предписанным Горацием комплексом ощущений. Так обстояло дело с К. Н. Батюшковым, принужденным семейными и материальными сложностями к жизни в своих вологодских име ниях. Его письма полны постоянными сетованиями на необходи мость оставаться в деревне: «Ныне же расплачусь с долгами, зиму проживу здесь в берлоге один… Я очень скучен;

время у меня на «Семьсот девяносто четвертый год был моим лучшим пиитическим годом.

Я провел его посреди моего семейства, в приволжском городке Сызране или в странствовании по Низовому краю. Здоров, независим, обеспечен во всех моих неприхотливых нуждах, я не скучал отсутствием шумных забав и докучливых, холодных посещений» [13: III, 48].

плечах, как свинцовое беремя. И что делать! Мне кажется, что и музы-утешительницы оставили;

книга из рук падает;

вот мое по ложение»3;

«Еще раз повтори себе, что Батюшков приехал бы в Пе тербург, если бы его дела не задерживали в деревне, если б имел в кармане более денег, нежели имеет, если б знал, что получит место и выгодное и спокойное …, он бы приехал;

а если не едет, то это значит то, что судьба не позволяет…»4;

«Счастливые горожане!

Вы не знаете цены своему счастию. Вы не чувствуете, как приятно проводить ненастный вечер с людьми, которые вас понимают, и которых общество, право, милее цветов и деревенского воздуха… Утешаю себя мыслию, что я живал и хуже»5.

Однако в стихах Батюшкова тема наслаждения деревенской жизнью, природой и уединением, а также отчетливо выраженное неприятие столичной суеты – устойчивый штамп. Ненавидевший деревенский быт, Батюшков воспевал «убогую хижину» с ее «рух лой скуделью» на лоне первозданной природы:

Пускай, кто честолюбьем болен, Бросает с Марсом огнь и гром;

Но я безвестностью доволен В Сабинском домике моем.

(Ответ Гнедичу. 1910) Однако, вероятно, самым каноническим воплощением гораци анского идеала для литераторов начала XIX столетия оставался по этический манифест позднего Г. Р. Державина – «Евгению. Жизнь Званская» (1807). Противопоставление города и деревни звучит в нем особенно отчетливо (обратим внимание на характерный, иду щий от Горация, зачин «Блажен, кто…», который впоследствии бу дет многократно воспроизводиться):

Блажен, кто менее зависит от людей, Свободен от долгов и от хлопот приказных, Не ищет при дворе ни злата, ни честей И чужд сует разнообразных!

Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть, С пространства в тесноту, с свободы за затворы, Н. И. Гнедичу от июня 1808 г. [7: 75].

Н. И. Гнедичу от 27 ноября – 5 декабря 1811 г. [7: 192].

В. А. Жуковскому от июня 1817 г. [7: 443].

Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть И пред вельможей пышны взоры?

Естественно, что юному Пушкину, проходящему один из ин тенсивных периодов своей «катастрофической эволюции» (Ю. Н.

Тынянов), горацианская традиция была хороша знакома6. Вопре ки жизненным обстоятельствам («никогда Лицей … не казался мне так несносным»7), личным желаниям («безбожно молодого че ловека держать взаперти») и искренним убеждениям («уединенье в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину»), Пушкин воспроизводит этот идеал во мно гих своих ранних текстах.


Одно из лицейских стихотворений Пушкина, в котором обыг рываются мотивы «легкой поэзии» и содержатся обширные ре минисценции из поэтических произведений предшественников, – «Городок» (1815). Античный антураж здесь отодвинут на второй план. И хотя мифологические персонажи так или иначе вплета ются в неприхотливый быт поэта, но все же это деревенский быт, узнаваемый своими повседневными реалиями:

Я нанял светлый дом С диваном, с камельком;

Три комнатки простые — В них злата, бронзы нет… Конкретность деталей позволяет говорить о близости этого пушкинского текста не только «Моим пенатам» К. Н. Батюшкова, но и поэзии XVIII века – она сродни, например, знаменитой держа винской предметности. Призыв удалиться от суеты и уединиться в «хижине убогой» никогда не связывался у Батюшкова с точны ми географическими понятиями. И город, и деревня были вполне абстрактными, антикизированными и удаленными от реальности:

«Пальмире Севера огромной» противопоставлялась вполне ус Мы говорим здесь прежде всего о русской традиции, не останавливаясь специально на европейских ее корнях, без сомнения, известных Пушкину уже в Лицее. Однако прямое влияние сентиментальной французской поэзии, в том числе так называемой «poesie fugitive», на раннее творчество Пушкина было зна чительно ослаблено: «Пушкин двигался по пути, уже известному в русской поэ зии» [32: 126].

Письмо П. А. Вяземскому от 27 марта 1816 г. Здесь и далее письма Пушкина цитируются по изданию [27].

ловная Таврида, «домашний ключ, цветы и сельский огород». И только исследовательская дотошность могла обнаружить в этом описании древнегреческой идиллии приметы «девятого на десять века». У Пушкина все называется своими именами: «На тройке пренесенный // Из родины смиренной // В великий град Петра»

– «От шума вдалеке, // Живу я в городке, // Безвестностью счаст ливом». Хоть городок и не назван, но понятно, что располагается он в средней полосе России («Березок своды темны // Прохладну сень дают», «…липы престарелы // С черемухой цветут», «…лан дыш белоснежный // Сплелся с фиалкой нежной») и отличается привычным провинциальным укладом (ручеек «лепечет у забора», «Лишь изредка телега // Скрыпит по мостовой»)8.

Откладывая в сторону рассуждения о стилистическом своеоб разии раннего творчества Пушкина, отметим три обстоятельства.

Во-первых, Петербург уже в самых ранних произведениях поэта предстает воплощением урбанизма (если говорится о городе, то это уж наверняка «великий град Петра»). Во-вторых, в роли «Са бинского поместья», как правило, выступает у Пушкина место, наделенное всеми отличительными признаками русской деревни (сад, ручеек, забор, калитка, скрип телеги). И, в-третьих, популяр ный в предшествующей поэзии горацианский миф остается акту альным для молодого Пушкина. Исключением может служить раз ве стихотворение из цитированного нами выше письма кн. П. А.

Вяземскому – «Блажен, кто в шуме городском». Однако это текст не самый показательный, поскольку имеет прикладное значение и служит самым веским – поэтическим – доказательством изло женных в прозе истин («Никогда Лицей … не казался мне так несносным, как в нынешнее время»). Кроме того, обратное про чтение сентименталистского штампа – один из способов его осво ения, весьма характерный для молодого Пушкина.

Во всех прочих текстах эксплицирован мотив удаления под «небогатый кров» от забот света. Иногда он напрямую связывается с авторитетом «Тибурского мудреца» («К Пущину», 1815, «Посла ние к Галичу», 1815), иногда звучит подчеркнуто автобиографич но. Так происходит в известном «Послании к Юдину» (1815), где оба полюса определены с предельной точностью:

Не лучше ли в деревне дальней Или в смиренном городке, По мнению Л. Шлионского, в «Городке» изображается старая Москва [34: 47].

Вдали столиц, забот и грома, Укрыться в мирном уголке… Мне видится мое селенье, Мое Захарово… Упоминание Захарова – новая краска, которая придает стихот ворению особенный, индивидуальный, колорит, несмотря на то, что последующее описание «мирного уголка» укладывается в привыч ную, освященную традицией, схему, и, по словам Ю. М. Лотмана, «об раз автора, который мечтает над Горацием и Лафонтеном, с лопатой в руках возделывает свой сад …, конечно, насквозь условен и ничего личного не несет…»[19: 29]. Вполне узнаваемо и поражающее вообра жение «державинское» описание расставленных на столе яств: «Ды мятся щи, вино в бокале,// И щука в скатерти лежит». Заметим и еще одну деталь, в этом стихотворении Пушкин указывает уже не только на Петербург, но и на Москву, объединяя обе столицы в единый отри цательный комплекс – «вдали столиц». Вероятно, здесь играет свою роль антитеза Москва – Захарово, как впоследствии Петербург будет противопоставляться Михайловскому.

Однако Москва не только в ранних стихотворениях поэта, но и в зрелом его творчестве зачастую двоится: иногда она исполняет функцию большого столичного города, утомляющего поэта своей суетой, как в «Послании к Юдину» («я, Москвою утомленный»), а иногда, напротив, прикидывается смиренным уголком, в котором герой вкушает «отрады уединенья», как в «Городке». Не секрет, что «сельская» Москва часто противопоставлялась официальному Пе тербургу. В этом, вероятно, кроется загадка ее двойственного поэ тического восприятия: бывшая столица, ныне – почти деревня.

В 1820 году Пушкин расстается с горацианским идеалом в его прежнем понимании. Мотив вынужденного или добровольного изгнанничества, столь характерный для романтизма, подменяет его. Однако с этим мотивом парадоксально сопрягается и пре жний идиллический комплекс, содержащий противопоставление суетной столицы и уединения на лоне природы.

Место, которое покидает лирический герой, чтобы отправить ся в свое изгнание, весьма напоминает «праздную столицу», но не называется прямо, а описывается метонимически с указанием на ее характеристические черты. Край, где герой находит отдохновение, соответственно принимает на себя функции деревенского уедине ния (заметим, что это слово не исчезает из пушкинских текстов). В послании «Чаадаеву» (1821) упомянутая антитеза выглядит так:

Врагу стеснительных условий и оков, Не трудно было мне отвыкнуть от пиров, Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет, И правду пылкую приличий хлад объемлет. … И, сети разорвав, где бился я в плену, Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений Познал и тихий труд, и жажду размышлений.

Владею днем моим;

с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум;

Ищу вознаградить в объятиях свободы Мятежной младостью утраченные годы… Противопоставляя себя изгнаннику Овидию, стремившему ся вернуться в Рим, воспевая спокойствие и вдохновенный труд в уединении, Пушкин на самом деле переживает совсем иные ощущения. В письме А. И. Тургеневу от 7 мая 1821 года поэт при знается: «Мочи нет, … как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге: без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишеневе…». И далее: «Орлов женился … Голова его тверда;

душа прекрасная;

но черт ли в них? Он женился;

наденет халат и скажет: Beatus qui procul9…». Принцип «beatus qui procul» существует только в поэ зии, которая не всегда выражает действительное состояние души.

Горацианский идеал, слегка измененный романтическим гримом, продолжает восприниматься и обыгрываться поэтом как чрезвы чайно популярное и плодотворное поэтическое клише.

Новый оттенок привносит в него Михайловское заточение Пушкина. Если в период южной ссылки в дихотомии город – де ревня акцентировалась тема города как «злого места», из которого герою нужно непременно бежать, то теперь на первый план вы двигается другой компонент: деревня, предоставляющая поэту прекрасное уединение. Теперь эта тема связывается с Михайлов ским и его родовыми преданиями:

В деревне, где Петра питомец, Царей, цариц любимый раб И их забытый однодомец, Скрывался прадед мой арап...

(К Языкову, 1824) Блажен тот, кто вдали (начало II эпода Горация).

Известно, что михайловское заточение, хоть и скрашивалось обществом тригорских соседок, но, без сомнения, было Пушкину в тягость с самого начала, особенно это ощущение усилилось к исхо ду 1825 года, когда стало известно о смерти Александра I. В дека брьском письме П. А. Плетневу поэт просит о ходатайстве за него перед Константином: намерение вернуться в Петербург борется в нем с желанием отправиться за границу10. После известия о восста нии на Сенатской площади следует еще несколько писем, в которых без труда прочитывается страстное стремление вырваться на сво боду: «… Не может ли Жуковский узнать, могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение… Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеплее? – если уж никак нельзя мне показаться в Петербурге…»11;

«Кажется, можно сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позво лить ему возвратиться?»12;

«Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. … Мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство»13. И наконец, – собственноручное прошение на имя Николая Павловича о разрешении постоянного лечения: «…Ос меливаюсь верноподданейше просить позволения ехать для сего в Москву, или в Петербург, или в чужие краи»14.

Как мы знаем, просьба «ехать в чужие краи» не была удовлет ворена императором, а вот право вернуться в столицы Пушкину было даровано вместе с правом высочайшей цензуры. С этого мо мента имя А. Х. Бенкендорфа часто встречается среди адресатов Пушкина. В мае 1827 года, проведя между Москвой и Михайлов ским несколько месяцев, Пушкин испрашивает у Бенкендорфа разрешения отправиться в Петербург. Мы не будем углубляться в биографические подробности жизни поэта в северной столице в конце 1820-х годов. Заметим только, что Петербург, встречи с ко торым поэт с таким нетерпением ждал в своем псковском имении, обманул его ожидания.

Еще совсем недавно Пушкин рвался в Петербург из отдаленно го Михайловского. Теперь, по меткому выражению Ю. М. Лотма Письмо от 4-6 декабря 1825 г.: «В столицу хочется мне для вас, друзья мои, – хочется с вами еще перед смертию поврать;

но, конечно, благоразумнее бы от правиться за море. Что мне в России делать? Покажи это письмо Жуковскому, который, может быть, на меня сердит. Он как-нибудь это сладит».

П. А. Плетневу, вторая половина января 1826 г.

В. А. Жуковскому, конец января 1826 г.

П. А. Вяземскому, 27 мая 1826 г.

Письмо от 11 мая – первой половины июня 1826 г.

на, его держат в столице «как на привязи» [19: 124]: «Пушкин это чувствовал и не раз был готов «удрать» из Петербурга в деревню»

[31: 25]. Мысль о побеге из столицы навязчиво преследует поэта:

«Признаюсь, сударыня, шум и сутолока Петербурга мне стали со вершенно чужды – я с трудом переношу их», – пишет Пушкин П.

А. Осиповой в самом начале 1828 г. В феврале того же года он уве домляет своего московского корреспондента С. А. Соболевского:

«Я собирался к вам, мои милые, да не знаю, попаду ли: во всяком случае в Петербурге не остаюсь» [27: X, 189]. Весной 1828 года поэт подает через А. Х. Бенкендорфа просьбу о поездке в Париж [27: X, 191] и получает на нее отказ. Отсутствие стихов Пушкин объяс няет М. П. Погодину вынужденным бездействием: «Правда, что и посылать было нечего;

но дайте сроку – осень у ворот;

я заберусь в деревню и пришлю вам оброк сполна» (письмо от 1 июля 1828 г.) [27: X, 192]. В конце года поэту все же удается вырваться из столи цы сначала в тверское имение Полторацких Малинники, потом в Москву. Ненадолго показавшись в Петербурге, он уезжает снова – на этот раз на Кавказ, в действующую армию, не уведомив об этом А. Х. Бенкендорфа. Вернувшись, Пушкин получает от него суровый выговор: «Государь император, узнав по публичным из вестиям, что Вы, милостивый государь, странствовали за Кавка зом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спро сить Вас, по чьему повелению предприняли Вы сие путешествие»

[15: 217]. Ощущение несвободы, необходимость отчитываться в каждом шаге создают для Пушкина невыносимую ситуацию, при которой Петербург не может восприниматься им с прежним воо душевлением.

Осенью 1929 года Пушкин начинает прозаическое произве дение, которое осталось в черновиках, было опубликовано П. В.

Анненковым с большими купюрами только в 1857 г. и получило редакторское название «Роман в письмах». Герой «Романа в пись мах» Владимир** рассуждает вполне в духе фонвизинского Старо дума: «Вот уже две недели как я живу в деревне и не вижу, как вре мя летит. Отдыхаю от петербургской жизни, которая мне ужасно надоела. Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру – Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет. Порядочный человек по необходимости проходит через переднюю и редко за глядывает в девичью, а сидит у себя в своем кабинете. Тем и я кон чу. Выйду в отставку, женюсь и уеду в свою саратовскую деревню.

Звание помещика есть та же служба» [27: VI, 49]. Этот знаменитый отрывок из «Романа в письмах», как нетрудно заметить, во многом совпадает с мнением самого Пушкина: здесь есть и мысль о пре сыщенности петербургской жизнью («шум и сутолока Петербурга мне стали совершенно чужды»), и воспоминания о собственном восприятии Петербурга в лицейские годы («монастырка, только что выпущенная из клетки»), и размышления о долге дворянина, и мечта о женитьбе и последующем отъезде в деревню. Эта послед няя тема достигнет вершины своего развития в последние семь лет жизни поэта15.

После небольшого перерыва тема деревенского уединения с новой силой воскресает в стихотворении «Осень», написанном в Болдине уже в 1833 году. Заметим, что эпиграфом к своему сти хотворению Пушкин избирает державинские строки из элегии «Евгению. Жизнь Званская», которую в лицейские годы так щед ро цитировал. В «Осени», начиная с VIII строфы, в сжатой форме присутствуют элементы, составляющие горацианский комплекс:

естественность деревенского быта, наслаждение природой, до машний уют, позволяющий поэту углубляться в размышления, на конец, вдохновение и творчество. Отметим особо один мотив, от четливо возвращающий читателя к предшествующей традиции:

Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне, Излиться наконец свободным проявленьем — И тут ко мне идет незримый рой гостей, Знакомцы давние, плоды мечты моей.

Если взглянуть на образцы, то легко убедиться, что приход вдохновения к поэту, проводящему свои дни в блаженном уеди нении, всегда сопряжен с появлением «незримого роя гостей». Это тени умерших собратьев по перу, которые участвуют в творческом процессе. Ср. в «Моих пенатах» Батюшкова:

Пускай веселы тени Любимых мне певцов, Оставя тайны сени Стигийских берегов Мы выпускаем хрестоматийно известные подробности развития темы в «Евгении Онегине». Подчеркнем только, что нравственный идеал, заключенный в образе Татьяны, подразумевал и приверженность деревне в противовес петер бургской «ветоши маскарада». И эволюция Онегина тоже была связана с путе шествием по провинциальной России.

Иль области эфирны, Воздушною толпой Слетят на голос лирный Беседовать со мной!..

У Пушкина в «Осени» это уже не «тени любимых мне певцов», а всего лишь «плоды мечты моей», то есть поэтические образы, но скрытая полуцитата, попадая в чуждое окружение, остается узна ваемой и указывает на определенную традицию.

Самый значимый текст, о котором необходимо упомянуть применительно к 1833 году, – это петербургская повесть «Медный всадник», которая, собственно, и посвящена Городу, осмысленно му в ней в различных исторических и мифологических ракурсах.

«Древние религии завещали нам мифы о чудесных закладках свя щенных городов, которые основывались сразу, целиком в один день, чтобы существовать вечно. День рождения города почитал ся как излюбленный праздник. Языческая традиция празднования дня рождения Вечного города (Palilia) жива и поныне. И каждый город почитал своего основателя, как бога» [4: 59]. Восприятие Пе тербурга как вечного города, а Петра Великого как его гения-хра нителя было неотъемлемой частью жизни нескольких поколений россиян. Миф этот, созданный еще в петровское время старания ми одного из самых талантливых идеологов эпохи – Феофана Про коповича16, предлагал воспринимать Петербург как Новый Рим.

Петровская Россия принимала на себя функции мировой держа вы – ее столица автоматически становилась центром мироздания.

«Сей град красуется во области Твоей // Подобен Риму стал среди счастливых дней…» – заявлял в 1773 году И. Ф. Богданович.

Помимо очевидных имперских коннотаций, с Петербургом изначально были связаны коннотации сакральные. Город на Неве воспринимался россиянами и как теократический центр мира17. В «Слове в похвалу Санктпетербурга и его основателя…» Феофан В одной из своих речей Ф. Прокопович обращает к Петру следующие слова:

«Августъ онъ Римскiй Iмператоръ, яко превеликую о себе похвалу, умирая про глагола: кирпичный, рече, Римъ обретохъ, а мраморный оставляю. Нашему же Пресветлейшему Монарху тщета была бы, а не похвала сiе прогласити;

исповести бо воистинну подобает, деревянную онъ обрете Россiю, а сотвори златую» [24:

113]). Ср. с рассказом Гая Светония Транквилла о благоустройстве Рима Авгус том: «Он так отстроил город, что по праву гордился тем, что принял Рим кирпич ным, а оставляет мраморным…» [28: 45].

В связи с религиозным аспектом о семиотике названия Петербурга см. [22:

239-241].

Прокопович прямо цитировал книгу пророка Исайи: «Святися, святися, новый Иерусалиме! Слава бо Господня на тебе возсия»

[30: 72].

Александровская эпоха прочно усвоила петербургский миф.

«Здесь мыслил Петр об нас, Россия! Здесь твой храм», – напоми нал П. А. Вяземский в стихотворении «Петербург» (1818). Однако параллельно с образом вечного и святого города в сознании пуш кинского поколения уже существовал другой взгляд на Петербург как на «призрачное, фантасмагорическое пространство» [21: 38], неустойчивое по своей сути и обреченное на гибель. Этот взгляд был положен Пушкиным в основание «Медного всадника» [18:

189–195].

Описанное Пушкиным наводнение соотносится прежде всего с библейским всемирным потопом, одним из прообразов Апока липсиса. Причиной гибели мира во время потопа было зло, не померно разросшееся на земле. Как неоднократно было замечено исследователями, «Медный всадник» во многом строится по рас пространенной библейской модели, учитывая, что Библия в пе риод написания поэмы находилась в центре внимания Пушкина.

События, описанные поэтом, укладываются в схему: основание города – возникновение мира – поклонение идолу – Божий гнев – наказание потопом [См.: 3: 67;

22: 319–342]. Роль идола («куми ра») в поэме принадлежит Медному всаднику, «чьей волей роко вой // Под морем город основался». «Смешение воды со зданиями»

[6: 77], которое вдохновляло современников Пушкина, оказалось гибельным. Святой город-храм неожиданно всплывает как мор ское языческое божество Тритон. Теперь общепризнанный хра нитель города (у Вяземского: «Он царствует еще над созданным им градом, // Приосеня его державною рукой» – ср. с Пушкиным:

«Кумир с простертою рукою…») поворачивается спиной к своему творению, выступает мрачным предвестником его исчезновения.

Народ, склонившийся перед ложным божеством, «горделивым истуканом», несет заслуженную кару. Петербург, выступающий заместителем всей России, оказывается вовсе не сакральным ее центром. Это город греха, подобный Содому, Гоморре или новому Вавилону Апокалипсиса18.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.