авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 ||

«2 VA, PENSIERO, SULL’ALI DORATE… (Взлети, мысль златокрылая...) 1 2 Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М. И. ...»

-- [ Страница 12 ] --

Первая книжка Б. Л. Пастернака вышла в 1914 г. в книгоиздательстве «Лирика» – «Близнец в тучах». Плечи кри «Посвященье» из книги «Поверх барьеров» [4: I, 344].

Ср. с известными словами одной из сестер Синяковых, обращенных к за мышлявшему самоубийство Дмитрию Петровскому: «Бросьте эти штучки! При нимайте ежедневно по пяти капель Пастернака» [См.: 4: V, 382].

В статье «Русская литература в годы Октябрьской революции» П. С. Коган пишет о Б. Л. Пастернаке, выделяя его сильное лирическое дарование на фоне других молодых поэтов, но обвиняет его в отсутствии цельности и актуальнос ти: «Его поэзия – поэзия мельканий и обрывков …. В лице этого поэта судо рожный индивидуализм предшествующей эпохи достигает какой-то последней болезненной напряженности … эта поэзия от прошлого, – не от грядущего.

Она чужда духу суровой дисциплины, организованности и планомерной, коллек тивной борьбы, тому духу, которым проникнуты творческие классы революции.

В этой поэзии нет активного волевого начала, это чистый импрессионизм, это произвол и каприз, достигший своего апогея» [4]. В качестве примера автор ци тирует стихотворение «Зеркало», в первой публикации в сб. «Мы» – «Я сам»: «не сметный мир семенит в месмеризме…». (5: I, 118). Месмеризм – предложенная Ф.

Месмером медицинская система, в основе которой лежит энергия психического воздействия («животный магнетизм»).

тиков заходили по разным направлениям, некто думал, что бед няга-стихописец подражает – хи-хи – Полежаеву и Шершеневичу (тому самому)21, писаная умница Мариэтта Шагинян22 на каком-то ростовском заборе с высоты своего забора – как это говорится…, разрядясь в самом высоком стиле. Вообще плюнули вбок и успоко ились: дело сделали. Проще же – книжку проглядели. Немудрено было: тогда еще, еле «Логосом»23 ворочая, занимался рациональ ным музоводством «Мусагет» – не до этого было. Бердяев еще чего-то же допредвидел24, сроки, можно сказать, близились с не ожиданной для столь мирного субстрата поворотливостью, – дела было полон рот.

«Близнец» – маленькая книжка в 56 страниц – на читателя действовала главным образом неожиданностью. Дураков, кото рые переписывали Блока, и тогда уже можно было целую кол лекцию собрать: смирение и богопочитание распространялось с молниелетной быстрью, где-то, правда, стучал лбом в стол Круче ных и «крикогубил» Маяковский, но они в их довоенном издании были мало переносимы, особенно первый (с тем, слава небу, за войну ничего такого не приключилось).

Этих никто не слышал, их слушать ходили лавочники и курсистки, последние исключи тельно по добросовестности, каковая их впоследствии и загнала всех в Красный крест. Таким образом, в простом сравнительно ритме, в сравнительно переносимом словаре вышел Пастернак, который сразу ставил читателя в недоуменную позу – своей фра зеологией, метафорическим стилем, необычными ассоциациями, сравнениями, где большую роль играла противоположность, а не сходство, и той особенной хваткой, которая так, с кондачка, объ А. И. Полежаев (1804—1838), В. Г. Шершеневич (1893—1942) – поэты. Ста тья Пастернака «Вассерманова реакция» содержит критические нападки на поэ зию Шершеневича.

Имеется в виду отрицательный отзыв М. С. Шагинян на «Близнеца в ту чах» [9].

Журнал «Логос» выходил в 1910–1913 в издательстве «Мусагет».

Отсылка к статье Н. А. Бердяева «Астральный роман. (Размышления по поводу романа А. Белого «Петербург»)» («Биржевые ведомости» 1916. № 15652). Она вошла в сборник «Кризис искусства» (1918), которым, вероятно, и пользовался С. Бобров. Бердяев провозглашает А. Белого истинным футу ристом и «кубистом», который вслед за Гоголем и Достоевским разрушает ста рые творческие формы, все то, что связано с «пушкинским, вечно-прекрасным мироощущением и мировоззрением». Белый последовательней всех кубистов и футуристов в астральной «декристаллизации» мира и человека;

источник фу туристического вдохновения Белого – погружение в абстрактные, мертвенные и взаимосвязанные миры самодержавной бюрократии и революционного «цен трализма» [1,: 430–440].

явила окрестность живописными средствами автора. Энцикло педический словарь подвергся той же участи: со словом «центре»

рифмовало «джентри», к «покроют» кооптировался «целлулоид», да и этот еще вылезал образом: – автор говорил не о нем, а об эбоните. «Инкогнито» оказывалось по тому же закону «двояко вогнутым», «черный храп карет»25 оказывался магическим средс твом для уплотнения мира. Вообще: стоило автору глянуть в окно, как оно начиналось:

Что ни утро, в плененьи барьера, Непогод обезбрежив брезент, Чердаки и кресты монгольфьера Вырываются в брезжущий тент… Из этого материала далее безродные сластолюбцы сооруди ли весьма имаженизменное мировоззрение, говоря попросту:

«небо – брезент», справедливо полагая, что такие откровения особенно разукрашивать нечего и что их принципиальная бес пятость им только на пользу. А тот монгольфьер, плененный барьером, через который Пастернак так удачливо перелетел в своей следующей книге, плыл громадой планеты, наблюдаемой с Волхонки, от Храма Спасителя: это-то обстоятельство и было спасительным для стихотворца. Его поэзия не декоктировалась на любом отстое каталогов нимф и прочих пластических раз новесов. У него был вкус к большому и высокому, этого дара он не отрицал;

правда, его высокое не превращалось в высокопос тавленное, как у одновременников-символистов. Буква в букву возвращал ведь им материал ихние любезности, это род мсти тельный и злопамятный. Пастернак, следуя неписанной геогра фии дарования, говорил:

Когда за лиры лабиринт Поэты взор вперят, Налево глины слижет Инд, А вправь уйдет Евфрат, Используются образы стихотворений «Зима» и «Ночное панно» из кни ги «Близнец в тучах» [5: I, 338, 342]. Эбонит применялся как изоляционный ма териал, в том числе из него делали телефоны. «Когда мечтой двояковогнутой // Витрину сумерки покроют// Меня сведет в твое инкогнито // Мой телефонный целлулоид».

«Лирический простор» (посвящен Сергею Боброву) из книги «Близнец в тучах [5: I, 337].

Горит немыслимый Эдем В янтарных днях вина И небывалым бытием Точатся времена.

Это описывалась резиденция человека и таковой предупреждался:

Минуя низменную тень, Их ангелы взнесут.

Земля – сандалии ремень И вновь Адам разут27.

Таким возникал человек в этой новой Фиваиде28 ее адская при вередливость и ужасающая конкретность давили на соседа симво листа – он отплевывался. Пастернак же ощущал мрачную ясность своей задачи, анакреонтический лад был ему дик и несвойственен, на плечи тяжко садился монгольфьер:

Под ясным небом не ищите Меня в толпе приветных муз, Я севером глухих наитий Самозабвенно обоймусь29.

Глушь расклеенного только что символотекой мира лезла в очи страшным виденьем, спящий «под прикрытием порфирным, в глубине прохладных бань»30 должен однажды проснуться, тени его пробуждений накапливает Близнец. Как цветы ласкал он гряз ные громады вокзалов (все ведь забыли тогда, что эти сооружения суть стратегические ценности):

Бывало, посмертно задымлен Отбытий ее горизонт… Бывало раздвинется запад В маневрах ненастий и шпал… «Эдем» (посвящено Н. Н. Асееву) из книги «Близнец в тучах» [5: I, 326].

Здесь: место поэтического отшельничества.

«Встав из грохочущего ромба…» из книги «Близнец в тучах» [5: I, 330].

Возможно, пародийный хореический пересказ строк из стихотворения А. С. Пушкина «К вельможе»: «Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной, // В тени порфирных бань и мраморных палат, // Вельможи римские встречали свой закат».

О, кто же тогда, как не ангел, Покинувший землю экспресс?

И я оставался и грелся В горячке столицы пустой, Когда с очевидностью рельса Два мира делились чертой31.

Лирный лабиринт и лирический простор его подвигов казался страшным тут и там, когда говорилось откровенно:

Очам и снам моим просторней Сновать в туманах без меня.

И пеной бешеных цветений, И пеною взбешенных морд Срывался в брезжущие тени Руки не ведавший аккорд32.

Эта фантастика не была игрой в «последние», «предпоследние»

и «предпредпоследние» сроки, которым предавались кругом, за бывая: как апельсин очищает читатель эту шелуху, остается стро козвон, лишенный начинки. Романтики-немцы любили припуг нуть читателя, а, может быть, и взаправду. Пастернак оперировал с душевными конкретностями. Хаос жизни, тот самый, который – и только который – и осуществляет закон больших чисел, кривую Гаусса33 и прочие аппетитные вещи – был констатирован. «Мира твоего не приемлю34» – ползли вопли из кабаков и с радений, ми лашковатый Блок же уверял – и совсем напротив, подумайте – «уз наю тебя жизнь, принимаю и приветствую звоном щита»35, но с ним это случалось только в хорошую погоду, а щит, обличая те студиническое36 строение приятеля мира, наводил на мысли, что «Вокзал» из книги «Близнец в тучах» [5: I, 331].

«Венеция» из книги «Близнец в тучах» 1914 [5: I, 332, 333].

«Кривая Гаусса», названная в честь математика К. Ф. Гаусса – графическое отображение нормального эмпирического статистического распределения, по форме напоминающее колокол.

Слова Ивана Карамазова из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазо вы» (Кн. V, гл. III).

Из стихотворения А. Блока «О, весна без конца и без краю…».

Так в тексте. Возможно, игра слов «тесто» и «студень», призванная подчер кнуть размытость и неопределенность символистской стилистики.

это не более, как дивертисмент и новое надувательство. Здесь же голый живой троглодит говорил очень печально и определенно:

«вот с чем имею дело». Уверял, что не обманывает, говоря:

Я – уст безвестных разговор.

Как слух подхвачен городами… По словам автора, его открытия исходили не из типичности его культуры (это обличало его гениальную непредусмотритель ность):

Но мхи пугливо попирая, Разгадываю тайну чар:

Я – речь безгласного их края, Я их лесного слова дар37.

Он уходил со всею страстью в эту единственно-питательную среду: там нашел он плоскогорье, о котором говорил его учитель Иван Коневской, «где под шорох кедров дремучих няня рода люд ского пела»38. Его маневрирующие по пиитическим странам нена стья рисовались с изумительной одухотворенностью:

Все оденут сегодня пальто И заденут за поросли капель, Но из них не заметит никто, Что я снова ненастьями запил39.

Этот живительный запой ослеплял дикообразием философи ческих неясностей:

Тогда в зловещей полутьме Сквозь залетейские миазмы, Близнец мне виден на корме, Застывший в безвременной астме40.

«Лесное» из книги «Близнец в тучах» [5: I, 327].

Четвертая строфа стихотворения И. Коневского «Из туманов и топей мшистых…» из книги «Мечты и думы»: «Обретем ли родник гремучий, // Где впервые жизнь закипела, // Где под шорох кедров дремучий // Няня рода люд ского пела».

«Все наденут сегодня пальто…» из книги «Близнец в тучах» [5: I, 329].

«Близнец на корме» (посвящено Константину Локсу) из книги «Близнец в тучах» [5: I, 335].

Так объективировался юношеский пессимизм автора, он честно заявлял о неясности переписанных прозрений, – через городскую «ртуть туманных станов, кранов, кровель»41. Трагедия, нарастая, ищет выхода, – увы, намечается только большая откровенность и стремительная выразительность:

Прижимаюсь щекою к улитке Вкруг себя перевитой зимы:

Полношумны раздумия в свитке Котловинной, бугорчатой тьмы.

Это раковины ли сказанье.

Или слуха покорная сонь.

Замечтавшись, слагает пыланье С камелька изразцовый огонь.

Под горячей щекой я нащупал За подворья отброшенный шаг.

Разве нынче и полночи купол Неразросшийся гомон в ушах?

Подымаются вздохи отдушин, Одиноко заклятье: «Распрячь!»

Черным храпом карет перекушен За подвал подтекающий плач.

И невыполотые заносы На оконный ползут парапет.

За стаканчиками купороса Ничего не бывало и нет.

Над пучиною черного хода, Истерзавши рубашку вконец, — Обнаженный, в поля, на свободу Вырывается бледный близнец…42.

Так совершилось освобождение разутого Адама. Он выбежал, как и полагается добропорядочному пророку, в рубище, окапан ный своими словами «пеплом губ» как бешеный – туда, за стакан Там же.

«Зима» из книги «Близнец в тучах» [5, I, 338, 339].

чики с кислотой в опустошенное пространство мира. Его Фиваида оказалась раем Торричелли, великая жуть наполняла ее, – поко лению автора приходилось расплачиваться «за примитивное при ятие мира», – мир гордая и важная персона, он не позволяет себя третировать. В покои мира входят с почтением («дети дня, мы сно сить не привыкли этот запада гибнущий срок, мы, надолго отлив шие в тигле обиходный и легкий восток»), запросто туда приходит не всякий, Пушкину это с руки, но и ему плюнул мир в тело свин цовым плевком.

Анненский, Коневской, – создали Пастернака первой книги.

Чуть здесь наметился Гейне, легче, еще незаметнее влияние симво листов (Белого, вероятно), стих, в некоторой мере зависел от Фета (Вл. Соловьева) и немного Лермонтова отражалось на взбаламу ченной этой глади.

Мир взбуревался существенными вихрями (Тютчев их описы вал, Пастернак ими жил):

Тоска, бешеная, бешеная, Тоска в два-три прыжка Достигает оконницы, завешенной Обносками крестовика… И вот одна на свете ночь идет Бобылем по усопшим урочищам, Один на свете сук опылен Первопутком млечной ночи.

Одно клеймо тоски на суку, Полнолунью клейма не снесть.

И кунью лапу подымает клеймо, Отдает полнолунью честь43.

Но еще раньше Пастернак нашел свою Фиваиду значительно более приятной, чем это казалось из-за стаканчиков купороса:

В тверди тверда слова рцы Заторел дворцовый торец, Прорывает студенцы Чернолатый Ратоборец.

«Тоска, бешеная, бешеная…» из «Второго сборника Центрифуги» [5: II, 202].

С листовых его желез Дробью растеклась столица, Ей несет наперерез Твердо слово рцы копытце.

Из желобчатых ложбин, Из-за захолодей хлёблых За полблином целый блин Разминает белый облак.

А его обводит кисть, Шибкой сини птичий причет, В поцелуях цвель и чисть Косит, носит, пишет, кличет.

В небе пестуны-писцы Засинь во чисте содержат.

Шоры, говор, тор… но тверже Твердо, твердо слово рцы44.

Эти стихи уже носят на себе элементы влияния В. Хлебникова, так опыт автора и метод его оправдывается извне, мир оглянулся на своего детеныша и мрачный призрак вакуума вылетел в трубу, – которую усматривали символистические звездоточии задолго до того, как начали копать глину на ее кирпичи, то есть совершенно вне пределов используемого предсказанья. И: «не надо обманы ваться: действительность разлагается»45, – писал Пастернак в («Второй сборник Центрифуги», М., 1916), ведь война с самого на чАла началА азбуку мира, странно подумать и боязно признаться:

но в грохоте ежедневных маршевых рот, в клюке раненого, в хо ботах гаубиц, зверски спящих на платформах воинских поездов… намечалось какое-то освобождение. Пастернак крикнул через вой ну: «…миллионы поклонников обоюдных приближений заселят отвоеванную вами, солдаты абсолютной истории, новую эру, но, семейные и холостые, влюбляющиеся и разводящиеся, – со всей таинственностью эгоизма и во всем великолепии жизни пожелают они совершить этот новый переезд. И скажите же теперь: как обой «Об Иване Великом» из сборника «Руконог» [5: II, 200 – 201].

Из статьи Б. Пастернака «Черный бокал» («Второй сборник Центрифуги»

[5: V, 15]. Далее следует текст: «Разлагаясь, она собирается у двух противополож ных полюсов: Лирики и Истории. Оба равно априорны и абсолютны».

тись без одиноких упаковщиков, без укладчиков с особым душев ным складом, все помыслы которых были постоянно направлены на то, единственно как должна сложиться жизнь, чтобы перенес ло ее сердце лирика, это вместилище переносного смысла…»46 – и пишущему эти строки кажется – и он думает, что не ошибается – что чудо с охотничьим рожком Его Превосходительства Барона Мюнхгаузена повторилось47, – крик Пастернака ожил через войну и теперь поет рог его стихов.

Коневской стабилизируется во второй книге. Анненский рас шифровывается в выраженье просто. Фет со своими мармеладны ми повторениями идет на тук плодовому саду. Гейне в этой рецеп туре развивается, надвигаются англичане (Свинберн48), там и тут мелькнут Лафорг и Ленау49.

Стих Пастернака развивается в крепчайшую выразительность во второй книге, здесь уместно отметить общий всем футуристам экспрессионистический метод описания. Основным стимулом описания подобного рода, как очевидно, является стремление к выделению содержания. Как бы ни были сложны способы моей выразительности, как бы ни кувыркался автор от счастья, сообра зив, что палиндромон и оксюморон применимы к сочинительству, формальный пафос ни в коей мере не определяет необходимос ти патетического стиля. Новые формы экспрессии оказались бы старьем еще более древним, чем лэ, рондели, сестины, сонетвен ки и прочие стихоломные упражнения (они ведь и на самом деле постарше) символистов, – будь налицо такая возможность. Владея столь убедительными средствами, стихотворец неминуемо подво дился ими же к континуальным проблемам и принуждался к их Неточно цитируется последний абзац «Черного бокала» [5: V, 16].

Имеется в виду эпизод с замерзшим на охоте рожком, звук которого оттаял и прозвучал позднее. С. П. Бобров – автор статьи о русском переводе книги Э.

Распе «Приключения барона Мюнхгаузена» [2].

А. Ч. Суинберн (1837-1909) – английский поэт, в 1916 г. перевел первую драму из его трилогии, посвященной Марии Стюарт, «Шателяр» и в 1917 начал работать над третьей «Мария Стюарт» (переводы пропали). Перевод сонета Су инберна, посвященный английскому драматургу Джону Форду, предназначался для альманаха «Московские мастера».

Ж. Лафорг (1860-1887) – французский поэт. Перечисляя в очерке «Люди и положения» рукописи, которые у него пропали в разное время, Пастернак назвал «тетрадь стихов, промежуточную между сборником «Поверх барьеров» и «Сес трой моей жизнью»», Вероятно, имеется в виду так называемая Лафоргианская тетрадь, которую он, по его словам, сознательно потерял. Н. Ленау (1802—1850) – австрийский поэт, которым увлекался Пастернак. Строки из его стихотворения «Das Bild» Пастернак взял эпиграфом к книге «Сестра моя жизнь».

решению. Крученых по ближайшем рассмотрении оказался недо разумением, им же своевременно окажется и Каменский, – за пол ной ненужностью ничем не нагруженного аппарата, довольно эф фектно работающего на холостом ходу. Хлебников давно уже ра ботал с пейзажем, иной раз его сюжет обращался в троп (этот троп породил целое учение о «сюжете, как приеме»50, распространенное с доцентской легкостью на всех решительно сколько-нибудь ри торировавших авторов), благодаря своей курьезной незначитель ности, – это, однако, дела по существу не меняло. Маяковский в своих поэмах, написанных с рядом систем «лирических отступле ний» (что пробовал уже Блок в больших вещах), определенно ба зировался на сюжете и содержании, его сюжет по большей части близок Хлебниковскому по скромному своему значению, курь езности, позерству, которое недалеко ушло от арлекинады, либо просто сказке, если не прибаутке, как в «150 миллионах». Пастер нак, конечно, субъективист, оригиналист, если хотите (см. его за мечание об «оригинале» в цитованной уже статье)51, но романтика поэта, его, пастернаковского поэта, выходит как-то к бальзаковс кому жесту. Символисты и их эпигоны любили возиться с поэтом, как истым перлом мира, но их засахаренная сосулечка, которую они звали этим именем, годилась, чтобы лежать у Генриэтты Ле опольдовны в гостиной рядом с саксом, последним «Грифом»52 и каталогом парижского закройщика, – пастернаковский поэт объ единяет в себе и читателя;

желающий прикасается к нему без труда и опаски, что потом руки будут сладкие. В этом типе импресси онизма характерно синтетическое восприятие, которое, однако, является таким лишь в методе, но не в результатах, – разлагаясь в поэме процессуально, оно является типичным описанием. Ряд механических приемов скручивает эту образную метелицу в по эму, – физик бы обрадовался стихам Пастернака, как очевидно му доказательству многомерности мыслимого пространства и толчкообразности любого движения. Словесный контрапункт вводился Андреем Белым в его «симфонии» с последовательным развитием в романах («Петербург», главным образом), отчасти к Отсылка к статье В. Б. Шкловского «Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля» (1919).

Автор имеет в виду следующий пассаж из «Черного бокала»: «Субъектив ная оригинальность футуриста – не субъективность индивида вовсе. Субъектив ность его должно понимать, как категорию самой Лирики – Оригинала в идеаль ном смысле…» [5: V, 14].

Издательство и альманах «Гриф», владельцем которых был поэт С. А. Соко лов, писавший под псевдонимом Сергей Кречетов.

этому велись повторения частей сюжета у Блока, но много мельче.

Так объединенное многообразие мира сводилось к единообразию описательного приема. Еще у Фета вы встретите нечто подобное в наипростейших метрах анафоры и сходных ходов. Метафоричес кий контрапункт Пастернака (вторая книга), связан в целое весьма грубыми и нарочито жесткими системами повторений, – где фан тастика неотвязно внедряется в читателя общей простотой обыч ного «домашнего» языка и каламбурящей серьезностью любой метафоры автора. Антиномичность таких построений осложняет ся крайней противоположностью взятого тона со взятой темой и введением образного способа выражаться в самый наиразговор нейший язык. Слабая сторона второй книги именно в том, что здравомыслие автора кажется другой раз несколько натянутым, поскольку его существование нуждается в такой сложной системе доказательств и показательных опытов. В этих системах выраста ют: поэт-читатель, ландшафт (грозовой по преимуществу), фуги любовной эротики. Последние построения, обставленные со всей роскошью фетовских любовей, экспрессионистически разлагают и самое тему, жестикуляция начисто выпитого миром человека не последняя из их тем. Бесконечные, очень сложные построения Пастернака стихом иногда вспомянут и Некрасова. Вообще у Пас тернака стих часто придерживается академических, так называе мых «метрических» форм (трехдольник по большей части), но он разнообразится трибрахиями и редкими квартолями. Вот одно из очень красивых построений:


Клуб конькобежцев вверху опрокинут, Чокается со звонкой ночью каток.

Реже, реже, реже ступай, конькобежец, В беге ссекая шаг свысока, На повороте созвездьем врежется В небо Норвегии скрежет конька53.

Вторая из приведенных нами строк несет очень изящную квинтоль на первой стопе, последние четыре строки любопытны редким использованием всех возможностей размера. «Реже, реже, реже…» дает квартоль, усугубленную заглушенным ударением второго слова (нечто критико-подобное), 4-я и 5-я строки дают паузы на разных стопах, предпоследняя строка на первой стопе «Цельною льдиной из дымности вынут…» («Зимнее небо») из книги «По верх барьеров», 1917 – [5: I, 340].

несет трибрахий, все четыре строки строфы (начиная с «Реже…») забиты фоническим материалом: «реже» ассонирует с «конько бежец», «ступай» со «ссекая», «врежется» со «скрежет», «шаг»

(читается «шак») со «свысока», наконец, из 15 ударных гласных – 9 отданы букве «е», теме «конькобежца», 4 «а» иллюстрируют «шаг», единственное «о» ловко поворачивает конькобежца на его параболическом «повороте»54. Синтаксис и повторения хорошо прослеживаются на первом стихотворении («Посвящение»), где встречаем, например, – Двор, ты покрытый усышкой листвы, С солью из низко нависший градирен;

Шин и полозьев чернеются швы, Мерзлый нарыв октября расковырян, Старческим ногтем небес, октября Старческим ногтем и старческим ногтем Той, что с утра подступив к фонарям, Кашляет в шали и варит декокт им.

И дальше:

Двор, этот вихрь, что как кучер в мороз, Снегом порос и по брови нафабрен Снегом закушенным, – он перерос Черные годы окраин и фабрик.

Вихрь, что как кучер облеплен;

как он, Снегом по горло набит, и как кучер, Взят, перевязан, спален, ослеплен, Задран и к тучам, как кучер, прикручен.

Здесь есть что-то и от музыкальных живописаний, сдается, что это смесь внутренних рифм, повторений, метающихся со своими определениями от одного объекта к другому, глаголов крещендо, описывающих полет «кучера», – дает очень яркое впечатление ме тели, слепящей улицу, в которой с восьмой строфы противопос Пример стиховедческого разбора, которым автор занимался в кружке по изучению теории ямба;

его вел Андрей Белый при издательстве «Мусагет». Еще в 1914–1916 г. у Боброва вышли работы «Современный стих», «Новое о стихосло жении Пушкина», «Записки стихотворца» и др.

тавляется док, забаррикадировавшийся от вьюги «стрельбою по леньев». Все это объединяется криком 9-ой строфы:

Знайте же, - зимнего ига очаг Там, у поэтов, в их нищенском ханстве.

Так возникает снова идея «близнеца», вырывающегося в мир кричать и метаться за человечество, – Но поэт, казначей человечества рад Душеизнурительной цифре затрат, Затрат, пошедших, например, На содержанье трагедий, царств и химер55.

Характерно развитие темы первой книги («я уст безвестных разговор») в следующем:

В час, когда писатель только вероятье, Бледная догадка бледного огня, В уши душной ночи, как не прокричать ей:

Это – час убийства, где-то ждут меня56.

Или:

Поэзия! Греческой губкой в присосках Будь ты, и меж зелени клейкой Тебя б положил я на мокрую доску Зеленой садовой скамейки Расти себе пышные брыжи и фижмы, Вбирай облака и овраги.

А ночью, поэзия, я тебя выжму, Ставь кляксы и плачь на бумаге57.

Главное внимание автора неослабно направлено на возмож но полное и очевидное закрепление переживания, какие бы то ни было условности отвергаются, стихописные средства – только «Как казначей последней из планет…» из книги «Поверх барьеров» [5, I, 354].

«Pro Domo» из книги «Поверх барьеров» [5, I, 365].

«Весна» («Что почек, что клейких заплывших огарков…») из книги «Поверх барьеров» [5: I, 91].

средства для этой единой цели. Философическое раздумье под крепляется ландшафтом, ландшафт режется невиданными про заизмами, мыслимые виды сравнений валятся в общую кучу без изъятья, – все средства хороши, чтобы мгновение жило дольше, чем живет оно в хронометре.


Настроение пейзажа, эротической лирики, поэта-читателя еди но. Крепость и несокрушимость земных обаяний подчеркивается по сто раз. Человек живет среди дышащей природы, в трагедии гро зового объединения мира, в патетической мыслимости жизненного катаклизма – он находит себя. Божественный троглодит стоит в зе ленях своей пещеры, – стаканчики купороса не напрасно грозились своим «ничем». Мир обретается в простейших очертаниях.

Не как люди, не еженедельно, Не всегда, в столетье раза два – Я молил тебя, членораздельно Повтори творящие слова58, — И мир отвечает этому сочувственным громом, рассветом, сло вами женщины. Кто-нибудь упрекнет нас: может быть, мы больше выделяем направление пастернаковской поэзии, чем ее самое. Но автор мыслится нам органически, – и ведь он далеко еще не закон ченный поэт.

Третья книга Пастернака «Сестра моя жизнь» еще находится в печати (книгоиздательство Гржебина). Она выходит в момент начинающегося признания Пастернака. Уже масса начинающих авториков пишет «под Пастернака», как когда-то писали «под Блока». В десятках рукописных копий ходит по Москве и Питеру «Сестра моя жизнь», оказывая влияние на «молодых» еще до напе чатания своего. Даже питерские академичники59 «признают» Пас тернака, а это уже много, там еще до Маяковского толком не дожи ли, а от Маяковского до Пастернака еще не близкий путь. Конечно, футуризм центрифугалов (группа книгоиздательства «Центри фуга»: Аксенов, Асеев, Бобров, Большаков, Божидар, Пастернак), скрашенный многими «культурными» движениями, должен был бы восприниматься легче «Гилеи» (Хлебников, Маяковский, Гуро, Первая строфа одноименного стихотворения из книги «Поверх барьеров»

[5: I, 85].

Возможно, под «академичниками» подразумеваются Н. С. Гумилев и О. Э.

Мандельштам. В таком случае переданный Н. Н. Вильям-Вильмонтом рассказ Пастернака о его беседе с ними в Петербурге в 1915 г. можно счесть достовер ным.[3: 47].

Крученых, Лившиц, Бурлюки, Каменский и их подражатели вплоть до «имажинистов»), но наш опыт равняет, кажется, нас в читатель ском восприятии.

Нам не хочется много говорить о третьей книге Пастернака до ее выхода в свет. Успеется. Но в этой книге автор вырос, раз росся, возмужал, – стих его стал тоньше, гармоничней, мир в его изложении – ближе, роднее, мягче. Преобладает в книге любовная лирика:

Любимая – жуть! Когда любит поэт, Влюбляется бог неприкаянный, И хаос является снова на свет, Как во времена ископаемых.

Глаза ему тонны туманов сквозят, Он застлан. Он кажется мамонтом.

Он вышел из моды. Он знает – нельзя, Прошли времена и – безграмотно.

Он видит, как свадьбы справляют вокруг, Как спаивают, просыпаются, Как общелягушечью эту икру Зовут, оплатив ее, паюсной.

Как жизнь, что жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою.

И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают, Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт, И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру, как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует, И таянье Андов вольет в поцелуй, И степь по утру, под владычеством Пылящихся звезд, когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется.

И всем, чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической ризницы, Пахнет по тифозной тоске тюфяка И в ливень из комнаты ринется60.

Нам кажется, эти стихи не требуют особых критических изук рашений. А в новой книге есть стихи и лучше приведенного.

Пастернак исполнил свое обещание 1915 года. Новому миру приготовлена новая поэзия. Как бы не рвалась новая бенедиктов щина (не случайно ведь теперь появление стихотворцев, как Анто кольский, Адалис и др.), новое искусство пойдет не по линии на именьшего сопротивления – мещанской драмы – а по пути живого человека, оживающего в живом мире.

Сергей Бобров Янв. 1921 г.

Список литературы 1. Бердяев Н. А. Собрание сочинений. P.: YMCA-Press, 1989. Т. 3. С.

430–440.

2. Бобров С. П. Удивительные приключения Барона Мюнхгаузена // «Русская мысль». 1916. Кн. VIII. С. 17–25.

3. Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке: Воспоминания и мысли. М.:

Советский писатель, 1989. 224 с.

4. Коган П. С. Русская литература в годы Октябрьской революции» // «Красная новь». 1921. № 3. С. 240–241.

5. Пастерак Б. Л. Полное собрание сочинений В 11 тт. / Сост. и ком мент. Е. Б.и Е. В. Пастернак, А. Ю. Клятис, М. А. Рашковской. – М.: СЛО ВО, 2003–2005.

6. Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии / Ху дожн. П. Пастернак. М.: Сов. писатель, 1989. 685 с.

7. Рашковская М. А. Борис Пастернак и Сергей Бобров: Письма че тырех десятилетий / Встречи с прошлым: Выпуск 8. М.: РГАЛИ, Русская книга, 1996. С. 310–321.

8. Флейшман Л. Статьи о Пастернаке. Bremen, [1977]. 149 с.

9. Шагинян М. С. [Рецензия] // Приазовский край. Ростов-на-Дону, 1914.

Стихотворение из книги «Сестра моя жизнь»;

строки 3, 12, 28 отличаются от изданного текста, вероятно, Бобров цитирует стихи по памяти, так как книга еще не вышла [5: I, 155].

Авторы сборника Абрамов Дмитрий Борисович – кандидат политических наук, научный со трудник Института мировой экономики и международных отношений РАН.

Артёменко Наталья Андреевна – кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры онтологии и теории познания Санкт-Петербургского го сударственного университета.

Величенко Александр Евгеньевич – доктор философских наук, независи мый исследователь (Санкт-Петербург).

Игумен Иннокентий (Павлов Сергей Николаевич) – кандидат богословия, преподаватель Библейско-богословского института Св. Апостола Андрея (Москва).

Колесников Анатолий Сергеевич – доктор философских наук, профессор фи лософского факультета Санкт-Петербургского государственного университета.

Лагойда Екатерина Ильинична – кандидат философских наук, доцент, Уманский национальный университет садоводства (Украина).

Мучник Виктор Моисеевич – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира и средних веков Томского государственного университета.

Рашковский Борис Евгеньевич – аспирант Центра изучения религий Рос сийского Государственного Гуманитарного Университета.

Рашковская Мария Аркадьевна – главный специалист Российского госу дарственного архива литературы и искусства, Москва.

Ревич Илья Михайлович – доктор философских наук, профессор кафедры социально-гуманитарных наук Хабаровской государственной академии эконо мики и права.

Рычков Александр Леонидович – старший научный сотрудник Центра ре лигиозной литературы и изданий русского зарубежья ВГБИЛ им. М. Рудомино.

Сергеева-Клятис Анна Юрьевна – кандидат филологических наук, доцент кафедры истории мировой литературы Государственной классической академии им. Маймонида.

Сиверцев Алексей Михайлович – доцент кафедры религиоведения Универ ситета Де Поль, Чикаго (США).

Скороходова Татьяна Григорьевна – доктор философских наук, кандидат исторических наук, профессор кафедры социологии и социальной работы Пен зенского государственного педагогического университета им. В. Г. Белинского.

Хазанов Олег Владимирович – кандидат исторических наук, доцент кафед ры истории древнего мира, средних веков и методологии истории исторического факультета Томского государственного университета.

Шахназарова Мария Гриневна – аспирантка кафедры источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Московского историко-архивного института.

Яблоков Илья Александрович – аспирант кафедры истории древнего мира, средних веков и методологии истории Томского государственного университета.

Выпускник магистратуры Центрально-Европейского университета (Будапешт).

Яковенко Игорь Григорьевич – доктор философских наук, профессор Рос сийского государственного гуманитарного университета.

Языкова Ирина Константиновна – кандидат культурологии, заведующий кафедрой христианской культуры Библейско-богословского института Св. Апос тола Андрея (Москва).

“Va, pensiero, sull’ali dorate”:

Из истории мысли и культуры Востока и Запада.

Сборник статей к 70-летию Евгения Борисовича Рашковского Ответственный редактор Т. Г. Скороходова.

Контрольный редактор Б. Е. Рашковский Корректор М. А. Рашковская Компьютерная вёрстка О. В. Сиротин Сдано в набор 2.07.2010 г. Подписано в печать 2.08.2010 г.

Формат 60х90 1/16. Бумага писчая белая.

Печать офсетная. Уч.-изд. л. 26,35. Усл. печ. л. 22,55.

Тираж 100 экз. Заказ № Центр книги Рудомино:

109189, Москва, ул. Николоямская, д. 1.

Отпечатано с готовых оригинал-макетов в типографии

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.