авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 16 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А А Л ...»

-- [ Страница 9 ] --

Можно сказать даже, что в обыденном сознании понятие «невоз можное», с одной стороны, и «галлюцинация» и бред, с другой, яв ляются синонимами. Когда человек сталкивается с чем-то необыч ным, он говорит: «Это невозможно, бред какой-то!» Столкновение с чудесным настолько сращено с идеей экстраекции, что, когда че ловек не готов к встрече со сверхъестественным, он интерпрети рует происходящее с ним экстраективно. В этом плане характерно место в романе «Мастер и Маргарита», когда Воланд спрашивает Мастера, верит тот, что перед ним действительно дьявол: «Прихо дится верить, — сказал пришелец, но, конечно, гораздо спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинации».

Ср. также фрагмент в «Лекции об этике» Витгенштейна, где он говорит о том, что чудо невозможно феноменологически встроить в обыденное сознание и поведение.

Все мы знаем, что в обычной жизни называется чудом. Это, очевидно, про сто событие, подобного которому мы еще никогда не видели. Теперь пред ставьте, что такое событие произошло. Рассмотрим случай, когда у одного из вас вдруг выросла львиная голова и начала рычать. Конечно, это была бы самая странная вещь, какую я могу только вообразить. И вот, как бы то ни было, мы должны будем оправиться от удивления и, вероятно, вызвать врача, объяснить этот случай с научной точки зрения и, если это не при несет потерпевшему вреда, подвергнуть его вивисекции. И куда должно будет деваться чудо? Ибо ясно, что когда мы смотрим на него подобным образом, все чудесное исчезает [Витгенштейн, 1989: 104–105].

В принципе в экстраективном алетическом мире господствует полный логический разнобой, отсутствие действия фундаментальных законов бинарной логики: объект может не быть тождественным самому себе, двойное отрицание — не быть эквивалентным утверждению, а tertium — datur, что и соответствует идее шизофренического расщепления, кото рое имплицирует продуцирование противоречивых высказываний (зна менитый пример Блейлера, когда больной произносит одно за другим два противоречивых высказывания «Я такой же человек, как и все» и «Я не такой человек, как все» [Блейлер, 1993]).

Это торжество паралогики в экстраективном сознании законо мерно в том смысле, что такому сознанию теперь уже нет нужды бояться противоречивых посланий шизофреногенных родствен ников (с другой стороны, наверное, можно сказать, что эта пара логичность в какой-то мере результат воздействия этих посланий;

мысль о том, что шизофреника делает таким его ближайшее соци альное окружение — родители и родственники, — высказывал уже В. Райх, и она стала одной из самых важных для представителей ан типсихиатрии — Р. Лейнга, Г. Бейтсона, Т. Саса [Лейнг, 1995;

Бейтсон, 2000;

Szasz, 1974].

С другой стороны, модальный ракурс экстраекции позволяет еще по одному параметру отграничить ее от проекции (соответ ственно — паранойю от шизофрении). В случае паранойяльной проекции, сверхценных идей, бреда отношений, любовного бреда (эротомании) актуализируется прежде всего аксиологическая мо дальность. Все три пропорции, которые проанализированы Фрей дом в теоретической части работы о Шрёбере, носят характер аксилогических модальных трансформаций — аксиологические операторы меняются местами (на место «хорошего» становится «плохое» и vice versa):

Я люблю его — Я не люблю его — Я ненавижу его — Он ненавидит меня (паранойя);

Я люблю его — Не я люблю его — Она любит его (бред ревности);

Я люблю его — Я люблю не его — Я люблю ее — Она любит меня (эротома ния) [Freud, 1981: 200–203].

В сущности, граница между паранойей и параноидной шизофренией фактически совпадает с границей между аксиологическим и алетиче ским. Когда в сознании больного имеется представление о том, что «все следят за ним, все задумали против него плохое» и т. д., то это гротескно выраженная аксиология, когда же к этому добавляется, что «я вижу, что все, что написано в газетах, написано про меня, и все те левизионные передачи посвящены мне, и я слышу голоса, которые мне угрожают, и вижу персонажей, которые хотят меня убить», то это подключается алетический план, и здесь мы имеем дело уже с экстра екцией и, стало быть, с явственным психотическим миром. При пара нойе все вектора, идущие от мира к Я, как бы сужаются в одной точке, при шизофрении наоборот — они расширяются до бесконечности.

Важность алетического измерения при экстраекции заставляет обратиться к сопоставлению галлюцинаций и двух смежных психо логических явлений — сновидений и бреда.

Суждение о том, что сновидение и галлюцинация это одного поля ягоды, что сновидение это нормальная физиологическая гал люцинация, является общераспространенным со времен «Толкова ния сновидений» Фрейда, а, возможно, и раньше. Здесь мы поста раемся уточнить эту точку зрения.

С одной стороны, в каком-то важном смысле сновидения и галлю цинации (но не иллюзии) сходны. Так, они объективно не существуют, у них нет плана выражения, означаемого, в материальном мире (поэ тому выражения «язык сновидений» и «язык галлюцинаций» некор ректны — у языка должна быть денотативная основа: скорее это нечто, напоминающее «индивидуальный язык» у позднего Витгенштейна или «внутреннюю речь» у Пиаже и Выготского). В этом смысле, пе рефразируя мысль Н. Малкольма о понятии сновидения [Малкольм, 1993], можно сказать, что если бы люди не свидетельствовали о своих галлюцинациях, само это понятие не могло бы возникнуть (бывают, конечно, индуцированные массовые галлюцинации, но в этом случае воспринимающих их индивидов целесообразно рассматривать как единое патологическое сознание, которое можно с легкостью отгра ничить от других — нормальных — сознаний).

С другой стороны, галлюцинирование в корне отличается от сновидений тем, что оно может встраиваться в повседневную жизнь субъекта, а сновидение не может (когда же это происходит, то служит признаком психотизации сознания и в этом случае го ворят об онерическом или онейроидном сноподобных синдро мах). В принципе наиболее сильная сторона развитых экстраек тивных систем как раз заключается в том, что они могут уживаться и сотрудничать с обыденным миром. Такие системы представ лены в свидетельствах ясновидцев и психических больных. Подоб ное сотрудничество имеется даже в мемуарах Шрёбера. Несмотря на то, что в них говорится на «базовом языке» о фантастических вещах, тем не менее автор отдает себе отчет в том, кто он такой, правильно называет окружающих людей, и при этом его лечащий врач доктор Флешиг и Бог существуют в его дискурсе на равных правах. Симбиотичность характеризует также «Розу мира» Дани ила Андреева. С одной стороны, в ней есть вполне нормальные с точки зрения обыденного сознания рассуждения об историче ской роли того или иного деятеля, но с другой — эти исторические деяния тут же интерпретируются деятельностью светлых и тем ных сил (в российском метасторическом контексте это противо стояние демиурга Яросвета и уицраора Жругра), при этом предпо лагается, что хотя, скажем, Иван Грозный и Александр i, демиурги и уицраоры существуют в разных мирах, но это различие не носит абсолютного характера: после смерти исторические деятели в со ответствии со своими деяниями попадают в различные области этих запредельных миров и уже непосредственно вступают в кон такты с ангелами и демонами. Психотичность этого замечатель ного произведения заключается в том, что автор не делает прин ципиального различия, каков источник полученной информации, откуда он черпает сведения о лицах и событиях, происходящих с ними: из исторических источников или своего галлюцинатор ного опыта. Здесь вспомним идею Витгенштейна, что «все предло жения равны» и что сама их структура показывает себя. И действи тельно — показывает во всей красе.

Чрезвычайно важным отличием сновидения от экстраекции яв ляется то, что при экстраекции субъект на самом деле может дей ствовать, а не просто ему снится, что он действует. Он не лежит с закрытыми глазами в пассивной позе, с ним действительно все время что-то происходит в реальном мире. Приводим пример из книги М. И. Рыбальского:

Больной Т. Г., 38 лет.

Диагноз: шизофрения, приступообразно-прогредиентная форма. Алко гольный делирий.

… Перед последним поступлением два дня пил. В состоянии похме лья появилась тревога. Вечером внезапно увидел, что маленькая кукла матрешка, стоявшая на телевизоре, начала плясать. Плясала она не на одном месте, а по кругу — по краям телевизора. При этом размахивала рука ми, кивала головой. Видел это четко, удивился, «нутром понимая, что этого быть не может». Включил свет, подошел ближе, убедился, что кукла стоит, как обычно, на телевизоре. Выключил свет и лег на кушетку. При взгляде на телевизор вновь увидел, что кукла пляшет, опять включил свет — кукла стояла на месте. Так повторялось несколько раз. … С целью уснуть съел горсть циклодола и запил вином, проснувшись, услышал, что в квартире этажом выше сговариваются его арестовать. Понял, что организована группа захвата. Из репродуктора услышал переговоры членов этой группы.

Говорили о нем, ругали, сговаривались, как захватить. Считал, что в комна те установлена подслушивающая аппаратура и что за ним все время следят.

На следующий день чувствовал себя плохо. Взглянув в окно, увидел цир качей: мужчину и женщину, которые ездили на одноколесном велосипеде.

Вечером вновь услышал угрожающие голоса. Повторил прием циклодола с вином. Немного поспал. Проснувшись, вновь услышал голоса. На этот раз вторая группа захвата сговаривалась его убить. Обсуждали детали. Решил живым не даваться и порезал себе горло бритвой. Была значительная кро вопотеря, но жизненно важные органы не повреждены. В хирургическом отделении продолжал слышать враждебные сговаривающиеся голоса, был страх. Через сутки все прошло [Рыбальский, 1983: 184–185].

Итак, в отличие от ситуации сновидения в экстраективном мире, как пра вило, действует двойной счет, «двойная бухгалтерия» (выражение Э. Блей лера). Мир теряет свою самостоятельную релевантность, но он продолжает, во всяком случае, может продолжать присутствовать формально как некий фон или даже функционально, поскольку из него пропускаются сигналы в экстраективный мир. Здесь принципиально важно наличие возможности и подчеркивание этой возможности источников проникновения, пенетра ции (термин и идея А. Сосланда [Сосланд, 2001]), между обыденным и экс трактивным миром, поэтому так важны медиативные предметы — лучи, трубы, радиоприемники, телеэкран, электрический ток (один из пациен тов В. Х. Кандинского свидетельствовал о том, что против него был состав лен заговор «токистов», то есть злоумышленников, которые проникали в его сознание посредством электрического тока [Кандинский, 1952]).

Эта принципиально возможная и важная смычка обыденного и але тического миров при экстраекции, совершенно немыслимая при сновидении, говорит о том, что экстраекция и сновидение (при том, что их соблазнительно рассматривать как нечто однородное) представляют собой различные феномены.

Но самое главное в их различии — тот факт, что подлинная экс траекция всегда сопровождается бредовым переживанием, то есть результатом неадекватного интеллектуально-экзистенциального представления о мире — внешнем обыденном мире. В психиатриче ской литературе принято подчеркивать различие между галлюци нацией и бредом в том духе, что бред — это ложное суждение или си стема суждений о мире, а галлюцинация — чувственное пережива ние мира [Рыбальский, 1993]. Мы же хотим здесь подчеркнуть их неразрывность. Впрочем, в нашем убеждении помогает такой авто ритет клинической психиатрии, как К. Ясперс, который предосте регает от примитивного понимания бреда.

Видеть в бредовой идее ложное представление, которого больной упор но придерживается и которое невозможно исправить, — значит понимать проблему упрощенно, поверхностно, неверно. … Мыслить о чем-либо как о реальном, переживать его как реальность — таков психический опыт, в рамках которого осуществляется бредовая идея [Ясперс, 1994: 129] (Кур сив мой. — В. Р.).

На наше убеждение, что экстраекция и бред всегда находятся рядом, можно возразить, что определенные галлюцинаторные сенсорные обманы не сопровождаются бредовыми построениями. Например, псевдогаллюцинации Кандинского порой сопровождаются крити ческим отношением, больной понимает их вымышленность и лож ность. Или же такие повседневные и как будто вообще не имеющие отношения к психозу галлюцинаторные феномены, как, например, парейдолии, когда человек в узорах на стене или в форме облаков видит звериные морды или человеческие лица. Однако здесь важно не само наличие или отсутствие бреда в момент галлюцинирова ния, но сама предрасположенность, готовность к бредовому вос приятию мира у субъекта в целом. Поэтому псевдогаллюцинации, которые больной с развитым интеллектом может адекватно ин терпретировать как патологические явления в момент их возник новения, в другой момент, будучи соотнесены с его в целом пато логическим жизненным проектом, встраиваются в него и смыка ются с ним, как это было у того же Даниила Андреева.

К тому же здесь важна характерная способность психотика как к симуляции, так и диссимуляции, то есть к такому поведению, которое может симулировать бредовое восприятие, когда его на самом деле нет, или диссимулировать его отсутствие, когда оно есть в том случае, когда больному это выгодно, например для того, чтобы его выпу стили из больницы (ср. случай психотической пациентки П. В. Вол кова [Волков, 2000]). В качестве иллюстрации вспомним сложное симулятивно-диссимулятивное поведение Гамлета, в частности эпи зод разговора с Полонием, в котором Гамлет навязывает ему свои парейдолические восприятия, встраиваемые им в общую страте гию навязывания безумного поведения:

Г. Видите вы вон то облако в форме верблюда?

П. Ей-богу, вижу, и действительно, ни дать ни взять — верблюд.

Г. По-моему, оно смахивает на хорька.

П. Правильно, спина хорьковая.

Г. Или как у кита.

П. Совершенно как у кита.

Бред возможен без экстраекции (например, бред умаления и ни чтожности при депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза — такой бред даже может быть назван интроективным), но экстраекция невозможна без бреда как генеральной интенции. Бо лее того, можно сказать, что феноменологической определенно стью обладает именно и только бред, галлюцинация же, в сущно сти, не имеет четкого феноменологического статуса (ср. выше), поскольку у нее отсутствует план выражения, означаемое, то есть именно бред в функциональном смысле может играть роль означа емого галлюцинации. Рассмотрим дело с точки зрения феномено логии подтверждения истинности наличия того или другого фено мена. О том, что у человека была галлюцинация, мы можем узнать, только используя единственный критерий — критерий свидетель ства. Другой человек не может воспринять галлюцинацию свиде тельствующего о ней (если только она не носит индуцированного характера, а в таком случае обоих надо рассматривать как единый галлюцинирующий субъект). То есть феноменологически галлюци нация имеет форму лишь свидетельства о галлюцинации, рассказ о ней: «Потом я услышал голоса, потом увидел то-то и то-то». Крите рий свидетельства плох тем, что он не подлежит верификации. Не возможно проверить, действительно ли у человека была галлюци нация, или он лжет, выдумывает, симулирует и т. д.

На самом деле имеется достаточно надежный поведенческий кри терий, позволяющий определить подлинность переживаний субъ екта. Этот критерий очень прост — больной может характерно же стикулировать, размахивать руками во время галлюцинаций, отве чать на немые вопросы галлюцинаторного собеседника, стремиться прогнать галлюцинацию, выражать характерное беспокойство, пря таться и т. д. Но здесь мы фактически верифицируем наличие не галлюцинаций, а бредового переживания. Если же мы имеем дело не с актуальной ситуацией бредового поведения, то подлинность галлюцинаций верифицируется наличием бредовой системы. Если Шрёбер настаивает на своих особых отношениях с Богом, то вряд ли имеет смысл сомневаться, что его рассказы о продолжительных беседах либо непосредственно с Ним, либо посредством «боже ственных лучей», были искренними. И когда Даниил Андреев рас сказывает о метаисторических мистериях в эксплицитно бредовом ключе, то вряд ли имеет смысл сомневаться в том, что он действи тельно имел соответствующие видения и вербально-слуховые гал люцинаторные (скорее всего, псевдогаллюцинаторные) контакты.

Ясперс, описывая бредовые восприятия и бредовые наблюдения, даже не упоминает слова «галлюцинации», хотя речь идет как будто о них:

Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице людей в форме, это испанские солдаты. Люди в другой форме — это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись дати рована временем до 1914 года). Затем, на расстоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ;

он воскрес. Двое в плащах — это Шиллер и Гете [Ясперс, 1994: 36].

Если психиатр опирается здесь на свидетельство больной (а не сам ходил с ней по улице), то он не может установить феноменологиче ский статус произошедшего, то есть были ли действительно на улице какие-то солдаты или хотя бы вообще какие-то люди, которых боль ная приняла за солдат всех армий, был ли человек в коричневой куртке — воскресший архиепископ, были ли те, кого больная при няла за Шиллера и Гете. Так или иначе экстраективно-иллюзийное (если больная переинтерпретировала каких-то реальных персона жей) или экстраективно-галлюцинаторное (если никаких персона жей реально вообще не было) — проверить это на основании сви детельства больной невозможно, в любом случае экстраективное восприятие или переосмысление осуществляется лишь на основе бредового фундамента — самой готовности увидеть в человеке в ко ричневой куртке воскресшего архиепископа, а в двоих людях, за крывшихся плащом, — Шиллера и Гете.

Подобный пример неразрывности бреда и галлюцинации можно почерпнуть из следующего клинического наблюдения, взятого из знаменитой книги В. Х. Кандинского:

Однажды, придя в отделение, я был заинтересован странной картиной:

согнувши колени и сильно вытягиваясь корпусом вперед, Лашков с выра жением ужаса на лице, медленно продвигался по коридору, причем работал локтями и протянутыми вперед руками так, как будто бы ему было нужно прокладывать себе дорогу в вязкой среде. … Позже уже в период выздо ровления, Лашков объяснил этот эпизод так: он в то время намеревался бежать из больницы, являвшейся ему тогда тюрьмой, но был удерживаем только страхом попасться на зубы крокодила, живущего в канале, кото рый огибал больницу с двух сторон [в соответствии с бредовыми пред ставлениями больного. — В. Р.]. Вдруг Лашков, к величайшему своему ужасу, чувствует, что крокодил уже поглотил его, что он, Лашков, уже находится в черве этого животного;

вследствие этого, желая выбраться на свет божий, он и должен был с большим трудом прокладывать себе дорогу, медленно продвигаясь вперед по внутренностям животного. … «Я живо тогда чув ствовал [свидетельствует больной], что тело мое стеснено со всех сторон и что я не иначе как с чрезвычайными усилиями могу продвигаться вперед … одним словом, я чувствовал себя именно так, как будто бы я в самом деле попал в чрево крокодилово, подобно пророку Ионе, пребывавшему во чреве китовом три дня и три ночи…» [Кандинский, 1952: 67].

Бредовое представление здесь невозможно отделить от осязатель ного галлюцинирования.

Почему для наших целей так важно показать зависимость экстра екции от бреда? Потому что именно тот факт, что экстраекция яв ляется семиотически неопределенной, служит доказательством ее нереальности в обыденном смысле, поскольку реальность, по на шему мнению, обоснованному в работах [Руднев, 1996, 2000], вер нее, то, что в обыденном сознании называется реальностью, есть не что иное как сложным образом организованная знаковая си стема. Экстраективная же реальность не имеет знакового харак тера, поскольку в ней отсутствует план выражения, или его нали чие невозможно верифицировать. В этом смысле экстраективная реальность ближе к принципиально несимволизируемому Реаль ному Лакана (галлюцинация — это «реальное, отторгнутое от перво начальной символизации» [Лакан, 1998: 414]).

Поэтому когда субъект в экстраективном состоянии достигает каких-то важных вещей, он может использовать в дальнейшем две противоположные стратегии. Первая будет заключаться в том, чтобы сохранить галлюцинаторно добытую истину для себя и следовать ей в одиночестве. Так субъект сможет воспользоваться этой истиной во всей ее чарующей полноте, но не сможет рассказать о ней дру гим людям, так как для того, чтобы рассказывать о чем-либо, нужны знаки. Вспомним знаменитую максиму «Логико-философского трак тата»: «6.521 … люди, которым стал ясен смысл жизни после дол гих сомнений, все-таки не могли сказать, в чем этот смысл состоит».

Витгенштейн, таким образом, выбирает первую стратегию.

Но возможна и противоположная стратегия, которую выбирают Даниель Шрёбер и Даниил Андреев — рассказать людям о своих экс траективных прозрениях. Именно для этого необходима система бредовых представлений, именно бред, который не противится се миотизации, а в каком-то смысле ориентирован на нее. Бред это коммуникативный мост, связывающий экстраективный мир с обы денным миром. Смысл этой связи, этого бредового послания из экстраективного мира в обыденный мир — в свидетельстве победы психотического мышления над душившей его петлей коммуника тивных неудач в предпсихический период. Развернутый экстраек тивный дискурс — это ответ загоняющему в тупик авторитарному со знанию, которое с точки зрения Грегори Бейтсона и его коллег до вело человека до шизофренического расщепления. Это вторичная интеграция и обретение способности к коммуникации по ту сто рону двойного послания и теории логических типов. В случае Шрё бера это был его ответ доктору Флешигу, Даниила Андреева — Ста лину и всей российско-советской авторитарной государственности в целом, Иисуса — фарисейско-иудаистскому сообществу, Витген штейна — Расселу и всей Кембриджской университетской автори тарной казенщине. В любом случае развернутый экстраективный дискурс это вызов со стороны психотической личности посюсто ронней Власти — родительской, врачебной, политической, академи ческой, религиозной (ср. также [Фуко, 1997]).

4. ( ) В средневековом корейском романе «Облачный сон девяти» рас сказывается о том, как девять персонажей прожили долгую жизнь, полную приключений, но перед смертью им явился монах (буддий ский, конечно) и объявил, что все то, что они рассматривали как свою жизнь, было их коллективной галлюцинацией (подробнее см.

[Руднев, 1994]).

Важность проблемы экстраекции в сугубо философском контек сте, таким образом, упирается в тот факт, что не только галлюци нирующему невозможно доказать, что его мир не существует, но и обычный человек не может доказать самому себе, что реальность, в которой он существует, не является галлюцинацией (проблема первой медитации Декарта).

Витгенштейн писал, что солипсизм и реализм это одно и то же, если они строго продуманы (5.63). Парадоксы, как известно, суще ствуют не только в теории множеств, ими полна логика существова ния и логика вымысла. С одной стороны, это муровский «парадокс ручных тигров», который кроется в двойственности понятия суще ствования как предиката и как квантора. Пропозиция «ручных тигров не существует» квантифицируется как «существуют (квантор) такие ручные тигры, которых не существует (предикат)» [Moore, 1959].

В то же время, если мы знаем, что «Шерлок Холмс не существо вал», то можно сказать, что пропозиции «Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит» и «Шерлок Холмс жил на Парк-лейн» одинаково ложны или бессмысленны, что противоречит нашей языковой ин туиции, согласно которой первое в каком-то смысле истинно, а вто рое скорее ложно [Woods, 1974, Льюиз, 1999].

Существует также доказательство, что если объект находится здесь передо мной, то возможно, что не верно, что он находится здесь передо мной и vice versa [Руднев, 2000] (что уже непосред ственно касается метафизики галлюцинаций).

«Небытие, — как заметил Куайн, — должно быть в некотором смысле быть, в противном случае, что же есть то, чего нет?» [Quine, 1951] (Как язвительно писал Д. Галковский в «Бесконечном тупике»

по сходному поводу, — «ничего не докажешь!») Но мы хотели лишь напомнить об этих чарующих, но, увы, уже слегка старомодных проблемах старого доброго века. Подробно анализируя их, мы с узкой феноменологической тропинки быстро свернули бы на проторенную автостраду виртуальной метафизики.

Но это опять-таки слишком легкий путь.

Назад, назад — к вещам!

ДИАЛЕКТИКА ПРЕСЛЕДОВАНИЯ Я не люблю его — я ненавижу его, потому что ОН ПРЕСЛЕДУЕТ МЕНЯ.

[Freud, 1981b: 201] Бред преследования является самым распространенным и универ сальным видом бреда и, соответственно, идея преследования — са мой частой в большой психиатрии. То есть безумный — в наиболее стандартном обыденном представлении это человек, страдающий бредом преследования, некто, трясущийся от непонятного страха, забивающийся в угол от ужаса. Приводим классическое описание бреда преследования из знаменитого руководства Э. Блейлера:

больные чувствуют, что и предметы, и люди, окружающие их, стали какие-то неприветливые («стены в моем собственном доме хотели меня сожрать»).

Затем они вдруг делают открытие, что определенные люди, делают им или другим людям знаки, касающиеся больных. Кто-то покашлял, чтобы дать знать, что идет онанист, убийца девушек;

статьи в газетах более чем ясно указывают на больного;

в конторе с ним плохо обращаются, его хотят прогнать, ему дают самую трудную работу, за его спиной над ним издева ются. В конце концов, всплывают целые организации, созданные ad hoc, «черные евреи», франкмасоны, иезуиты, социал-демократы;

они повсюду ходят за больным, делают ему жизнь невозможной, мучают его голосами, влияют на его организм, терзают галлюцинациями, отнятием мыслей, наплывом мыслей [Блейлер, 1993: 77].

В чем смысл универсальности идей преследования? В чем их суть, морфология и феноменология? Ответив на эти вопросы, мы тем са мым отчасти ответим на вопрос, что вообще такое безумие, зачем оно нужно, чему оно, так сказать, служит.

Мы можем сказать, что универсальность идей преследования об условлена тем, что вообще всякая душевная болезнь, всякая пара нойя, всякая шизофрения универсальна, что человек тем и отлича ется от не-человека, что обладает возможностью время от времени сходить с ума (по формулировке Ю. М. Лотмана [Лотман, 1996]) или же, что согласно гипотезе современного английского психиа тра, весь вид homo sapiens заплатил за свою исключительность тем, что шизофрения является его differentia specica, отличающая его от других видов [Crow, 1997].

Что же это за особенность? Это способность говорить — вербаль ный (конвенциональный) язык. При этом, брешь между означае мым и означающим, между тем, что сказано и тем, как об этом ска зано, тем, что сказанное в принципе может быть неверно понято, отличает язык человека от языка животных и сигнализирует о том, что печальные литеры sch начертаны на лбу нашего вида с самого начала его существования.

Мы можем, продолжая сказанное, добавить, что при этой осо бенности быть непонятым человек всегда говорит, обращаясь к Другому. «Говорить, значит, прежде всего, говорить с другими»

[Лакан, 2000: 209].

Человек говорит. Но что он говорит? Как отличить, правду ли он говорит или ложь? И, что самое главное, как отличить что то, о чем он говорит, есть здравая речь, а не бред?

Мы можем констатировать, что, в сущности, нет никаких крите риев, при помощи которых можно было бы отличить нормальную речь от бреда. То есть, конечно, в обыденном или клиническом дис курсе мы безусловно можем договориться о критериях и считать то-то и то-то здравой речью, а другое бредом. (Таким критерием может, например, служить знаменитое лакановское преобладание плана выражения над планом содержания в качестве признака сим птоматической речи). Допустим, человек приходит ко мне и гово рит «Ты знаешь, меня преследуют масоны». Мне понятно, что мой знакомый сошел с ума (если он не шутит, не разыгрывает меня, не симулирует и т. д.). Но надо отдавать себе отчет, какова цена этому моему пониманию. Да, у моего знакомого скорее всего бред пре следования. Но разве нет ни малейшей вероятности (разве язык не дает такой вероятности?), что его речь — правдива, что, может быть, его действительно преследуют? Но ведь я сам только что пи сал о тех признаках симптоматической речи, по которым можно сразу распознать сумасшедшего. Да, но разве не исключена возмож ность того, что все эти хваленые признаки являются лишь призна ками того, что этого человека реальные преследователи довели до такого состояния, что он и в самом деле начинает сходить с ума от ужаса, и потому и речь у него как у сумасшедшего, и повадки пара ноика. Он все время оглядывается. Говорит шепотом, прижимаясь к вашему уху потными губами. В его речи нет никакой логики. Сна чала он говорит про масонов, потом перескакивает на, хотя уже и никакого нет, потом вдруг, загадочно усмехаясь, сообщает вам, что он вчера все это уже обсуждал с Березовским или покой ным Сведенборгом.

Что такое сумасшедший? Чем речь сумасшедшего отличается от речи здорового человека? Да, это был бред преследования. Но в чем его специфика, что позволяет нам назвать этот дискурс бре дом преследования, что позволяет нам опознать его именно как бред преследования? Ведь если не упоминание покойного Сведен борга, все, что говорил нам наш знакомый, теоретически вполне было возможно. И даже в том, что касается последнего. Может быть, мы просто не поняли, и наш друг имел в виду, что он говорил со Сведенборгом во сне.

Итак, чем же с философской точки зрения, то есть с точки зре ния философии языка бредовый дискурс отличается от нормаль ного? Ответ — ничем. Давайте вспомним частый сюжет из массо вого кинематографа, когда человек вполне нормальный, но встре тившийся с чем-то удивительным, пытается рассказать об этом всем подряд, и все считают его сумасшедшим. Все, кроме зрителей, ко торые понимают, что этот человек нормальный.

Итак, мы можем констатировать, говоря в духе философии Вен ского логического кружка, симметричность пониманий одного и того же высказывания (и шире — поведения) как нормального и как бредового. Что нам это дает? И очень многое и ничего. Ни чего в том смысле, что при таком подходе не построишь не только психологию, но даже и метапсихологию бреда. И много в том смысле, что это открывает нам возможность рассуждать о прагма тической амбивалентности любого дискурса, оставаясь в рамках естественнонаучно-гуманитарного здравого смысла (в русле кото рого выступали со своими симметричными описаниями философы Венского кружка).

Вспомним пример Рональда Лэйнга, который любил по-своему интерпретировать клинические описания Крепелина. Итак, сна чала идет отчет Крепелина о сумасшедшей:

Господа, случаи, которые я предлагаю вам, весьма любопытны. Первой вы увидите служанку двадцати четырех лет, облик которой выдает сильное истощение. Несмотря ни на что, пациентка постоянно находится в движе нии, делая по несколько шагов то вперед, то назад;

она заплетает косы, рас пущенные за минуту до этого. При попытке остановить ее, мы сталкиваемся с неожиданно сильным сопротивлением: если я встаю перед ней, выставив руки, чтобы остановить ее, и если она не может меня обойти, то внезап но нагибается и проскакивает у меня под рукой, чтобы продолжить свой путь. Если ее крепко держать, то обычно грубые, невыразительные черты ее лица искажаются, и она начинает плакать до тех пор, пока ее не отпу скают. Мы также заметили, что она держит кусок хлеба в левой руке так, что его совершенно невозможно у нее отнять. … Если вы колете ее иголкой в лоб, она не моргает и не отворачивается и оставляет иголку торчать изо лба, что не мешает ей неустанно ходить взад-вперед.

Теперь комментарий Лэйнга:

Вот мужчина и девушка. Если мы смотрим на ситуацию с точки зрения Кре пелина, все — на месте. Он — здоров, она — больна;

он — рационален, она — иррациональна. Из этого следует взгляд на действия пациентки вне кон текста ситуации, какой она ее переживает. Но если мы возьмем действия Крепелина (выделенные в цитате) — он пытается ее остановить, стоит перед ней, выставив вперед руки, пытается вырвать у нее из руки кусок хлеба, втыкает ей в лоб иголку и т. п. — вне контекста ситуации, пережи ваемой и определяемой им, то насколько необычными они являются!»

[Лэйнг, 1995: 291–292] Не будем забывать заветы Лакана. Если что-то говорится, это гово рится для кого-то другого. Кто же этот бредовый Другой? Или ска жем более корректно. Есть ли какой-то специфический бредовый Другой? Сам Лакан считал, что есть. Он полагал, что это пресло вутый фрейдовский мертвый Отец, Имя Отца, но мы еще к этому вернемся. Теперь же нам важнее, что этот Другой согласно Лакану же, сам субъект и есть. Приведем такой пример из третьего семи нара Лакана (1956 / 57), посвященного психозам: Мальчик, ударив ший другого мальчика, говорит: «Нет, я его не бил, это он меня уда рил». И этот мальчик не врет, говорит Лакан, потому что мальчик в самом деле по отношению к самому себе это Другой. Что это зна чит? Приведем цитату полностью:

Источник всякого человеческого знания лежит в диалектике ревности, являющейся изначальным проявлением коммуникации. Речь идет о родо вом свойстве, вполне доступном наблюдению — бихевиористическому наблюдению. Отношения между маленькими детьми отмечены фундамен тальным транзитивизмом, проявляющемся, скажем, в том факте, что ребе нок, побивший другого, вполне может сказать, что другой побил его. Он в этом не обманывает — он и есть другой в реальном смысле этого слова.

Вот где основание, на котором зиждется отличие человеческого мира от мира животных. Человеческий объект отличается своей нейтрально стью и способностью к неограниченному росту. Он не требует условий сочетаемости с инстинктами субъекта наподобие валентности химических элементов. То, что человеческий мир есть мир, покрытый объектами, объ ясняется тем, что объект человеческого интереса — это объект желания другого [Лакан, 2000: 212–213].

Итак, к нам приходит человек и говорит, что его преследуют масоны или. Кто же кого здесь желает? Предположим, что наш приятель прихо дил к нам не сегодня, а в середине 1970-х годов, и что этого приятеля звали Александр Солженицын или Владимир Войнович. Их действительно пре следовал (кстати, неслучайно, конечно же, что диссидентов тех вре мен объявляли параноиками и шизофрениками и сажали в психушку — вот еще один исторический пример двойного симметричного описания;

по-видимому, не только органы, но и большая часть советского народа была согласна с тем, что диссиденты — сумасшедшие). Сообразуясь с Лака ном, мы можем сказать, что Войнович, которого пытались отравить, был субъектом желания. То есть Войнович в соответствии со схемой из «Случая Шрёбера» Фрейда, отрицая свою тайную любовь ко всему совет скому (которая, в общем, прочитывается в его произведениях, например, про Чонкина) спроецировал ее как ненависть к ней с тем, чтобы его пре следовали как диссидента. (Менее шокирующе это рассуждение могло бы выглядеть так: Войнович, разделяя со своим поколением свою прежнюю любовь к советской власти и Сталину, спроецировал ее как ненависть к себе со стороны органов). В этом рассуждении помимо его парадоксальности должно быть некое рациональное зерно. Была ли в наших диссидентах некая паранойяльная жилка? Не будем отрицать очевидного — была. Эта паранойяльность, подозрительность, стремление бороться за правду, про ективно притягивала к себе служителей закона. Другими словами, не было бы Пушкина, не было бы Дантеса. Дантес — это объект желания Пушкина.

(Здесь нельзя не вспомнить столь любимую психоаналитиками тему зави симости между паранойей и гомосексуализмом: паранойя — боязнь субъ екта контроля над собой, то есть боязнь того, что тебя «опустят» [Freud, 1981;

Ференци, 2000;

МакВильямс, 1998].) Итак, наш приятель, которого преследуют масоны, — такой же па раноик, как Солженицин и Войнович. Во всяком случае, психушка одинаково грозила и им, и ему. И тот факт, что мы-то знаем, что те были нормальные, а этот действительно не в себе, говорит лишь о специфике нашего употребления слова «знать» и всего, что свя зано с этой проблематикой (см. классическую статью [Малкольм, 1987], а также мою «полемику» с Витгенштейном [Витгенштейн, 1994;

Руднев, 1997]).

Можно было бы возразить, что Войновича и Солженицына на са мом деле преследовал. Но этот кажущийся непоколебимым кри терий, в соответствии с которым, если параноик утверждает, что жена ему изменяет, а наш приятель, что его преследуют масоны, то это всегда не соответствует действительности, — не всегда работает.

Бывает так, что бред бредом, а реальность реальностью, то есть что жена ревнивца действительно ему изменяет, что эротоман действи тельно пользуется всеобщей любовью, а пострадавшего от масонов на самом деле по меньшей мере преследовали какие-то тайные ор ганизации. Бред может возникнуть вообще независимо от реаль ных событий, а может быть спровоцирован этими реальными со бытиями (см., например [Куперман-Зислин, 2001]).

Здесь мы должны и в дальнейшем будем различать паранойяль ный, чисто проективный, и параноидный, экстраективный бред.

Фундаментальное их различие заключается в том, что при пара нойяльном бреде имеет место лишь проекция желания субъекта на неких реальных персонажей или некие реальные организации.

Условной границей между паранойяльным и параноидным бредом является наличие галлюцинаций (экстраекция) (подробно об эк траекции см. [Руднев, 2001]). Если преследователь предстает уже в образе конкретно зримых бредово-галлюцинаторных угрожаю щих персонажей или враждебных голосов, то это уже параноид ный (или подобный ему, например, алкогольный, во всяком слу чае постпаранойяльный) персекуторный бред (другим важным его отличием будет возможность отсутствия систематизированности и нелепость и / или фантастичность, паралогичность, психологи ческая непонятность;

предполагается, что классический параной яльный бред ложен только в своей посылке, а в остальном система тизирован, реалистичен и психологически понятен).

Нас будет интересовать прежде всего второй случай, когда бре довые события настолько серьезны, что речь уже идет не о том, чтобы размышлять, выдумывает человек или нет, а о том, как ему помочь от этого избавиться. Это параноидный персекуторный бред (нас здесь интересует именно преследование) с галлюцинациями, с синдромом Кандинского-Клерамбо, со сделанными мыслями, про ницаемостью тела и мозга. Приведем пример из книги Рональда Лэйнга, который относился к психически больным с наибольшей степенью терпимости и вообще полагал, что шизофреники — про сто совершенно особый тип личности (в каком-то смысле гораздо лучше, чем нормальные), — тем ценнее его пример:

У параноика есть особые преследователи. Кто-то действует против него.

Существует заговор с целью похитить его мозг. В стене его спальни спря тана некая машина, испускающая излучение, размягчающее мозг, или про пускающая через него во время сна электрические заряды. Личность, кото рую я описываю, ощущает на данной фазе, что ее преследует самое реаль ность. Мир — такой, какой он есть, другие люди — такие, какие они есть, представляют собой опасность.

Тогда Я стремится развоплотиться, чтобы переступить пределы этого мира и, таким образом, оказаться в безопасности [Лэйнг, 1995: 78].

В этом примере важны не бредово-галлюцинаторные экстраектив ные приспособления, которые мы встретим на страницах любого клинического описания бреда преследования (и функция которых проинтерпретирована в работе [Сосланд, 2001]). Для нас здесь важна сама эта неопределенность и универсальность преследующей среды. Не масоны, не, не дворник и управдом, не евреи, не аме риканские шпионы, но весь мир в целом преследует этого человека.

Универсальная персекуторная тревога господствует в экстраектив ном бреде. Какая-то особая персекуторная среда, все вызывает тре вогу у преследуемого. Это очень хорошо показано в работе П. В. Вол кова, когда больная, страдающая параноидным персекуторным бре дом идет по улице и фактически все, что она видит и слышит вокруг, воспринимается ею как нечто тревожно угрожающее ей:

Однажды, после того как Света побывала у меня в гостях, я вышел прово дить ее. Как только мы вышли, я почувствовал в ней растерянность. Она, попросив разрешения, взяла меня под руку, и мы пошли бродить по… «пси хотической» улице. Свинцовое небо отражалось в зеркалах луж, кружил осенний лист, сырой ветер неожиданно оскорблял пощечинами, протяжно и надрывно выли электрички. Больная, как несчастный маленький коте нок, жалась к моему плечу, и ее растерянность была в унисон с печальной гибелью лета. Но скоро мне стало ясно, что ее состояние не было реакци ей на осеннюю уличную тоску — это был страх. Сирена машины заставляла вздрагивать, и она спрашивала, не чувствую ли я, что этот звук относится к нам. Нас обогнал мрачный человек, круто обернулся и пошел дальше.

Больная вздрогнула и спросила: «Неужели он мог обернуться просто так?»

Рядом быстро проехала черная «Волга». «Почему она так быстро мчалась и почему ехала по улице, по которой так редко ездят автомобили?» — испу ганно сказала она. … У звука сирены, взгляда мрачного человека, неожи данного появления черной «Волги» как будто были невидимые для меня щупальца, которые проникали в ее тело. … Мир ее бредового восприя тия как бы являл собой ужасного осьминога, безжалостно запустившего свои щупальца в ее душу [Волков, 2000: 478–479].

Наша задача здесь состоит не в том, чтобы доказывать, боль ной тот или иной человек или здоровый, мы можем допустить, что у каждого человека может быть моментами сильная персекуторная тревога: у детей в ситуации темноты или у растерявшегося человека в незнакомом неприятном месте и так далее.

Нам важно подчеркнуть саму эту универсальность и неопределен ность персекуторной тревоги, ее фундаментальность в человеческой экзистенции (здесь можно упомянуть о том ужасе и заброшенности, о которых писали философы-экзистенциалисты и психологи Dasein аналитики (см. например [Хайдеггер, 1997;

Бинсвангер, 1999]).

Чем обусловлена универсальность и фундаментальность пресле дования, персекуторной тревоги — вот что нас интересует в первую очередь. И каким образом, говоря словами Р. Лэйнга, Я может «раз воплотиться, чтобы переступить пределы этого мира».

На первый вопрос можно ответить, призвав на помощь идеи Ме лани Кляйн (которые мы обсуждали в работе [Руднев, 2001a]) о двух фундаментальных позициях в младенческом развитии — «шизоидно параноидной» и «депрессивной». В обоих случаях младенец взаи модействует с одним и тем же первичным объектом — материнской грудью. Суть шизоидно-параноидной позиции заключается в том, что младенец, которого мать на некоторое время оставила без вни мания, воспринимает этот временный период как нечто универ сальное, он воспринимает теперь материнскую грудь как абсо лютно плохую, преследующую субстанцию, которая хочет его уни чтожить. Почему младенец так думает, почему он не может просто подождать? По реконструкции Мелани Кляйн, младенец на этой стадии не понимает, что та грудь, которая его кормила и та, кото рая его теперь преследует, это одна и та же грудь. Он расщепляет их на две субстанции — абсолютно хорошую, которую он идеализи рует, и абсолютно плохую, которую он обесценивает.

Вот как сама Мелани Кляйн пишет об этом:

Первыми преследующими объектами … являются «плохая» грудь мате ри и «плохой» пенис отца. Страх преследования относится также к взаи модействию внутренних и внешних объектов. Эти тревоги, первоначаль но сфокусированные на родителях, находят выражение в ранних фобиях и оказывают сильное влияние на отношение ребенка к родителям. Как пер секуторная, так и депрессивная тревога коренным образом содействуют возникновению конфликта, вытекающего из Эдиповой ситуации, а также оказывают влияние на либидинозное развитие [Кляйн, 2000: 320].

Таким образом, преследование заложено в человеческом развитии с самого раннего детства. Те, кто проходит депрессивную позицию, избавляются от него, те, кто по каким-то причинам ее не проходят, то есть не формируют идеи о целостном объекте, у которого есть и хорошая, и плохая стороны (в этом осознании целостности объ екта суть депрессивной позиции и ее продвинутость по сравнению с шизоидно-параноидной позицией, по Мелани Кляйн), возвраща ются (вновь регрессируют) на шизоидно-параноидную позицию, и именно такого рода субъекты могут потом стать шизофрениками:

Если в течение шизоидно-параноидной позиции развитие про исходило отличным от нормального путем, и младенец не спосо бен (в силу внешних или внутрипсихологических причин) совла дать с влиянием депрессивной тревоги, то возникает порочный круг: слишком сильный страх преследования, а соответственно и слишком сильные шизоидные механизмы лишают Эго способно сти преодолеть депрессивную позицию, это вынуждает Эго регрес сировать к параноидно-шизоидной позиции и подкрепляет ранние страхи преследования и шизоидные феномены. Таким образом за кладывается базис для возникновения во взрослой жизни различ ных форм шизофрении [Кляйн, 2000: 449].

Итак, в концепции Мелани Кляйн мы имеем «первичное пресле дование» на шизоидно-параноидной позиции, когда объект разделен на два — абсолютно хороший и абсолютно плохой, затем следует пост депрессивное совмещение плохого и хорошего, а затем может быть два пути. Первый — удачное преодоление депрессивной позиции, суть которой в формировании концепции целостного объекта, ко торый может сочетать в себе хорошие, и плохие черты. Второй — неу дачный, неопреодоление депрессивной позиции, непрохождение де прессивной инициации и как следствие этого регрессия к шизоидно параноидной позиции — формирование шизофренической личности.

Здесь-то и возникает образ преследователя, подлинного преследова теля, не того первичного, состоящего из расщепившихся «осколков»

материнской груди, но преследователя, существующего уже на фоне сформировавшегося целостного образа личности.

Мы так подробно останавливаемся на этом потому, что, по на шему мнению, подлинная эктраективная персекуция складывается из двух компонентов — это паранойя плюс депрессия. Точнее сказать, это острая паранойя плюс непреодоленная тревожная депрессия.

Таким образом, мы вслед за Мелани Кляйн придаем депрессии, не преодоленной депрессии, важнейшую роль в формировании ши зофрении.

Как это соотносится с традиционными представлениями? Пред ставим себе классический развернутый параноидный синдром.

Первая стадия его — это паранойя, здесь господствует бред отноше ния. Все вокруг личности больного приобретает повышенную зна ковость, все значимо и все имеет отношение к одному человеку — к нему самому. (О пансемиотизме паранойи см. [Руднев, 2002]). Что происходит затем при разворачивании психоза? Бред отношения может либо сразу перейти в бред величия по принципу «на меня обращают внимание, значит, я так значителен», либо наоборот пе рейти в бред преследования: «на меня обращают внимание, по тому что я что-то сделал плохое, меня преследуют за совершенные мной преступления, за мои тяжелейшие грехи». Ясно, что логика прорастания величия из отношения — это логика экспансивно гипоманикальная, а логика прорастания бреда преследования — тревожно-депрессивная. Здесь и формируется фигура преследова теля. Но как же это соотносится с нашей же концепцией депрессии как внесемиотического внезнакового восприятия мира, восприя тия его как мира вещей (см. [Руднев, 2001a])? Человек на параной яльной стадии делает большой шаг вперед по направлению «по ту сторону границ реальности», он предельно символизирует все объ екты, причем придает им одно значение, именно то, что они все яв ляются признаком какого-либо отношения к нему лично. Депрес сия отбрасывает эту семиотичность. Она как бы говорит: «Нет, ни каких знаков не существует, то, что ты принимал за знаки, это вещи;

то, что ты принимал за символ пристального отношения к тебе, это не символ — это реальная вещь». И эта реальная вещь и есть пре следователь. Он выходит из реальности в психоз посредством пре одоления знаковости, превращения паранойяльных знаков в за предельные экстраективные вещи. Это уже не знаки. Галлюцина ции — не знаки, они воспринимаются не как символы чего-то или кого-то, а как сами эти кто-то и что-то. Вот почему так важна депрес сия в формировании шизофренического персекуторного мышле ния. (В случае парафренного бреда величия, как можно предполо жить, имеет место гипомания (см. также [Руднев, 2001b]);

будучи обратной стороной депрессии, она делает по сути то же самое — превращает знаки особого отношения к субъекту в значительность самого субъекта, превращает самого субъекта из символа преувели ченного отношения в живую вещь, субъект величия — Наполеона, Иисуса и пр.).

Парадоксальным образом паранойяльная проекция, помно женная на депрессивную интроекцию как результат псевдомета болизма дает в качестве синтетического возврата нечто, гораздо большее, чем проекция, — экстраекцию. И если уже мы прибегли к телесно-организмической метафорике Ф. Перлза, то можно ска зать, что после того, как на депрессивной стадии личность пыта ется переварить интроекцированный проект и у нее ничего не по лучается, он выделяется, экстрецируется наружу во всей своей за предельной инореальностной материальности — то есть в виде кала [Перлз, 2000]. Это и есть преследователь-экстраект, большой «Пло хой», который уже не имеет ничего общего с посюстороннней се миотикой — это психотическая реальность, мистер Хайд.


Откуда же берется Преследователь, из каких образов он материа лизуется? Таких образов, кляйнианских первичных объектов, не много — всего три, в сущности: мать, отец и сам субъект.

Человеку достаточно в подходящий момент посмотреть на себя в зеркало, и образ преследователя готов. Вот он, самый страшный преследователь, само Я, преследующее alter ego. Р. Лэйнг пишет по этому поводу:

У игры с зеркалом могут быть своеобразные варианты. Болезнь у одного человека началась совершенно явно, когда он взглянул в зеркало и уви дел там кого-то другого (по сути — свое собственное отражение) — «его».

«Он» должен был стать его преследователем в параноидальном психозе.

«Он был подстрекателем заговора с целью его убить (то есть пациента), а он — пациент — должен был «стрелять в «него»» (в свое отчужденное Я) [Лэйнг, 1995: 124].

Здесь нельзя не вспомнить лакановскую стадию зеркала, которая отмечена у младенца после шести месяцев, то есть когда формиру ется целостный образ собственного Я, то есть после преодоления депрессивной позиции. (Известно, что Лакан, не жаловавший ни кого из наследников Фрейда, делал некоторое исключение именно для Мелани Кляйн. Поэтому неслучайно их концепции развития отчасти кореллируют). Итак, если депрессивная позиция, позиция формирования целостного объекта как вещи, проходит удачно, то следующая за ней стадия зеркала являет собой радостное зрелище узнавания собственного образа и ликования по этому поводу. Но если все складывается не так удачно, то стадия зеркала может при обрести драматический и даже гротескно-трагический характер. На своем не всегда понятном языке Лакан пишет об этом следующее:

Стадия зеркала, таким образом, представляет собой драму, чей внутренний импульс устремляет ее от несостоятельности к опережению — драму, кото рая фабрикует для субъекта, попавшегося на приманку пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся расчлененным обра зом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической и облачением наконец в ту броню отчуждающей идентич ности, чья жесткая структура и предопределит собой его умственное раз витие. Таким образом, прорыв круга Innenwelt в направлении к Umwelt порождает неразрешимую задачу инвентаризации «своего Я».

Это расчлененное тело — термин, тоже включенный нами в нашу систему теоретических отсылок — регулярно является в сновидениях, когда анализ достигает в индивиде определенного уровня агрессивной дезинтеграции.

Появляется оно в форме разъятых членов тела и фигурирующих в экзо скопии органов, вооружающихся и окрыляющихся для внутриутробных гонений — тех самых, чье приходящееся на пятнадцатый век восхождение в воображаемый зенит современного человека навеки запечатлено в живо писных видениях Иеронима Босха [Лакан, 1997: 11].

Действительно, картины великого художника-психотика полны изо бражений, которые напоминают бредово-галлюцинаторные видения, чей центральный образ, конечно, не что иное, как преследование, прежде всего преследование грешников в аду.

Преследователь как часть отколовшейся самости Я может прини мать другие обличья, но может и выступать как преследующее вто рое Я, как это показано в романе-исповеди шизофреника «Школа для дураков» Саши Соколова, где второе Я неотступно следит за ге роем и старается навредить ему.

Цель этого преследования — уничтожение одного Я другим. То есть это не что иное как персекуторный, шизофренический вари ант депрессивного суицида. Это еще одно косвенное подтверж дение депрессивной основы шизофренического персекуторного бреда (в мировой литературе наиболее яркий пример — суицид, со вершаемый Лужиным, осознавшим, что проиграл в параноидной шахматной схватке с неведомым шахматным преследователем, — «Защита Лужина» Набокова).

Вот что пишет об этом Р. Лэйнг, приводя конкретные примеры из клинической биографии своей пациентки-шизофренички:

Теперь она заговорила о двойном бытии: «Существует две меня… Она — это я, я а все». Она слышала голос, велевший ей убить мать, и она знала, что этот голос принадлежит «одной из моих я» ….

Таким образом, несмотря на страх потерять свое «я», все ее усилия «взять реальность обратно» включали в себя не бытие самой собой, а попыт ки убежать от своего «я» или убить свое «я» продолжали использоваться в качестве основных защит… [Лэйнг: 163].

Характер преследующего другого Я может быть двоякий, это мо жет быть воплощение как низших инстинктов, Ид, так и высшей ментальной активности, совести, Сверх-Я. Об этом обмолвился не взначай Фрейд, не очень интересовавшийся бредом преследования, в работе «Das Unheimliche», где он писал, что «в патологическом случае грезовидения» (то есть при галлюцинациях) Сверх-Я «обо собляется, откалывается от Я» [Фрейд, 1994: 273].

Поэтому часто преследователями оказывается классические пер сонажи, олицетворяющие Сверх-Я: мать и отец (а также возлюблен ный или возлюбленная, отождествляемые соответственно с мате рью и отцом).

Здесь, по-видимому, следует сделать несколько замечаний, ка сающихся этиологии и психодинамики бреда преследования. По скольку мать и материнская грудь являются первыми и наиболее фундаментальными объектами, активно фигурирующими к тому же на шизоидно-параноидной младенческой стадии развития, то ло гично предположить, что преследование со стороны матери, Ужас ной Матери (как в психоделических трансперсональных видениях пациентов Грофа [Гроф, 1992]) является наиболее регрессивно архаическим и в этом смысле наиболее фундаментальным.

В то же время, здесь можно отметить, что концепция шизофре ногенной матери, которая актуализируется в качестве преимуще ственно говорящей матери в пубертатный период (мы имеем в виду концепцию Грегори Бейтсона и его коллег [Бейтсон, 2000], кото рая обсуждалась в работе [Руднев, 2001]), получается, носит с этой точки зрения вторичный характер по отношению к архаической матери первых месяцев развития. И тот факт, что шизофреноген ная мать говорит и именно своим разговором загоняет в психотиче ское состояние, факт как будто противоречащий тому, что что бы ни говорила архаическая мать, объектные отношения с ней, а точ нее с ее грудью, это отношения помимо разговоров, этот факт сви детельствует, как видно, только о том, что мы не должны забывать, что реконструкции Мелани Кляйн, сделанные nachtrglich, суть ре конструкции ее как матери, ведущей ретроактивный диалог с соб ственными детьми, как бы вторично переживающей их младенче ский шизоидно-параноидный опыт, информация об особенностях которого черпалась, безусловно, из разговоров с пациентами, пер выми из которых и были ее дети.

В этом смысле можно сказать, что концепция шизофреноген ного двойного послания есть концепция реактивации речи ма тери на расщепленное двойное «послание», которое ей же сооб щает в своих орально-садистических фантазиях младенец. И в этом же смысле мать подростка-шизофреника в определенной степени должна быть оправдана, или, во всяком случае, ее вина должна быть перенесена на полтора десятилетия назад, во времена ее об щения с грудным младенцем.

Здесь необходимо разобраться в том, как нам интерпретировать соотношение ролей отца и матери в образовании психоза. Как нам соотнести материнские концепции психоза (такие, как кляйниан ская и бейтсоновская) и отцовские концепции, принадлежащие Фрейду и Лакану. Существует ли шизофреногенный отец и какую роль он играет в психозе? Факты и интерпретации свидетельствуют о том, что отец может быть как преследователем, так и защитником преследуемого.

Лакан в основополагающей статье «О вопросе, предваряющем любой возможный подход к лечению психоза» писал:

Для возникновения психоза необходимо, чтобы исключенное (verwofen), т. е. никогда не приходившее в место Другого Имя Отца было призвано в это место для символического противостояния субъекту.

Именно отсутствие в этом месте Имени Отца, образуя в означаемом пустоту, и вызывает цепную реакцию перестройки означающего, вызы вающую, в свою очередь, лавинообразную катастрофу в сфере вообража емого, катастрофу, продолжающуюся до тех пор, пока не будет достигнут уровень, где означаемое и означающее уравновесят друг друга в найден ной бредом метафоре [Лакан, 1997: 127].

Отец, Имя Отца или Бог-Отец чаще скорее «благословляют» на пси хоз, понимаемый как подвиг самоотречения, он попустительствует пси хозу и является путеводной звездой психоза. Мать же скорее соблазняет на психоз. Так в истории Иисуса роль Отца была в том, что Иисус опирал ся на Его фигуру и авторитет в своих идеологических построениях. Мать не играла никакой роли за исключением того эпизода, когда она пришла предъявить свои материнские права, на что ей было отвечено с указани ем на учеников: «Вот матерь моя и вот братья мои».

Думается, что если продолжает иметь смысл деление эндогенных психозов на маниакально-депрессивный и шизофрению (что у меня вслед за Т. Кроу [Crow 1997] вызывает сомнения — так же, как и ему, мне кажется, что великая крепелиновская дихотомия отчасти от жила свое — случай нередкий в науке, так отжило свое и соссюров ское деление на язык и речь, которым после Хомского никто не пользуется), то — если говорить о бреде преследования — чисто де прессивный (без параноидного компонента) психоз связан скорее с образом матери, так как орально-депрессивный компонент это без условно материнский компонент, паранойяльно-параноидный ком понент скорее связан с темой отца. Почему? Объяснения могут быть двоякого рода. Паранойя это болезнь пансемиотизма. А Отец, Имя Отца — это самый первый и главный знак в жизни субъекта, олице творение Закона, олицетворение самого лакановского Символиче ского. Отец судит и наказывает, как в прозе Кафки, но отец даже на казующий и тянущий на муку, всегда остается с субъектом (ср. «Боже, зачем ты меня покинул?» — но Он и не покинул, как показали даль нейшие события). Мать, прежде всего, не знак, а живое тело, ко торое любит и прощает, но которое покидает во время страдания (мать стояла у креста, но Он говорил: «Жено, что мне до тебя?»).


Однако, гомосексуальные объектные отношения, которые ха рактерны для параноика [Freud, 1981], это, скорее, конечно, отно шения с однополым отцом. Когда параноик видит во всем знаки преследования, это отцовские знаки. У ревнивца — жена изменяет ему с другим мужчиной (конечно, с отцом!). Мать же вообще не по дает знаков. Если только она не соблазняет на инцест. Но материн ский знак, приглашающий к инцесту, это интроективный квазиз нак — мать приглашает на самом деле не к удовольствию, она пред лагает вернуться обратно в утробу. Мать в качестве преследователя, таким образом, хочет уничтожить сына скорее в том смысле, что хо чет вернуть его в состояние до рождения, во внутриутробное состо яние полного подчинения ей. Отец как преследователь хочет ли шить его прежде всего тела (или его главной части — страх кастра ции лежит, согласно Фрейду в основе любого страха [Freud, 1981a]), которое возжелало мать, и тем самым ввергнуть в пучину чисто асемиотического мученья (субъект-шизофреник лишается тела как основного знаконосителя — мучения чистой семантики — шизофре ния — это и есть чистая семантика без знаков). Таким образом, полу чается, что шизофрения — прежде всего отцовский психоз, психоз человека, минувшего не только шизоидно-параноидную позицию, и вернувшегося к ней, не преодолев позицию депрессивную, но и минувшего Эдипов комплекс. Маниакально же депрессивный пси хоз, лишенный паранойяльно-семиотического измерения, весь по строенный на чувстве вины и утраты, — это доэдиповский материн ский психоз, более примитивный и потому более «проходимый».

Можно сказать, что при маниакально-депрессивном психозе играет роль только мать, а при шизофреническом — мать играет роль при манки, роль главного распорядителя, главного держателя и распре делителя знаков, а отец играет роль проводника по психозу.

При этом можно добавить, что наличие задействованности обоих первичных объектов при шизофреническом психозе еще раз подтверждает его универсальность по сравнению, скажем, с маниакально-депрессивным. Здесь могут быть проведены неко торые аналогии между правым и левым полушариями, с одной стороны, и двумя типами психозов, с другой. Правое субдоми нантное полушарие можно называть женским полушарием и, со ответственно, циркулярным, циклоидным полушарием. Можно предположить, что кречмеровские циклоиды это люди с домини рующим правым полушарием, так называемые синтонные лич ности (в западной традиции — депрессивные и гипоманикальные личности [МакВильямс, 1998]) — те, у которых практически от сутствует абстрактно-семиотическое понимание мира и господ ствует конкретно-предметное его восприятие (конкретная семан тика и прагматика), которым заведует как раз правое полушарие.

Левое полушарие, безусловно, может быть названо «аутистиче ским», в нем господствует абстрактное мышление, синтаксиче ские структуры, наиболее абстрактный концептуальный аппарат, это мужское, «отцовское», доминантное полушарие шизоида. (Со ответственно, получается, что именно шизоид является наиболее фундаментальным человеческим характером, а не «синтонный»

(и поэтому, якобы, самый лучший, «самый человечный») циклоид, как считает клинически ориентированная характерология, напри мер, М. Е. Бурно.) Можно высказать гипотезу, что правополушар ный женский, материнский асемиотический психоз, маниакально депрессивный, противопоставлен отцовскому левополушарному семиотическому психозу, paranoia acuta, при том что шизофрени ческий психоз имеет место при нарушении функций обоих полу шарий, при нарушении правильного обмена информацией между ними, что определенным образом соотносится с идеями Бейтсона о неспособности шизофреника воспринимать двойные послания и вообще метасообщения (очевидно, что для этого необходима со гласованная работа обоих полушарий).

Итак, двойники, первичные объекты все это суть объекты, пре следующие субъекта. Но за что они его преследуют? Как известно, паранойяльный бред преследования возникает как проекция не достижимого желания (по мнению психоаналитиков, идущего от Фрейда и Ференци, прежде всего гомосексуального желания [Freud, 1981;

Ференци, 2000]). Э. Блейлер понимал бред преследо вания более широко. Он говорил о проекции недоступного жела ния [Блейлер, 2000]. Получается, что поставленный так вопрос, за что мстит преследователь, не имеет смысла. За что может мстить проекция, галлюцинация? Однако абсурдность не тожественна бес смысленности. Представим себе, что субъекта действительно пре следуют. В этом случае вопрос «За что преследователь преследует?»

приобретает смысл. Мы, поставив его таким образом, на время принимаем противоположное из симметричных способов описа ния психоза. Мы принимаем точку зрения преследуемого, реализуя, так сказать, проект психиатрии с точки зрения сумасшедшего (от части в этом духе писали и думали антипсихиатристы Р. Лэйнг и Т.

Сас). Преследователь мстит за причиненный ему вред. На языке психоанализа можно сказать, что отец мстит за инцест с матерью.

Но этого не достаточно. В более широком смысле преследователь преследует за то, что субъект проник в какую-то тайну, в которую нельзя проникать (инцест с матерью только частный случай та кого проникновения). Во всяком случае, субъект чем-то очень важ ным мешает преследователю, поэтому его надо обязательно убрать.

Так думает преследуемый. Он может не знать этой тайны, и так ни когда не узнать, за что его преследовали, как герой романа Кафки «Процесс» Йозеф К. Здесь преследователь выступает как аноним ная сила, олицетворяющая Суперэго, преследующая за универсаль ную экзистенциальную вину, которая есть у всякого человека. Но преследуемый также может узнать свою вину или тайну, в которую он проник, по мере преследования.

В фильме Сиднея Поллака «Три дня Кондора», который можно рассматривать в качестве парадигмального массового нарратива о преследовании, герой, филолог, работающий в, будучи чрез вычайно талантливым параноиком (он занимается тем, что по со поставлению нарративных схем из бульварных детективов, рас крывает реальные преступления) случайно раскрывает самую страшную тайну, заключающуюся в том, что внутри этой ор ганизации есть еще одна тайная организация, которая занимается виртуальной разведывательно-геополитической деятельностью. Ге рой, полагая, что обнаружил контрорганизацию внутри, по сылает отчет начальству. В качестве ответа начальство присылает убийц, которые отстреливают всех сотрудников отдела, в котором работает герой, кроме него самого, который в этот момент слу чайно вышел за бутербродами. Вернувшиcь в офис, он обнаружи вает, что все убиты. С этого момента начинаются преследования са мого героя Кондора. Его преследователь, наемный убийца, пожи лой сухопарый мужчина — это, конечно, отцовская фигура. Он не питает никакой личной неприязни к герою, он даже по-своему гор дится им, когда тот ловко уходит от преследования. Он лишь выпол няет функцию преследователя. Когда по ходу сюжета в преследова нии отпадет нужда, он приветливо, даже с некоторой отцовской нежностью разговаривает с героем.

Что же это за тайну раскрыл герой? В чем ее психосексуальный фрейдистский смысл? — alma mater героя. Раскрыв его (ее) тай ные знаки, он попался на удочку соблазняющего жеста. Узнать тайну матери, значит познать мать. Если мать все же подала параноику знаки, то эти знаки могут быть только сексуальные, (ср. о сексуаль ных знаках Царевны-Несмеяны в работе [Руднев, 2001a]). Но мате ринские знаки читать нельзя. За это Кондора карает отцовская ли ния, его старые, испытанные еще со Второй мировой войны, кадры. Но наш герой, слава Богу, чистый параноик, шизофрении у него нет, то есть нет никакого депрессивного элемента. Это по зволяет ему собраться с умом и силами и победить преследователей.

При этом он характерным образом оказывается силен в том, что А. Сосланд называет пенетративными каналами бреда [Сосланд, 2001]. Будучи в армии связистом, он ловко манипулирует с телефон ной связью так, чтобы его не могли засечь, а под конец относит все материалы на преследователей в газету «Нью-Йорк Таймс» — харак терный жест правдолюбца-кверулянта.

Победа параноика над своей болезнью заключается, таким обра зом, в недопущении экстраективной интерпретации преследова ния, субъект не должен позволять себе убегать в психоз. Если же преследователь все-таки возникает в виде некой протогаллюцина торной фигуры, то он либо убивается, либо с ним вступают в полю бовную сделку, то есть происходит так пугавший параноика фрей довских времен гомосексуальный контакт. В этом смысле паранойя, понимаемая таким образом, так же устарела, как истерия (см. [Руд нев, 2001a]). Кого сейчас удивишь сексуальными домогательствами, от которых так тяжко страдали фрейдовские истерички, кого в на чале xxi века испугает перспектива стать гомосексуалистом?

Зачем нужна эти психиатрия глазами сумасшедшего? Она мо жет кое-что объяснить в нашей истории. Например, мрачную фи гуру параноика с бредом преследователя, управлявшего нашим государством до 1953 года и от страха уничтожившего 20 миллио нов человек. С точки зрения Сталина, преследования врагов Со ветской власти — врагов народа, шпионов, врачей-убийц, — имели вполне реальные контуры. Вообще же можно сказать, что наше го сударство прошло все три стадии развернутого шизофренического бреда. Первый период, ленинский, — паранойяльный. Ленин — па раноик, но без бреда преследования. Его конек — идея отношения — все имеет отношение к нему, он всем интересуется, во все сует нос, за все в ответе, но без депрессии. С некоторой экспансией, но сла боумие является лишь под конец жизни, когда за дело берется чело век, находящейся на параноидной стадии, он, так сказать, вовремя забирает эстафету. Сталин — это параноидная стадия — с галлюци нациями и экстраекцией, со всем драматизмом, присущим тому пе риоду, с его героизмом и жестокостью. Брежнев — это третья, па рафренная стадия — слабоумие и бред величия — «Широко шагает Азербайджан» — грудь, усыпанная орденами и золотыми звездами, виртуальное завоевание полмира и разваливающаяся на глазах вме сте с бессильным и слабоумным вождем страна.

БРЕД ВЕЛИЧИЯ:

Год 2000 апреля 43 числа. Сегодняшний день — есть день величай шего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король — я.

Н. В. Гоголь. «Записки сумасшедшего»

i Бред величия был выделен в качестве практически обязательного симптома при экспансивной (маниакальной) форме прогрессив ного паралича, психического заболевания, возникающего в каче стве последней стадии сифилиса. Клиническое изучение прогрес сивного паралича считается в истории психиатрии заслугой одного из основателей европейской клинической психиатрии Жана Эски роля (речь идет о начале xix века). Вот фрагмент клинического опи сания бреда величия при прогрессивном параличе, принадлежащий перу последователя Эскироля английского психиатра Бейля (1825):

Болезнь начинается бредом величия, более или менее выраженной экзаль тацией и легким, неполным общим параличом. Больные воображают, что они богаты, могущественны, отличаются всякими достоинствами, покрыты отличиями и одарены талантами. Они думают, что их состояние увеличи лось вдвое, втрое, вчетверо, в сто раз. Другие, забывая несчастное поло жение, в котором они находились в момент заболевания, только и думают о сокровищах, обладателями которых они себя считают;

они строят гигант ские проекты, долженствующие принести им громадные суммы, покупают все, что подвернется под руку, только и думают о приобретениях.

Одержимые подобными идеями, они говорят без конца, болтливость их неиссякаема. Они возбуждаются разговором и легко переходят в состоя ние гнева, когда их экстравагантные идеи встречают противоречие. Лицо их обыкновенно красно раздуто, выражает довольство и радость, кото рые им доставляют их богатство и величие. Они поют, смеются, находят ся в состоянии веселья и блаженства. … По мере прогрессирования болезни, бред величия становится все более распространенным, все более сложным, доминирующим. Больные счита ют себя на вершине величия и богатства.

Они обладают миллионами, миллиардами, золотом, бриллиантами, замками, царствами, наконец, всей Вселенной. Они министры, полковод цы, адмиралы, короли, императоры, они — само божество. Наряду с бредом величия всегда присутствуют признаки слабоумия [Каннабих, 1994: 187] (Кур сив мой. — В. Р.).

Удивительно, что и через сто лет описание бреда величия практи чески не меняется, кажется, что психиатрам с ним все ясно. Вот гораздо менее красочное описание из руководства В. П. Осипова 1923 года:

Различают бредовые идеи собственного могущества и величия: при этом больной высказывает мысли, соответствующие этим понятиям;

он — вели кий человек, выдающийся писатель, талантливый полководец, мировой гений, царь, бог и даже выше бога;

он не только миллионер, но даже мил лиардер, ему все подвластно, он все может;

он беседует с богом, ездит на планеты, облетает на аэроплане земной шар;

доходы его неисчислимы, он получает их отовсюду, его физическая сила неизмерима. Один боль ной крестьянин высказывал идею, что он очень богат, так как рожь на его земле родится этажами [Осипов, 1923: 277].

Вторым заболеванием, при котором встречается бред величия, яв ляется шизофрения, чаще всего ее последняя, так называемая па рафренная стадия (подробно см. ниже). В отличие от случая про грессивного паралича при шизофрении бред величия часто может сочетаться с бредом преследования (эта проблема также будет под робно обсуждаться ниже). Особенностью бреда величия при ши зофрении является то, что больной отчасти может наблюдать его со стороны (феномен двойной ориентации, или «двойной бухгал терии», по выражению Э. Блейлера), что, по-видимому, исключено при прогрессивном параличе, поскольку там бред величия сочета ется со слабоумием. Шизофренический бред величия может быть в достаточной степени систематизирован и нарративно сложен, но чем ближе к исходу болезни, тем в большей степени бредовое твор чество оскудевает [Рыбальский, 1993] и принимает характер одно образных стереотипных высказываний [Юнг, 2000].

Приведем фрагменты обширного описания конкретного слу чая шизофренического бреда величия, принадлежащего знамени тому русскому психиатру xix в. В. Х. Кандинскому (по распростра ненному мнению историков науки, Кандинский страдавший сам психическим заболеванием, под именем вымышленного персо нажа, якобы своего пациента Долинина, описывал свои собствен ные бредово-галлюцинаторные переживания [Рохлин, 1975]). Осо бенность последнего описания также заключается в том, что здесь речь, по-видимому, идет не о парафренном синдроме, последней стадии развития шизофренического бреда, после которой также следует слабоумие (до которого Кандинский не дожил — он покон чил с собой в 1889 году), но о параноидной стадии с ярко выражен ным бредово-галлюцинаторным комплексом, переходами от идей величия к идеям преследования и отсутствием каких бы то ни было признаков начинающегося слабоумия.

Больной вдруг стал бредить тем, что он производит государственный пере ворот в Китае, имеющий целью дать этому государству европейскую кон ституцию. Долинин был, конечно, не один;

существовала целая партия, в число членов которой входило много просвещенных мандаринов из госу дарственных людей Китая и высших начальников флота и армии. Больной чувствовал себя тем более способным на роль главного руководителя пере ворота, что он находился в духовном общении с народом и мог непосред ственно знать нужды и потребности разных классов общества. В народе, двигавшемся по улице перед окнами квартиры его, Долинин видел пред ставителей разных общественных фракций;

эти депутаты поочередно всту пали своими умами в общение с умом Долинина и таким путем выражали свои политические требования. … Надо отметить, что в это время, кроме дара, так сказать, всезнания и всеслышания (через таинственное обще ние с умами множества людей), у Долинина был и дар всевидения. Ходя по своим комнатам из угла в угол и почти не видя предметов, находивших ся у него под носом (потому что внимание было всецело занято вещами отдаленными и грандиозными), больной внутренно видел все, что в те дни будто бы творилось в столице Китая [Кандинский, 1952: 97–98].

После успешного завершения государственного переворота больной наслаждается лаврами победы:

На улице тишина;

лишь слышно со стороны народа (действительно проходящего по улице) ликование и похвалы на мудрые распоряжения Долинина, вследствие которых все обошлось без большой кутерьмы. После стольких тревожных минут Долинин испытывает теперь глубочайшее удо влетворение: он — герой дня. Его квартира окружается, частью для почета, частью для предотвращения враждебных покушений, отрядом националь ной гвардии. … К вечеру на улице недалеко от дома располагается пре красный военный оркестр, который значительную часть ночи услаждает слух Долинина игрой торжественных маршей и других пьес. … В то же утро в квартиру больного являются двое его товарищей по службе и, после короткого разговора, приглашают его прокатиться вместе с ними в каре те. Долинин принимает товарищей за присланных за ним членов законо дательного собрания;

хотя прямого объяснения на этот счет не было, но по взволнованным лицам друзей, по их многозначительному виду и почти тельному обращению, равно как и прорвавшимся в течение разговора намекам их и даже по некоторым прямого смысла фразам (галлюцина ции слуха) Долинин узнает цель визита гостей;

да к чему излишние слова между единомышленниками, имеющими возможность общаться между собою духовно, без посредства языка. … Долинин имеет ныне в своих руках верховную исполнительную власть в государстве (еще на дому стар ший из товарищей, приехавший с курящейся папиросой, предложил боль ному папиросу из своей папиросницы;

папироса была принята больным как «символический скипетр власти») [Кандинский: 99–100].

В 1940 — 1950-е годы, после фармакологической революции в психи атрии, прогрессивный паралич стали излечивать, а шизофрениче ский процесс останавливать до возникновения парафренной ста дии, для которой характерен бред величия. Задавленный нейро лептиками, бред величия практически ушел из психиатрической практики, но ушел он с несвойственной ему незаметностью и скром ностью, как будто тихо прикрыв за собой дверь и, что самое главное, он ушел фактически не только непризнанный, но и непознанный.

Психоанализ почти не внес в изучение бреда величия ничего но вого по сравнению с клинической психиатрией xix века. Только Эрнст Джонс выпустил в 1913 году книгу «Комплекс Бога», Юнг в «Психологии dementia praecox» довольно подробно обследовал больную с идеями величия при помощи своего ассоциативного ме тода [Юнг, 2000] (подробнее об этом исследовании Юнга будет идти речь ниже) и Адлер обронил несколько вполне предсказуе мых в свете его учения фраз о стремлении к власти и комплексе не полноценности:

Тот же феномен (превращение комплекса неполноценности в комплекс превосходства. — В. Р.) мы наблюдаем у людей, страдающих манией величия, которые мнят себя Иисусом Христом или императором. Такие люди дей ствуют на бесполезной стороне жизни и играют свою роль весьма прав доподобно. В жизни они крайне изолированы, и если мы вернемся к их прошлому, то обнаружим у них чувство неполноценности, приведшее к раз витию комплекса превосходства [Адлер, 1997: 67].



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.